# Письма. 1873 г.

Толстой Л.Н.

## Лев Николаевич Толстой. Письма. 1873


Государственное издательство

художественной литературы

Москва — 1953


Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»


Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY


Подготовлено на основе электронной копии 62-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной

Российской государственной библиотекой


Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru


Предисловие и редакционные пояснения к 62-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании


Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

## Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.


Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая


Перепечатка разрешается безвозмездно.

## ПИСЬМА. 1873


ПОДГОТОВКА ТЕКСТА И КОММЕНТАРИИ

А. И. ОПУЛЬСКОГО, А. С. ПЕТРОВСКОГО

Н. Д. ПОКРОВСКОЙ

### 1873

#### 1. П. Д. Голохвастову.

1873 г. Января 12. Я. П.


Я нынче только получил ваши книги,[1] многоуважаемый Павел Дмитриевич, и не могу вас достаточно благодарить. Надеюсь свидеться с вами до тех пор, пока прочту то, что мне нужно в этих.

Долго ли вы пробудете в Москве? Есть ли надежда увидать вас в январе?

Дай бог вам успеха в вашей работе. Так часто приходится говорить неискренно эти слова, что мне хочется особенно подчеркнуть то, что я от всей души интересуюсь не только вашими трудами, но и всей вашей умственной деятельностью, которая имеет большую будущность.

Я вас не зову к себе теперь, если не поздно будет в феврале; потому что я всю зиму нынешнюю нахожусь в самом тяжелом, ненормальном состоянии. Мучаюсь, волнуюсь, ужасаюсь перед представляющимся, отчаиваюсь, обнадеживаюсь и склоняюсь к тому убеждению, что ничего кроме муки не выйдет.[2] Надеюсь к февралю успокоиться. А теперь я себе так несносен, что другим должен быть невыносим. Так, пожалуйста, напишите свои планы на следующей неделе; я по ним соображусь. А свидеться и сблизиться с вами мне очень хочется.

Ваш Л. Толстой.

12 генваря.


Письмо к П. Д. Голохвастову, как и последующие письма к нему (кроме письма № 14), печатается по тексту, опубликованному в «Русском вестнике», 1904, 11, стр. 196—215. Местонахождение автографов неизвестно. Год определяется содержанием. См. прим. 1.

О Павле Дмитриевиче Голохвастове см. т. 61, прим. к письму № 422.


1 Толстой просил П. Д. Голохвастова прислать ему несколько книг о Петре I и его эпохе. См. т. 61, письмо № 422.

2 Речь идет о работе над романом из эпохи Петра I.

#### 2. В. К. Истомину.

1873 г. Января 12. Я. П.


Очень и очень рад был получить от вас самих о вас известие, любезный Владимир Константинович. Я все-таки знал про вашу судьбу урывками. И рад очень тому, что вы принимаетесь за умственную (я не говорю литературную, потому что не люблю ни слово, ни дело) работу. Очень интересно мне будет следить за этой работой и потому, что я интересуюсь и вами и казаками больше, чем когда-нибудь. Откровенно скажу вам только то, что газетная деятельность не та, которую бы я желал для вас.

С Урусовым[1] мы также дружны и часто видимся, и я послал ему ваше письмо.

У меня к вам просьба: вы живете недалеко от Азова. Может быть, и сами бывали, а может быть, знакомые ваши. Мне нужно вид — картину того места, где стояли войска и были военные действия при Петре. Мне нужно знать: какие берега Дона, Мертвого Донца, Кутерьмы там — где высоко, где низко. Есть ли горы, курганы? Есть ли кусты; челига или что-нибудь подобное, какие травы? Есть ли ковыль? Есть ли камыш? Какая дичь? Да и вообще течение Дона от Хопра, какой общий характер имеет, какие берега? Может быть, есть книги об этом специальные, то назовите.

Простите, что утруждаю вас; но надеюсь, что, если не очень трудно, вы не откажете помочь мне.

Саша[2] на святках был у нас, и ваше письмо я получил на другой день его отъезда.

Жена благодарит вас за память и кланяется. Очень рад, что мы опять вошли в сношения с вами.

Искренно преданный

гр. Лев Толстой.


Да, нет ли чего-нибудь мне неизвестного местного об азовских походах Петра?

12 генваря.


Печатается по тексту, опубликованному в «Литературной газете» от 20 ноября 1935 г. Год определяется работой Толстого над романом из эпохи Петра I. Местонахождение автографа неизвестно.

Владимир Константинович Истомин (1847—1914) — приятель братьев С. А. Толстой. См. т. 83, стр. 224. С 1870 по 1876 г. жил в Новочеркасске и Таганроге, служа чиновником при атамане Войска Донского.


1 Сергеем Семеновичем Урусовым.

2 Александр Андреевич Берс, брат С. А. Толстой.

#### 3. П. Д. Голохвастову.

1873 г. Января 24. Я. П.


Я становлюсь бессовестен. Не успел отказаться от вашего предложения, как мне уже понадобились 3 книги. Справился с вашим предпоследним письмом[1] — две из них там есть: Корба[2] и Есипова раскольничьи дела.[3] Если я вам не надоел, пришлите их, пожалуйста. Третья книга — это Кирилова статистика,[4] о которой упоминает Устрялов.[5] Если она есть в продаже, то (простите ради бога), когда будете у Соловьева,[6] возьмите у него на мой счет и пришлите мне, пожалуйста. Я уже дошел в своем изучении времени до той степени (вы верно это испытывали), что начинаешь вертеться в заколдованном кругу. С разных сторон повторяют одно и то же, и знаешь откуда. Неужели только?

Есть у меня еще надежда на родословные. Не знаете, нет ли чего в этом роде? В особенности Шереметевы[7] и Апраксины.[8] С другой стороны, я дошел до того периода, когда, начитавшись описаний того времени, всегда ложных, с пошлой европейской, героичной точки зрения, испытываешь озлобление[9] на эту фальшь и, желая разорвать этот волшебный круг фальши, теряешь спокойствие и внимательность, которые так нужны.

Письмо ваше мне было очень приятно. В хорошие минуты я приблизительно то же думаю; но приятно со стороны получить подтверждение.

Я тоже хочу сказать вам от души совет; но мой не будет приятен, хотя вы, вероятно, знаете сами то, что я скажу. Не живите в Москве. Для людей, которым предстоит упорный умственный труд, есть две опасности: журналистика и разговоры. Против первой вы непромокаемы, как я думаю; но второе вам, кажется, опасно. Вы говорите хорошо, вас слушают охотно, потому что вам есть что говорить; но это беда. И чем умнее те люди, с которыми говоришь, тем хуже. Для умных людей достаешь самую начинку из пирога, а этого-то и не надобно, чтоб они не нанюхали, как собаки, кушанье, которое готовится к празднику.

Должно быть, скоро буду в Москве; и мне нужно напоминать ваш адрес, чтоб видеться с вами.

Мой адрес всегда: Тула.

Ваш Л. Толстой.

24 января.


О первой публикации см. стр. 3. Год определяется ответным письмом П. Д. Голохвастова от 27 января 1873 г.


1 Письмо неизвестно.

2 Иоганн Георг Корб — секретарь посольства, отправленного в 1698 г. Леопольдом I в Москву к Петру I. Был в Москве во время стрелецкого розыска и подробно описал его в своем дневнике, изданном в Вене в 1700 г. Русский перевод дневника Корба вышел в Москве в 1867 г.

3 Григорий Васильевич Есипов (1812—1899) — историк. Толстой просил его книгу «Раскольничьи дела XVIII столетия, извлеченные из дел Преображенского приказа и Тайной розыскных дел канцелярии», тт. 1—2, изд. Д. Е. Кожанчикова, Спб. 1861—1863.

4 Иван Кириллов (ум. 1738) — секретарь Сената, автор составленного в 1728 г. по подлинным документам первого статистического описания России (издано М. П. Погодиным под заглавием: «Цветущее состояние всего Российского государства», тт. 1—2, М. 1831).

5 Николай Герасимович Устрялов (1805—1870) — историк, автор «Истории царствования Петра Великого», тт. 1—4, 6, Спб. 1858—1864.

6 Иван Григорьевич Соловьев (ум. 1881) — московский книгопродавец, комиссионер Толстого по продаже его сочинений.

7 Шереметевы — дворянский род. Толстого интересовала личность Бориса Петровича Шереметева (1652—1719), ревностного сторонника реформ Петра I.

8 Апраксины Петр, Федор и Андрей Матвеевичи — братья второй жены царя Федора Алексеевича, занимавшие важные посты в царствование Петра I.

9 В печатном тексте: «одно биение» — вследствие неверного прочтения издательницей письма В. Н. Остроумовой.

#### 4. А. А. Фету.

1873 г. Января 30. Я. П.


Уж несколько дней, как получил ваше милое и грустное письмо и только нынче собрался ответить.

Грустное потому, что вы пишете, Тютчев умирает,[1] слух, что Тургенев умер,[2] и про себя говорите, что машина стирается, и хотите спокойно думать о Нирване. Пожалуйста, известите поскорее, — фальшивая ли это была тревога. Надеюсь, что да и что вы без Марьи Петровны[3] маленькие признаки приняли за возвращение вашей страшной болезни.

О Нирване смеяться нечего и тем более сердиться. Всем нам (мне по крайней мере, я чувствую) она интереснее гораздо, чем жизнь, но я согласен, что, сколько бы я о ней ни думал, я ничего не придумаю другого, как то, что эта Нирвана — ничто. Я стою только за одно — за религиозное уважение — ужас к этой Нирване.

Важнее этого все-таки ничего нет.

Что я разумею под религиозным уважением? — Вот что. Я недавно приехал к брату, а у него умер ребенок и хоронят.[4] Пришли попы, и розовый гробик, и всё, что следует. Мы с братом так же, как и вы, смотрели на религиозные обряды и, сойдясь вместе, невольно выразили друг другу почти отвращение к обрядности. А потом я подумал: ну, а что бы брат сделал, чтобы вынести, наконец, из дома разлагающееся тело ребенка? Как его вынести? В мешке кучеру вынести? И куда деть, как закопать? Как вообще прилично кончить дело? Лучше нельзя (я, по крайней мере, не придумаю), как с панихидой, ладаном и т. д.? Как самому слабеть и умирать? Мочиться под себя, п....ть и больше ничего? Нехорошо.

Хочется внешне выразить значительность и важность, торжественность и религиозный ужас перед этим величайшим в жизни каждого человека событием. И я тоже ничего не могу придумать более приличного — и приличного для всех возрастов, всех степеней развития, — как обстановка религиозная. Для меня, по крайней мере, эти славянские слова отзываются совершенно тем самым метафизическим восторгом, [который ощущаешь,] когда задумаешься о Нирване. Религия уже тем удивительна, что она столько веков, стольким миллионам людей оказывала ту услугу, наибольшую услугу, которую может в этом деле оказать что-либо человеческое. С такой задачей как же ей быть логической? Она бессмыслица, но одна из миллиардов бессмыслиц, которая годится для этого дела. Что-то в ней есть.

Только вам я позволяю себе писать такие письма. А написать хотелось, и что-то грустно, особенно от вашего письма.

Напишите, пожалуйста, поскорее о своем здоровьи.

Ваш Лев Толстой.

30 января.

Письмо мое дико, потому что я ужасно не в духе. Работа затеянная — страшно трудна.[5] Подготовки изучения нет конца, план все увеличивается, а сил, чувствую, что всё меньше и меньше. День здоров, а 3 нет.


Впервые опубликовано в «Русском обозрении», 1901, № 1, стр. 70. Год определяется письмом А. А. Фета от 20 января 1873 г., на которое Толстой отвечает.


1 У Ф. И. Тютчева 1 января 1873 г., во время прогулки, произошел удар, после которого он в течение полугода оставался прикованным к постели и 15 июля скончался.

2 И. С. Тургенев страдал в конце 1872 и начале 1873 г. острыми приступами подагры, подавшими повод к слухам о его смерти.

3 Мария Петровна Фет, рожд. Боткина.

4 13 января 1873 г. умер сын Сергея Николаевича Толстого Александр, родившийся в начале декабря 1869 г.

5 Работа над романом из эпохи Петра I.

#### * 5. А. А. Толстой.

1873 г. Января конец... февраля начало. Я. П.


Очень, очень благодарю, дорогой друг Alexandrine, за письмо ваше и за ходатайство о Бибикове.[1] Он был у меня, когда я получил ваше письмо, и вы бы порадовались, увидав покрасневшее от волнения и радости его доброе седое лицо, когда я сообщил ему то, что до него касалось.

Верно, я написал не то, что хотел, если вышло так глупо и смешно. А я хотел сказать серьезное и приятное вам, то, что ему сказали в Петербурге, что вы, именно вы, делаете много добра своим влиянием. Когда он мне сказал это, я был рад и хотелось вам сказать.

Письмо ваше о том, что вы читаете Войну и мир (хотелось бы притвориться, но не стану), было мне очень приятно, в особенности потому, что я теперь почти что пишу. И суждения ваших слушательниц я бы дорого дал, чтоб послушать. И вовсе не смеялся над тем суждением, которое вы мне передали, но очень радостно задумался над ним. О если б в том, что мне бог даст написать, только этих недостатков бы не было. Этих-то я, наверное, избегну; но не думайте, чтоб я неискренно говорил — мне Война и мир теперь отвратительна вся. Мне на днях пришлось заглянуть в нее для решения вопроса о том, исправить ли для нового издания,[2] и не могу вам выразить чувство раскаянья, стыда, которое я испытал, переглядывая многие места! Чувство вроде того, которое испытывает человек, видя следы оргии, в которой он участвовал. — Одно утешает меня, что я увлекался этой оргией от всей души и думал, что кроме этого нет ничего.

Азбуку мою, пожалуй, не смотрите. Вы не учили маленьких детей, вы далеко стоите от народа и ничего не увидите в ней. Я же положил на нее труда и любви больше, чем на всё, что я делал, и знаю, что это одно дело моей жизни важное. Ее оценят лет через 10 те дети, которые по ней выучатся.

Я слышал уже про болезнь Тютчева, и вы не поверите, как это меня трогает. Я встречался с ним раз 10 в жизни; но я его люблю и считаю одним из тех несчастных людей, которые неизмеримо выше толпы, среди которой живут, и потому всегда одиноки. Как он примет смерть, которая во всяком случае близка ему?

Если ему лучше, передайте ему через кого-нибудь мою любовь. Целую вашу руку. Не думаю, чтобы судьба привела меня в Петербург, хотя знаю, какая бы это была для меня радость. Передайте мою искреннюю дружбу вашим.


Отрывок, с датой «1873», впервые опубликован в «Вестнике Европы», 1904, 6, стр. 451. Датируется упоминанием о болезни Тютчева и о новом издании «Войны и мира».

Об Александре Андреевне Толстой (1817—1904) см. т. 47, прим. 624.


1 См. т. 61, письмо № 425.

2 Толстой просматривал «Войну и мир» для нового (третьего) издания своих сочинений (в 8 томах, М. 1873), где «Война и мир» составляет томы V—VIII.

#### 6. П. Д. Голохвастову.

1873 г. Февраля 15. Москва.


Я приехал вчера[1] и целый день думал, что успею заехать к вам, но не успел. Нынче с трех часов я свободен. Застану ли вас дома или не приедете ли ко мне?.. Дюссо,[2] 28 №.

Ваш Л. Толстой.


О первой публикации см. стр. 3. Датируется содержанием (см. прим. 1).


1 Толстой ездил в Москву 13—16 февраля для переговоров с типографией М. Н. Каткова о печатании 3-го издания собрания своих сочинений.

2 Гостиница Дюссо в Театральном проезде в доме кн. Грузинского.

#### 7. П. Д. Голохвастову.

1873 г. Марта 1. Я. П.


Уже середина 2-й недели,[1] а от вас, Павел Дмитриевич, нет слуха и телеграммы. Боюсь, уже не уехали ли вы в деревню, наказав меня за то, что я не умел воспользоваться во-время вашей готовностью побывать у нас. Это было [бы] очень грустно. В деревне мы бы переговорили о многом, занимающем нас обоих, и успели бы узнать друг друга лучше.

Если вы в Москве и не оставили вашего намерения, то лучше всего сделать так: выехать с пассажирским (кажется) в 9 утра или около этого из Москвы, а со станции Москвы послать телеграмму в Козловку; тогда бы я вышел за вами в Козловку в 5 часу и вы бы приехали к нам к обеду. Если же вам рано выезжать в 9, то по курьерскому из Москвы в 12 (полдень), и за вами выедут в Тулу и вы приедете к нам в 8.

Надеюсь, что до свиданья.[2]

Ваш Л. Толстой.

1 марта.


О первой публикации см. стр. 3. Год определяется сопоставлением с письмом Толстого к П. Д. Голохвастову от 12 января 1873 г. и с письмом С. А. Толстой к Т. А. Кузминской от 20 марта 1873 г. (см. прим. 2).


1 Вторая неделя великого поста в 1873 г. была с 25 февраля по 3 марта.

2 20 марта 1873 г. С. А. Толстая писала Т. А. Кузминской: «Недавно гостил у нас Голохвастов, новый Левочкин знакомый из московского света».

#### * 8. Т. А. Кузминской.

1873 г. Марта 1. Я. П.


Тотчас же хотел тебе отвечать, любезный друг Таня, да поехал в Москву, потом собрались гости,[1] потом поехал к брату, потом занемог. — Как хорошо, что ты соблюдаешь муаровый жилет.[2] Так приятно получить поздравленье к имянинам и вообще всё по-божьему; но я, как ни сочувствую этому, сам не умею всё это исполнять, и, если бы не Соня, давно бы одичал. Описывать тебе ничего не буду — это специальность Сони, да и, кажется, нечего. Кроме Эмилии.[3] Она мне очень нравится — полнокровная, тихая, степенная, сметливая, добрая, твердая; но грубоватая, не в смысле натуры, но в смысле воспитания и манер. Я надеюсь, что из нее выйдет прекрасная помощница Сони, особенно для маленьких детей. Большие же дети, особенно Таня, уже начинают требовать другого. В эту последнюю зиму уж начинает чувствоваться для Тани необходимость в утонченной гувернантке. Не успеешь оглянуться с детьми, как уж опять новая станция и перемена лошадей. Мы впереди вас едем по этой дороге и можем рассказывать, какие станции. Похвала твоя моей Азбуке меня очень порадовала, и критика о том, что рассказы без обозначения, кто рассказывает, для детей неясны — справедлива.[4] А что н ен называть, потому что по-французски, это несправедливо. По-французски пускай учится, как принято, а по-русски зачем же путать, особенно для складов. Советую и очень прошу учить строго по моему руководству. Ведь я на сотнях детей испробовал. Слободина твоего я достал 3-ю часть и прочел и удивился, чтó ты нашла.[5] Ничего нет, кроме вечных благородных юношей студентов, от которых избави нас, господи. Прочла ли ты l'homme-femme.[6] Меня поразила эта книга. Нельзя ждать от француза такой высоты понимания брака и вообще отношения мужчины к женщине. Что это бедная Ханна.[7] Мне ужасно жалко и тебя и ее. Одно, чем я утешаюсь, это то, что не прибавила ли она и ты. —

Напиши, как ты в глубине души на это смотришь. Не раскаиваешься ли, что взяла ее. — Прощай, милый друг Таня, целую тебя, Сашу[8] и детей.

Л. Толстой.

1 март.


Год определяется сопоставлением с письмом Т. А. Кузминской к С. А. Толстой от 25 января 1873 г. (см. прим. 4). О Т. А. Кузминской см. т. 47, прим. 733. Ответ на неизвестное письмо Т. А. Кузминской, написанное к 18 февраля, дню именин Толстого.


1 В феврале 1873 г. в Ясную Поляну приезжали: H. Н. Страхов, А. А. и М. П. Феты, сын М. Н. Толстой — Н. В. Толстой и дядя С. А. Толстой — К. А. Иславин.

2 «Муаровый жилет» — метафора, обозначавшая в семье Толстых семейное торжество.

3 Эмили Табор — англичанка, поступившая гувернанткой в дом Толстых в феврале 1873 г.

4 В письме к С. А. Толстой от 25 января 1873 г. Т. А. Кузминская, рассказывая о том, каким успехом пользуется «Азбука» у няни ее детей и как легко пятилетняя Даша выучила половину алфавита, прибавляет: «...одно в «Азбуке» не так, по-моему, т. е. в рассказах. Там пропасть рассказов начинаются: «Когда я была маленькой» и т. д. Неопределенно. Они меня измучили вопросами: «кто? девочка? мальчик? кто говорит? кто был маленький? кого учили шить?» Надо бы для детей яснее начинать».

5 Речь идет о романе П. Альминского «Алексей Слободин (Хроника семейной жизни)», печатавшемся в «Вестнике Европы» с октября 1872 г. по март 1873 г. П. Альминский — псевдоним Александра Ивановича Пальма (1822—1885), выступившего на литературное поприще в 1840-х гг. В молодости Пальм привлекался по делу петрашевцев. Тема его произведений — дореформенная помещичья жизнь. Роман Пальма был переиздан в 1933 г. изд-вом «Молодая гвардия» под заглавием «Алексей Слободин. Повесть из жизни петрашевцев».

6 Книга Александра Дюма-сына «L’homme-femme» («Мужчина-женщина»), Париж, 1872. Содержит рассуждение о браке, написанное в ответ на статью Анри д’Идевилля (в газете «Le soir») по поводу нашумевшего в то время процесса об убийстве мужем изменившей ему жены.

7 Ханна Терсей. См. о ней т. 83, стр. 132.

8 Александр Михайлович Кузминский.

#### 9. H. H. Страхову.

1873 г. Марта 1? Я. П.


Наше последнее свидание оставило во мне грустное впечатление, дорогой Николай Николаевич, точно раскаяние. Я имел вас и не воспользовался не только всем, чем мог, но почти ничем. Ужасно обидно. А теперь когда еще сведет судьба, да и сведет ли? — Пожалуйста, напишите о себе: как вы устроились? Как подействовал на вас Петербург? Каким вы себя нашли, примеривая старое платье, — успокоенным или раздраженным? Какой успех вашей книги?[1] — Я после вас скоро поехал к брату, потом занемог и теперь еще не справился. Работа моя не двигается, да и опять нашло сомнение. У брата прочел в Вестн[ике] Евр[опы] об Азбуке[2] и, признаюсь, как ни совестно, почувствовал оскорбление и уныние. Забытые вами вещи послал бы давно, но не знал вашего адреса, и теперь посылаю на имя Пети, который пишет, что вас видел.[3] Прощайте, напишите, пожалуйста.

Ваш Л. Толстой.


Письма вашего из Крыма всё еще не получал и жду с нетерпением.[4]


Впервые опубликовано, с датой: «20 февраля — 15 марта 1873 г.», в альманахе Пушкинского дома «Радуга», П. 1922, стр. 242—243. Датируется: 1) сопоставлением слов письма: «поехал к брату, потом занемог» с аналогичной фразой в письмах к Т. А. Кузминской и А. А. Фету от 1 марта 1873 г.; 2) H. Н. Страхов был в Ясной Поляне 18—19 февраля.


1 Толстой имеет в виду книгу H. Н. Страхова «Мир как целое. Черты из науки о природе», Спб. 1872. О впечатлении от этой книги Толстой писал Страхову 12 ноября — 17 декабря 1872 г. См. т. 61, № 426.

2 Анонимная статья об «Азбуке», напечатанная в «Вестнике Европы», 1873, 1, стр. 450—456. Автор ее подверг «Азбуку» самой развязной критике. В конце февраля 1873 г. Толстой начал писать резкий ответ критикам «Азбуки», но не послал его. См. тт. 21—22 и письмо № 26.

3 О своем свидании с H. Н. Страховым Петр Андреевич Берс упоминал в письме к Толстому от 23 февраля.

4 Письмо H. Н. Страхова от 8 января 1873 г. (ПС, стр. 21—25). См. письмо № 20.

#### 10. A. A. Толстой.

1873 г. Марта 1. Я. П.


Любезный друг Alexandrine. Очень вам благодарен за последнее письмо[1] с выпиской от К. Долгорукова.[2] Мой Бибиков был совершенно счастлив. Одно только меня огорчило, это то, что невольно вы мне показали тоном своего письма, que j’ai été indiscret.[3] Что делать!

Пишу только с тем, чтоб благодарить вас и доказать, что я тверд в своем намерении писать вам не так редко, как прежде. — Пожалуйста, и вы напишите коротенькое словечко, чтоб я знал, чтó и где вы. —

Мы живем по-старому и нынче весною сбираемся в большое путешествие в Самару. Во всей семье только об этом и речи. В Самарской степи у меня построен домик и заведено маленькое хозяйство, и там мы проведем, если бог даст, лето.[4]

Работа моя5 идет дурно. Жизнь так хороша, легка и коротка, а изображение ее всегда выходит так уродливо, тяжело и длинно.

Прощайте, целую вашу руку и прошу не забывать.

Л. Толстой.

1 марта.


Впервые опубликовано в ПТ, стр. 245—246. Год определяется сопоставлением с письмом № 5.


1 Письмо неизвестно*

2 Ср. в т. 61 письмо № 425.

3 [что я был нескромен.]

4 Лето 1873 г. семья Толстых провела в самарском имении, уехав туда из Ясной Поляны 2 июня и возвратившись в середине августа.

5 Работа над романом из эпохи Петра I.

#### * 11. A. A. Фету.

1873 г. Марта 1. Я. П.


Простите, что так долго не отвечал на ваши письма — был в Москве, потом у брата, потом был болен.

Пожалуйста, не изменяйте плана заехать к нам1 — летом уже не увидимся.

О серьге я спрашивал в Туле у началь[ника] станции и у девушки — ничего говорят, не находили. Но девушка показалась мне подозрительна. Она сконфузилась, мне показалось. Благодарю за предложение послать за кобылами вместе с вашими. Я так и сделаю.

Что вы не пишете о Петре Афанасьевиче, как кончилось дело с векселями.[2]

Тоже не знаем и очень интересуемся о том, послушались ли вы наших увещаний d’envoyer paître[3] Шеншина молодого.[4]

Мы все по-старому, слава богу, здоровы и ждем вас. Наши поклоны Марье Петровне.

Ваш Л. Толстой.

1 марта.


Год определяется сопоставлением слов письма: «был в Москве, потом у брата, потом был болен» с аналогичной фразой в письме к Т. А. Кузминской от 1 марта 1873 г.

Ответ на письма А. А. Фета, написанные после посещения им с женой 4 февраля Ясной Поляны. Об этом посещении С. А. Толстая писала Т. А. Кузминской 5—6 февраля (приписка к письму от 4 февраля). Первое из писем Фета, от 7 февраля, хранится в ГМТ, другое — неизвестно.


1 7 февраля А. А. Фет писал: «Если в феврале поеду в Москву по делам, забегу в очарованный замок Ясной Поляны».

2 Петр Афанасьевич Шеншин (1827—1881?) — брат А. А. Фета. Полюбив дочь своего соседа, он выдал отцу ее на 200 тысяч векселей. Однако девушка отказала ему в руке, и он просил отца ее вернуть векселя, что тот и исполнил (см. А. А. Фет, «Мои воспоминания», II, М. 1890, стр. 245 и 292—294).

3 [послать к чорту. Буквально: послать пастись]. Ср. след. письмо.

4 Владимир Александрович Шеншин (р. 1854) — племянник А. А. Фета, сын сестры его, Любови Афанасьевны Шеншиной.

#### * 12. А. А. Фету.

1873 г. Марта 17. Я. П.


Не сердитесь за лаконизм моих писем. Мне всегда так многое хочется сказать именно вам, что уж ничего не говорю, кроме практического.

Радуюсь тому, что вы послали пастись Шеншина, племянника, но насчет того, что Петя[1] считается с вами письмами, не огорчаюсь, но огорчаюсь, что вы способны принять это слишком к сердцу и дать этому такое значение, какого оно не имеет. —

Он в том самом возрасте, в котором мальчики поджигают дома, а не поджигают, то отпускают ногти и воротнички и фразы и думают, что они от этого лучше будут, что еще бессмысленней поджогов.

Как мне жаль, что хотя я и умею наслаждаться чтением ваших писем, я не умею сам писать, а вы для меня, соды, — кислота: как только дотронусь до вас, так и зашиплю — столько хочется вам сказать.

Итак, до страстной,[2] пожалуйста, пожалуйста, говорим мы оба. —

Работа моя не двигается. В хорошие минуты утешаю себя тем, что это потуги, а в дурные подумываю частенько — не ветры ли?

А хоть и ветры, я не огорчусь уж очень. Слава богу, есть чем жить — разумеется не в смысле денег.

Передайте наш поклон Марье Петровне.

Ваш Л. Толстой.


Впервые опубликовано, с пропуском нескольких фраз, в «Русском обозрении», 1890, № 7, стр. 28—29. Год определяется упоминанием о молодом Шеншине (см. письмо № 11). Месяц и число проставлены на автографе рукой А. А. Фета.

Ответ на неизвестное письмо А. А. Фета, написанное в ответ на письмо Толстого от 1 марта.


1 Петр Иванович Борисов (1858—1888) — сын сестры Фета, Надежды Афанасьевны, и его приятеля Ивана Петровича Борисова; с 1871 г. круглый сирота, воспитание которого Фет взял на себя. П. И. Борисов учился в Москве в лицее.

2 В 1873 г. страстная неделя приходилась на 2—7 апреля.

#### 13. H. H. Страхову. Неотправленное.

1873 г. Марта 25. Я. П.


25 марта.

Как грустно мне было читать ваше письмо, многоуважаемый Николай Николаевич! Если бы вы остались у нас, ничего бы этого[1] не было, и я бы воспользовался вами дольше. Спасибо за обещание,[2] я буду рассчитывать на него и напоминать вам. —

Вы мне не пишете, поступили ли вы на службу и ясно ли определено ваше положение? Пожалуйста, напишите.

Очень порадовало меня в вашем письме две вещи: 1) что вы так же хорошо ко мне расположены, как и прежде, и 2) что у вас много друзей (посещавшие вас) и друзей ваших духовных, что книга ваша имеет успех.

Только не вдавайтесь в литературную грязь, и всё будет хорошо.

Расскажу теперь про себя, но, пожалуйста, под великим секретом, потому что, может быть, ничего не выйдет из того, что я имею сказать вам. Всё почти рабочее время нынешней зимы я занимался Петром, т. е. вызывал духов из того времени, и вдруг — с неделю тому назад — Сережа, старший сын, стал читать Юр[ия] Милославского[3] — с восторгом. Я нашел, что рано, прочел с ним, потом жена принесла с низу Повести Белкина, думая найти что-нибудь для Сережи, но, разумеется, нашла, что рано. Я как-то после работы взял этот том Пушкина[4] и, как всегда (кажется 7-й раз) перечел всего, не в силах оторваться, и как будто вновь читал. Но мало того, он как будто разрешил все мои сомнения. Не только Пушкиным прежде, но ничем я, кажется, никогда я5 так не восхищался. Выстрел, Египет[ские] ночи, Капит[анская] доч[ка]!!! И там есть отрывок «Гости собирались на дачу».[6] Я невольно, нечаянно, сам не зная зачем и что будет, задумал лица и события, стал продолжать, потом, разумеется, изменил, и вдруг завязалось так красиво и круто, что вышел роман,[7] который я нынче кончил начерно, роман очень живой, горячий и законченный, которым я очень доволен и кот[орый] будет готов, если б[ог] даст здоровья, через 2 недели и который ничего общего не имеет со всем тем, над чем я бился целый год. Если я его кончу, я его напечатаю отдельной книжкой, но мне очень хочется,


2-я и 3-я страницы письма Л. Н. Толстого Н. H. Страхову от 25 марта 1873 г.


чтоб вы прочли его. Не возьмете ли вы на себя его коректуры с тем, чтобы печатать в Петербурге.[8]

Еще просьба: я начал приготовлять В[ойну] и мир ко второму изданию и вымарывать лишнее — что надо совсем вымарать, что надо вынести, напечатав отдельно. — Дайте мне совет, если вам будет время проглядеть 3 последние тома. Да если вы помните, чтó нехорошо, напомните. Я боюсь трогать потому, что столько нехорошего на мои глаза, что хочется как будто вновь писать по этой подмалевке. Если бы, вспомнив то, что надо изменить, и поглядев последние 3 тома рассуждения, написали бы мне, это и это надо изменить и рассуждения с стр[аницы] такой-то по страницу такую-то выкинуть, вы бы очень, очень обязали меня. Благодаря кому-то, заботящемуся о том, чтó я пишу, и извещающему о том публику, я на этих днях получил приглашения в журналы от Некрасова и Каткова, которым надо отвечать отказом и потому раздражать, что очень неприятно.[9] —

Надеюсь, что письмо это застанет вас здоровым и что вы скоро ответите мне. —

Вы благодарите меня за то, что Петя[10] отдал вам мой запоздалый долг, а я забыл сделать то, что хотел в Ясн[ой] Поляне: сказать вам то, что, несмотря на то, что печатание Азбуки есть уже давнишнее дело и что Азбука сделала фиаско (я от того ни на волос не стал о ней худшего мнения), я не перестаю в душе благодарить вас за вашу мне помощь. Если бы не вы, может быть, она бы еще теперь сидела мне поперек горла. — Не взыщите за бестолково написанное письмо — я нынче много радостно работал утром, кончил, и теперь, вечером, в голове похмелье.

Ваш Л. Толстой.


Впервые опубликовано в книге «Лев Николаевич Толстой. Сборник статей и материалов», М. 1951, стр. 648—650. Год определяется сопоставлением с письмом Страхова от 15 марта 1873 г. (см. ПС, стр. 25— 28), на которое Толстой отвечает. Отослано не было.


1 По приезде из Ясной Поляны в Петербург Страхов заболел рожистым воспалением на ноге.

2 Обещание приехать в Ясную Поляну.

3 Исторический роман Михаила Николаевича Загоскина (1789—1852).

4 Пятый том Сочинений Пушкина в издании П. В. Анненкова (Спб. 1855). Сохранился в Ясной Поляне.

5 Так в автографе.

6 Отрывок «Гости съезжались на дачу» помещен на стр. 502—506 указанного тома.

7 Речь идет о первом наброске романа «Анна Каренина», начатом 18— 19 марта 1873 г. О начале работы Толстого над романом см. в статье Н. К. Гудзия «История писания и печатания «Анны Карениной» (т. 20). Публикуемое письмо к Страхову документально устанавливает, что толчком к началу писания романа действительно послужил отрывок Пушкина «Гости съезжались на дачу».

8 Толстой начал печатание «Анны Карениной» отдельным изданием в Петербурге в первых числах марта 1874 г., но уже в начале июня издание было приостановлено, а затем и вовсе прекращено. С января 1875 г. роман начал печататься в «Русском вестнике»; над последующими же частями Толстой еще продолжал работать. Отдельное издание романа вышло в январе 1878 г. Страхов держал корректуры обоих отдельных изданий и эпилога романа в журнальном издании.

9 Письма Н. А. Некрасова и М. Н. Каткова неизвестны.

10 Петр Андреевич Берс, по поручению Толстого, передал Страхову 250 рублей, которые Толстой был ему должен за работу, связанную с изданием «Азбуки».

#### 14. П. Д. Голохвастову. Неотправленное.

1873 г. Марта 30. Я. П.


30 марта.

Очень вам благодарен, Павел Дмитриевич, за вашу память обо мне и за присылку книг. Я их еще не получал и нынче посылаю объявленье. — Радуюсь вашей свободе и надеюсь, что вы ее употребите хорошо. Мои любимые для вас занятия это повесть в прозе и былину Ильи для Шатилова.[1] Драма это ваше дело с самим собой, и я сужденья иметь себе не позволяю. —

Вы не поверите, что я с восторгом, давно уже мною не испытываемым, читал это последнее время, после вас — повести Белкина, в 7-й раз в моей жизни. Писателю надо не переставать изучать это сокровище. На меня это новое изучение произвело сильное действие. Я работаю, но совсем не то, что хотел.[2] —

Прочел на днях Le petit chose, Daudet.[8] Вероятно, Ольга Андреевна[4] обмолвилась, назвав его рядом с Droz.[5] Поэзия и дрова. Но очень хорошая вещь Prosper Randoce Gherbulier[6] — советую прочесть. — Замечательная вещь, что у англичан и у французов не переводится поэзия, а у всех остальных европейцев, особенно у немцев — ничего. Как вы это подведете под свою теорию искусства?

До свиданья, желаю от всей души вам плодотворной и удовлетворяющей деятельности и прошу не забывать, что я горячо сочувствую вам и вашим замыслам и стремлениям.

Ваш Л. Толстой.


На конверте рукой Толстого:

В Воскресенск. Московской губернии.

Его высокоблагородию

Павлу Дмитриевичу

Голохвастову


Впервые опубликовано в «Литературном наследстве», т. 37-38, М. 1939, стр. 148—149. Год определяется сопоставлением с письмом С. А. Толстой к Т. А. Кузминской от 20 марта 1873 г. На письме пометка С. А. Толстой: «Непосланное письмо». Ср. ниже письмо к П. Д. Голохвастову от 9...10? апреля 1873 г.


1 Имеется в виду работа П. Д. Голохвастова над переделкой былины об Илье Муромце для предпринятого Московским комитетом грамотности, председателем которого был И. Н. Шатилов (см. прим. 2 к письму № 63), издания книг для народного чтения.

2 См. письмо № 13.

3 «Малыш» — роман Альфонса Додэ (1840—1897).

4 Ольга Андреевна Голохвастова (ум. 1894), жена П. Д. Голохвастова, писательница. Перу ее принадлежит несколько драм и повестей, печатавшихся в «Беседе» и «Русском вестнике».

5 Гюстав Дроз (1832—1895) — французский писатель. В автобиографических записях С. А. Толстой, в части, относящейся к 1873 г., есть воспоминания о совместном с Толстым чтении вслух романа Дроза «Babolain» (Париж, 1872). Его, вероятно, и сравнивает Толстой с «Малышом» Додэ.

6 Виктор Шербюлье (1829—1899) — французский романист. В образе героя своего романа «Проспер Рандос» (Париж, 1868), бездарного, тщеславного поэта, Шербюлье высмеял отрицательные стороны литератора, мнящего себя гением.

#### * 15. А. А. Фету.

1873 г. Март... апрель. Я. П.


Хотел ехать встречать дорогую гостью; но боюсь стеснить. Федор Федорович[1] сказал мне, что Марья Петровна предпочитает открытые сани, поэтому посылаю открытые; но советую воспользоваться полостью и поставить ее в защиту от ветра с правой стороны.


На четвертой странице: Е. в. Афанасью Афанасьевичу Фет.


Год проставлен на автографе рукой А. А. Фета; месяц определяется сопоставлением с письмом С. А. Толстой к Т. А. Кузминской от 26 апреля 1873 г., в котором она сообщала о приезде в Ясную Поляну М. П. Фет.


1 Ф. Ф. Кауфман — с 1872 по 1874 г. гувернер сыновей Толстого, живший раньше у родственника Фета, И. П. Борисова.

#### 16. H. H. Страхову.

1873 г. Апреля 6...7. Я. П.


Вы должны сердиться на меня, дорогой Николай Николаевич, за то, что я до сих пор не ответил на ваше столь мне приятное письмо, карандашом.[1] Я всё это оценил и благодарил вас от души. И жалел, что вы уехали больной, и жалел вас, что вы больны одни сделались, и радовался, что в комнате у вас тесно было от людей в Петерб[урге], которые вас любят. И я отвечал вам тотчас же, но не послал письмо,[2] а с тех пор прошло вот 2 недели. Не послал я письмо оттого, что писал о себе кое-что, что было преждевременно, и так и вышло. Когда-нибудь пошлю вам это письмо или покажу. Как это хорошо, что вы видите возможность бывать в Ясной. Вы, верно, не знаете, как я этому рад. —

О себе, т. е. о самом настоящем себе, не буду писать, чтобы опять не не послать письмо: исполняю возложенную на меня по какому-то высочайшему повелению обязанность — мучаюсь и нахожу в этом мучении всю, не радость, но цель жизни. — О себе же не самом скажу, что мы все здоровы, живем по-старому и сбираемся в мая половине в Самару.

Попался мне на днях год 72-й Русской старины, и я почти весь прочел его, а попался мне Вест[ник] Евр[опы], я ничего не мог прочесть. Узнаю, что Архив[3] и Р[усская] старина расходятся в огромном количестве, и мне пришло в голову, что не оттого ли это просто, что в Арх[иве] и Р[усской] стар[ине] все вещи (письма, записки) людей, писавших но крайней мере 30 лет тому назад, и что встарину умели писать, а теперь не умеют и всё больше и больше разучиваются.

Пожалуйста, не забывайте меня и пишите хоть изредка, а теперь напишите поскорее, чтобы мне знать, здоровы ли вы? Устроилось ли ваше место, и как?[4] и что вы сами делаете?

Вы мне пишете, что благодарите за мой долг, отданный вам Петей, а я чувствую себя виноватым, что опоздал, а, главное, за то, что в Ясной не успел вам сказать того, что хотел, — что моя благодарность вам за ваш труд с моей Азбукой нисколько не уменьшилась от того, что это дело прошло. Я помню, что вы меня своей помощью из беды выручили. —

Ваш Л. Толстой.


Впервые опубликовано в книге «Лев Николаевич Толстой. Сборник статей и материалов», М. 1951, стр. 651—652. Датируется на основании пометки Страхова на автографе: «7 апреля 1873 г.».


1 От 15 марта 1873 г. См. ПС, стр. 25—28.

2 От 25 марта 1873 г. См. № 13.

3 «Русский архив» (1863—1917 гг.) — исторический журнал.

4 1 августа 1873 г. Н. Н. Страхов был зачислен заведующим Отделением юридических и социальных наук Публичной библиотеки (ныне Государственная Публичная библиотека им. М. Б. Салтыкова-Щедрина).

#### 17. П. Д. Голохвастову.

1873 г. Апреля 9...10? Я. П.


Вы, верно, упрекаете меня, Павел Дмитриевич, просто в невежестве; на ваши два столь приятные мне письма и посылку книг я до сих пор не ответил. Я, по крайней мере, несмотря на уверенность, что наши хорошие и дружеские отношения упрочились теми славными днями, которые мы провели вместе, я ужаснулся, когда хватился, что я еще вам не ответил, не поблагодарил вас за книги и, главное, за ваш приезд к нам. Произошло это оттого, что дней 10 тому назад я написал вам длинное письмо; но написал в нем кое-что такое, что, обдумавши, решил лучше не писать, и не послал письмо, а другого до сих пор не написал.

То, что я написал и не послал, относилось до меня, и я не послал, потому что было преждевременно. Радуюсь от души, что вы вырвались из Москвы и засели (вероятно, теперь уже) за работу. За какую? Пожалуйста, известите, это меня очень интересует. Я больше всего, как вы знаете, сочувствую повести и в прозе, потом былинам для Шатилова и менее всего надеюсь на драму. Впрочем это ваше дело с своей душой. С вашей искренностью, чистотой любви к поэтической деятельности должно выдти хорошее. Давно ли вы перечитывали прозу Пушкина? Сделайте мне дружбу — прочтите сначала все повести Белкина. Их надо изучать и изучать каждому писателю. Я на днях это сделал и не могу вам передать того благодетельного влияния, которое имело на меня это чтение.

Изучение это чем важно? Область поэзии бесконечна, как жизнь; но все предметы поэзии предвечно распределены по известной иерархии и смешение низших с высшими, или принятие низшего за высший есть один из главных камней преткновения. У великих поэтов, у Пушкина, эта гармоническая правильность распределения предметов доведена до совершенства. Я знаю, что анализировать этого нельзя, но это чувствуется и усваивается. Чтение даровитых, но негармонических писателей (то же музыка, живопись) раздражает и как будто поощряет к работе и расширяет область; но это ошибочно; а чтение Гомера, Пушкина сжимает область и, если возбуждает к работе, то безошибочно.

Жена благодарит за память и посылает поклон. Прошу передать мой поклон Ольге Андреевне.

Ваш Л. Толстой.


О первой публикации см. стр. 3. Датируется сопоставлением с письмом Толстого к П. Д. Голохвастову от 30 марта 1873 г. и фразой в настоящем письме: «дней 10 тому назад я написал вам длинное письмо».

#### * 18. Т. А. Кузминской.

1873 г. Апреля 9...14. Я. П.


Соня оторвалась писать другое, необходимое письмо в Тулу, а Игнат ждет, и потому я взялся заключить ее письмо. Насчет Ханны я сам тебя вызвал на откровенность,[1] за что благодарю и очень сочувствую твоему положению, но только прошу помнить, что ты ехала на Кавказ, не имея никого, и что Ханне как товар на Кавказе цена более 500 р. А что тебе тяжело, чтó делать? Бог даст, Ханна вернется к тебе здоровая и заслужит. Кнерцер[2] как-то раз, заговорив о Ханне, заметил, что другой такой он не видывал, и все так о ней думают, кто ее знает и сравнивают с другими. Я очень занят работой, кот[орая] совсем не похожа на шерсть берлинскую.

Вы хвастаетесь вашей весной и цветами, а я и нашей очень доволен. Вода огромная, весна медленная, потому обещающ[ая] урожай, и вальдшнепов столько, что мы уж набираем 3-е блюдо. Целую Сашу, детей и руку Любовь Александровны.—


Датируется содержанием письма С. А. Толстой, к которому является припиской.


1 См. письмо Толстого к Т. А. Кузминской от 1 марта (№ 8).

2 Николай Андреевич Кнерцер (р. 1833) — тульский врач, лечивший иногда Толстых.

#### 19. В. А. Иславину.

1873 г. Мая 2.


2 мая.

Любезный друг!

Пишу тебе о неприятной вещи. Тем более неприятно, что давно мы не видались, не переписывались, и что мне бы хотелось только приятным напомнить о себе. Ты догадываешься, что дело о Костиньке![1] —

Дурного нового ничего нет; но старого дурного много. Живет он у нас и очень мил и добр, но положение его ужасно. Мы уезжаем в Самару, и куда он денется — не понимаю — с своими со всех сторон долгами и в изношенном до невозможного платье. Надо что-нибудь придумать. — Encore un dernier effort.[2] Я знаю, что ты уже их делал много. Место ему сыскать не невозможно, тем более, что он скромен теперь в своих требованиях, и я бы давно нашел ему место, если бы его бумаги и одежда были в порядке. Бумаги его в Туле можно бы привести в порядок, но он сам никогда этого не сделает, а я не умею, да и некогда. — По-моему, сделайте вы, родные, еще попытку. Поручите в Туле адвокату выправить ему бумаги, обмундируйте его и найдите ему место рублей в 500, 700 и тогда уж умойте руки. Он ничего не знает, что я пишу, и, пожалуйста, не говори ему. Он очень и очень жалок, и я не отчаиваюсь, чтобы он мог еще устроиться такой жизнью, которая бы не тяготила его самого. Главное, ему надо место в провинции. Напиши мне, пожалуйста, чтó ты об этом думаешь, и, пожалуйста, не сердись на меня, если тебе неприятно то, что я пишу. Я точно так же, как и ты (вероятно), не могу судить его, зная его всю жизнь и весь характер, а испытываю к нему чувство досады, недовольства им и, главное, сожаления. И надо еще раз попробовать. Поцелуй от меня руку твоей жены[3] и передай поцелуи моей жены, и обнимаю тебя. Твой старый и верный друг

Л. Толстой.


Впервые опубликовано в «Летописях Государственного Литературного музея», кн. 2, М. 1938, стр. 49—50. Год определяется сопоставлением с письмом № 24.

Владимир Александрович Иславин (1818—1895) — дядя С. А. Толстой. См. о нем т. 83, стр. 224.


1 Константин Александрович Иславин, младший брат В. А. Иcлавина. См. о нем т. 83, стр. 75—76.

2 [Еще одно последнее усилие.]

3 В. А. Иславин был женат на Юлии Михайловне Кирьяковой (1840—1914).

#### 20. Н. Н. Страхову.

1873 г. Мая 11. Я. П.


11 мая.

Давно не писал вам, многоуважаемый Николай Николаевич. Я вдруг получил ваши два письма:[1] одно славное, заживо задевшее меня, из Крыма, и другое, мрачное, из Петербурга. И, желая отвечать на оба; остался, как знаменитый осел между двумя связками сена. А на крымское письмо как мне хотелось отвечать! Поверите ли, ошибаюсь я или нет, но на вопрос, чтó такое добро — сущность жизни, мне так же легко отвечать, как на то, какое нынче число. Отвечать могу для себя ясно и понятно, но ясно и понятно ли это для другого? — Для того, чтобы это было ясно другому, надо, чтобы другой был со мной согласен в значении вопроса. Объективной сущности жизни человек понять и выразить не может — это первое. Сущность же жизни — то, что заставляет жить, есть потребность того, что мы называем неправильно добро. Добро есть только противоположность зла, как свет — тьмы, и как и света и тьмы абсолютных нет, так и нет добра и зла. А добро и зло суть только матерьялы, из которых образуется красота — т. е. то, что мы любим без причины, без пользы, без нужды. Поэтому, вместо понятия добра — понятия относительного — я прошу поставить понятие красоты. Все религии, имеющие задачею определить сущность жизни, имеют своей основой красоту — греки — плотскую, христиане — духовную. Подставить другую щеку, когда ударяют по одной, не умно, не добро, но бессмысленно и прекрасно, так же прекрасно, как и Зевс, бросающий стрелы с Олимпа. А пусть коснется рассудок того, что открыто только чувству красоты, пусть делает выводы логические из того, как должно жертвоприносить Зевсу, как служить, подражать ему, или как служить обедню и исповеды ваться — и красоты нет больше и нет руководителя в хаосе добра и зла. — Вы говорите, что вы поймете[2] меня, как бы нескладно я ни писал, так вот, не говорите этого вперед. А очень бы желал бы я побеседовать об этом с вами. Я пишу роман,[3] не имеющий ничего общего с Петром I. Пишу уже больше месяца и начерно кончил. Роман этот — именно роман, первый в моей жизни, очень взял меня за душу, я им увлечен весь и, несмотря на то, философские вопросы нынешнюю весну сильно занимают меня. В письме, к[оторое] я не послал вам,[4] я писал об этом романе и о том, как он пришел мне невольно и благодаря божественному Пушкину, кот[орого] я случайно взял в руки и с новым восторгом перечел всего. Еще я занимаюсь поправкой «Войны и мир».[5] Исключаю все рассуждения и французское и ужасно желал бы вашего совета. Можно ли прислать вам на просмотр, когда я кончу?[6]

Ваш. Л. Толстой.

Пожалуйста, не говорите никому, что я пишу.

Мы едем в Самару, вероятно, в конце мая.[7]

Мои все здоровы и вам кланяются.

После 20 адрес мой — в Самару. Пожалуйста, не забывайте. В самарской степи еще дороже мне и радостнее будет ваше письмо.


Впервые опубликовано в книге «Лев Николаевич Толстой. Сборник статей и материалов», М. 1951, стр. 652—653. Год определяется на основании пометки Страхова на автографе: «11 мая 1873 г. Ясная».


1 От 8 января и 15 апреля. См. ПС, стр. 21—25 и 29—32.

2 В автографе: помните

3 «Анна Каренина».

4 См. письмо № 13.

5 См. прим. 2 к письму № 5.

6 В ответном письме от 17 мая Страхов писал: «Вы спрашиваете, можно ли прислать мне па просмотр Войну и мир, когда исправите. Не только можно, но я Вас прошу об этом, я, наконец, требую во имя всех прав, какие только Вы согласны признать за мною. Это будет большое наслаждение» (ПС, стр. 32).

7 См. прим. 4 к письму № 10.

#### * 21. А. А. Фету.

1873 г. Мая 11. Я. П.


11 мая.

Стихотворение ваше крошечное прекрасно. Это новое, никогда не уловленное прежде чувство боли от красоты, выражено прелестно. У вас весной поднимаются поэтические дрожжи, а у меня восприимчивость к поэзии. Одно — не из двух ли разных периодов весны 1) соловей у розы и 2) плачет старый камень, в пруд роняя слезы. Это первая весна — апрель, а то — май конец.[1] Впрочем, это, может быть, придирка.

Я был в Москве, купил 43 № покупок на 450 р. и уж не ехать после этого в Самару нельзя. Как жаль, что Дора[2] занята! Как уживается в новом гнезде ваша пташка?[3] Не забывайте нас. До 20 мы не уедем, а после 20-го адрес — Самара.

Ваш Л. Толстой.


Впервые опубликовано, с пропусками, А. А. Фетом в «Моих воспоминаниях», М. 1890, т. II, стр. 269. Датируется упоминанием об отъезде 20 мая в Самару (ср. письмо № 20).


1 Письмо А. А. Фета от 30 апреля 1873 г. начинается стихами: «В дымке-невидимке...» «Придирка» Толстого относится к четверостишию:

Истерзался песней
Соловей у розы.
Плачет старый камень,
В пруд роняя слезы.

Фет принял во внимание замечание Толстого: в первой же публикации этого стихотворения вместо «Соловей у розы» — читаем: «...Соловей без розы» («Русский вестник», 1874, № 2, стр. 481). См. А. А. Фет, Полное собрание стихотворений («Биб-ка поэта» под ред. М. Горького), 1937, стр. 103—104.

2 Дора — англичанка, которую С. А. Толстая рекомендовала Фету к его племяннице О. В. Шеншиной.

3 Ольга Васильевна Шеншина (р. 1859) — дочь Василия Афанасьевича Шеншина, оставшаяся круглой сиротой нескольких месяцев от рождения. До 14 лет воспитывалась в пансионе в Москве. С 1873 г. воспитанница Фета.

#### * 22. T. A. Кузминской.

1873 г. Мая 18? Я. П.


Любезный друг Таня! Не могу тебе описать впечатление, которое произвело на меня известие о смерти прелестной моей милой (как мне приятно думать теперь), моей любимицы Даши![1] Я никогда бы не думал, чтобы эта смерть так могла поразить меня. Я почувствовал, как ты и твои дети близки мне. Целый день я не могу подумать о ней и о вас без слез. Я испытываю то чувство, кот[орое], вероятно, теперь мучает вас: забыть и потом вспомнить и с ужасом спрашивать себя — неужели это правда?

Долго еще вы будете просыпаться и спрашивать себя, неужели правда, что ее нет. Я был в Туле,[2] в хлопотах, утром был у Мосоловых,[3] и она (Мосолова) очень любит тебя и говорит: я вас не отпущу, расскажите мне все про Т. А., и я рассказывал, и так мне приятно было говорить о вашем счастливом житье и ваших девочках. Потом получил письма. Первое Сашино,[4] и с одного слова понял, что что-то ужасное. Потом стал читать твое.[5] И всё переживал с тобою и плакал; но впечатление осталось очень хорошее за тебя. Да, одна религия может утешить. И я уверен, что ты в первый раз поняла значение религии. И ради бога не забывай, не старайся забывать все тяжелые минуты, кот[орые] ты пережила, а живи всегда с ними. Смерть для себя ужасна, как ты говорила, я помню, но в смерти близкого существа, особенно такого прелестного существа, как ребенок, и как этот ребенок, есть удивительная, хотя и печальная прелесть. Зачем жить и умирать ребенку? Это страшная загадка. И для меня одно есть объяснение. Ей лучше. Как ни обыкновенны эти слова, они всегда новы и глубоки, если их понимать. И нам лучше, и мы должны делаться лучше после этих горестей. — Я прошел через это. И уверен по моему духовному родству с тобою, и по тону твоего письма, к[оторое] я понял вполне, что твое горе отозвалось в тебе так же, как во мне смерть брата[6] (смерть ребенка еще величественнее и таинственнее); и ты, вероятно, перенесешь, как должно. Главное, без ропота, а с мыслью, что нам нельзя понять, чтó мы и зачем, и только смиряться надо. Пожалуйста, прочти 130 псалом и выучи его наизусть и читай каждый день. Возвращаясь домой, я встретил Мосолова и сказал ему, он был очень тронут, и я полюбил его за это. Прощай, милый друг, помогай вам бог, тебе и Саше[7] (как мне его всей душой жалко и как бы я желал, чтобы он нашел религиозное утешение) перенести это страшное, нами еще не испытанное, но висящее над нами горе, главное, без ропота и легкомыслия. — И ведь это собственно не горе, а только одна из важных ступеней в жизни, через которую должны пройти все люди, живущие хорошей, честной жизнью. И какая судьба, что мама приехала к вам именно в это время; я понимаю, какое она для вас была облегчение — какое только могло быть.

Я приезжаю из Тулы с письмами. Соня весело встречает меня. А я говорю: Большое горе, большое, большое горе! Она говорит: «Ханна умерла». Я говорю: «из Кутаиса, но не Ханна». Ни минуты не задумавшись, она сказала, как будто прочла письмо, именно эти два слова: «Даша умерла».

Как это? Отчего она могла это знать?

Она ужасно огорчена, так что и не может говорить про это.

Сережа пожалел о тебе. А Таня лежала долго в постели и плакала.

Прощайте, милые друзья, помогай вам бог хорошо пройти эту тяжелую ступень в жизни. —


Отрывки впервые опубликованы в ПТС, II, № 311» и в Г, II, стр. 169—170. Датируется содержанием.


1 Дарья Александровна Кузминская (1868—1873) — старшая дочь Кузминских.

2 В Туле Толстой был 18 мая.

3 Федор Федорович Мосолов, член Тульской губернской земской управы.

4 Александр Александрович Берс. См. письмо № 23.

5 Письмо Т. А. Кузминской от 9 мая.

6 Николая Николаевича, старшего брата Толстого, умершего в Гиере от чахотки 20 сентября 1860 г. См. т. 60.

7 Александр Михайлович Кузминский.

#### * 23. А. А. Берсу.

1873 г. Мая 31. Я. П.


31 мая 1873.

Любезный друг Саша!

Только хотел отвечать на твое первое письмо, как получил другое с известием о кончине Даши.[1] Письмо это пришло вместе с Таниным. — И грустно и жалко родителей и ее, и страшно, за что, зачем это на свете? Соня долго не могла опомниться, и теперь наши необходимые сборы в Самару помогли ей подняться. Нет лучшего спасения от горя, как забота. Вслед за известием о Даше, у нас случилось другое горе в своем роде, ужасно подействовавшее, особенно на меня. Можешь себе представить, что после прошлогодней истории быка, убившего человека,[2] приняты все меры, и неделю тому назад молодой бычок на привязи убил человека, который, исполняя мое приказание, отвязывал его. Я трое суток ходил за этим человеком, и он умер, и, хочешь не хочешь, я чувствую на себе смерть этого человека и мучаюсь ужасно. Нынче мы пристально взялись за укладку и приготовления к отъезду. Половина вещей, и немец,[3] и карета уж там, и мы едем 2-го. И я рад уехать. Радуюсь тому, как ты устроился, и предсказывал, что ты всегда, вспоминая, будешь хвалить себя и благодарить за то, что решился бросить Петербург и полк, как это ни казалось тебе трудно. Прощай, милый друг, целуй мама, Таню, Сашу и детей за нас.

Твой Л. Толстой.


Отрывок впервые опубликован в Г, II, стр. 170.

Ответ на письмо А. А. Берса, полученное Толстым 18 мая вместе с письмом Т. А. Кузминской от 9 мая.


1 Оба письма А. А. Берса неизвестны.

2 См. об этом в письмах к А. А. Толстой от 15 и 19 сентября и к H. Н. Страхову от 15 и 23 сентября 1872 г. (т. 61).

3 Федор Федорович Кауфман.

#### 24. В. А. Иславину.

1873 г. Мая 31. Я. П.


Любезный друг Владимир!

Когда долго не видишь человека, верно, забываешь его: так я, верно, тебя забыл; потому что я, получив твое письмо,[1] прослезился — так я был тронут этим письмом. Как будто я не ждал этого. — Костинька тоже был тронут, и твоя малая толика все-таки развязала ему руки; а то бы я не знаю, куда он делся после нашего отъезда. Мы с тобой уж пережили те года, когда скажешь: человек сам виноват — и успокоишься. Разумеется, Костинька сам кругом виноват, а все-таки ужасно жалко. Планов у него много; но я думаю, что он уедет к брату Сергею.[2] Но там непрочно. Грустно мне было узнать, что твои дела стоят нетвердо. Поверь, что мало есть людей, которые бы так искренно желали тебе успеха и счастья. —

Мы послезавтра едем в Самару. Половина вещей и людей уже уехали. Поцелуй за меня руку у твоей милой жены и за Соню поцелуй и детей. Как бы мне их хотелось посмотреть. Смерть Даши Кузминской отозвалась в нас, как потеря своего ребенка, и напомнила живо возможность своей потери. Прощай, милый друг, спасибо, что ты помнишь и любишь меня.

Твой Л. Толстой.

31 мая.


Впервые опубликовано в «Летописях Государственного Литературного музея», кн. 2, М. 1938, стр. 51. Год определяется содержанием.


1 Письмо неизвестно. Написано в ответ на письмо N 19.

2 К Сергею Николаевичу Толстому.

#### 25. Н. Н. Страхову.

1873 г. Мая 31. Я. П.


Очень, очень вам благодарен за предложение просмотреть «Войну и мир». Вы не поверите, как это для меня дорого. Я начал просматривать и сделал главное, т. е. выкинул некоторые рассуждения совсем, а некоторые, как н[а]п[ример], о Бородинском сражении, о пожаре Москвы, рассуждение эпилога и др. вынес отдельно и хочу напечатать в виде отдельных статей.

Другое, что я сделал, переводил всё французское по-русски; но еще не кончил 4, 5 и 6 томы, и кое-где выкидывал плохое.[1]

Я бы сейчас послал вам мой исправленный экземпл[яр] тех частей, которые кончены; но уж эти книги уехали в Самару с половиной наших вещей. В Самаре я очень скоро поправлю остальное и пришлю вам, пользуясь вашим бесценным для меня предложением. —

Проездом в Москву я узнаю, к какому времени в типографии приступят к печатанию В[ойны] и м[ира], и тогда вам напишу.[2] Во всяком случае, по условию они должны кончить в сентябре (верно опоздают[3]), и потому времени не очень много. —

С этой же почтой посылаю Пете Берсу разные наставления об Азбуке[4]. Азбука это для меня загадка недостижимая: кого ни встречу, особенно, у кого дети, — искренние похвалы и жалобы на то, что читать нечего, а Азбуку никто не покупает; стало быть, она никому не нужна. Теперь придумал ее разослать по земствам и расшить на 12 маленьких книжечек.[5] Как вы видите из моего письма, я нахожусь в самом холодном, практическом настроении духа, что со мной всегда бывает летом; озабочен продажей книг, печатанием, урожаем и т. п. Но первое время весны как бы я дорого дал, чтобы видеться с вами. Так то, что занимало меня, было близко с вашими интересами. Роман мой6 тоже лежит, и уж теряю надежду кончить его к осени. Кроме того, у меня было два горя, которые вывели меня из моей зимней и весенней отвлеченной рабочей колеи. Одно горе была смерть старшей дочери Татьяны Андр[еевны] Кузьминской. Эта смерть отозвалась в нас почти как смерть своего, и другое ужасное событие это то, что с неделю тому назад бык (другой, не тот, что прошлого года) забодал насмерть пастуха. Человек этот, несмотря на все мои старания, уход, через три дня умер. Эта непонятная случайность ужасно поразила меня. Я 45 [лет] живу и никогда не слыхал случаев смерти от быков, и надо же, чтоб в одном году два человека были убиты. Не могу отделаться от чувства виновности и грусти. Теперь только, нынче, ожил, занявшись укладкой, отправкой, приказания[ми] и т. п. Одно, на что годна практическая деятельность, это — забыть жизнь, если она повернулась мрачной стороной. Мы едем послезавтра. От всей души обнимаю вас. Жена вам кланяется.

Ах, пожалуйста, дайте совет: что из Азбуки стоит и следует поместить в полные сочинения? Пожалуйста, скажите свое мнение.[7]

31 мая. Пишите в Самару.


Впервые опубликовано в книге «Лев Николаевич Толстой. Сборник статей и материалов», М. 1951, стр. 654—655. Год определяется на основании пометки Страхова на автографе: «31 мая 1873 г.». Ответ на письмо Страхова от 17 мая (ПС, стр. 32—33).


1 В издании 1873 г. «Война и мир» появилась с приложением (заключительные 190 стр. 4-го тома) «Статей о кампании двенадцатого года». Французский текст в этом издании полностью дан в русском переводе.

2 См. письмо № 27.

3 3-е издание «Сочинений Л. Н. Толстого», для которого производилась работа над «Войной и миром», вышло в свет между 11 и 17 ноября 1873 г.

4 Это письмо к ведавшему продажей «Азбуки» П. А. Берсу неизвестно.

5 Толстой осуществил переброшировку «Азбуки» лишь в августе — сентябре 1873 г.

6 «Анна Каренина».

7 Ответ Страхова неизвестен.

#### 26. Издателям «Московских ведомостей».

1873 г. Июня 1. Я. П.


Прошу вас дать место в уважаемой вашей газете моему заявлению, относящемуся до изданных мною четырех книг под заглавием Азбука.

Я прочел и слышал с разных сторон упреки моей Азбуке за то, что я, будто бы не зная или не хотя знать вводимого нынче повсеместно звукового способа, предлагаю в своей книге старый и трудный способ азов и складов. В этом упреке есть очевидное недоразумение. Звуковой способ мне не только хорошо известен, но едва ли не я первый привез его и испытал в России 12 лет тому назад,[1] после своей поездки по Европе с целью педагогического изучения.[2] Испытывая тогда и несколько раз потом обучение грамоте по звуковому методу, я всякий раз приходил к одному выводу — что этот метод, кроме того, что противен духу русского языка и привычкам народа, кроме того, что требует особо составленных для него книг, и кроме огромной трудности его применения и многих других неудобств, о которых говорить здесь не место, не удобен для русских школ, что обучение по нем трудно и продолжительно и что метод этот легко может быть заменен другим. Этот-то другой метод, состоящий в том, чтобы называть все согласные с гласной буквой е и складывать на слух, без книги, и был мною придуман еще 12 лет тому назад, употребляем мною лично во всех моих школах и, по собственному их выбору, всеми учителями школ, находившимися под моим руководством, и всегда с одинаковым успехом.

Этот-то прием я и предлагаю в своей Азбуке. Он имеет только внешнее сходство со способом азов и складов, в чем легко убедится всякий, кто даст себе труд прочесть руководство для учителя в моей Азбуке. Способ этот отличается от всех других известных мне приемов обучения грамоте особенно тем, что по нем ученики выучиваются грамоте гораздо скорее, чем но всякому другому: способный ученик выучивается в 3, 4 урока, хотя медленно, но правильно читать, а неспособный — не более как в 10 уроков. Поэтому всех тех, кто утверждает, что звуковой способ есть самый лучший, быстрый и разумный, я прошу сделать только то, что я делал неоднократно, что я также предложил Московскому комитету грамотности сделать публично,[3] то есть сделать опыт обучения нескольких учеников по тому и другому способу.

Дело обучения грамоте есть дело почти практическое и показать лучший и удобнейший прием обучения грамоте может только опыт, а не рассуждения, а потому всех тех, кого должно интересовать и интересует дело грамотности, прошу до произнесения решения сделать опыт.

Самый процесс обучения грамоте есть одно из ничтожнейших дел во всей области народного образования, как я это уже высказывал и в издаваемом мной журнале 12 лет тому назад, и в наставлении для учителя в изданной недавно «Азбуке», но и в этом ничтожном относительно деле для чего идти хитрым и трудным путем звукового способа, когда того же самого можно достигнуть проще и скорее?

Прошу принять, уверение и пр.

Гр. Лев Толстой.

С. Ясная Поляна.

1-го июня 1873 года.


Печатается по тексту, опубликованному в «Московских ведомостях», 1873, № 140 от 7 июня, стр. 3. Местонахождение подлинника неизвестно.

Было перепечатано в газете «Голос», 1873, № 233 от 24 августа, с «Разъяснениями», повторявшими отрицательный отзыв об «Азбуке», напечатанный в № 242 «Голоса» за 1872 г. Затем со всеми добавлениями «Голоса» было перепечатано в «Народной школе», 1873, № 10, стр. 92—94.

Письмо является ответом на многочисленные, большей частью отрицательные статьи и рецензии об «Азбуке», вышедшей в первых числах ноября 1872 г. Особенно резко критиковали рецензенты «Азбуки» предложенный Толстым метод обучения грамоте и письму. См. т. 8, стр. 587—588.


1 О звуковом методе обучения грамоте и о своем — слуховом Толстой писал в 1862 г. в статье «О методах обучения грамоте», причем называл звуковой метод «одним из самых комичных порождений немецкого ума» (т. 8, стр. 134—135).

2 Во время заграничного путешествия в 1860—1861 гг. Толстой побывал во многих городах Европы, уделяя всюду много внимания приемам обучения в начальных школах. Записи в его Дневниках этого периода свидетельствуют о безотрадном впечатлении, произведенном на него европейскими школами и беседами с представителями западноевропейской педагогической мысли. См. т. 48.

3 Московский комитет грамотности был основан в 1845 г. при Московском сельскохозяйственном обществе и ставил своей задачей содействие народному просвещению. Опыт сравнительного обучения грамоте по системе Толстого и по звуковому методу был произведен в 1874 г. Об этом см. в письмах № 60, 65 и 70.

#### 27. Н. H. Страхову.

1873 г. Июня 22. Хутор на Тананыке.


Посылаю вам, дорогой и многоуважаемый Николай Николаевич, не знаю, исправленный ли, но наверное испачканный и изорванный экземпляр В[ойны] и м[ира], и умоляю вас просмотреть его и помочь мне словом и делом, т. е. просмотреть мои поправки и сказать ваше мнение — хорошо ли, дурно ли (если вы найдете, что дурно, даю вам право уничтожить поправку и поправить то, что вам известно и заметно за дурное). Уничтожение французского иногда мне было жалко, но в общем, мне кажется, лучше без французского. Рассуждения военные, исторические и философские, мне кажется, вынесенные из романа, облегчили его и не лишены интереса отдельно. Впрочем, если вы какие из них найдете излишними, выкиньте. Насчет того, что я соединил 6 частей в 4, я в нерешительности и прошу вас решить как лучше: с старым разделением или по-новому.[1] Боюсь, что каллиграфическая сторона плоха и невозможна для типографии — я не мог с мухами самарскими и жарою сделать лучше. Если вы найдете, что нужно переписать, то наймите писца. Возьмите у Пети Берс денег. Если вам понадобится чистый экземпляр, то я на всякий случай велю Соловьеву прислать экземпляр. Оригинал нужен в типографию в половине и не позже конца июля. Если вы захотите и успеете сделать поправки и просмотреть, то сделайте и пошлите в Москву, в типографию Каткова на имя Михаила Николаевича Лаврова,[1] если же нет, то просто отошлите к нему. Чувствую всю бессовестность моей просьбы к вам, но и надеюсь на вашу приязнь ко мне и пристрастие к «Войне и мир», которая мне очень редко нравилась, когда я перечитывал ее, а большей частью возбуждала досаду и стыд. Надеюсь, что из Самары мне привезут письмо от вас, и я узнаю ответ на мой вопрос, что из Азбуки вы присоветуете мне поместить в полн[ые] сочинения. Если вы не писали, напишите, пожалуйста.

Мы живем в самарской степи, слава богу, хорошо, несмотря на жар, засуху и болезни детей, несерьезные, которые только тревожат нас. Здешняя первобытность природы и народа, с которым мы близки здесь, действуют хорошо и на жену и детей.

Жду с нетерпением вашего ответа и решения.

Вам неоплатно обязанный и искренно любящий вас —

Л. Толстой.

22 июня. —


Впервые опубликовано в книге «Лев Николаевич Толстой. Сборник статей и материалов», М. 1951, стр. 655—656. Год определяется на основании пометки Страхова на автографе: «22 июня 1873 г.».


1 Роман вышел разделенным на 4 тома.

2 Михаил Николаевич Лавров — управляющий университетской типографией, находившейся в аренде у Каткова, где печаталось «Собрание сочинений» Толстого.

#### 28. Т. А. Кузминской.

1873 г. Июля 8. Хутор на Тананыке.


Соня ушла кормить, я дописываю. Я только с приездом Ханны узнал предстоящую нам на будущее лето радость — ваш приезд в Ясную. Пока я не был женат, я не верил и не делал эти планы на год, а теперь верю и, как Соня говорит, мне кажется, что это будет завтра. Наша жизнь здесь в Самаре удалась как нельзя лучше во всем, что зависит от нас, в особенности, от Сони. Она поняла эту здешнюю, не такую, как ваша кавказская — блестящую, парадную, а степную, неопределимую, незаметную прелесть лучше, чем я ожидал. Прощайте, до свиданья. Целую вас и детей и мама. Да, пожалуйста, скажи Саше-брату, что я кругом виноват перед ним, не ответив на его два письма, за кот[орые] благодарен, и напишу на днях. Пожалуйста, чтоб он не сердился на меня.


Приписка к письму С. А. Толстой к Т. А. Кузминской от 8 июля 1873 г. Впервые опубликована в книге В. А. Жданова «Любовь в жизни Толстого», кн. I, М. 1928, стр. 182.

#### 29. Издателям «Московских ведомостей».

1873 г. Июля 28. Хутор на Тананыке.


Прожив часть нынешнего лета в деревенской глуши Самарской губернии и будучи свидетелем страшного бедствия, постигшего народ, вследствие трех неурожайных годов, в особенности нынешнего, я считаю своим долгом описать, насколько сумею правдиво, бедственное положение сельского населения здешнего края и вызвать всех русских к поданию помощи пострадавшему народу.[1]

Надеюсь, что вы не откажете дать место моему письму в вашей газете.

О том, как собирать подписку и кому поручить распределение ее и выдачу, вы знаете лучше меня, и я уверен, что вы не откажете помочь этому делу своим содействием.

1871 год был в Самарской губернии неурожайный. Богатые крестьяне, делавшие большие посевы, уменьшили посевы, стали только достаточными людьми. Достаточные крестьяне, также уменьшившие посевы, стали только ненуждающимися. Прежде ненуждавшиеся крестьяне стали нуждаться и продали часть скотины. Нуждавшиеся прежде крестьяне вошли в долги, и явились нищие, которых прежде не было.

Второй неурожайный год, 1872, заставил достаточных крестьян еще уменьшить посев и продать излишнюю скотину, так что цена на лошадей и на рогатый скот упала вдвое. Ненуждавшиеся крестьяне стали продавать уже необходимую скотину и вошли в долги. Прежде нуждавшиеся крестьяне стали бобылями и кормились только заработками и пособием, которое было им выдаваемо. Количество нищих увеличилось.

Нынешний, уже не просто неурожайный, но голодный год, должен довести до нужды прежде бывших богатыми крестьян, и до нищеты и голода почти 9/10 всего населения.

Едва ли есть в России местность, где бы благосостояние или бедствие народа непосредственнее зависело от урожая или неурожая, как в Самарской губернии.

Заработки крестьян заключаются только в земледельческом труде: пахоте, бороньбе, покосах, жнитве, молотьбе и извозе.

В нынешний же год, вследствие трехлетнего неурожая, посевы уменьшились и, уменьшаясь, дошли до половины прежних, и на этой половине ничего не родилось, так что у крестьянина своего хлеба нет и заработков почти нет, а за те, какие есть, ему платят 1/10 прежней цены, как например, за жнитво, которого средняя цена была 10 руб. за десятину, нынешний год платили 1 р. 20 коп., так что крестьянин вырабатывает в день от 7 до 10 коп.

Вот причина, почему в этот третий неурожайный год бедствие народа должно дойти до крайней степени.

Бедствие это уже началось, и без ужаса нельзя видеть народ даже в настоящее время, летом, когда только начинается самый бедственный год и впереди еще 12 месяцев, до нового урожая, и когда еще есть кое-где заработки, хотя на время спасающие от голода.

Проехав по деревням от себя до Бузулука 70 верст, и в другую сторону от себя до Борска 70 верст, и еще до Богдановки 70 верст, и заезжая по деревням, я, всегда живший в деревне и знающий близко условия сельской жизни, был приведен в ужас тем, что я видел: поля голые там, где сеяны пшеница, овес, просо, ячмень, лен, так что нельзя узнать, что посеяно, и это в половине июля. Там, где рожь, поле убрано, или убирают пустую солому, которая не возвращает семян; где покосы, там стоят редкие стога, давно убранные, так как сена было в десять раз меньше против обычных урожаев, и желтые выгоревшие места. Такой вид имели поля. По дорогам везде народ, который едет или в Уфимскую губернию на новые места, или отыскивать работу, которой или вовсе нет, или плата за которую так мала, что работник не успевает вырабатывать на то, что у него съедают дома.

По деревням, во дворах, куда я заезжал, везде одно и то же: не совершенный голод, но положение близкое к нему, все признаки приближающегося голода. Крестьян нигде нет, все уехали искать работы, дома худые бабы, с худыми и больными детьми, и старики. Хлеб еще есть, но в обрез; собаки, кошки, телята, куры худые и голодные, и нищие, не переставая, подходят к окнам, и им подают крошечными ломтиками или отказывают.

Но это общее впечатление, на котором нельзя основываться. Вот расчеты крестьянских семей села Гавриловки, ближайшего ко мне. Я очень хорошо знаю, что можно, подобрав факты, составить жалостливое описание положения крестьянских семей, из которого будет казаться, что все они уж на волоске от голодной смерти, и можно, с другой стороны, подобрать факты так, что будет повод говорить то, что, к несчастью и стыду своему, так любят говорить многие из нас — что бедствия никакого особенного нет, что все происходит только оттого, что крестьяне не работают, а пьянствуют[2] и т. д.; и потому я сделал опись каждого десятого двора в ближайшем ко мне селе Гавриловке, и верность этой описи подтверждается подписями старшин и священников.

В числе попавшихся под десятый нумер есть и менее бедные крестьяне, как вы увидите, но большинство в самом бедственном положении.

Гавриловка, по зажиточности крестьян, есть одна из самых обыкновенных деревень здешнего уезда. Деревни Землянка, Патровка, Антоновка, Павловка, Грековка, Корнеевка, Кульмановка, Сергеевка, Шабаловка, Лаврентьевка, Богдановка, Дмитровка, Несмеяновка, Жемчужкино, Антоновка другая, Бобровка, Гришкино, Михайловка, Ивановка, Покровка одна и другая, Мясковка, Линовка, Гвардейцы, все деревни на пространстве пятидесяти верст в окружности, заключающие в себе тысяч двадцать жителей, находятся точно в таком же, если не в худшем, положении, как и Гавриловка, за исключением Патровки и Покровки на Тананыке.

Итак, вот опись и расчет каждого десятого двора села Гавриловки, начиная с края.

1. Саванкины. Старик 65 лет и старуха, 2 сына, один женатый, 2 девочки. Итого едоков 7, работников 2. Скотины ничего: ни лошади, ни коровы, ни овцы. Лошади последние украдены, корова пала в падеже прошлого года, овцы проданы. Посеву было 4 десятины. Ничего не родилось, так что сеять нечем. Старого хлеба нет. Долга подушного за две трети 30 руб.; за пособие прошлого года 101/2 руб.; частного долгу за занятый хлеб 13 руб.; итого 531/2 руб. Дома старик и старуха, две девочки. Два сына и сноха у казаков, то есть в Земле Уральского войска на жатве. В покос работали за прежний долг, так что денег ничего нет. В неделю выходит муки по два пуда, следовательно в год 104 пуда. Цена муки по 80 коп. сер. за пуд, следовательно на год, до нового урожая, нужно 83 руб. 20 коп. Сыновья могут выработать, при самых счастливых условиях, рублей 50. Кроме того нужно одеться, купить соли, попу.

— Что ж вы будете делать?

— И сами не знаем, как обдумать свои головы.

2. Кукановы. Едоков 9, работников 4. Скотины: 2 лошади, ценою за обе 15 рублей, 1 корова, 5 овец. Посеву было 8 десятин, собрали 2 воза, то есть недостает на семена одной десятины. Долгу подушного 40 руб.; пособия 15 руб.; частного долгу 60 руб.; итого 115 руб. Дома одна старуха, все на работе. В месяц надо 13 пудов муки, в год 156 пудов, по 80 копеек — 125 рублей. Нужно купить семян рублей на 30, нужно заплатить часть долга. Вся скотина не стоит 40 рублей.

— Что будете делать?

— И сами не знаем.

— Может, жнитвом заработают рублей 30.

— Где 30? Дай бог, 10 рублей. Слышно у казаков по 1 р. 50 коп. жнут.

— Так как же?

— Продадим остальную скотину — кормиться будем.

3. Двор Волжанкина. Вдова и сын с женой. Едоков 3, работник 1. Скотины: 1 лошадь, 3 овцы. Посеву было 2 десятины, ничего и не взошло. Долгу подушного 10 рублей, частного 12 р. Если найдут место в работники, то прокормятся; но старуху бросить нельзя, и баба беременна. Если оставаться дома, то в месяц надо 5 пудов муки — 4 рубля, а заработать негде, да и земля останется незасеянною, и на 1874 год будет то же.

4. Мироновы. Едоков 6, работников 3. Скотины: 3 лошади, 2 коровы, 10 овец. Посеву 8 десятин, ничего не родилось. Долгу подушного 30 р., частного 25 рублей. Никого дома, кроме старухи. Хлеба нужно 108 пудов на 86 рублей. Заработать могут рублей 60 при самых выгодных условиях. А земля останется незасеянная.

5. Шинкины. Относительно богатый двор, изба не землянка, а деревянная хорошая. Едоков 11 и двое грудных, работников 4. Скотины: лошадей 5, коров 2, овец 21. Посев — 10 десятин, не сберут 1/4 высеянных семян пшеницы, ржи набрали 5 пудов с десятины. Подушного долгу 50 рублей. Дом и хозяйство бросать не хотят, будут продавать последнюю скотину, чтобы прокормиться и посеять десятины три.

6. Егорцевы. Едоков 8 и один грудной, работников 3. Скотины: лошадей 2, овец 7. Посеву — 9 десятин — все пропало. Всего долгу 99 рублей.

7. Чапраковы. Едоков 5 и один грудной, работник один. Скотины: 2 лошади, 2 овцы и одна корова. Посеву 7 десятин, нечего убирать. Долгу 39 рублей.

8. Макаровы. Едоков 10 и трое детей, работник один. Скотины: 3 лошади, 1 корова, 4 овцы. Посеву 2 десятины, ничего не родилось, только ржи намолотили 4 меры. Долгу 80 рублей.

9. Фроловы. Едоков 6, работников один крестьянин и один мальчик. Скотины: 3 лошади, 1 корова, 3 овцы. Посеву 2 десятины, набрали 1/2 пуда ржи, пшеницы и овса ничего. Всего долгу 100 рублей.

10. Мамоновы, молокане. Относительно богатый двор. Едоков 6, работников 3. Скотины: 8 лошадей, 5 коров, 15 овец. Посеву 20 десятин, надеются набрать на 5 десятин семян. Долгу всего 66 рублей. Надеются прокормиться продажею скотины.

11. Уваровы. Едоков 8, работников один. Скотины: 2 лошади, 1 корова, 5 овец. Посеву 5 десятин; намолотили 3 меры ржи, ярового и не выходило. Всего долгу 40 рублей.

12. Следковы. Едоков 7, работник один. Скотины: 3 лошади, 1 корова, 5 овец. Посеву: 3 десятины пшеницы, 1/2 дес. овса и 1/2 дес. ячменя. Надеются собрать пшеницы 20 пудов, ячменя 5 пудов, овес пропал. Всего долгу 50 рублей.

13. Чигановы. Едоков 12 и 2 грудных, работников 4. Скотины: лошадей 4, 1 корова, 8 овец. Посеву 21 десятина, надеются собрать 15 пудов. Всего долгу 80 рублей.

14. Синичкины. Едоков 11 и 2 грудных, работников 4. Скотины: 5 лошадей, 2 коровы, 8 овец. Посеву: 12 десятин ярового и 2 озимого. Предвидится получить озимого 50 пудов, ярового 30 пудов. Всего долгу 172 рубля 60 копеек.

15. Шариковы. Едоков 5, работников 3. Скотины: 2 лошади, 1 корова, 4 овцы. Посеву 61/3 десятин; надеются собрать ярового 10 пудов и озимого 10 пудов. Всего долгу 68 рублей 90 копеек.

16. Ивлиевы. Едоков 4, работников 2. Скотины ничего нет. Посеву 1 десятина, не соберут и одного пуда. Долгу 35 рублей 20 копеек.

17. Барашковы. Едоков 9, работников один. Скотины ничего нет. Посеву 3 десятины; ничего не родилось. Долгу 109 рублей 38 копеек.

18. Кулянины. Едоков 5, работников один и один ребенок. Скотины: 4 лошади, одна корова, 11 овец. Посеву: пшеницы 8 десятин, соберут 20 пудов; озимого же соберут 5 пудов. Долгу нет.

19. Храмовы. Едоков 6 и один ребенок, один работник. Скотины: 2 лошади, 3 коровы, 5 овец. Посеву: 31/2 десятины и ничего не родилось. Долгу 28 рублей 48 копеек.

20. Дубавовы. Едоков 8 и один младенец, 2 работника. Скотины: 3 лошади, 1 корова, 1 овца. Посеву: 4 десятины, собрали 1/2 пуда ржи, а более собрать ничего не предвидится. Долгу 68 р. 53 к.

21. Пичугины. Едоков 7, работника 2. Скотины: 2 лошади, 1 корова, 2 овцы. Посеву: 31/2 десятины, больше одного пуда не соберут. Долгу 48 р. 67 к.

22. Матерекины. Едоков 14 и двое детей, 3 работника. Скотины: 3 лошади, 2 коровы, 7 овец. Посеву: 10 десятин и соберут 10 пудов пшеницы, а ржи 3/4 дес. и собрали 1 пуд. Долгу 212 р. 41 к.

23. Дехтеревы. Едоков 7, работник один, и один младенец. Скотины: 2 лошади и одна корова. Посеву: 7 десятин, собрано 3 пуда ячменю, а более ничего не соберут. Долгу 70 р. 6 к.

Сие описание верно. Самарской епархии, Бузулукского уезда, села Гавриловки священник Михаил Соловьев.

Сельский староста Степан Бурдин по безграмотству приложил должностную печать. Сельский писарь Ф. Афанасьев.

Для каждого, кто потрудится вникнуть в эту вполне точную опись крестьянских семей и их средств, должно быть ясно, что большая: половина этих семей никак не может нынешний год прокормиться своими средствами; другая же половина, хотя, как кажется, и может прокормиться, отдав своих крестьян в работники, в сущности находится в точно том же положении, как и первая половина, так как 9/10 всех деревень должны итти в работники, а хозяева по неурожаю отпускают и тех работников, которых прежде держали.

Положение народа ужасно, когда вглядишься и подумаешь о предстоящей зиме; но народ как бы не чувствует и не понимает этого.

Только как разговоришься с крестьянином и заставишь его учесть себя и подумать о будущем, он скажет: «и сами не знаем, как свои головы обдумаем», но вообще кажется он спокоен, как и обыкновенно; так что для человека, который бы поверхностно взглянул теперь на народ, рассыпанный по степи дощипывать по колоску чуть видную от земли, кое-где взошедшую пшеницу, увидел бы здоровый, всегда веселый рабочий народ, услыхал бы песни и кое-когда и смех, тому бы странно даже показалось, что в среде этого народа совершается одно из ужаснейших бедствий. Но бедствие это существует, и признаки его слишком явны.

Крестьянин, несмотря на то, что сеет и жнет более всех других христиан, живет по евангельскому слову: «птицы небесные не сеют, не жнут, и отец небесный питает их»; крестьянин верит твердо в то, что при его вечном тяжком труде и самых малых потребностях отец его небесный пропитает его, и потому не учитывает себя, и когда придет такой, как нынешний, бедственный год, он только покорно нагибает голову и говорит: «прогневали бога, видно за грехи наши!»

Из приложенного расчета видно, что в 9/10 семей недостанет хлеба. «Что ж делают крестьяне?» Во-первых, они будут мешать в хлеб пищу дешевую и потому не питательную и вредную: лебеду, мякину (как мне говорили, в некоторых местах это уже начинают делать); во-вторых, сильные члены семьи, крестьяне, уйдут осенью или зимой на заработки, и от голоду будут страдать старики, женщины, изнуренные родами и кормлением, и дети. Они будут умирать не прямо от голода, а от болезней, причиною которых будет дурная, недостаточно питательная пища, и особенно потому, что самарское население несколькими поколениями приучено к хорошему пшеничному хлебу.

Прошлого года еще встречался кое-где у крестьян пшеничный хлеб, матери берегли его для малых детей; нынешний год его уже нет, и дети болеют и мрут. Что же будет, когда недостанет и чистого черного хлеба, что уже и теперь начинается?

Страшно подумать о том бедствии, которое ожидает население большей части Самарской губернии, если не будет подана ему государственная или общественная помощь. Подписка, по моему мнению, может быть открыта двоякая: 1) подписка на пожертвования и 2) подписка на выдачу денег для продовольствия заимообразно, без процентовка два года. Подписка второго рода, т. е. выдача денег заимообразно, я полагаю, может скорее составить ту сумму, которая обеспечит пострадавшее население Самарской губернии, и, вероятно, земство Самарской губернии возьмет на себя труд раздачи хлеба, купленного на эти деньга, и сбора долга в первый урожайный год. Граф Лев Толстой.

28-го июля.

Хутор на Тананыке.


Печатается по тексту, опубликованному в «Московских ведомостях», 1873, № 207 от 17 августа. Местонахождение подлинника неизвестно.


1 Экономическое и политическое закабаление народа, хищнические формы землепользования, остававшиеся в значительной мере крепостническими и после реформы 1861 г., являлись причиной того, что в России в XIX в. почти каждый год бывал где-нибудь неурожаи. В среднем неурожай озимого охватывал ежегодно 17, а ярового 15 губерний. В 1859 г. голод захватил 33 губернии, а неурожай 1865 г. миновал только верхнее и среднее Поволжье. В 1873 г. пострадали все восточные, часть северных (Олонецкая) и южных (Херсонская, Область Войска Донского) губерний. Некоторые же уезды Самарской губернии постиг настоящий голод.

Уже с февраля этого года в газетах то и дело появлялись угрожающие сведения о состоянии озимых, перешедшие в предупреждение о том, что надвигается голод и необходимо принять меры для обеспечения населения Самарской губернии хлебом. Откликами на эти статьи были частные пожертвования, присылавшиеся в редакции газет, но они, все вместе взятые, давали очень незначительную сумму. Местные и центральные власти проявляли полное бездействие.

Появление письма Толстого было поворотным пунктом в организации помощи голодающим. Оно было буквально подхвачено общественным мнением, и редкая статья, написанная после 17 августа, не цитировала его и не ссылалась на него, как на неоспоримый документ первой важности и достоверности.

Петербургская газета «Новости» перепечатала письмо полностью в №№ 212 и 213 от 20 и 21 августа. «С. Петербургские ведомости» в № 230 от 22 августа посвятили передовую статью самарскому голоду, основываясь исключительно на письме Толстого. Газета «Голос» в № 234 от 25 августа, оперируя выдержками из письма Толстого, расценила его как явление большого общественного значения. Журнал «Дело», говоря во «Внутреннем обозрении» о голоде в Самарской губернии, перепечатал значительную часть письма Толстого («Дело», 1873, № 11, стр. 26—27).

Письмо Толстого вызвало усиленный приток пожертвований в пользу голодающих от частных лиц, но правительство еще долгое время оставалось глухо. Так, 25 августа министр внутренних дел предписал губернаторам производить принудительное взыскание недоимок, и только 19 сентября появилось распоряжение Министерства финансов о прекращении всех принудительных мер, а 1 ноября было опубликовано «высочайшее повеление» открыть повсеместную подписку для «сбора приношений» («Московские ведомости», 1873, № 275 от 1 ноября).

2 19 июля 1873 г. мировым посредникам Самарской губернии был опубликован циркуляр, в котором объявлялось, что причина голода — пьянство, леность и беспечность крестьян.

#### 30. А. А. Толстой.

1873 г. Июля 30. Хутор на Тананыке.


Посылаю вам длинную копию[1] с письма моего в газеты о Самарском голоде и приписку жены. Иногда мне приходит в голову, что среди совсем других — в другой сфере — интересов и очень близких вашему сердцу, вы, получив мой пакет, скажете в душе: Ах, что они не оставят меня в покое! Но, прочтя всё и не подумав, а почувствовав, вы, как добрая лошадь, вляжете в хомут и только скажете: «Ну, куда везти? сколько вас там? Я готова». Тогда-то на эту вашу готовность я так отвечаю вам, любезный и дорогой друг Alexandrine.

Я написал в газеты с свойственным мне неумением писать статьи, очень холодное, неуклюжее письмо и от страха полемики представил дело менее страшным, чем оно есть, и написал кое-кому своим друзьям,[2] чтобы подвинуть дело, но боюсь, что оно не пойдет или пойдет туго, и прибегаю к вам. Если вы захотите и можете заинтересовать сильных и добрых мира сего, которые, к счастию, одни и те же, то дело пойдет, и тогда и моя и ваша радость в успехе будут такими ничтожными песчинками в том огромном добре, которое сделается для тысяч людей, что мы об нем и не подумаем. Я не люблю писать жалостливо, но я 45 лет живу на свете и ничего подобного не видал и не думал, чтобы могло быть. Когда же живо представишь, себе, что будет зимою, то волос дыбом становится. Сейчас — уже письмо написано было — мы узнали, что заболел холериной молодой мужик — жнец. Есть нечего, кроме дурного черного хлеба, и если бы это не было около нас, то очень может быть, что этот человек бы умер от недостатка хорошей пищи для ослабевшего желудка. Особенно поразительно и жалко для того, кто умеет понимать эту терпеливость и скромность страдания русского человека — спокойствие, покорность. Нет хорошей пищи, так и нечего жаловаться. Умрет — воля божия. Точно не овцы, но добрые, сильные волы выпахивают свою борозду. Упадут — их оттащут, другие потянут.

Едва ли вы меня поймете и, вероятно, вам оскорбительно покажется это сравнение. Вы всегда жили в таком мире, где есть уродства, безобразия физические и нравственные, страдания, преимущественно духовные, но где нет места просто лишению физическому. Ваши магдалины[3] очень жалки, я знаю; но жалость к ним, как и ко всем страданиям души, более умственная, сердечная, если хотите; но людей простых, хороших, здоровых физически и нравственно, когда они страдают от лишений, жалко всем существом, совестно и больно быть человеком, глядя на их страдания. Так вот, в ваши руки это важное и близкое нашему сердцу дело. — Вперед благодарю вас за всё, что вы сделаете. —

Благодарю вас за последнее письмо.[4] Сочувствую всей душой вашим волнениям и желаю вам счастия.

Ваш истинный и старый друг Л. Толстой.

30 июля.


Впервые опубликовано в ПТ, стр. 246—247. Год определяется упоминанием о письме в газеты (см. письмо № 29).


1 Копия неизвестна.

2 Письма эти неизвестны.

3 Толстой имеет в виду питомиц «Дома милосердия», устроенного для «несовершеннолетних девушек, имевших несчастье впасть в порок». А. А. Толстая состояла попечительницей этого «Дома».

4 Письмо неизвестно.

#### 31. H. Н. Страхову.

1873 г. Августа 24. Я. П.


Вчера только вернулся из Самары и спешу отвечать вам, дорогой Николай Николаевич, на последнее письмо ваше, полученное еще в Самаре перед отъездом.[1] Не знаю, как благодарить вас за ваши тяжелые, скучные труды над Войной и миром. Притом вы ничего не делаете слегка и кое-как, и я по письму вашему вижу, что это взяло у вас много времени. В Москве же я узнал, что вы уже всё переслали, кроме 4-го тома; стало быть, вы, кроме того, что трудились, еще спешили.[2] Очень, очень благодарю вас. — Вы пишете, что ждете от меня теперь чего-нибудь в более строгом стиле — как мои попытки в Азбуке; а я, к стыду, должен признаться, что переправляю и отделываю теперь тот роман, про кот[орый] писал вам, и в самом легком, нестрогом стиле. Я хотел пошалить этим романом и теперь не могу не окончить его и боюсь, что он выйдет нехорош, т. е. вам не понравится. Буду ждать вашего суда, когда кончу; но хоть бы вы были тут или я в Петербурге, я не прочел бы вам. Вся наша огромная семья счастливо съездила и вернулась из Самары, набравшись физического и душевного здоровья. Про себя и говорить нечего: я здоров, как бык, и, как запертая мельница, набрал воды. Только бы бог дал в дело употребить набранные силы. Куда вы предпринимаете поездку? Уж не в нашу ли сторону? То-то бы была для меня радость. Не смею и мечтать об этом. —

Что ваше библиотекарство? Жалко, ужасно жалко, что вы опять пишете в газетах. Что делать! — видно бог по-своему делает, и никак не догадаешься зачем.

Искренно любящий вас

Л. Толстой.

24 августа.


Впервые опубликовано в книге «Лев Николаевич Толстой. Сборник статей и материалов», М. 1951, стр. 657. Год определяется на основании пометки Страхова на автографе: «24 авг. 1873 г.».


1 Толстой выехал из Самары 14 августа. Полученное перед отъездом письмо Страхова неизвестно.

2 Страхов получил экземпляр романа в конце июня (см. письмо № 27), так что вся работа была им проделана месяца за полтора.

#### 32. А. А. Фету.

1873 г. Августа 24...25. Я. П.


22 мы благополучно приехали из Самары и сгораем желанием вас видеть. Спасибо, что не забываете нас. По-настоящему нет времени нынче писать вам; но так боюсь, чтобы вы не проехали мимо нас, что пишу хоть два слова. — Несмотря на засуху, убытки, неудобства, мы все, даже жена, довольны поездкой и еще больше довольны старой рамкой жизни и принимаемся за труды респективные. Наш поклон Марье Петровне и Оленьке.

Ваш Л. Толстой.

Впервые опубликовано в «Русском обозрении», 1890, № 8, стр. 453— 454. Год определяется первой фразой письма: всей семьей Толстые ездили в Самарскую губ. и вернулись оттуда 22 августа в 1873 г. Месяц и число «25 августа» проставлены на автографе рукой Фета.

#### 33. Н. Н. Страхову.

1873 г. Сентября З... 4. Я. П.


Сейчас получил ответное письмо ваше,[1] дорогой Николай Николаевич, и не знаю, как благодарить вас за вашу работу и ту, кот[орую] хотите еще делать. Делайте, что хотите, именно в смысле уничтожения всего, что вам покажется лишним, противуречивым, неясным.[2] Даю вам это полномочие и благодарю за предпринимаемый труд, но, признаюсь, жалею. Мне кажется (я наверно заблуждаюсь), что там нет ничего лишнего. Мне много стоило это труда, поэтому я и жалею. Но вы, пожалуйста, марайте, и посмелее. Вам я верю вполне. Нынче я говорил жене, что одно из счастий, за кот[орое] я благодарен судьбе, это то, что есть Н[иколай] Н[иколаевич] Страхов. И не потому, что вы помогаете мне, а приятнее думать и писать, зная, что есть человек, кот[орый] хочет понять не то, что ему нравится, а все то, что хочется выразить тому, кто выражает. Вы мне так хорошо описали ваше место в библиотеке, что я вижу вас там и мечтаю о том, как этот солдат введет когда-нибудь меня к вам. Я очень рад за вас, что вы сидите на этом кресле и не принуждены писать в газеты. Нынче прелестный осенний день, я проездил весь день один на охоте и несколько раз вспоминал о вас — то о том, что знания есть плод всего мироздания на боковой ветке, то о Пушкине и вашем понимании его, и всякий раз мне досадно было думать, что вы журналист. И вот ваше письмо, кот[орое] меня очень, очень за вас порадовало.

Вы пишете, что в моих письмах немало противоречий;[3] боюсь, что вы находите и противоречие в том, что я пустился вдруг писать письма в Моск[овские] вед[омости]. Это нужно было. Первое — об Азбуке, 4 чтобы сказать себе, что я всё сделал для распространения ее, и потом уж забыть, чего я все-таки не могу; и то, что я верно знаю, что это — лучшая книга, по которой в 10 раз легче и лучше учиться, чем по другим, а все русские дети продолжают учиться по дурным, меня злит всякий раз, когда я бываю натощак не в духе. Письмо же о голоде[5] было вызвано, с одной стороны, женою, которая порадовала меня живым и искренним сочувствием к народу, с другой, тем, что там глупый губернатор[6] только принял губернию и нашел, что голод в народе есть неприличное явление для губернатора, принявшего губернию, и не только не хлопотал о пособии, но с азартом требовал в нынешнем году сбора всех недоимок. Письмо достигло цели, если наделало немного шума. —

Жена благодарит за память и посылает поклон, а я от всей души вас обнимаю.

Ваш Л. Толстой.


Впервые опубликовано в книге «Лев Николаевич Толстой. Сборник статей и материалов», М. 1951, стр. 658. Датируется на основании пометки Страхова на автографе: «4 сент. 1873 г. Ясная».


1 Письмо неизвестно.

2 Речь идет о «Войне и мире». В ответном письме Страхов писал: «Сколько я ни думал и ни перечитывал, я не решился почти ничего вычеркнуть... Сделавши множество мелких исправлений..., я вычеркнул всего в двух местах по две, по три строчки — там, где надобность была совершенно очевидна» (ПС, стр. 33).

3 В ответном письме Страхов разъяснил, чтó именно он имел в виду, когда писал о противоречиях Толстого: «Противоречие, которое я нашел в Ваших письмах, состоит в том, что Вы сперва писали, что отдались роману всею душою, а потом, что он в легком роде» (ПС, стр. 35).

4 См. письмо № 26.

5 См. письмо № 29.

6 Самарским губернатором в середине 1873 г. был назначен Ф. Д. Климов.

#### * 34. А. A. Фету.

1873 г. Сентября 23. Я. П.


Я так избалован вами, дорогой Афанасий Афанасьевич, что, давно не имея[1] от вас известий, не только мне чего-то недостает, но беспокоюсь и я, [и] жена, все ли у вас по-старому, по-хорошему. Сколько мне помнится, вы писали мне в Самару[2] и говорили, что заедете ко мне, если будете знать, дома ли я. Я сейчас же по приезде отвечал вам, и с тех пор месяц ни слуха, ни духа. Пожалуйста, напишите, чтò бы у вас ни было. Ведь мы, право, оба с женой, не так только знакомы, а мы любим вас. Если всё благополучно, то напишите, что ваши птенцы,[3] дела, планы. Судья ли вы? 4 едете ли за границу? Мы все по-старому, засели крепко опять лет на 11 (нынче 11 лет, что мы женаты). Я начинаю писать, т. е. скорее кончаю начатой роман, дети учатся, жена хлопочет, учит и носит[5] и от этого хворает. У меня каждый день, вот уже с неделю, живописец Крамской[6] делает мой портрет в Третьяковскую галлерею, и я сижу и болтаю с ним и из Петербургской стараюсь обращать его в крещеную веру.[7] Я согласился на это, потому что сам Крамской приехал, согласился сделать другой портрет очень дешево для нас, и жена уговорила.

Скажите же, если вы, т. е. вы и Марья Петровна, которой передайте наш поклон — живы и здоровы, есть ли надежда вас увидать и когда. Если вы не заедете ко мне по дороге в Москву, я рассержусь и приеду к вам. Брюхом хочется вас видеть. —

Ваш всей душой

Л. Толстой.

23 сентября.


Впервые опубликовано, без последнего абзаца, в «Русском обозрении», 1890, № 8, стр. 455. Год определяется сопоставлением с письмом № 35.


1 В подлиннике: не имею

2 Это письмо Фета неизвестно.

3 Воспитанники Фета — П. И. Борисов и О. В. Шеншина.

4 С 1867 г. Фет состоял мировым судьей 3-го участка Мценского уезда и оставался в этой должности до 1877 г.

5 22 апреля 1874 г. родился пятый сын Толстых, Николай.

6 Иван Николаевич Крамской (1837—1887), художник, организатор «передвижных выставок». Фет, по поручению П. М. Третьякова, дважды обращался к Толстому с просьбой разрешить Крамскому написать его портрет, но оба раза Толстой решительно отказывал ему (см. т. 61, письма к Фету от 10 мая и 21 октября 1869 г.). В 1873 г. Крамской проводил лето близ Ясной Поляны на ст. Козлова-Засека, в усадьбе Ваныкино. Он лично обратился к Толстому с той же просьбой и, хотя не без труда, добился разрешения. О подробностях переговоров и об обстановке писания портрета см. письма Крамского к П. М. Третьякову («Иван Николаевич Крамской. Его жизнь, переписка и художественно-критические статьи», Спб. 1888, стр. 160—167).

Крамской написал одновременно два портрета, из которых один в настоящее время хранится в Государственной Третьяковской галлерее, а другой — в Музее-усадьбе Ясная Поляна.

О писании И. Н. Крамским портрета Толстого см.: И. Гинцбург, «Художники в гостях у Л. Н. Толстого» — «Голос минувшего», 1916, 11, стр. 191—197; А. Греч, «Образ Толстого в русской живописи» — «Печать и революция», 1928, 6, стр. 147—150; И. Р. Эйгес, «Материалы из архива П. М. Третьякова о Л. Толстом» — «Искусство», 1929, 4—5, стр. 36—45, и «Переписка П. М. Третьякова» — «Искусство», 1929, 4—5, стр. 46—52.

7 О впечатлении, которое произвели на Крамского эти беседы, см. в его письмах к И. Е. Репину от 30 января 1874 г. и к Толстому от 29 января 1885 г. («Иван Николаевич Крамской. Его жизнь, переписка и художественно-критические статьи», стр. 207 и 513).

#### 35. H. Н. Страхову.

1873 г. Сентября 23...24. Я. П.


Очень благодарю вас, дорогой Николай Николаевич, за всё, что вы сделали с В[ойной] и м[иром], только жалею, что вы не выкинули или не сократили того, что вы, совершенно справедливо, нашли растянутым и неточным — о власти. Я помню, что это место было длинно и нескладно. XII параграф выкинуть — я нынче напишу.[1] И тоже благодарен за указание.[2] Деньги — я нынче пишу Соловьеву, чтобы он вам выслал. И как я ни минуты не сомневаюсь в том, что вам хотелось бы сделать это даром, так и вы не сомневайтесь, что я тысячу раз переворачивал вопрос, как мне вознаградить вас за потерянное время, которое, к несчастью, для вас и деньги. Статью вашу о развитии организмов, по-моему, лучше всего напечатайте отдельно. А в какую-то Природу[3] засунуть, это — похоронить. — Или вовсе не печатайте, а подождите.

Я в своей работе очень подвинулся, но едва ли кончу раньше зимы — декабря или около того.[4] Как живописцу нужно света для окончательной отделки, так и мне нужно внутреннего света, которого всегда чувствую недостаток осенью. При том же всё сговорилось, чтобы меня отвлекать: знакомства, охота,[5] заседание суда в октябре, и я присяжным; и еще живописец Крамской, который пишет мой портрет по поручению Третьякова. Уж давно Тр[етьяков] подсылал ко мне, но мне не хотелось, а нынче приехал этот Крамской и уговорил меня, особенно тем, что говорит: всё равно ваш портрет будет, но скверный. Это бы еще меня не убедило, но убедила жена сделать не копию, а другой портрет для нее. И теперь он пишет, и отлично, по мнению жены и знакомых. Для меня же он интересен, как чистейший тип петербургского новейшего направления, как оно могло отразиться на очень хорошей и художнической натуре. Он теперь кончает оба портрета и ездит каждый день, и мешает мне заниматься. Я же во время сидений обращаю его из петербургской в христианскую веру и, кажется, успешно. Нынче он мне рассказывал про убийство Сувориной.[6] Какое знаменательное событие!

Вертер[7] застрелился, и Комаров, и гимназист, которому труден латинский урок. Одно значительно и величественно, другое мерзко и жалко. Напишите, если узнаете подробности этого убийства.

До свидания. Искренно любящий вас Л. Толстой.


Впервые опубликовано в книге «Лев Николаевич Толстой. Сборник статей и материалов», М. 1951, стр. 659—660. Датируется на основании пометки Страхова на автографе: «24 сентября 1873 г.». Ответ на письмо Страхова от 4...20 сентября (ПС, стр. 33—36).


1 В типографию Каткова, где печатался роман. Письмо Толстого неизвестно. Вероятно, оно не было написано, так как упоминаемые изменения сделаны не были.

2 См. письмо Страхова от 4...20 сентября (ПС, стр. 34).

3 «Природа» — популярный естественнонаучный журнал, выходивший в Москве в 1873—1877 гг. Статья Страхова «О развитии организмов. Попытка точно поставить вопрос» впервые была напечатана в журнале «Природа», 1874, кн. 1, стр. 1—58.

4 Имеется в виду роман «Анна Каренина».

5 В сентябре Толстой ездил охотиться в имение Д. Д. Оболенского Шаховское Тульской губ., Богородицкого уезда.

6 Анна Ивановна Суворина, рожденная Баранова (1840—1873) — первая жена издателя и журналиста Алексея Сергеевича Суворина, писательница для детей и переводчица ряда популярных французских и немецких книг.

7 Герой романа Гёте «Страдания молодого Вертера».

#### 36. H. M. Нагорнову.

1873 г. Сентябрь?


Любезный Николай Михайлович!

Пользуюсь вашим позволением обращаться к вам с просьбой о гувернантке и гувернерах. Вот в чем моя просьба. Зайти на Пречистенском бульваре в дом Небольсина в контору гувернанток и спросить, нет ли у них с хорошей рекомендацией француженки или швейцарки, не столь старой, как m-me Raoux, кот[орую] они мне рекомендовали, и если есть, то мне сейчас написать, какая и какая цена. Обязанности ее смотреть за Таней и давать уроки мальчикам. Если же нет, то сейчас же съездите, пожалуйста, к m-me Raoux на углу Неопалимой Купины и Трубного переулка, дом Шнейдера у г-на Арнольди. Впрочем, в конторе гувернанток вы можете взять и адрес и узнать, всё ли еще без места эта m-me Raoux. Если m-me R[aoux] без места, то тотчас же посылайте ее к нам и дайте ей за два месяца вперед, как она просила. — Теперь, если вы хотите очень меня одолжить, то съездите еще в воспитательный дом и в Николаевском институте, у смотрителя Шеншина, найдите г-на Бёке, которого я подговорил себе, и узнайте у него, решился ли у него вопрос о том, может ли он принять мое место. Если да, то узнайте его цену (он мне сказал неопределенно) и берите его и посылайте ко мне, хоть за 800 рублей. Я предлагал ему 600, и лучше за 600, но за ценой я не постою. Вперед очень благодарю вас за ваши хлопоты. Целуем Варю и Волю.


Впервые опубликовано в «Сборнике Государственного Толстовского музея», М. 1937, стр. 197. Датируется сопоставлением с письмом № 37.

Николай Михайлович Нагорнов (1845—1896) — с 1872 г. муж старшей дочери М. Н. Толстой, Варвары Валериановны. См. о нем т. 83, стр. 215.

#### * 37. С. Н. Толстому.

1873 г. Октябрь. Я. П.


Что ты и все твои, живы ли, здоровы и благополучны. Машенька недавно присылала телеграмму[1]— ответ заплачен — Répondez si Serge vient je pars[2],.. что-то такое. Я отвечал: Serge ne vient pas.[3] Кажется, я не ошибся. Да и вообще, ты разве обещал? У нас нового француженка m-me Raoux, кот[орая] до сих пор очень хороша. Охота тебя, я думаю, я не дразнит. Такая сушь, что ни одного охотничьего дня не было. Я затравил 3-х русаков во все время. Не нужно ли тебе денег? Вообще меня мучает мысль, что мы не условились с тобой, в какие сроки платить проценты.

Если бы ты это обдумал и написал, то это было бы хорошо. Я бы сам к тебе приехал, если бы не дорожил так временем, которое у нас пошло в правильной жизни. А может, ты заедешь, тогда переговорим.

Л. Толстой.


Год определяется сопоставлением содержания с рассказом С. А. Толстой в ее автобиографии «Моя жизнь» о том, что осенью 1873 г. Толстой привез из Москвы пожилую степенную гувернантку m-me Raoux, которая жила у них недолго. 22 августа Толстые приехали из Самарской губ. и до конца сентября Толстой не ездил в Москву, так как в это время Крамской писал его портрет. С 15 по 21 сентября, приблизительно, он был на охоте, как писал об этом Крамской П. М. Третьякову. В начале же ноября С. Н. Толстой был в Ясной Поляне. Следовательно, письмо могло быть написано только в октябре.


1 Телеграмма М. Н. Толстой, жившей с 1872 г. за границей, и ответная телеграмма Толстого неизвестны.

2 [Отвечайте, приедет ли Сергей, я уезжаю]

3 [Сергей не приедет.]

#### * 38. С. Н. Толстому.

1873 г. Ноября 10. Я. П.


На другой день после твоего отъезда, т. е. вчера утром, Петя умер,[1]и нынче его похоронили. Его задушило горло, то, что они называют круп. Нам это внове и очень тяжело, главное Соне. — Вчера же получил письмо из типографии, что 12-го выйдет издание.[2] А нынче приехали Дьяковы. Дьяков[3] едет нынче в Москву и оставляет Машу[4] и Софеш[5] у нас. — Мне лучше всего бы было ехать в Москву теперь. Соня не останется одна. Если можешь, поедем теперь, т. е. послезавтра, 12-го. Ты ли заедешь к нам, или съедемся на поезде? Отвечай, как и что?[6]

Твой Л. Толстой.

Две фразы впервые опубликованы в Г, II, стр. 175. Датируется содержанием.


1 Младший сын Толстых (род. 13 июня 1872 г., ум. 9 ноября 1873 г.).

2 Из типографии Каткова, где печаталось 3-е издание «Сочинений Л. Н. Толстого», вышедшее между 11 и 17 ноября 1873 г. (Первым изданием вошедших в состав его произведений Толстого считалась публикация их в журналах. Второе (фактически первое) отдельное издание вышло в 1864 г. в двух томах в изд. Ф. Т. Стелловского.)

3 Дмитрий Алексеевич Дьяков (1823—1891). См. о нем т. 46, прим. 83.

4 Мария Дмитриевна Дьякова (1850—1903) —дочь Д. А. Дьякова.

5 Софья Робертовна Войткевич (1844—1880) — гувернантка М. Д. Дьяковой.

6 Толстой, уехав из Ясной Поляны 12 ноября, вернулся числа 16-го. См. письмо С. А. Толстой к Т. А. Кузминской от 14 ноября 1873 г. (ГМТ).

#### 39. H. Н. Страхову.

1873 г. Ноября 17. Я. П.


За мной два письма, дорогой Николай Николаевич. Я не считаюсь, но помню, что на оба мне хотелось отвечать и пропустил время;[1] но не забыл, что хотел отвечать. На первое мне хотелось вам написать откровенно мой разговор с женой о вас и мои сомнения. Всякий раз, как я вспомню о Страхове, я думаю: да, это — один из замечательнейших людей, и вспоминаю его разговоры, его книгу[2] и свое впечатление и потом сомненье: «не оттого ли я так думаю, что он меня любит и хвалит, т. е., мне кажется, ценит». И это сомненье меня тревожит. На второе письмо, где вы описываете первое представление драмы Писемского[3] и эту серьезную озабоченность и определенность суждений о том, что они знают только по имени, я хотел только сказать вам, как верно вы выразили то, что 1000 раз поражало меня.

Я не отвечал вам долго, сначала по небрежности, а потом на неко[торое] время вся жизнь наша расстроилась. У нас умер меньшой ребенок — Петя. Эта была первая смерть за 11 лет. Значение этой смерти несемейный человек понять не может.

Работа моя до этого шла хорошо, даже очень хорошо. Могу сказать, что листов 7 готовы к печати, и остальное все перемято в тесто, так что окончание — только вопрос времени. Я уже начинал подумывать о процессе печатания, и вся надежда на вас. И если вы согласитесь держать коректуры, то буду печатать в Петербурге и буду печатать 1-ый том, не дожидаясь 2-го.

Он может быть готов в декабре, может и не быть готов. Пожалуйста, ответьте, как всегда, просто и прямо, возьметесь ли вы за эту работу и на каких условиях.[4]

Теперь хочется сказать вам то, что, вероятно, удивит вас, и неприятно — некот[орые] физико-философские соображения, кот[орые] всегда занимали меня и теперь особенно захватили меня. Я вам не рассказывал, кажется, мою гипотезу о замене понятия тяготения понятием тепла. Я страстно был занят этим 3-го года[5] и оставил; нынче, читая детям J. Verne. Voyage autour de la lune,[6] меня поразило то место, где они, вступив в нейтральный пункт между луной и землей, находятся вне закона тяжести, но все-таки двигаются.[7] Как они это делают? Допустив все те условия, в к[оторых] они находятся (что нет ни пустоты, ни холода, что организм цел), как они двигаются? Ни ноги, ни руки, ни крылья, ни поплавки, ни змеиные позвонки не произведут движенья.

Если они двинутся, то только непосредственным действием воли движения, т. е. чудом — тем самым, про кот[орое] мы говорили, когда говорили о движении вообще. Рассуждая же вообще, очевидно, что без тяготения невозможно движение — сила. А сила = тепло, стало быть, без тяготения нет тепла, нет движения. А тяготение есть движение, и известная воля движения — чудо.[8] —

Вот какой вздор мне приходит в голову. Пожалуйста, если вы меня поняли, напишите мне, согласны ли вы с моими рассуждениями и не приходило ли вам или известным вам ученым уже что-нибудь подобное в голову.[9]

Пожалуйста, пишите мне почаще. Ваши письма для меня всегда такое радостное событие.

Ваш Л. Толстой.

17 ноября.


Впервые опубликовано в книге «Лев Николаевич Толстой. Сборник статей и материалов», М. 1951, стр. 661—662. Год определяется на основании пометки Страхова на автографе: «17 ноября 1873 г.».


1 Письма Страхова неизвестны.

2 «Мир как целое. Черты из науки о природе», Спб. 1872.

3 Алексей Феофилактович Писемский (1820—1881) — романист и драматург. См. т. 47, стр. 101 и прим. 1169. Драма, о которой писал Страхов, — вероятно, поставленный в Петербурге 12 октября 1873 г. на сцене Александринского театра «Ваал».

4 Страхов ответил 26 ноября: «Как я рад... что так скоро представился случай поработать для Вас... Предлагаю Вам отдать мне корректуру и все, что только пожелаете, на следующих условиях: Вы мне дадите 1) два экземпляра Вашего нового романа, 2) два экземпляра собрания Ваших сочинений, 3) два экземпляра Азбуки» (ПС, стр. 36).

5 То есть во время работы над естественнонаучными статьями для «Азбуки». См. т. 48.

6 Жюль Верн (Jules Verne, 1828—1905) французский писатель, автор научно-фантастических романов. Роман Верна «Путешествие вокруг луны» вышел впервые в Париже в 1870 г. Экземпляр этого издания сохранился в яснополянской библиотеке.

7 Толстой имеет в виду гл. VIII — «В 78114 милях от земли» (стр. 118—122 в издании 1870 г.). Это место настолько поразило Толстого, что он вспомнил о нем почти через 6 лет, в письме к А. А. Фету от 1 февраля 1879 г.

8 Более подробно об этом см. в Дневнике Толстого в записях от 17 и 18 ноября 1873 г. (т. 48).

9 Ответ Страхова см. в ПС, стр. 36—39.

#### * 40. А. А. Фету.

1873 г. Ноября 18. Я. П.


У нас горе: Петя меньшой заболел крупом и в два дня умер 9-го. Это первая смерть за 11 лет в нашей семье, и для жены очень тяжелая. Утешаться можно, что если бы выбирать одного из нас 8-рых, эта смерть легче всех и для всех; но сердце, и особенно материнское — это удивительное высшее проявление божества на земле — не рассуждает, и жена очень горюет. —

Я на днях был в Москве по делам, воспользовавшись присутствием у нас Дьяковых, чтобы не оставить Соню одну, и теперь мы понемножку привыкаем к пустоте, кот[орую] оставил Петя.

Благодарю вас, что не забываете меня письмами. Как бы хорошо было, если бы не забыли и проезжая в Москву.

Порадовался я успеху ваших занятий с Оленькой. Я так и ждал. У меня одно из лучших, радостнейших занятий — это уроки с детьми математики и греческого, к[оторые] мы начали,[1] Передайте наш душевный привет Марье Петровне.

Ваш Л. Толстой.

18 Nоября.

Отчего Nоября пишут всегда N латинское?


Впервые опубликовано, с пропусками, в «Русском обозрении», 1890, № 8, стр. 451. Год определяется упоминанием о смерти сына Петра. Письмо Фета, на которое отвечает Толстой, неизвестно.


1 О занятиях Толстого с сыновьями математикой и греческим языком см. И. Л. Толстой, «Мои воспоминания», изд. 2-е, М. 1933, стр. 50, 51 и 76, и С. Л. Толстой, «Очерки былого», М. 1949, стр. 23 и 24.

#### * 41. А. М. Кузминскому.

1873 г. Ноября 18...25. Я. П.


Редко мы переписываемся с тобой, любезный друг, и всякий раз только о горестном. Твое письмо пришло без меня, и Соня прочла его. Я был в Москве. И в записочке, которую мне написала Соня с лошадьми, встречавшими меня, написала про ваше горе.[1] Не могу тебе сказать, как оно мне было больно. Сколько раз я замечал этот странный закон вен2 счастливых и несчастных, не в одной игре, но и в самых важных делах жизни. Кажется, мы с вами — а мы так близки по женам и дружбе — вступили в эту несчастную вену. Будем крепиться. Авось доживем опять до счастливой вены, которая для меня состоит только в том, чтобы ничто не изменялось. Один Петя, крикливый ребенок, для отца еще не имеющий никакой прелести, и тот, кроме грусти, что нет именно его, оставил такую пустоту в доме, кот[орой] я не ожидал. Сколько раз мы вспоминали о том, каково было вам! Надеюсь, что теперь уж идет твое письмо — другое с известиями, хоть не хорошими, но не дурными о Тане. Пожалуйста, напиши, если не писал еще. Хоть и далеко мы друг от друга, но как и я чувствую, и вы, верно, тоже, что в самом дорогом, в семейных радостях и горестях, никто не принимает такого участия, как мы друг в друге.

Твой Л. Толстой.


Датируется на основании слов: «Я был в Москве» (см. прим. 6 к письму № 38).

Об Александре Михайловиче Кузминском (1845—1917) см. т. 83, стр. 108—109.


1 Записка С. А. Толстой неизвестна. Толстые были встревожены известием о неудачных родах Т. А. Кузминской.

2 Французское veine — полоса счастья, удач или неудач.

#### 42. H. Н. Страхову.

1873 г. Ноября 29...30. Я. П.


Или я слишком невежествен и глуп, чтобы понять вас, или вы неправы, дорогой Николай Николаевич, и неправы потому, что из-за увлечения какими-нибудь соображениями естественнонаучными вы упустили из виду всю философскую portée[1] вопроса о возможности движения вне тяготения. Кошка летит по параболе и перевернется так, чтобы стать на ноги — это несомненно. По ее воле центр тяжести будет переходить в различные части ее тела, или, вернее, различные части ее тела будут по ее воле совпадать с центром тяжести, но центр тяжести, движущийся по линии параболы, не отступит от этой линии. Что же это значит? Значит, по-моему, что движения возможны для кошки только потому, что центр ее тяжести (хотя и подвижный по отношению других тел), неподвижный для нее, служит точкой опоры. Чтó ж это точка опоры? Тяжесть. Для кошки (в данном случае) есть еще точка опоры воздуха. Я не понимаю движения без точки опоры. А точки опоры кроме тяжести не знаю. Я сгибаю палец потому, что одна сторона рычага тяжелее, но если нет тяжести, то, как бы я ни удлинял и ни укорачивал плечи рычага, обе стороны равны. Вы мне скажете — мускулы, упругость. И действия упругости мой ум не в силах понять без тяжести. Натянули резинку на два столбика и, поставив ее вне тяготения, перерезали резинку в середине. Будет движенье каждой половины резинки к своему столбику? По-моему, не будет. Столько же причины есть для резинки сократиться, сколько столбику сдвинуться с места, и потому ничто не сдвинется. И связанные растянутой резинкой тысяча пудов свинцу и перо не сдвинутся одинаково. И одна резинка, растянутая и пущенная, вне тяготения не сократится, потому что нет причины или одной частице резинки притянуть к себе другую, или быть притянутой к другой. Если резинка сокращается при тяготении, то она сокращается к своему центру тяжести. —

Химическое соединение тоже, как я понимаю, не произойдет никакое без тяжести, т. к. газ никогда не будет в той плотности, какая нужна. И еще по другим причинам.

Если вы хотите и можете, не тратя слишком много времени, объяснить, в чем я ошибаюсь, пожалуйста объясните мне. Вы очень, очень меня обяжете. Очень благодарен вам за вашу готовность.[2] Желание ваше будет исполнено. Что же касается до цены, которую вы приписываете своим критическим трудам, то в этом я только вижу подтверждение того, что человек никогда не знает себе цену и в чем состоит его сила. То, что вы говорите, что никто, кроме вас, не высказывал ясно значения выступающих явлений в науке и искусстве, совершенно справедливо, но в этом не может быть цель деятельности вашей, т. к. дураков не научишь, как черного кобеля не отмоешь добела, а умным, точно умным, не нужно объяснений, так как именно для них писано то, что вы объясняете. В ваших же критических трудах я вижу только Vorspiel,[3] опыт силы — выразить ясно, кратко, точно самые сложные выводы и сочетания мысли. И в этом вы такой мастер, какого я нигде не видал, и в этом я не вижу цель, а только практику, выработку того орудия мысли, чтобы выразить те мысли, которыми вы полны и которые, с радостью узнал, теперь занимают вас.


Впервые опубликовано в книге «Лев Николаевич Толстой. Сборник статей и материалов», М. 1951, стр. 663—664. Датируется на основании пометки Страхова на автографе: «30 но. 1873 г.». Ответ на письмо Страхова от 26 ноября (ПС, стр. 36—39).


1 [значение, важность]

2 Взять на себя хлопоты, связанные с печатанием «Анны Карениной».

3 [прелюдия, пролог,]

#### * 43. А. М. Быкову.

1873 г. Декабря 3. Я. П.


Милостивый государь Александр Михайлович!

Боюсь, что я надоел Вам своим посредничеством о различных обиженных и злоупотребляю Вашей добротой; но принужден опять утруждать Вас. — Покорнейшая просьба моя состоит в том, чтобы выслушать жалобы этого мужика на Сергиевского станового. Если Вы выслушаете этого хорошего и толкового мужика, Вы, вероятно, сами захотите помочь ему. — Я несколько раз выспрашивал на все лады этого человека, боясь вступиться за выдумщика; но, по моему убеждению, он говорит правду. Если же это правда, то это одно из возмутительнейших дел, в возможность которых я бы не поверил. Надеясь на Ваше великодушие, чтобы помочь этому человеку и меня извинить за мою назойливость, имею честь быть с искренним уважением покорный слуга

граф Лев Толстой.

3 декабря 1873.


Александр Михайлович Быков (1812—1878) — тульский вице-губернатор с 1866 по 1877 г.

#### * 44. H. H. Страхову.

1873 г. Декабря 12...1З. Я. П.


О дорогой Николай Николаевич, как бы я дорого сейчас (получив ваше письмо) дал за час беседы изустной с вами, вместо того чтобы писать. — Я недавно перечитывал Montaigne’a,[1] и он говорит в одном месте: «à moins qu’ils ne me donnent une explication plus embrouillée, que la chose même».[2]И вспомнил это, когда читал ваше объяснение и доказательство необходимости понятия массы и инерции. Эти оба понятия с детства моего не укладывались в мою голову, помимо вопросов специально астрономических. И вот почему: Понятие массы нам необходимо для объяснения силы. Самое же понятие массы включает в себя понятие силы, связующей все частицы массы. Понятие инерции основано на понятии массы и есть только отрицательное понятие движения. — Но я не говорю, чтобы эти отвлечения не были полезны для объяснения астрономических законов, я говорю, что для общих физических законов они ничего не объясняют и только путают и лишают всякой возможности открытия лучшего объяснения. Мне кажется, что для каждого объяснения должен быть составлен баланс, более ли оно объясняет, чем затемняет, и только; когда оно более объясняет, оно может быть принято. Человек с здоровым и, допустим, до высшей степени образованным математически и словесно умом желает понять законы силы — тoй силы, которую он сознает в себе, и сил, которых действия он чувствует на себе беспрестанно, и ему говорят: инерция, масса и, виноват, всю ту путаницу по отношению к физическим явлениям, кот[орую] вы выписываете из Ньютона.[3] Этот человек выслушает и скажет: «для чего мне вся эта на веру принятая путаница, когда у меня есть другие несомненные понятия о силе, заключающейся во мне самом, и о сопротивлениях этой силе — стало быть, других силах, воздействие которых на меня и составляет мою жизнь. Законы отношений масс к силам я вижу в самых грубых проявлениях механической силы; но я не о том спрашиваю. Закона же инерции я не вижу и не могу понять, для чего он мне нужен. Я вижу другие два закона коренные, кот[орые] мне нужно объяснять, п[отому] ч[то] они сознаны мной. Это закон силы жизни во мне и, по посылке, кот[орую] я делаю во всем, что воздействует на меня, я вижу эту такую же силу в гниении (химическом процессе) и в махании хвостом собаки, и другой закон тяготения, которому подчинены все эти другие силы, подчинены или связаны, переплетены, я не знаю; но вот две основы, с которых может начинаться всякое физическое объяснение. Если физическая философия найдет отношение этих сил, сведет их в одну, я буду очень рад. Если физ[ическая] фил[ософия] отбросит обе эти мне кажущиеся только основы и найдет одну более простую и неизвестную мне, я буду очень рад. Но если физическая философия наговорит мне всяческой чепухи, вследствие которой эти две сознаваемые мною простые основы всего физического мира распадутся на бесчисленное количество выдуманных понятий массы, инерции, химического сродства, притяжения, отталкивания, упругости и мн[огие] др[угие], а вместе не объяснит мне отношение этих двух основ, то я могу только подивиться и подумать о том, каким путем могли дойти умные люди до такой бессмыслицы. И это объяснение я нахожу в том, что Ньютоновская гениальная мысль для объяснения видимого движения небесных тел, весьма удобная для астрономии, перенесена в физику. И тот же прием, естественный для объяснения небесных тел, рассматривая их отдельно (Сатурн нельзя смешать с Сириусом, пот[ому] ч[то] они на мильоны верст; но не атом даже, а видимую крупинку железа нельзя рассматривать отдельно по ее массе), перенесен в физику; и всё изучение посвящено на бесконечно малые, т. е. на такие, где можно врать, что угодно, и утешаться тем, что логически правильно построенная формула, пропущенная через ряд математических вычислений или физических соображений, выйдет опять, хотя и в другой форме, но логически правильно построенной. —

Знать сущность вещей мы не можем. Весь успех наук состоит только в том, чтобы находить такую точку зрения, с которой легче обнимать наибольшее количество явлений (поэтому Линеева классификация[4] —в самом низком роде — но успех науки), и вся астрономия есть только классификация весьма искусная. Таблица этой классификации очень хитрая, искусная и потому легко много обнимающая. Я нисколько не верю в то, что земля вертится и круглая et cet., но я знаю, что это лучшая точка зрения, и потому благодарен за ее приобретение. Точно того же я ищу в физике и нахожу совершенно противоположное. Мало того, я вижу, что они вовсе потеряли из вида то, что одно есть на потребу, т. е. объяснение видимых и сознаваемых явлений, и что они, приняв годное для астрономии предположение Ньютона, гнут на то же объяснение физических явлений.

Смейтесь надо мной, браните меня, но будьте снисходительны во внимание того, что я такое к вам имею доверие, что выкладываю вам мысли сверху, к[оторые] и не следовало бы так говорить необдуманно. —

Моя работа с романом на днях только пошла хорошо в ход. A то всё был нездоров и не в духе.

Отвечайте, пожалуйста.[5]

Ваш Л. Толстой.


Датируется на основании пометки Страхова на автографе: «13 декабря 1873 г.». Ответ на письмо Страхова от 7 декабря 1873 г. (ПС, стр. 39—41).


1 Монтень (Michel de Montaigne, 1533—1592) — французский философ. Толстой читал его «Essais» («Опыты») в издании Шарля Луандра. См. т. 58, прим. 643.

2 [только бы они не дали мне объяснения еще более запутанного, чем сам предмет.]

3 H. Н. Страхов прислал Толстому выписку из книги Ньютона «Математические начала натуральной философии» (Определение III). См. ПС, стр. 40.

4 Карл Линней (1707—1778) — шведский естествоиспытатель, создатель системы классификации растений на основании их морфологических признаков.

5 Ответ H. Н. Страхова неизвестен.

#### 45. H. Н. Страхову.

1873 г. Декабря 16...17. Я. П.


Вы угадали, дорогой Николай Николаич, что я не в состоянии понять всей прелести составления букета из имен, я — больше— даже не понимаю, как можно играть в то, чем живешь. Я, по крайней мере, поэтому должен отказать.[1] Я ждал целый год, мучительно ждал расположения духа для писанья — оно пришло — я им пользуюсь для того, чтобы кончить любимое мною дело.[2] Теперь что же я могу сделать, чтобы удовлетворить желанию к[нязя] Мещерского,[3] и для того, чтобы содействовать доброму делу? 1) Или оторваться от работы, чтобы написать une bluette,[4] Я одну минуту даже думал это сделать. Но это было бы преступлением относительно своего настоящего долга. — 2) Напечатать главу из этого романа; но я их постоянно переделываю, и я ими еще недоволен, и опять это отрывка.[5] 3) Из своего портфеля дать кое-что — не могу выпустить мерзость с своим именем. Для каких бы целей это ни было, это само по себе подло. Объявить в концерте Пати,[6] собрать деньги и заставить петь козу какую-нибудь. —

Так что простите, что вам отказываю, и поучтивее за меня извинитесь.

Ваш Л. Толстой.

Имени объявлять моего нельзя; но свое расположение духа знаешь меньше всего и, если бы случилась возможность написать или поправить что-нибудь до 25 января, я пришлю.


Впервые опубликовано в книге «Лев Николаевич Толстой. Сборник статей и материалов», М. 1951, стр. 665. Датируется на основании пометки Страхова на автографе: «17 декабря 1873 г.».


1 Речь идет о сделанном Толстому (повидимому, через Страхова) предложении участвовать в сборнике «Складчина (Литературный сборник, составленный из трудов русских литераторов в пользу пострадавших от голода в Самарской губернии)». Сборник этот, в котором участвовало около сорока писателей самых различных направлений, был выпущен в Петербурге в 1874 г. комитетом литераторов, в состав которого входили Краевский, Гончаров, Некрасов и Никитенко. Толстой в сборнике не участвовал.

2 Роман «Анна Каренина».

3 Владимир Петрович Мещерский (1839—1914). См. т. 61, письмо № 348. Повидимому, приглашение участвовать в «Складчине» и просьба о разрешении заранее объявить Толстого в числе участников сборника были переданы Толстому Страховым от лица Мещерского.

4 [пустячок, литературная безделка.]

5 Так в автографе.

6 Аделина Патти (1843—1919) — знаменитая певица.

#### * 45а. И. И. Орлову.

1873 г. Мая 7. Тула.


Телеграмма

Мценск. Алексею Золотарёву передать Орлову.

Отдайте по 2.50 копеек. Деньги привезите или пришлите все немедленно.

Граф Толстой.

## СПИСОК ПИСЕМ Л. Н. ТОЛСТОГО 1873—1879 гг., НЕ ИМЕЮЩИХСЯ В РАСПОРЯЖЕНИИ РЕДАКЦИИ

### 1873

1. Неизвестным. Июль? Хутор на Тананыке. Упоминается в письме № 30.

2. М. Н. Толстой. Телеграмма. Сентябрь...октябрь. Я. П. Упоминается в письме № 37.

3. В Московский комитет грамотности. Заявление. Октябрь. И. Н. Шатилов, председатель Комитета, на заседании 23 октября доложил, что им «получено заявление от гр. Л. Н. Толстого, которым он предлагает Комитету выбрать из его сочинений то, что пригодно для народного чтения, и издать отдельными книжками» («Московские епархиальные ведомости», 1874, № 35, стр. 376).

## ПРЕДИСЛОВИЕ К ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРОМУ ТОМУ.

В настоящем томе Полного собрания сочинений печатаются письма Л. Н. Толстого за 1873—1879 годы.

В письмах нашли отражение все основные моменты жизни и творчества Толстого за этот период.

Письма 1874—1875 годов ярко характеризуют глубокий интерес Толстого к вопросам народного образования: его полемику с педагогами о методах обучения, выступления в Московском комитете грамотности, работу в качестве члена училищного совета Крапивенского и Чернского уездов, план образования в Ясной Поляне учительской семинарии. Значительное место занимают письма, связанные с изданием и распространением «Новой азбуки», «Книг для чтения» и статьи «О народном образовании».

1873—1877 годы — время создания романа «Анна Каренина». Письма этих лет (в особенности к H. Н. Страхову и А. А. Фету) являются ценнейшим материалом для творческой истории романа.

Кроме того, период 1873—1879 годов отмечен работой Толстого над романами из эпохи конца XVII — начала XIX века и «Декабристами». Для характеристики этой работы исключительный интерес представляют письма к В. В. Стасову, H. Н. Страхову, П. Д. Голохвастову и декабристу Н. П. Свистунову, которые присылали Толстому различные исследования и материалы и сообщали исторические сведения, нужные ему для работы над романами.

В письмах этого периода отразился сложный и противоречивый процесс назревания перелома в мировоззрении Толстого. Письма свидетельствуют о напряженном интересе писателя к социально-политическим вопросам, выдвинутым эпохой 70-х годов, и, с другой стороны, раскрывают философские и религиозно-нравственные искания, сопровождавшие разрыв Толстого со всеми привычными взглядами дворянского класса, к которому он принадлежал по рождению и воспитанию, и его переход на позиции патриархального крестьянства.


Настоящий том включает 501 письмо Л. Н. Толстого. За 1873 г. — 46 писем, за 1874 г. — 74 письма, за 1875 г. — 104 письма, за 1876 г. — 63 письма, за 1877 г. — 67 писем, за 1878 г. — 87 писем, за 1879 г. — 60 писем. 55 писем за эти годы к С. А. Толстой напечатаны в восемьдесят третьем томе. В разделе «Деловые бумаги и официальные документы» публикуется 3 документа.

143 письма публикуются впервые, 52 письма были опубликованы неполностью; текст писем, опубликованных ранее в различных книгах, сборниках и статьях, заново сверен с рукописями. 454 письма печатаются по автографам, 16 — по копиям, 2 — по фотокопиям, 29 — по печатным источникам.

## РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРОМУ ТОМУ.

При воспроизведении текста писем Л. Н. Толстого соблюдаются следующие правила.

Текст воспроизводится по новой орфографии, но с соблюдением всех особенностей правописания Толстого, которое не унифицируется, то есть в случаях различного написания одного и того же слова эти различия воспроизводятся.

Ударения в «что» и других словах, поставленные самим Толстым, воспроизводятся и оговариваются в сноске.

Условные сокращения типа «к-ый», вместо «который», раскрываются, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках.

Слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках. Не дополняются общепринятые сокращения: и т. п., и пр., и др.

Описки (пропуски и перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в сносках, кроме тех случаев, когда есть сомнение, является ли данное написание опиской. Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в сноске.

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] или [2 неразобр.], где цифры обозначают количество неразобранных слов.

Из зачеркнутого воспроизводится в сноске лишь то, что представляет интерес для понимания текста, причем знак сноски ставится при слове, после которого стоит зачеркнутое.

Написанное в скобках воспроизводится в круглых скобках.

Подчеркнутое воспроизводится курсивом.

Пунктуация автора воспроизводится в точности, за исключением тех случаев, когда она противоречит общепринятым нормам, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях.

При воспроизведении многоточий ставится столько же точек, сколько стоит их у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие абзацы в тех местах, где начинается разительно отличный по теме и характеру от предыдущего текст, причем каждый раз делается оговорка в сноске: Абзац редактора. Знак сноски ставится перед первым словом сделанного редактором абзаца.

Письма, публикуемые впервые, или те, из которых печатались лишь отрывки или переводы, обозначены звездочкой. В примечаниях указание на то, что письмо печатается по автографу, не делается. Публикация по другим источникам каждый раз оговаривается.

Все даты по 31 декабря 1917 года приводятся по старому стилю, а с января 1918 года — по новому стилю.

В примечаниях приняты условные сокращения:

АФ — Архив А. А. Фета в Государственной Публичной библиотеке им. В. И. Ленина (Москва).

Б, II — П. И. Бирюков, «Лев Николаевич Толстой. Биография», т. II, изд. «Посредник», М. 1908.

БЛ — Государственная Публичная библиотека им. В. И. Ленина.

Г, II — H. Н. Гусев, «Жизнь Л. Н. Толстого. Л. Н. Толстой в расцвете художественного гения», М. 1928.

ГMT — Государственный музей Л. Н. Толстого Академии наук СССР, рукописное отделение.

ПС — «Переписка Л. Н. Толстого с H. Н. Страховым», изд. Общества Толстовского музея, СПб. 1914.

ПТ — «Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой», Спб. 1911.

ПТС, I, II — «Письма Л. Н. Толстого, собранные и редактированные П. А. Сергеенко», изд. «Книга», I — 1910; II — 1911.

ТС — «Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка 1878 — 1906», изд. «Прибой», Л. 1929.

TT, 1—4 — «Толстой и о Толстом», вып. 1—4, изд. Толстовского музея, М. 1924—1927.

## ИЛЛЮСТРАЦИИ

Автотипия двух страниц письма Л. Н. Толстого к H. Н. Страхову от 25 марта 1873 г. Между 16 и 17 стр.