Лев Николаевич
Толстой

Третья русская книга для чтения

(1875 г.)

Государственное издательство

художественной литературы

Москва — 1957

Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронной копии 21-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной

Российской государственной библиотекой

Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru

Предисловие и редакционные пояснения к 21-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

Перепечатка разрешается безвозмездно.

Л. Н. Толстой. 1873

Художник И. Н. Крамской

ТРЕТЬЯ
РУССКАЯ КНИГА ДЛЯ ЧТЕНИЯ

ПОДГОТОВКА ТЕКСТА И КОММЕНТАРИИ

В. С. СПИРИДОНОВА и В. С. МИШИНА

ОГЛАВЛЕНИЕ ІІІ-й КНИГИ

Стр.

Царь и сокол ... 205

Лисица ... 205

Строгое наказание ... 206

Дикий и ручной осел ... 206

Заяц и гончая собака ... 206

Олень ... 207

Зайцы ... 207

Собака и волк ... 208

Царские братья ... 208

Слепой и молоко ... 208

Русак ... 209

Волк и лук ... 210

Как мужик гусей делил ... 210

Комар и лев ... 211

Яблони ... 212

Лошадь и хозяева ... 213

Клопы ... 213

Старик и смерть ... 214

Как гуси Рим спасли ... 214

Отчего в морозы трещат деревья? ... 215

Сырость. I ... 215

Сырость. II ... 216

Разная связь частиц ... 216

Лев и лисица ... 217

Праведный судья ... 217

Олень и виноградник ... 220

Царский сын и его товарищи ... 220

Галчонок ... 223

Как я выучился ездить верхом ... 223

Топор и пила ... 225

Солдаткино житье ... 226

Кот и мыши ... 230

Лед, вода и пар ... 230

Перепелка и перепелята ... 232

Булька ... 233

Булька и кабан ... 233

Фазаны ... 235

Мильтон и Булька ... 236

Черепаха ... 237

Булька и волк ... 238

Что случилось с Булькой в Пятигорске ... 240

Конец Бульки и Мильтона ... 242

Птицы и сети ... 243

Чутье ... 243

Собаки и повар ... 244

Основание Рима ... 245

Бог правду видит, да не скоро скажет ... 246

Кристаллы ... 253

Волк и коза ... 255

Поликрат Самосский ... 255

Вольга-богатырь ... 257

ЦАРЬ И СОКОЛ

(Басня)

Один царь на охоте пустил за зайцем любимого сокола и поскакал.

Сокол поймал зайца. Царь отнял зайца и стал искать воды, где бы напиться. В бугре царь нашел воду. Только она по капле капала. Вот царь достал чашу с седла и подставил под воду. Вода текла по капле, и когда чаша набралась полная, царь поднял ее ко рту и хотел пить. Вдруг сокол встрепенулся на руке у царя, забил крыльями и выплеснул воду. Царь опять подставил чашу. Он долго ждал, пока она наберется вровень с краями, и опять, когда он стал подносить ее ко рту, сокол затрепыхался и разлил воду.

Когда в третий раз царь набрал полную чашу и стал подносить ее к губам, сокол опять разлил ее. Царь рассердился и, со всего размаха ударив сокола об камень, убил его. Тут подъехали царские слуги, и один из них побежал вверх к роднику, чтобы найти побольше воды и скорее набрать полную чашу. Только и слуга не принес воды; он вернулся с пустой чашкой и сказал: «Ту воду нельзя пить: в роднике змея, и она выпустила свой яд в воду. Хорошо, что сокол разлил воду. Если бы ты выпил этой воды, ты бы умер».

Царь сказал: «Дурно же я отплатил соколу: он спас мне жизнь, а я убил его».

ЛИСИЦА

(Басня)

Попалась лиса в капкан, оторвала хвост и ушла. И стала она придумывать, как бы ей свой стыд прикрыть. Созвала она лисиц и стала их уговаривать, чтобы отрубили хвосты. «Хвост, — говорит, — совсем не кстати, только напрасно лишнюю тягость за собой таскаем». Одна лисица и говорит: «Ох, не говорила бы ты этого, кабы не была куцая!»

Куцая лисица смолчала и ушла.

СТРОГОЕ НАКАЗАНИЕ

(Сказка)

Один человек пошел на торг и купил говядины. На торгу его обманули: дали дурной говядины, да еще обвесили.

Вот он идет домой с говядиной и бранится. Встречается ему царь и спрашивает: «Кого ты бранишь?» А он говорит: «Я браню того, кто меня обманул. Я заплатил за три фунта, а мне дали только два, и то дурную говядину». Царь и говорит. «Пойдем назад на торг; покажи того, кто тебя обманул». Человек пошел назад и показал купца. Царь свесил при себе мясо: видит, точно, обманули. Царь и говорит: «Ну, как ты хочешь, чтобы я наказал купца?» Тот говорит: «Вели вырезать из его спины столько мяса, на сколько он обманул меня».

Царь и говорит: «Хорошо, возьми нож и вырежь из купца фунт мяса; только смотри, чтобы у тебя вес был бы верен, а если вырежешь больше или меньше фунта, ты виноват останешься».

Человек смолчал и ушел домой.

ДИКИЙ И РУЧНОЙ ОСЕЛ

(Басня)

Дикий осел увидал ручного осла, подошел к нему и стал хвалить его жизнь: как и телом-то он гладок и какой ему корм сладкий. Потом, как навьючили ручного осла, да как сзади стал погонщик подгонять его дубиной, дикий осел и говорит: «Нет, брат, теперь не завидую, — вижу, что твое житье тебе соком достается».

ЗАЯЦ И ГОНЧАЯ СОБАКА

(Басня)

Заяц сказал раз гончей собаке: «Для чего ты лаешь, когда гонишься за нами? Ты бы скорее поймала нас, если бы бежала молча. А с лаем ты только нагоняешь нас на охотника: ему слышно, где мы бежим, и он забегает с ружьем нам навстречу, убивает нас и ничего не дает тебе».

Собака сказала: «Я не для этого лаю, а лаю только потому, что когда слышу твой запах, то и сержусь, и радуюсь, что я вот сейчас поймаю тебя; и сама не знаю зачем, но не могу удержаться от лая».

ОЛЕНЬ

(Басня)

Олень подошел к речке напиться, увидал себя в воде и стал радоваться на свои рога, что они велики и развилисты, а на ноги посмотрел и говорит: «Только ноги мои плохи и жидки», Вдруг выскочи лев и бросься на оленя. Олень пустился скакать по чистому полю. Он уходил, а как пришел в лес, запутался рогами за сучья, и лев схватил его. Как пришло погибать оленю, он и говорит: «То-то глупый я! Про кого думал, что плохи и жидки, те спасали, а на кого радовался, от тех пропал».

ЗАЙЦЫ

(Описание)

Зайцы по ночам кормятся. Зимой зайцы лесные кормятся корою деревьев, зайцы полевые — озимями и травой, гуменники — хлебными зернами на гумнах. За ночь зайцы прокладывают по снегу глубокий, видный след. До зайцев охотники — и люди, и собаки, и волки, и лисицы, и вороны, и орлы. Если бы заяц ходил просто и прямо, то поутру его сейчас бы нашли по следу и поймали; но бог дал зайцу трусость, и трусость спасает его.

Заяц ходит ночью по полям и лесам без страха и прокладывает прямые следы; но как только приходит утро, враги его просыпаются: заяц начинает слышать то лай собак, то визг саней, то голоса мужиков, то треск волка по лесу, и начинает от страха метаться из стороны в сторону. Проскачет вперед, испугается чего-нибудь и побежит назад по своему следу. Еще услышит что-нибудь — и со всего размаха прыгнет в сторону и поскачет прочь от прежнего следа. Опять стукнет что-нибудь — опять заяц повернется назад и опять поскачет, в сторону. Когда светло станет, он ляжет.

На утро охотники начинают разбирать заячий след, путаются по двойным следам и далеким прыжкам и удивляются хитрости зайца. А заяц и не думал хитрить. Он только всего боится.

СОБАКА И ВОЛК

(Басня)

Собака заснула за двором. Голодный волк набежал и хотел съесть ее. Собака и говорит: «Волк! подожди меня есть, — теперь я костлява, худа. А вот, дай срок, хозяева будут свадьбу играть, тогда мне еды будет вволю, я разжирею, — лучше тогда меня съесть». Волк поверил и ушел. Вот приходит он в другой раз и видит — собака лежит на крыше. Волк и говорит: «Что ж, была свадьба?» А собака и говорит: «Вот что, волк: коли другой раз застанешь меня сонную перед двором, не дожидайся больше свадьбы».

ЦАРСКИЕ БРАТЬЯ

(Сказка)

Один царь шел по улице. Нищий подошел к нему и стал просить милостыню.

Царь не дал ничего. Нищий сказал: «Царь, ты, видно, забыл, что бог всем один отец; мы все братья, и нам всем делиться надо». Тогда царь остановился и сказал: «Ты правду говоришь, мы братья и нам делиться надо», и дал нищему золотую деньгу. Нищий взял золотую деньгу и сказал: «Ты мало дал; разве так делятся с братьями? Надо делить поровну. У тебя миллион денег, а ты мне дал одну». Тогда царь сказал: «То правда, что у меня миллион денег, а я тебе дал одну; но у меня и братьев столько же, сколько денег».

СЛЕПОЙ И МОЛОКО

(Басня)

Один слепой отроду спросил зрячего: «Какого цвета молоко?»

Зрячий сказал: «Цвет молока такой, как бумага белая».

Слепой спросил: «А что, этот цвет так же шуршит под руками, как бумага?»

Зрячий сказал: «Нет, он белый, как мука белая».

Слепой спросил: «А что, он такой же мягкий и сыпучий, как мука?»

Зрячий сказал: «Нет, он просто белый, как заяц беляк».

Слепой спросил: «Что же, он пушистый и мягкий, как заяц?»

Зрячий сказал: «Нет, белый цвет такой точно, как снег».

Слепой спросил: «Что же, он холодный, как снег?»

И сколько примеров зрячий ни говорил, слепой не мог понять, какой бывает белый цвет молока.

РУСАК

(Описание)

Заяц русак жил зимою подле деревни. Когда пришла ночь, он поднял одно ухо, послушал; потом поднял другое, поводил усами, понюхал и сел на задние лапы. Потом он прыгнул раз-другой по глубокому снегу и опять сел на задние лапы и стал оглядываться. Со всех сторон ничего не было видно, кроме снега. Снег лежал волнами и блестел, как сахар. Над головой зайца стоял морозный пар, и сквозь этот пар виднелись большие яркие звезды.

Зайцу нужно было перейти через большую дорогу, чтобы придти на знакомое гумно. На большой дороге слышно было, как визжали полозья, фыркали лошади, скрипели кресла в санях.

Заяц опять остановился подле дороги. Мужики шли подле саней с поднятыми воротниками кафтанов. Лица их были чуть видны. Бороды, усы, ресницы их были белые. Из ртов и носов их шел пар. Лошади их были потные, и к поту пристал иней. Лошади толкались в хомутах, ныряли, выныривали в ухабах. Мужики догоняли, обгоняли, били кнутами лошадей. Два старика шли рядом, и один рассказывал другому, как у него украли лошадь.

Когда обоз проехал, заяц перескочил дорогу и полегоньку пошел к гумну. Собачонка от обоза увидала зайца. Она залаяла и бросилась за ним. Заяц поскакал к гумну по субоям; зайца держали субои, а собака на десятом прыжке завязла в снегу и остановилась. Тогда заяц тоже остановился, посидел на задних лапах и потихоньку пошел к гумну. По дороге он, на зеленях, встретил двух зайцев. Они кормились и играли. Заяц поиграл с товарищами, покопал с ними морозный снег, поел озими и пошел дальше. На деревне было всё тихо, огни были потушены. Только слышался плач ребенка в избе через стены да треск мороза в бревнах изб. Заяц прошел на гумно и там нашел товарищей. Он поиграл с ними на расчищенном току, поел овса из начатой кладушки, взобрался по крыше, занесенной снегом, на овин и через плетень пошел назад к своему оврагу. На востоке светилась заря, звезд стало меньше, и еще гуще морозный пар подымался над землею. В ближней деревне проснулись бабы и шли за водой; мужики несли корм с гумен, дети кричали и плакали. По дороге еще больше шло обозов, и мужики громче разговаривали.

Заяц перескочил через дорогу, подошел к своей старой норе, выбрал местечко повыше, раскопал снег, лег задом в новую нору, уложил на спине уши и заснул с открытыми глазами

ВОЛК И ЛУК

(Басня)

Охотник с луком и стрелами пошел на охоту, убил козу, взвалил на плечи и понес ее. По дороге увидал он кабана. Охотник сбросил козу, выстрелил в кабана и ранил его. Кабан бросился на охотника, спорол его до смерти, да и сам тут же издох. Волк почуял кровь и пришел к тому месту, где лежали коза, кабан, человек и его лук. Волк обрадовался и подумал: «теперь я буду долго сыт; только я не стану есть всего вдруг, а буду есть понемногу, чтобы ничего не пропало: сперва съем что пожестче, а потом закушу тем, что помягче и послаще».

Волк понюхал козу, кабана и человека и сказал: «Это кушанье мягкое, я съем это после, а прежде дай съем эти жилы на луке». И он стал грызть жилы на луке. Когда он перекусил тетиву, лук расскочился и ударил волка по брюху. Волк тут же издох, а другие волки съели и человека, и козу, и кабана, и волка.

КАК МУЖИК ГУСЕЙ ДЕЛИЛ

(Сказка)

У одного бедного мужика не стало хлеба. Вот он и задумал попросить хлеба у барина. Чтобы было с чем идти к барину, он поймал гуся, изжарил его и понес. Барин принял гуся и говорит мужику: «Спасибо, мужик, тебе за гуся, только не знаю, как мы твоего гуся делить будем. Вот у меня жена, два сына и две дочери. Как бы нам разделить гуся без обиды?». Мужик говорит: «Я разделю». Взял ножик, отрезал голову и говорит барину: «ты всему дому голова, тебе голову». Потом отрезал задок, подает барыне: «тебе, говорит, дома сидеть, за домом смотреть, тебе задок». Потом отрезал лапки и подает сыновьям: «вам, говорит, ножки — топтать отцовские дорожки». А дочерям дал крылья: «вы, говорит, скоро из дома улетите, вот вам по крылышку. А остаточки себе возьму!» — И взял себе всего гуся.

Барин посмеялся, дал мужику хлеба и денег.

Услыхал богатый мужик, что барин за гуся наградил бедного мужика хлебом и деньгами, зажарил пять гусей и понес к барину.

Барин говорит: «Спасибо за гусей. Да вот у меня жена, два сына, две дочери, всех шестеро, — как бы нам поровну разделить твоих гусей?»

Стал богатый мужик думать и ничего не придумал.

Послал барин за бедным мужиком и велел делить. Бедный мужик взял одного гуся — дал барину с барыней и говорит: «Вот вас трое с гусем»; одного дал сыновьям: «и вас, говорит, трое»; одного дал дочерям: «и вас трое»; а себе взял двух гусей: «вот, говорит, и нас трое с гусями, — все поровну».

Барин посмеялся и дал бедному мужику еще денег и хлеба, а богатого прогнал.

КОМАР И ЛЕВ

(Басня)

Комар прилетел ко льву и говорит: «Ты думаешь, в тебе силы больше моего? Как бы не так! Какая в тебе сила? Что царапаешь когтями и грызешь зубами, это и бабы так-то с мужиками дерутся. Я сильнее тебя; хочешь, выходи на войну!» И комар затрубил и стал кусать льва в голые щеки и в нос. Лев стал бить себя по лицу лапами и драть когтями; изодрал себе в кровь всё лицо и из сил выбился.

Комар затрубил с радости и улетел. Потом запутался в паутину к пауку и стал паук его сосать. Комар и говорит: «Сильного зверя, льва, одолел, а вот от дрянного паука погибаю».

ЯБЛОНИ

(Рассказ)

Я посадил двести молодых яблонь и три года весною и осенью окапывал их, и на зиму завертывал соломой от зайцев. На четвертый год, когда сошел снег, я пошел смотреть свои яблони. Они потолстели в зиму; кора на них была глянцевитая и налитая; сучки все были целы и на всех кончиках и на развилинках сидели круглые, как горошинки, цветовые почки. Кое-где уже лопнули распуколки и виднелись алые края цветовых листьев. Я знал, что все распуколки будут цветами и плодами, и радовался, глядя на свои яблони. Но когда я развернул первую яблоню, я увидал, что внизу, над самой землею, кора яблони обгрызена кругом по самую древесину, как белое кольцо. Это сделали мыши. Я развернул другую яблоню — и на другой было то же самое. Из двухсот яблонь ни одной не осталось целой. Я замазал обгрызенные места смолою и воском; но когда яблони распустились, цветы их сейчас же спали. Вышли маленькие листики — и те завяли и засохли. Кора сморщилась и почернела. Из двухсот яблонь осталось только девять. На этих девяти яблонях кора была не кругом объедена, а в белом кольце оставалась полоска коры. На этих полосках, в том месте, где расходилась кора, сделались наросты, и яблони хотя и поболели, но пошли. Остальные все пропали, только ниже обгрызенных мест пошли отростки, и то всё дикие.

Кора у деревьев — те же жилы у человека: чрез жилы кровь ходит по человеку — и чрез кору сок ходит по дереву и поднимается в сучья, листья и цвет. Можно из дерева выдолбить всё нутро, как это бывает у старых лозин, но только бы кора была жива — и дерево будет жить; но если кора пропадет, дерево пропало. Если человеку подрезать жилы, он умрет, во-первых, потому, что кровь вытечет, а во-вторых, потому, что крови не будет уже ходу по телу.

Так и береза засыхает, когда ребята продолбят лунку, чтобы пить сок, и весь сок вытечет.

Так и яблони пропали оттого, что мыши объели всю кору кругом, и соку уже не было хода из кореньев в сучья, листья и цвет.

ЛОШАДЬ И ХОЗЯЕВА

(Басня)

У садовника была лошадь. Работы ей было много, а корму мало. И стала она молить бога, чтобы ей перейти к другому хозяину. Так и сделалось. Садовник продал лошадь горшечнику. Лошадь была рада, но у горшечника еще больше прежнего стало работы. И опять стала лошадь на судьбу свою жаловаться и молиться, чтобы перейти ей к лучшему хозяину. И то исполнилось. Горшечник продал лошадь кожевнику. Вот как увидала лошадь на кожевенном дворе кониные шкуры, она и завыла: «Ох, горе мне, бедной! Лучше б у прежних хозяев оставаться: теперь уж, видно, не на работу продали меня, а на шкуру».

КЛОПЫ

(Рассказ)

Я остановился ночевать на постоялом дворе. Прежде чем ложиться спать, я взял свечу и посмотрел углы кровати и стен, и когда увидал, что во всех углах были клопы, стал придумывать, как бы устроиться на ночь так, чтобы клопы не добрались до меня.

Со мною была складная кровать, но я знал, что, поставь я ее и посредине комнаты, клопы сползут со стен на пол и с полу, по ножкам кровати, доберутся и до меня; а потому я попросил у хозяина четыре деревянные чашки, налил в чашки воды и каждую ножку кровати поставил в чашку с водой. Я лег, поставил свечу на пол и стал смотреть, что будут делать клопы. Клопов было много, и они уже чуяли меня; я видел, как они поползли по полу, влезали на край чашки, и одни падали в воду, другие ворочались назад. «Перехитрил я вас, — подумал я: — теперь не доберетесь», и хотел уже тушить свечу, как вдруг почувствовал, что меня кусает что-то. Осматриваюсь: клоп. Как он попал ко мне? Не прошло минуты, я нашел другого. Я стал оглядываться и допытываться, как до меня они добрались.

Долго я не мог понять, но, наконец, взглянул на потолок и увидал — клоп лез по потолку; как только он дополз вровень с кроватью, он отцепился от потолка и упал на меня. «Нет, — подумал я, — вас не перехитрить», надел шубу и вышел на двор.

СТАРИК И СМЕРТЬ

(Басня)

Старик раз нарубил дров и понес. Нести было далеко; он измучился, сложил вязанку и говорит: «Эх, хоть бы смерть пришла!» Смерть пришла и говорит: «Вот и я, чего тебе надо?» Старик испугался и говорит: «Мне вязанку поднять».

КАК ГУСИ РИМ СПАСЛИ

(История)

В 390-м году до P. X. дикие народы галлы напали на римлян. Римляне не могли с ними справиться, и которые убежали совсем вон из города, а которые заперлись в кремле. Кремль этот назывался Капитолий. Остались только в городе одни сенаторы. Галлы вошли в город, перебили всех сенаторов и сожгли Рим. В середине Рима оставался только кремль — Капитолий, куда не могли добраться галлы. Галлам хотелось разграбить Капитолий, потому что они знали, что там много богатств. Но Капитолий стоял на крутой горе: с одной стороны были стены и ворота, а с другой был крутой обрыв. Ночью галлы украдкою полезли из-под обрыва на Капитолий: они поддерживали друг друга снизу и передавали друг другу копья и мечи.

Так они потихоньку взобрались на обрыв, — ни одна собака не услыхала их.

Они уже полезли через стену, как вдруг гуси почуяли народ, загоготали и захлопали крыльями. Один римлянин проснулся, бросился к стене и сбил под обрыв одного галла. Галл упал и свалил за собою других. Тогда сбежались римляне и стали кидать бревна и каменья под обрыв и перебили много галлов. Потом пришла помощь к Риму, и галлов прогнали.

С тех пор римляне в память этого дня завели у себя праздник. Жрецы идут наряженные по городу; один из них несет гуся, а за ним на веревке тащат собаку. И народ подходит к гусю и кланяется ему и жрецу: для гусей дают дары, а собаку бьют палками до тех пор, пока она не издохнет.

ОТЧЕГО В МОРОЗЫ ТРЕЩАТ ДЕРЕВЬЯ?

(Рассуждение)

Оттого, что в деревьях есть сырость, и сырость эта замерзает, как вода. Когда вода замерзнет, она раздается; а когда ей нет места раздаться, она разрывает деревья.

Если налить воды в бутылку и поставить на мороз, вода замерзнет и разорвет бутылку.

Когда из воды делается лед, то во льду этом такая сила, что если наполнить чугунную пушку водой и заморозить, то льдом разорвет ее.

Отчего вода не сжимается, как железо, от холода, а раздается, когда замерзнет? Оттого, что, когда вода замерзнет, ее частицы связываются между собою по-другому и промеж них больше пустых мест.

Для чего вода не сжимается, когда замерзнет? Для того, чтобы вода в реках и озерах не замерзла до дна.

Лед раздается от мороза, оттого делается легче воды и плавает на воде, и только снизу подмерзает и делается толще и толще, но никогда не замерзает до дна. А если бы вода сжималась от мороза, как сжимается железо, то верхняя вода замерзала бы на реке и тонула бы, потому что лед был бы тяжелее воды. Потом опять бы замерзла верхняя вода и тонула бы, и так замерзли бы озера и реки от дна и до верху.

СЫРОСТЬ

(Рассуждение)

I

Отчего паук иногда делает частую паутину и сидит в самой середине гнезда, а иногда выходит из гнезда и выводит новую паутину?

Паук делает паутину по погоде, какая есть и какая будет. Глядя на паутину, можно узнать, какая будет погода; если паук сидит, забившись в середине паутины, и не выходит, — это к дождю. Если он выходит из гнезда и делает новые паутины, то это к погоде.

Как может паук знать вперед, какая будет погода?

Чувства у паука так тонки, что когда в воздухе начнет только собираться сырость, и мы этой сырости не слышим, и для нас погода еще ясная, — для паука уже идет дождь.

Точно так же, как и человек раздетый сейчас почувствует сырость, а одетый не заметит ее, так и для паука идет дождь, когда для нас он только собирается.

СЫРОСТЬ

(Рассуждение)

II

Отчего осенью и зимою двери разбухают и не затворяются, а летом ссыхаются и притворяются?

Оттого, что осенью и зимою дерево насытится водой, как губка, и его разопрет, а летом вода выйдет паром, и оно съежится.

Отчего слабое дерево — осина — больше разбухает, а дуб меньше?

Оттого, что в крепком дереве — дубе — пустого места меньше и воде некуда набраться, а в слабом дереве — осине — пустого места больше и воде есть куда набраться. В гнилом дереве еще больше пустого места, и оттого гнилое дерево больше всего разбухает и больше садится.

Колоды для пчел делают из самого слабого и гнилого дерева: самые лучшие улья бывают из гнилой лозины. Отчего это? — Оттого, что через гнилую колоду проходит воздух, и для пчел в такой колоде воздух легче.

Отчего сырые доски коробятся?

Оттого, что неровно сохнут. Если приставить сырую доску одной стороной к печке, вода выйдет, и дерево сожмется с этой стороны и потянет за собой другую сторону; а сырой стороне сжаться нельзя, потому что в ней вода, — и вся доска погнется.

Для того, чтобы не коробились полы, их режут из сухих досок на куски, и куски эти вываривают в кипятке. Когда из них вода вся выкипит, их клеят, и они уже не коробятся (паркет).

РАЗНАЯ СВЯЗЬ ЧАСТИЦ

(Рассуждение)

Отчего подушки под телеги вырезают и ступицы под колеса точат не из дуба, а из березы? Подушки и ступицы нужны крепкие, а дуб не дороже березы. — Оттого, что дуб колется вдоль, а береза не расколется, а вся измочалится.

Оттого, что дуб хоть и плотнее связан, чем береза, да связан так, что расходится вдоль, а береза не расходится.

Отчего колеса и полозья гнут из дуба и вяза, а не гнут из березы и липы?

Оттого, что дуб и вяз, когда их распарят в бане, гнутся и не ломаются, а береза и липа на все стороны мочалятся.

Всё оттого же, что частицы дерева в дубе и березе иначе связаны.

ЛЕВ и ЛИСИЦА

(Басня)

Лев от старости не мог уже ловить зверей и задумал хитростию жить: зашел он в пещеру, лег и притворился больным. Стали ходить звери его проведывать, и он съедал тех, которые входили к нему в пещеру. Лисица смекнула дело, стала у входа в пещеру и говорит: «Что, лев, как можешь?»

Лев говорит: «Плохо. Да ты отчего же не входишь?»

А лисица говорит: «Оттого не вхожу, что по следам вижу — входов много, а выходов нет».

ПРАВЕДНЫЙ СУДЬЯ

(Сказка)

Один алжирский царь Бауакас захотел сам узнать, правду ли ему говорили, что в одном из его городов есть праведный судья, что он сразу узнаёт правду и что от него ни один плут не может укрыться. Бауакас переоделся в купца и поехал верхом на лошади в тот город, где жил судья. У въезда в город к Бауакасу подошел калека и стал просить милостыню. Бауакас подал ему и хотел ехать дальше, но калека уцепился ему за платье. «Что тебе нужно? — спросил Бауакас. — Разве я не дал тебе милостыню?» — «Милостыню ты дал, — сказал калека, — но еще сделай милость — довези меня на твоей лошади до площади, а то лошади и верблюды как бы не раздавили меня». Бауакас посадил калеку сзади себя и довез его до площади. На площади Бауакас остановил лошадь. Но нищий не слезал. Бауакас сказал: «Что ж сидишь, слезай, мы приехали». А нищий сказал: «Зачем слезать, — лошадь моя; а не хочешь добром отдать лошадь, пойдем к судье». Народ собрался вокруг них и слушал, как они спорили; все закричали: «Ступайте к судье, он вас рассудит».

Бауакас с калекой пошли к судье. В суде был народ, и судья вызывал по очереди тех, кого судил. Прежде чем черед дошел до Бауакаса, судья вызвал ученого и мужика: они судились за жену. Мужик говорил, что это его жена, а ученый говорил, что его жена. Судья выслушал их, помолчал и сказал: «Оставьте женщину у меня, а сами приходите завтра».

Когда эти ушли, вошли мясник и масленник. Мясник был весь в крови, а масленник в масле. Мясник держал в руке деньги, масленник — руку мясника. Мясник сказал: «Я купил у этого человека масло и вынул кошелек, чтобы расплатиться, а он схватил меня за руку и хотел отнять деньги. Так мы и пришли к тебе, — я держу в руке кошелек, а он держит меня за руку. Но деньги мои, а он — вор».

А масленник сказал: «Это неправда. Мясник пришел ко мне покупать масло. Когда я налил ему полный кувшин, он просил меня разменять ему золотой. Я достал деньги и положил их на лавку, а он взял их и хотел бежать. Я поймал его за руку и привел сюда».

Судья помолчал и сказал: «Оставьте деньги здесь и приходите завтра».

Когда очередь дошла до Бауакаса и до калеки, Бауакас рассказал, как было дело. Судья выслушал его и спросил нищего. Нищий сказал: «Это всё неправда. Я ехал верхом через город, а он сидел на земле и просил меня подвезти его. Я посадил его на лошадь и довез, куда ему нужно было; но он не хотел слезать и сказал, что лошадь его. Это неправда».

Судья подумал и сказал: «Оставьте лошадь у меня и приходите завтра».

На другой день собралось много народа слушать, как рассудит судья.

Первые подошли ученый и мужик.

— Возьми свою жену, — сказал судья ученому, — а мужику дать 50 палок. — Ученый взял свою жену, а мужика тут же наказали.

Потом судья вызвал мясника.

— Деньги твои, — сказал он мяснику; потом он указал на масленника и сказал ему: — А ему дать 50 палок.

Тогда позвали Бауакаса и калеку. «Узнаешь ты свою лошадь из двадцати других?» — спросил судья Бауакаса.

— Узнаю.

— А ты?

— И я узнаю, — сказал калека.

— Иди за мною, — сказал судья Бауакасу.

Они пошли в конюшню. Бауакас сейчас же промеж других двадцати лошадей показал на свою. Потом судья вызвал калеку в конюшню и тоже велел ему указать на лошадь. Калека признал лошадь и показал ее. Тогда судья сел на свое место и сказал Бауакасу:

— Лошадь твоя: возьми ее. А калеке дать 50 палок.

После суда судья пошел домой, а Бауакас пошел за ним.

— Что же ты, или не доволен моим решением? — спросил судья.

— Нет, я доволен, — сказал Бауакас. — Только хотелось бы мне знать, почем ты узнал, что жена была ученого, а не мужика, что деньги были мясниковы, а не масленниковы, и что лошадь была моя, а не нищего?

— Про женщину я узнал вот как: позвал ее утром к себе и сказал ей: налей чернил в мою чернильницу. Она взяла чернильницу, вымыла ее скоро и ловко и налила чернил. Стало быть, она привыкла это делать. Будь она жена мужика, она не сумела бы этого сделать. Выходит, что ученый был прав. — Про деньги я узнал вот как: положил я деньги в чашку с водой и сегодня утром посмотрел — всплыло ли на воде масло. Если бы деньги были масленниковы, то они были бы запачканы его маслеными руками. На воде масла не было, стало быть, мясник говорит правду.

— Про лошадь узнать было труднее. Калека так же, как и ты, из двадцати лошадей сейчас же указал на лошадь. Да я не для того приводил вас обоих в конюшню, чтобы видеть, узнаете ли вы лошадь, а для того, чтобы видеть — кого из вас двоих узнает лошадь. Когда ты подошел к ней, она обернула голову, потянулась к тебе; а когда калека тронул ее, она прижала уши и подняла ногу. По этому я узнал, что ты настоящий хозяин лошади.

Тогда Бауакас сказал:

— Я не купец, а царь Бауакас. Я приехал сюда, чтобы видеть, правда ли то, что говорят про тебя. Я вижу теперь, что ты мудрый судья. Проси у меня, чего хочешь, я награжу тебя.

Судья сказал: «Мне не нужно награды; я счастлив уже тем, что царь мой похвалил меня».

ОЛЕНЬ И ВИНОГРАДНИК

(Басня)

Олень спрятался от охотников в виноградник. Когда охотники проминовали его, олень стал объедать виноградные листья.

Охотники приметили, что листья шевелятся, и думают: «не зверь ли тут под листьями?» — выстрелили и ранили оленя.

Олень и говорит, умираючи: «Поделом мне за то, что я хотел съесть листья, те самые, какие спасли меня».

ЦАРСКИЙ СЫН И ЕГО ТОВАРИЩИ

(Сказка)

У царя было два сына. Царь любил старшего и отдал ему всё царство. Мать жалела меньшего сына и спорила с царем. Царь на нее за то сердился, и каждый день была у них из-за этого ссора. Меньший царевич и подумал: «лучше мне уйти куда-нибудь», — простился с отцом и матерью, оделся в простое платье и пошел странствовать.

На пути сошелся он с купцом. Купец рассказал царевичу, что был он прежде богат, но что все его товары потонули в море и что он идет теперь в чужие края поискать счастья.

Они пошли вместе. На третий день сошелся с ними еще товарищ. Они разговорились, и новый товарищ рассказал, что он мужик; были у него дом и земля, но что была война, поля его стоптали и двор его сожгли, — не при чем ему стало жить, — и что идет он теперь искать работы на чужую сторону.

Они пошли все вместе. Подошли они к большому городу и сели отдохнуть. Вот мужик и говорит: «Ну, братцы, будет нам гулять, теперь мы пришли к городу, надо нам за работу приниматься, кто какую умеет».

Купец говорит: «Я умею торговать. Если б у меня было хоть немного денег, я бы много наторговал».

А царевич говорит: «А я не умею ни работать, ни торговать, я только умею царствовать. Если б было у меня царство, я бы хорошо царствовал».

А мужик говорит: «А мне ни денег, ни царства не нужно; у меня только бы ноги ходили, да руки ворочали, — я проживу и вас еще прокормлю. А то вы, пока кто денег, а кто царства дожидаетесь, с голоду помрете».

А царевич говорит: «Купцу деньги нужны, мне царство нужно, тебе сила нужна, чтоб работать: а и деньги, и царство, и сила — нам от бога. Захочет бог — и мне царство даст, и тебе силу, а не захочет — ни тебе силы, ни мне царства не даст».

Мужик не стал слушать, а пошел в город. В городе он нанялся таскать дрова. Ввечеру ему заплатили деньги. Он их принес товарищам и говорит: «Вы покуда собираетесь царствовать, а я уж заработал».

На другой день купец выпросил денег у мужика и пошел в город.

На торгу купец узнал, что в городе мало масла и каждый день ждут нового привоза. Купец пошел на пристань и стал высматривать корабли. При нем пришел корабль с маслом. Купец прежде всех вошел на корабль, отыскал хозяина, купил всё масло и дал задаток. Потом купец побежал в город, перепродал масло и за свои хлопоты заработал денег в 10 раз больше против мужика и принес товарищам.

Царевич и говорит: «Ну, теперь мой черед идти в город. Вам обоим посчастливилось, может и мне то же будет. Для бога ничего не трудно, — что тебе мужику дать работу, что купцу барыши, что царевичу царство».

Входит царевич в город, видит он — народ ходит по улицам и плачет. Царевич стал спрашивать, о чем плачут. Ему говорят: «Разве не знаешь, нынче в ночь наш царь умер, и другого царя нам такого не найти». — «Отчего же он умер?» — «Да, должно быть, злодеи наши отравили». Царевич рассмеялся и говорит: «Это не может быть».

Вдруг один человек присмотрелся к царевичу, приметил, что он говорит не чисто по-ихнему и одет не так, как все в городе, и крикнул: «Ребята! этот человек подослан к нам от наших злодеев разузнавать про наш город. Может, он сам отравил царя. Видите, он и говорит не по-нашему и смеется, когда мы все плачем. Хватайте его, ведите в тюрьму!»

Царевича схватили, отвели в тюрьму и два дня не давали ему пищи. На третий день пришли за царевичем и повели его на суд. Народа собралось много слушать, как будут судить царевича.

На суде царевича спросили, кто он и зачем пришел в их город. Царевич сказал: «Я — царский сын. Мой отец отдал всё царство старшему брату, а мать за меня заступалась, и из-за меня отец с матерью ссорились. Я этого не захотел, простился с отцом и матерью и ушел странствовать. По дороге встретил я двух товарищей: купца и мужика и с ними подошел к вашему городу. Когда мы сидели и отдыхали за городом, мужик сказал, что надо теперь работать, кто что умеет; купец сказал, что он умеет торговать, но что у него денег нет; а я сказал, что я умею только царствовать, да у меня царства нет. Мужик сказал, что мы с голоду помрем, дожидаючи денег да царства, а что у него есть сила в руках и что он и себя и нас прокормит. И он пошел в город, заработал деньги и принес нам. Купец на эти деньги пошел и наторговал вдесятеро; а я пошел в город, и вот меня взяли и понапрасну посадили в тюрьму и два дня не давали есть и теперь хотят казнить. Да я этого ничего не боюсь, потому что знаю, что всё от бога, и захочет бог, так вы меня казните понапрасну, а захочет, так вы меня царем сделаете».

Когда он всё это сказал, судья замолчал и не знал, что говорить. Вдруг один человек из народа закричал: «Нам бог послал этого царевича. Мы не найдем себе лучшего царя! Выбирайте его в цари!»

И все выбрали его царем.

Когда его выбрали царем, царевич послал за город привести к себе своих товарищей. Когда им сказали, что их требует царь, они испугались: думали, что они сделали какую-нибудь вину в городе. Но им нельзя было убежать, и их привели к царю. Они упали ему в ноги, но царь велел встать. Тогда они узнали своего товарища. Царь рассказал им всё, что с ним было, и сказал им: «Видите ли вы, что моя правда? Худое и доброе — всё от бога. И богу не труднее дать царство царевичу, чем купцу — барыш, а мужику — работу».

Он наградил их и оставил жить в своем царстве.

ГАЛЧОНОК

(Басня)

Пустынник увидал раз в лесу сокола. Сокол принес в гнездо кусок мяса, разорвал мясо на маленькие куски и стал кормить галчонка.

Пустынник удивился, как так сокол кормит галчонка, и подумал: «Галчонок, и тот у бога не пропадет, и научил же бог этого сокола кормить чужого сироту. Видно, бог всех тварей кормит, а мы всё о себе думаем. Перестану я о себе заботиться, не буду себе припасать пищи. Бог всех тварей не оставляет, и меня не оставит».

Так и сделал: сел в лесу и не вставал с места, а только молился богу. Три дня и три ночи он пробыл без питья и еды. На третий день пустынник так ослабел, что уж не мог поднять руки. От слабости он заснул. И приснился ему старец. Старец будто подошел к нему и говорит: «Ты зачем себе пищи не припасаешь? Ты думаешь богу угодить, а ты грешишь. Бог так мир устроил, чтоб каждая тварь добывала себе нужное. Бог велел соколу кормить галчонка, потому что галчонок пропал бы без сокола; а ты можешь сам работать. Ты хочешь испытывать бога, а это грех. Проснись и работай попрежнему».

Пустынник проснулся и стал жить попрежнему.

КАК Я ВЫУЧИЛСЯ ЕЗДИТЬ ВЕРХОМ

(Рассказ барина)

Когда жили в городе, мы каждый день учились, только по воскресеньям и по праздникам ходили гулять и играли с братьями. Один раз батюшка сказал: «Надо старшим детям учиться ездить верхом. Послать их в манеж». Я был меньше всех братьев и спросил: «А мне можно учиться?» Батюшка сказал: «Ты упадешь». Я стал просить его, чтоб меня тоже учили, и чуть не заплакал. Батюшка сказал: «Ну, хорошо, и тебя тоже. Только смотри: не плачь, когда упадешь. Кто ни разу не упадет с лошади, не выучится верхом ездить».

Когда пришла середа, нас троих повезли в манеж. Мы вошли на большое крыльцо, а с большого крыльца прошли на маленькое крылечко. А под крылечком была очень большая комната. В комнате вместо пола был песок. И по этой комнате ездили верхом господа и барыни и такие же мальчики, как мы. Это и был манеж. В манеже было не совсем светло и пахло лошадьми, и слышно было, как хлопают бичами, кричат на лошадей, и лошади стучат копытами о деревянные стены. Я сначала испугался и не мог ничего рассмотреть. Потом наш дядька позвал берейтора и сказал: «Вот этим мальчикам дайте лошадей, они будут учиться ездить верхом». Берейтор сказал: «Хорошо».

Потом он посмотрел на меня и сказал: «Этот мал очень». А дядька сказал: «Он обещает не плакать, когда упадет». Берейтор засмеялся и ушел.

Потом привели трех оседланных лошадей; мы сняли шинели и сошли по лестнице вниз в манеж, берейтор держал лошадь за корду[1] а братья ездили кругом него.

Сначала они ездили шагом, потом рысью. Потом привели маленькую лошадку. Она была рыжая, и хвост у нее был обрезан. Ее звали Червончик. Берейтор засмеялся и сказал мне: «Ну, кавалер, садитесь». Я и радовался, и боялся, и старался так сделать, чтоб никто этого не заметил. Я долго старался попасть ногою в стремя, но никак не мог, потому что я был слишком мал. Тогда берейтор поднял меня на руки и посадил. Он сказал: «Не тяжел барин, — фунта два, больше не будет».

Он сначала держал меня за руку; но я видел, что братьев не держали, и просил, чтобы меня пустили. Он сказал: «А не боитесь?» Я очень боялся, но сказал, что не боюсь. Боялся я больше оттого, что Червончик всё поджимал уши. Я думал, что он на меня сердится. Берейтор сказал: «Ну, смотрите ж, не падайте!» и пустил меня. Сначала Червончик ходил шагом, и я держался прямо. Но седло было скользкое, и я боялся свернуться. Берейтор меня спросил: «Ну, что, утвердились?» Я ему сказал: «Утвердился». — «Ну, теперь рысцой!» — и берейтор защелкал языком.

Червончик побежал маленькой рысью, и меня стало подкидывать. Но я всё молчал и старался не свернуться на бок. Берейтор меня похвалил: «Ай да кавалер, хорошо!» Я был очень этому рад.

В это время к берейтору подошел его товарищ и стал с ним разговаривать, и берейтор перестал смотреть на меня.

Только вдруг я почувствовал, что я свернулся немножко на бок седла. Я хотел поправиться, но никак не мог. Я хотел закричать берейтору, чтоб он остановил, но думал, что будет стыдно, если я это сделаю, и молчал. Берейтор не смотрел на меня. Червончик всё бежал рысью, и я еще больше сбился на бок. Я посмотрел на берейтора и думал, что он поможет мне; а он всё разговаривал с своим товарищем и, не глядя на меня, приговаривал: «Молодец, кавалер!» Я уже совсем был на боку и очень испугался. Я думал, что я пропал. Но кричать мне стыдно было. Червончик тряхнул меня еще раз, я совсем соскользнул и упал на землю. Тогда Червончик остановился, берейтор оглянулся и увидал, что на Червончике меня нет. Он сказал: «Вот-те на! свалился кавалер мой», и подошел ко мне. Когда я ему сказал, что не ушибся, он засмеялся и сказал: «Детское тело мягкое». А мне хотелось плакать. Я попросил, чтобы меня опять посадили, и меня посадили. И я уж больше не падал.

Так мы ездили в манеже два раза в неделю, и я скоро выучился ездить хорошо и ничего не боялся.

ТОПОР И ПИЛА

(Басня)

Пошли два мужика в лес за деревом. У одного был топор, а у другого пила. Вот они выбрали дерево и стали спорить. Один говорит — надо дерево срубить, а другой говорит — надо спилить.

Третий мужик и говорит: «Я сейчас помирю вас: если топор востер, то лучше рубить, а если пила еще вострее, то лучше пилить». Он взял топор и стал рубить дерево. Но топор был так туп, что им нельзя было рубить.

Он взял пилу: пила была плохая и совсем не резала. Тогда он сказал: «Вы подождите спорить, — топор не рубит, а пила не режет. Вы прежде отточите топор да поправьте пилу, а потом уж спорьте». Но те мужики еще пуще рассердились друг на друга за то, что у одного был неточеный топор, а у другого пила тупая, и они стали драться.

СОЛДАТКИНО ЖИТЬЕ

(Рассказ мужика)

Мы жили бедно на краю деревни. Была у меня мать, нянька (старшая сестра) и бабушка. Бабушка ходила в старом чупруне и худенькой панёве, а голову завязывала какой-то ветошкой, и под горлом у ней висел мешочек. Бабушка любила и жалела меня больше матери. Отец мой был в солдатах. Говорили про него, что он много пил и за. то его отдали в солдаты. Я как сквозь сон помню, он приходил к нам на побывку. Изба наша была тесная и подпертая в середине рогулиной, и я помню, как я лазил на эту подпорку, оборвался и разбил себе лоб об лавку. И до сих пор метина эта осталась у меня на лбу.

В избе были два маленькие окна, и одно всегда было заткнуто ветошкой. Двор наш был тесный и раскрытый. В середине стояло старое корыто. На дворе была только одна старая кособокая лошаденка; коровы у нас не было, были две плохонькие овчонки и один ягненок. Я всегда спал с этим ягненком. Ели мы хлеб с водою. Работать у нас было некому; мать моя всегда жаловалась от живота, а бабушка — от головы и всегда была около печки. Работала только одна моя нянька, и то в свою долю, а не в семью, покупала себе наряды и собиралась замуж.

Помню я, мать стала больнее, и потом родился у ней мальчик. Мамушку положили в сени. Бабушка заняла у соседа крупиц и послала дядю Нефёда за попом. А сестра пошла собирать народ на крестины.

Собрался народ, принесли три ковриги хлеба. Родня стала расставлять столы и покрывать скатертями. Потом принесли скамейки и ушат с водой. И все сели по местам. Когда приехал священник, кум с кумой стали впереди, а позади стала тетка Акулина с мальчиком. Стали молиться. Потом вынули мальчика, и священник взял его и опустил в воду. Я испугался и закричал: «Дай мальчика сюда!» Но бабушка рассердилась на меня и сказала: «Молчи, а то побью».

Священник окунул его три раза и отдал тетке Акулине. Тетка завернула его в миткаль и отнесла к матери в сени.

Потом все сели за столы, бабушка наложила каши две чашки, налила постное масло и подала народу. Когда все наелись, вылезли из-за столов, поблагодарили бабушку и ушли.

Я пошел к матери и говорю:

«Ma, как его зовут?»

Мать говорит: «Так же, как тебя». Мальчик был худой; ножки, ручки у него были тоненькие, и он всё кричал. Когда ни проснешься ночью, он всё кричит, а мамушка всё баюкает, припевает. Сама кряхтит, а всё поет.

Один раз ночью я проснулся и слышу — мать плачет. Бабушка встала и говорит: «Что ты, Христос с тобой!» Мать говорит: «Мальчик помер». Бабушка зажгла огонь, обмыла мальчика, надела чистую рубашечку, подпоясала и положила под святые. Когда рассвело, бабушка вышла из избы и привела дядю Нефёда. Дядя принес две старенькие тесинки и стал делать гробик. Сделал маленькое домовище и положил мальчика туда. Потом мать села к гробику и тонким голосом стала причитать и завыла. Потом дядя Нефёд взял гробик под мышку и понес хоронить.

Только у нас и было радости, как мы няньку отдавали замуж. Приехали к нам раз мужики и принесли с собой ковригу хлеба и вина. И стали подносить свое вино матери. Мать выпила. Дядя Иван отрезал ломоть хлеба и подал ей. Я стоял подле стола, и мне захотелось хлебушка. Я нагнул мать и сказал ей на ухо. Мать засмеялась, а дядя Иван говорит: «Что он, хлебца?» — и отрезал мне большой ломоть. Я взял хлеб и ушел в чулан. А нянька сидела в чулане. Она стала меня спрашивать: «Что там мужики говорят?» Я сказал: «Вино пьют». Она засмеялась и говорит: «Это они меня сватают за Кондрашку».

Потом собрались играть свадьбу. Все встали рано. Бабушка топила печку, мать месила пироги, а тетка Акулина мыла говядину.

Нянька нарядилась в новые коты, надела сарафан красный и платок хороший и ничего не делала. Потом, когда истопили избу, мать тоже нарядилась, и пришло к нам много народу, — полная изба.

Потом подъехали к нашему двору три пары с колоколами. И на задней паре сидел жених Кондрашка в новом кафтане и в высокой шапке. Жених слез с телеги и пошел в избу. Надели на няньку новую шубу и выведи ее к жениху. Посадили жениха с невестой за стол, и бабы стали их величать. Потом вылезли из-за стола, помолились богу и вышли на двор. Кондрашка посадил няньку в телегу, а сам сел в другую. Все посажались в телеги, перекрестились и поехали. Я вернулся в избу и сел к окну ждать, когда свадьба вернется. Мать дала мне кусочек хлебца; я поел, да тут и заснул. Потом меня разбудила мать, говорит: «Едут!» — дала мне скалку и велела сесть за стол. Кондрашка с нянькой вошли в избу и за ними много народа, больше прежнего. И на улице был народ, и все смотрели к нам в окна. Дядя Герасим был дружкою; он подошел ко мне и говорит: «Вылезай». Я испугался и хотел лезть, а бабушка говорит: «Ты покажи скалку и скажи: а это что?» Я так и сделал. Дядя Герасим положил денег в стакан и налил вина и подал мне. Я взял стакан и подал бабушке. Тогда мы вылезли, а они сели.

Потом стали подносить вино, студень, говядину; стали петь песни и плясать. Дяде Герасиму поднесли вина; он выпил немного и говорит: «Что-то вино горько». Тогда нянька взяла Кондрашку за уши и стала его целовать. Долго играли песни и плясали, а потом все ушли, и Кондрашка повел няньку к себе домой.

После этого мы стали еще беднее жить. Продали лошадь и последних овец, и хлеба у нас часто не было. Мать ходила занимать у родных. Вскоре и бабушка померла. Помню я, как матушка по ней выла и причитала: «Уже родимая моя матушка! На кого ты меня оставила, горькую, горемычную? На кого покинула свое дитятко бессчастное? Где я ума-разума возьму? Как мне век прожить?» И так она долго плакала и причитала.

Один раз пошел я с ребятами на большую дорогу лошадей стеречь и вижу — идет солдат с сумочкой за плечами. Он подошел к ребятам и говорит: «Вы из какой деревни, ребята?» Мы говорим: «Из Никольского». — «А что, живет у вас солдатка Матрена?» А я говорю: «Жива, она мне матушка». Солдат поглядел на меня и говорит: «А отца своего видал?» Я говорю: «Он в солдатах, не видал». Солдат и говорит: «Ну, пойдем, проводи меня к Матрене, я ей письмо от отца привез». Я говорю: «Какое письмо?» А он говорит: «Вот пойдем, увидишь». — «Ну, что ж, пойдем».

Солдат пошел со мной, да так скоро, что я бегом за ним не поспевал. Вот пришли мы в свой дом. Солдат помолился богу и говорит: «Здравствуйте!» Потом разделся, сел на конник и стал оглядывать избу и говорит: «Что ж, у вас семьи только-то?» Мать оробела и ничего не говорит, только смотрит на солдата. Он и говорит: «Где ж матушка?» — а сам заплакал. Тут мать подбежала к отцу и стала его целовать. И я тоже взлез к нему на колени и стал его обшаривать руками. А он перестал плакать и стал смеяться.

Потом пришел народ, и отец со всеми здоровался и рассказывал, что он теперь совсем по билету вышел.

Как пригнали скотину, пришла и нянька и поцеловалась с отцом. А отец и говорит: «Это чья же молодая бабочка?» А мать засмеялась и говорит: «Свою дочь не узнал». Отец позвал ее еще к себе и поцеловал и спрашивал, как она живет. Потом мать ушла варить яичницу, а няньку послала за вином. Нянька принесла штофчик, заткнутый бумажкой, и поставила на стол. Отец и говорит: «Это что?» А мать говорит: «Тебе вина». А он говорит: «Нет уж, пятый год не пью; а вот яичницу подавай!» Он помолился богу, сел за стол и стал есть. Потом он говорит: «Кабы я не бросил пить, я бы и унтер-офицером не был, и домой бы ничего не принес, а теперь слава богу». Он достал в сумке кошель с деньгами и отдал матери. Мать обрадовалась, заторопилась и понесла хоронить.

Потом, когда все разошлись, отец лег спать на задней лавке и меня положил с собой, а мать легла у нас в ногах. И долго они разговаривали, почти до полуночи. Потом я уснул.

Поутру мать говорит: «Ох, дров-то нет у меня!» А отец говорит: «Топор есть?» — «Есть, да щербатый, плохой». Отец обулся, взял топор и вышел на двор. Я побежал за ним.

Отец сдернул с крыши жердь, положил на колоду, взмахнул топором, живо перерубил и принес в избу и говорит: «Ну, вот тебе и дрова, топи печь; а я нынче пойду — приищу купить избу да лесу на двор. Корову также купить надо».

Мать говорит: «Ох, денег много на всё надо».

А отец говорит: «А работать будем. Вон мужик-то растет!» Отец показал на меня.

Вот отец помолился богу, поел хлебца, оделся и говорит матери: «А есть яички свежие, так испеки в золе к обеду». И пошел со двора.

Отец долго не ворочался. Я стал проситься у матери за отцом. Она не пускала. Я хотел уйти, а мать не пустила меня и побила. Я сел на печку и стал плакать. Тут отец вошел в избу и говорит: «О чем плачешь?» Я говорю: «Я хотел за тобой бечь, а мать меня не пустила, да еще побила», и еще пуще заплакал. Отец засмеялся, подошел к матери и стал ее бить нарочно, а сам приговаривал: «Не бей Федьку, не бей Федьку!» Мать нарочно будто заплакала, отец засмеялся и говорит: «Вот вы с Федькой какие на слезы слабые, сейчас и плакать». Потом отец сел за стол, посадил меня с собой рядом и закричал: «Ну, теперь давай нам, мать, с Федюшкой обедать: мы есть хотим».

Мать дала нам каши и яиц, и мы стали есть. А мать говорит: «Ну, что же, — иструб?» А отец говорит: «Купил: восемьдесят целковых, липовый, белый, как стекло. Вот дай срок, мужикам купим винца, они мне и свезут воскресным делом».

С тех пор мы стали хорошо жить.

КОТ И МЫШИ

(Басня)

Завелось в одном доме много мышей. Кот забрался в этот дом и стал ловить мышей. Увидали мыши, что дело плохо, и говорят: «Давайте, мыши, не будем больше сходить с потолка, а сюда к нам коту не добраться!» Как перестали мыши сходить вниз, кот и задумал, как бы их перехитрить. Уцепился он одной лапой за потолок, свесился и притворился мертвым. Одна мышь выглянула на него, да и говорит: «Нет, брат! хоть мешком сделайся, и то не подойду».

ЛЕД, ВОДА И ПАР

(Рассуждение)

Лед бывает крепкий, как камень. Если во льду вмерзнет палка, то палку эту не выломаешь изо льда, пока не оттаешь. Когда лед холоден, то по нем воза ездят и не проваливаются, и брось на него пудов железа, лед не провалится.

Чем холоднее лед, тем он крепче. Как согреется лед, так он слабнет, сделается, как каша; что в нем вмерзло, рукой можно вынуть; он проваливается под ногами и не удержит и фунта железа. Когда лед еще больше согреется, то он станет водой. Из воды всякую вещь легко вынуть, и вода уже ничего не держит, кроме дерева. Если еще станешь согревать воду, она еще меньше станет держать. В холодной воде легче плавать, чем в теплой. А в горячей воде и дерево тонет.

Если еще согреть воду, она и вовсе разойдется паром; и пар уже ничего не держит и сам идет во все стороны.

Если кипятить воду под крышкой, то вода испарится и сядет каплями под крышкой, стечет вниз и опять станет вода. Собрать эту воду и выставить на мороз — опять станет лед.

Согрей воду — будет пар; застуди воду — будет лед. Всё та же вода бывает летучая, когда согреется, и крепкая, когда остынет.

Во льду нет тепла, в воде есть немного, а в паре — очень много.

Если ко льду приставить льдину, то льдина не согреется и не похолодеет.

А если польешь воды на лед, то лед потеплеет, а вода похолодеет. Лед растает, если воды много, и вода замерзнет, если льду много.

А если на лед пустить пар, то лед потеплеет, а пар похолодеет: лед растает, станет водой, а пар охолодеет и тоже станет водой.

Если вода холодная и воздух холодный, то ни вода не согреется, ни воздух не похолодеет. Но если воздух теплый, а вода холодная, что будет? — Из воздуха тепло будет переходить в воду, вода станет всё теплее, а воздух всё холоднее, до тех пор, пока они сравняются.

Если воздух теплее воды, то вода согреется, а воздух остынет; а если вода теплее, то воздух согреется, а вода остынет.

Если на воздухе из жидкой воды делается мерзлая вода, то, значит, вода теплее воздуха, — она будет холодеть, а воздух теплеть.

Если на воздухе летучая вода делается жидкой водой, — значит, воздух холоднее летучей воды, и вода будет стыть, а воздух греться.

Если из крепкой воды делается на воздухе жидкая вода, — значит воздух теплее, он будет стыть, крепнуть, а лед греться.

Если на воздухе из воды делается пар, высыхает вода, — значит, воздух теплее, он будет стыть, а вода греться.

Льдом нельзя греть, а водой и паром можно греть. Водой можно вот как греть: провести в холодный дом воду. Когда вода замерзнет, так лед выносить вон; опять замерзнет, — опять выносить вон. И в доме всё будет теплее, и так станет тепло, что вода не станет уж мерзнуть. Отчего это так будет? — Оттого, что как вода замерзнет, так она выпустит из себя лишнее тепло в воздух, и до тех пор будет выпускать, пока воздух согреется, и вода перестанет мерзнуть.

Паром греют вот как: напустят пару в холодный дом. Пар станет охолаживаться, каплями потечет книзу и станет водой. Воду эту выносят, и в доме становится тепло.

Отчего это так будет? — Оттого, что как только пар станет водой, он выпустит из себя лишнее тепло в воздух.

Когда из воды делается лед, а из пара делается вода, то в воздух выходит тепло из воды и из пара — и воздух становится теплее. А когда из льда делается вода, а из воды делается пар, то тепло из воздуха выходит в воду и в пар — и воздух становится холоднее.

Если хочешь остудить теплую горницу, принеси льду и дай ему растаять. Отчего станет холоднее? — Оттого, что лед, чтоб ему сделаться водой, заберет в себя тепло из воздуха.

Если хочешь остудить, налей воды и дай ей высохнуть. Отчего так будет? — Оттого, что из воды сделается пар. А чтобы из воды сделаться паром, она заберет много тепла из воздуха.

От этого бывает холоднее, когда идет дождь, и теплее, когда собирается дождь. Когда идет дождь, то вода сохнет, испаряется и забирает в себя тепло. А когда собирается дождь, то в воздухе ходят пары и охлаждаются в тучи: от них-то и тепло.

Так и говорят, что парит.

ПЕРЕПЕЛКА И ПЕРЕПЕЛЯТА

(Басня)

Мужики косили луга, а в лугу, под кочкой, было перепелиное гнездо.

Перепелка с кормом прилетела к гнезду и увидала, что кругом всё обкошено. Она и говорит перепелятам: «Ну, дети, беда пришла! Теперь молчите и не шевелитесь, а то пропадете; вечером переведу вас». А перепелята радовались, что в лугу светлее стало, и говорили: «Мать — старая, оттого и не хочет, чтобы мы веселились», — и стали пищать и свистать.

Ребята принесли мужикам на покос обедать; услыхали перепелят и порвали им головы.

БУЛЬКА

(Рассказ офицера)

У меня была мордашка. Ее звали Булькой. Она была вся черная, только кончики передних лап были белые.

У всех мордашек нижняя челюсть длиннее верхней и верхние зубы заходят за нижние; но у Бульки нижняя челюсть так выдавалась вперед, что палец можно было заложить между нижними и верхними зубами. Лицо у Бульки было широкое; глаза большие, черные и блестящие; и зубы и клыки белые всегда торчали наружу. Он был похож на арапа. Булька был смирный и не кусался, но он был очень силен и цепок. Когда он, бывало, уцепится за что-нибудь, то стиснет зубы и повиснет, как тряпка, и его, как клещука, нельзя никак оторвать.

Один раз его пускали на медведя, и он вцепился медведю в ухо и повис, как пиявка. Медведь бил его лапами, прижимал к себе, кидал из стороны в сторону, но не мог оторвать и повалился на голову, чтобы раздавить Бульку; но Булька до тех пор на нем держался, пока его не отлили холодной водой.

Я взял его щенком и сам выкормил. Когда я ехал служить на Кавказ, я не хотел брать его и ушел от него потихоньку, а его велел запереть. На первой станции я хотел уже садиться на другую перекладную, как вдруг увидал, что по дороге катится что-то черное и блестящее. Это был Булька в своем медном ошейнике. Он летел во весь дух к станции. Он бросился ко мне, лизнул мою руку и растянулся в тени под телегой. Язык его высунулся на целую ладонь. Он то втягивал его назад, глотая слюни, то опять высовывал на целую ладонь. Он торопился, не поспевал дышать, бока его так и прыгали. Он поворачивался с боку на бок и постукивал хвостом о землю.

Я узнал потом, что он после меня пробил раму и выскочил из окна и прямо, по моему следу, поскакал по дороге и проскакал так верст 20-ть в самый жар.

БУЛЬКА И КАБАН

(Рассказ)

Один раз на Кавказе мы пошли на охоту за кабанами, и Булька прибежал со мной. Только что гончие погнали, Булька бросился на их голос и скрылся в лесу. Это было в ноябре месяце: кабаны и свиньи тогда бывают очень жирные.

На Кавказе, в лесах, где живут кабаны, бывает много вкусных плодов: дикого винограду, шишек, яблок, груш, ежевики, жолудей, терновнику. И когда все эти плоды поспеют и тронутся морозом, — кабаны отъедаются и жиреют.

В то время кабан так бывает жирен, что не долго может бегать под собаками. Когда его погоняют часа два, он забивается в чащу и останавливается. Тогда охотники бегут к тому месту, где он стоит, и стреляют. По лаю собак можно знать, стал ли кабан, или бежит. Если он бежит, то собаки лают с визгом, как будто их бьют; а если он стоит, то они лают, как на человека, и подвывают.

В эту охоту я долго бегал по лесу, но ни разу мне не удалось перебежать дорогу кабану. Наконец, я услыхал протяжный лай и вой гончих собак и побежал к тому месту. Уж я был близко от кабана. Мне уже слышен был треск по чаще. Это ворочался кабан с собаками. Но слышно было по лаю, что они не брали его, а только кружились около. Вдруг я услыхал — зашуршало что-то сзади и увидал Бульку. Он, видно, потерял гончих в лесу и спутался, а теперь слышал их лай и так же, как я, что было духу, катился в ту сторону. Он бежал через полянку, по высокой траве, и мне от него видна только была его черная голова и закушенный язык в белых зубах. Я окликнул его, но он не оглянулся, обогнал меня и скрылся в чаще. Я побежал за ним, но чем дальше я шел, тем лес становился чаще и чаще. Сучки сбивали с меня шапку, били по лицу, иглы терновника цеплялись за платье. Я уже был близок к лаю, но ничего не мог видеть.

Вдруг я услыхал, что собаки громче залаяли, что-то сильно затрещало, и кабан стал отдуваться и захрипел. Я так и думал, что теперь Булька добрался до него и возится с ним. Я из последних сил побежал чрез чащу к тому месту. В самой глухой чаще я увидал пеструю гончую собаку. Она лаяла и выла на одном месте, и в трех шагах от нее возилось и чернело что-то.

Когда я подвинулся ближе, я рассмотрел кабана и услыхал, что Булька пронзительно завизжал. Кабан захрюкал и посунулся на гончую, — гончая поджала хвост и отскочила. Мне стал виден бок кабана и его голова. Я прицелился в бок и выстрелил. Я видел, что попал. Кабан хрюкнул и затрещал прочь от меня по чаще. Собаки визжали, лаяли следом за ним, я по чаще ломился за ними. Вдруг, почти у себя под ногами, я увидал и услыхал что-то. Это был Булька. Он лежал на боку и визжал. Под ним была лужа крови. Я подумал: пропала собака; но мне теперь не до него было, я ломился дальше. Скоро я увидал кабана. Собаки хватали его сзади, а он поворачивался то на ту, то на другую сторону. Когда кабан увидал меня, он сунулся ко мне. Я выстрелил другой раз, почти в упор, так что щетина загорелась на кабане, и кабан захрипел, зашатался и всей тушей тяжело хлопнулся наземь.

Когда я подошел, кабан уже был мертвый и только то там, то тут его пучило и подергивало. Но собаки, ощетинившись, одни рвали его за брюхо и за ноги, а другие лакали кровь из раны.

Тут я вспомнил про Бульку и пошел его искать. Он полз мне навстречу и стонал. Я подошел к нему, присел и посмотрел его рану. У него был распорот живот и целый комок кишок из живота волочился по сухим листьям. Когда товарищи подошли ко мне, мы вправили Бульке кишки и зашили ему живот. Пока зашивали живот и прокалывали кожу, он всё лизал мне руки.

Кабана привязали к хвосту лошади, чтоб вывезти из лесу, а Бульку положили на лошадь и так привезли его домой. Булька проболел недель шесть и выздоровел.

ФАЗАНЫ

(Описание)

На Кавказе диких кур зовут фазанами. Их так много, что они там дешевле домашней курицы. За фазанами охотятся с кобылкой, с подсаду и из-под собаки.

С кобылкой вот как охотятся: возьмут парусины, натянут на рамку, в середине рамки сделают перекладину, а в парусине сделают прорешку. Эта рамка с парусиной называется кобылкой. С этой кобылкой и с ружьем на заре выходят в лес. Кобылку несут перед собой и высматривают в прорешку фазанов. Фазаны по зарям кормятся на полянках; иногда целый выводок — наседка с цыплятами, иногда петух с курицей, иногда несколько петухов вместе.

Фазаны не видят человека, а не боятся парусины и подпускают к себе близко. Тогда охотник ставит кобылку, высовывает ружье в прореху и стреляет по выбору.

С подсаду охотятся вот как: пустят дворную собачонку в лес и ходят за ней. Когда собака найдет фазана, она бросится за ним. Фазан взлетит на дерево, и тогда собачонка начинает на него лаять. Охотник подходит на лай и стреляет фазана на дереве. Охота эта была бы легка, если бы фазан садился на дерево на чистом месте и сидел бы прямо на дереве — так, чтобы его бы видно было. Но фазаны всегда садятся на густые деревья, в чаще, и как завидят охотника, так прячутся в сучках. И бывает трудно пролезть в чаще к дереву, где сидит фазан, и трудно рассмотреть его. Когда собака одна лает на фазана, он не боится ее, сидит на сучке и еще петушится на нее и хлопает крыльями. Но как только он увидит человека, то сейчас же вытягивается по сучку, так что только привычный охотник различит его, а непривычный будет стоять подле и ничего не увидит.

Когда казаки подкрадываются к фазанам, то они надвигают тапку на свое лицо и не глядят вверх, потому что фазан боится человека с ружьем, а больше всего боится его глаз.

Из-под собаки охотятся вот как: берут лягавую собаку и ходят за ней по лесу. Собака чутьем услышит, где на заре ходили и кормились фазаны, и станет разбирать их следы. И, сколько бы ни напутали фазаны, хорошая собака всегда найдет последний след, выход с того места, где кормились. Чем дальше будет идти собака по следу, тем сильнее ей будет пахнуть, и так она дойдет до того места, где днем сидит в траве или ходит фазан. Когда она подойдет близко, тогда ей будет казаться, что фазан уж тут, прямо перед ней, и она всё будет идти осторожнее, чтобы не спугнуть его, и будет останавливаться, чтобы сразу прыгнуть и поймать его. Когда собака подойдет совсем близко, тогда фазан вылетает, и охотник стреляет.

МИЛЬТОН И БУЛЬКА

(Рассказ)

Я завел себе для фазанов лягавую собаку. Собаку эту звали Мильтон: она была высокая, худая, крапчатая по серому, с длинными брылами и ушами и очень сильная и умная. С Булькой они не грызлись. Ни одна собака никогда не огрызалась на Бульку. Он, бывало, только покажет свои зубы, и собаки поджимают хвосты и отходят прочь. Один раз я пошел с Мильтоном за фазанами. Вдруг Булька прибежал за мной в лес. Я хотел прогнать его, но никак не мог. А идти домой, чтобы отвести его, было далеко. Я думал, что он не будет мешать мне, и пошел дальше; но только что Мильтон почуял в траве фазана и стал искать, Булька бросился вперед и стал соваться во все стороны. Он старался прежде Мильтона поднять фазана. Он что-то такое слышал в траве, прыгал, вертелся: но чутье у него плохое, и он не мог найти следа один, а смотрел на Мильтона и бежал туда, куда шел Мильтон. Только что Мильтон тронется по следу, Булька забежит вперед. Я отзывал Бульку, бил, но ничего не мог сделать с ним. Как только Мильтон начинал искать, он бросался вперед и мешал ему. Я хотел уже идти домой, потому что думал, что охота моя испорчена, но Мильтон лучше меня придумал, как обмануть Бульку. Он вот что сделал: как только Булька забежит ему вперед, Мильтон бросит след, повернет в другую сторону и притворится, что он ищет. Булька бросится туда, куда показал Мильтон, а Мильтон оглянется на меня, махнет хвостом и пойдет опять по настоящему следу. Булька опять прибегает к Мильтону, забегает вперед, и опять Мильтон нарочно сделает шагов десять в сторону, обманет Бульку и опять поведет меня прямо. Так что всю охоту он обманывал Бульку и не дал ему испортить дело.

ЧЕРЕПАХА

(Рассказ)

Один раз я пошел с Мильтоном на охоту. Подле леса он начал искать, вытянул хвост, поднял уши и стал принюхиваться. Я приготовил ружье и пошел за ним. Я думал, что он ищет куропатку, фазана или зайца. Но Мильтон не пошел в лес, а в поле. Я шел за ним и глядел вперед. Вдруг я увидал то, что он искал. Впереди его бежала небольшая черепаха, величиною с шапку. Голая темносерая голова на длинной шее была вытянута, как пестик; черепаха широко перебирала голыми лапами, а спина ее вся была покрыта корой.

Когда она увидала собаку, она спрятала ноги и голову и опустилась на траву, так что видна была только одна скорлупа. Мильтон схватил ее и стал грызть, но не мог прокусить ее, потому что у черепахи на брюхе такая же скорлупа, как и на спине. Только спереди, сзади и с боков есть отверстия, куда она пропускает голову, ноги и хвост.

Я отнял черепаху у Мильтона и рассмотрел, как у нее разрисована спина, и какая скорлупа, и как она туда прячется. Когда держишь ее в руках и смотришь под скорлупу, то только внутри, как в подвале, видно что-то черное и живое. Я бросил черепаху на траву и пошел дальше, но Мильтон не хотел ее оставить, а нес в зубах за мною. Вдруг Мильтон взвизгнул и пустил ее. Черепаха у него во рту выпустила лапу и царапнула ему рот. Он так рассердился на нее за это, что стал лаять, и опять схватил ее и понес за мною. Я опять велел бросить, но Мильтон не слушался меня. Тогда я отнял у него черепаху и бросил. Но он не оставил ее. Он стал торопиться лапами подле нее рыть яму. И когда вырыл яму, то лапами завалил в яму черепаху и закопал землею.

Черепахи живут и на земле, и в воде, как ужи и лягушки. Детей они выводят яйцами, и яйца кладут на земле, и не высиживают их, а яйца сами, как рыбья икра, лопаются — и выводятся черепахи. Черепахи бывают маленькие, не больше блюдечка, и большие, в три аршина длины и весом в 20 пудов. Большие черепахи живут в морях.

Одна черепаха в весну кладет сотни яиц. Скорлупа черепахи — это ее ребра. Только у людей и других животных ребра бывают каждое отдельно, а у черепахи ребра срослись в скорлупу. Главное же то, что у всех животных ребра бывают внутри, под мясом, а у черепахи ребра сверху, а мясо под ними.

БУЛЬКА И ВОЛК

(Рассказ)

Когда я уезжал с Кавказа, тогда еще там была война, и ночью опасно было ездить без конвоя.

Я хотел выехать как можно раньше утром и для этого не ложился спать.

Мой приятель пришел провожать меня, и мы сидели весь вечер и ночь на улице станицы перед моей хатой.

Была месячная ночь с туманом, и было так светло, что читать можно, хотя месяца и не видно было.

В середине ночи мы вдруг услыхали, что через улицу на дворе пищит поросенок. Один из нас закричал: «Это волк душит поросенка».

Я побежал к себе в хату, схватил заряженное ружье и выбежал на улицу. Все стояли у ворот того двора, где пищал поросенок, и кричали мне: «Сюда!» Мильтон бросился за мной, — верно, думал, что я на охоту иду с ружьем, — а Булька поднял свои короткие уши и метался из стороны в сторону, как будто спрашивал, в кого ему велят вцепиться. Когда я подбежал к плетню, я увидал, что с той стороны двора, прямо ко мне, бежит зверь. Это был волк. Он подбежал к плетню и вскочил на него. Я отсторонился от него и приготовил ружье. Как только волк соскочил с плетня на мою сторону, я приложился почти в упор и спустил курок; но ружье сделало «чик» и не выстрелило. Волк не остановился и побежал через улицу. Мильтон и Булька пустились за ним. Мильтон был близко от волка, но, видно, боялся схватить его, а Булька, как ни торопился на своих коротких ногах, не мог поспеть. Мы бежали, что было силы, за волком, но и волк и собаки скрылись у нас из виду. Только у канавы, на углу станицы, мы услыхали подлаиванье, визг и видели сквозь месячный туман, что поднялась пыль и что собаки возились с волком. Когда мы прибежали к канаве, волка уже не было, и обе собаки вернулись к нам с поднятыми хвостами и рассерженными лицами. Булька рычал и толкал меня головой, — он, видно, хотел что-то рассказать, но не умел.

Мы осмотрели собак и нашли, что у Бульки на голове была маленькая рана. Он, видно, догнал волка перед канавой, но не успел захватить, и волк огрызнулся и убежал. Рана была небольшая, так что ничего опасного не было.

Мы вернулись назад к хате, сидели и разговаривали о том, что случилось. Я досадовал на то, что ружье мое осеклось, и всё думал о том, как бы тут же на месте остался волк, если б оно выстрелило. Приятель мой удивлялся, как волк мог залезть на двор. Старый казак говорил, что тут нет ничего удивительного, что это был не волк, что это была ведьма и что она заколдовала мое ружье. Так мы сидели и разговаривали. Вдруг собаки бросились, и мы увидали на средине улицы, перед нами, опять того же волка; но в этот раз он, от нашего крика, так скоро побежал, что собаки уже не догнали его.

Старый казак после этого уже совсем уверился, что это был не волк, а ведьма; а я подумал, что не бешеный ли это был волк, потому что я никогда не видывал и не слыхивал, чтобы волк, после того как его прогнали, вернулся опять на народ.

На всякий случай я посыпал Бульке на рану пороху и зажег его. Порох вспыхнул и выжег больное место.

Я выжег порохом рану затем, чтобы выжечь бешеную слюну, если она еще не успела войти в кровь. Если же попала слюна и вошла уже в кровь, то я знал, что по крови она разойдется по всему телу, и тогда уже нельзя вылечить.

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С БУЛЬКОЙ В ПЯТИГОРСКЕ

(Рассказ)

Из станицы я поехал не прямо в Россию, а сначала в Пятигорск, и там пробыл два месяца. Мильтона я подарил казаку-охотнику, а Бульку взял с собой в Пятигорск.

Пятигорск так называется оттого, что он стоит на горе Бештау. А Беш по-татарски значит пять, тау — гора. Из этой горы течет горячая серная вода. Вода эта горяча, как кипяток, и над местом, где идет вода из горы, всегда стоит пар, как над самоваром. Всё место, где стоит город, очень веселое. Из гор текут горячие родники, под горой течет речка Подкумок. По горе — леса, кругом — поля, а вдалеке всегда видны большие Кавказские горы. На этих горах снег никогда не тает, и они всегда белые, как сахар. Одна большая гора Эльбрус, как сахарная белая голова, видна отовсюду, когда ясная погода. На горячие ключи приезжают лечиться; и над ключами сделаны беседки, навесы, крутом разбиты сады и дорожки. По утрам играет музыка, и народ пьет воду или купается и гуляет.

Самый город стоит на горе, а под горой есть слобода. Я жил в этой слободе в маленьком домике. Домик стоял на дворе, и перед окнами был садик, а в саду стояли хозяйские пчелы — не в колодах, как в России, а в круглых плетушках. Пчелы там так смирны, что я всегда по утрам с Булькой сиживал в этом садике промежду ульев.

Булька ходил промежду ульев, удивлялся на пчел, нюхал, слушал, как они гудят, но так осторожно ходил около них, что не мешал им, и они его не трогали.

Один раз утром я вернулся домой с вод и сел пить кофей в палисаднике. Булька стал чесать себе за ушами и греметь ошейником. Шум тревожил пчел, и я снял с Бульки ошейник. Немного погодя я услыхал из города с горы странный и страшный шум. Собаки лаяли, выли, визжали, люди кричали, и шум этот спускался с горы и подходил всё ближе и ближе к нашей слободе. Булька перестал чесаться, уложил свою широкую голову с белыми зубами промеж передних белых лапок, уложил и язык, как ему надо было, и смирно лежал подле меня. Когда он услыхал шум, он как будто понял, что это такое, насторожил уши, оскалил зубы, вскочил и начал рычать. Шум приближался. Точно собаки со всего города выли, визжали и лаяли. Я вышел к воротам посмотреть, и хозяйка моего дома подошла тоже. Я спросил: «Что это такое?» Она сказала: «Это колодники из острога ходят — собак бьют. Развелось много собак, и городское начальство велело бить всех собак по городу».

— Как, и Бульку убьют, если попадется?

— Нет, в ошейниках не велят бить.

В то самое время, как я говорил, колодники подошли уже к нашему двору.

Впереди шли солдаты, сзади четыре колодника в цепях. У двух колодников в руках были длинные железные крючья и у двух дубины. Перед нашими воротами один колодник крючком зацепил дворную собачонку, притянул ее на середину улицы, а другой колодник стал бить ее дубиной. Собачонка визжала ужасно, а колодники кричали что-то и смеялись. Колодник с крючком перевернул собачонку и когда увидал, что она издохла, он вынул крючок и стал оглядываться, нет ли еще собаки.

В это время Булька стремглав, как он кидался на медведя, бросился на этого колодника. Я вспомнил, что он без ошейника, и закричал: «Булька, назад!» — и кричал колодникам, чтобы они не били Бульку. Но колодник увидал Бульку, захохотал и крючком ловко ударил в Бульку и зацепил его за ляжку. Булька бросился прочь; но колодник тянул к себе и кричал другому: «Бей!» Другой замахнулся дубиной, и Булька был бы убит, но он рванулся, кожа прорвалась на ляжке, и он, поджав хвост, с красной раной на ноге, стремглав влетел в калитку, в дом и забился под мою постель.

Он спасся тем, что кожа его прорвалась насквозь в том месте, где был крючок.

КОНЕЦ БУЛЬКИ И МИЛЬТОНА

(Рассказ)

Булька и Мильтон кончились в одно и то же время. Старый казак не умел обращаться с Мильтоном. Вместо того чтобы брать его с собою только на птицу, он стал водить его за кабанами. И в ту же осень секач[2] кабан спорол его. Никто не умел его зашить, и Мильтон издох.

Булька тоже недолго жил после того, как он спасся от колодников. Скоро после своего спасения от колодников он стал скучать и стал лизать всё, что ему попадалось. Он лизал мне руки, но не так, как прежде, когда ласкался. Он лизал долго и сильно налегал языком, а потом начинал прихватывать зубами. Видно, ему нужно было кусать руку, но он не хотел. Я не стал давать ему руку. Тогда он стал лизать мой сапог, ножку стола и потом кусать сапог или ножку стола. Это продолжалось два дня, а на третий день он пропал, и никто не видал и не слыхал про него.

Украсть его нельзя было, и уйти от меня он не мог, а случилось это с ним 6 недель после того, как его укусил волк. Стало быть, волк, точно, был бешеный. Булька взбесился и ушел. С ним сделалось то, что называют по-охотничьи — стечка. Говорят, что бешенство в том состоит, что у бешеного животного в горле делаются судороги. Бешеные животные хотят пить и не могут, потому что от воды судороги делаются сильнее. Тогда они от боли и от жажды выходят из себя и начинают кусать. Верно, у Бульки начинались эти судороги, когда он начинал лизать, а потом кусать мою руку и ножку стола.

Я ездил везде по округе и спрашивал про Бульку, но не мог узнать, куда он делся и как он издох. Если бы он бегал и кусал, как делают бешеные собаки, то я бы услыхал про него. А, верно, он забежал куда-нибудь в глушь и один умер там. Охотники говорят, что когда с умной собакой сделается стечка, то она убегает в поля или леса и там ищет травы, какой ей нужно, вываливается по росам и сама лечится. Видно, Булька не мог вылечиться. Он не вернулся и пропал.

ПТИЦЫ И СЕТИ

(Басня)

Охотник поставил у озера сети и накрыл много птиц. Птицы были большие, подняли сеть и улетели с ней. Охотник побежал за птицами. Мужик увидал, что охотник бежит, и говорит: «И куда бежишь? Разве пешком можно догнать птицу?» Охотник сказал: «Кабы одна была птица, я бы не догнал, а теперь догоню».

Так и сделалось. Как пришел вечер, птицы потянули на ночлег, каждая в свою сторону: одна к лесу, другая к болоту, третья в поле; и все с сетью упали на землю, и охотник взял их.

ЧУТЬЕ

(Рассуждение)

Человек видит глазами, слышит ушами, нюхает носом, отведывает языком и щупает пальцами. У одного человека лучше видят глаза, а у другого хуже. Один слышит издали, а другой глух. У одного чутье сильнее, я он слышит, чем пахнет издалека, а другой нюхает гнилое яйцо, а не чует. Один ощупью узнает всякую вещь, а другой ничего на ощупь не узнает, не разберет дерева от бумаги. Один чуть возьмет в рот, слышит, что сладко, а другой проглотит и не разберет, горько или сладко.

Так и у зверей разных разные чувства сильнее. Но у всех зверей чутье сильнее, чем у человека.

Человек, когда захочет узнать вещь, посмотрит ее, послушает, как она шумит, иногда понюхает и отведает; но человеку для того, чтобы узнать вещь, нужнее всего ее пощупать.

А для зверей почти для всех нужнее всего понюхать вещь. Лошадь, волк, собака, корова, медведь до тех пор не знают вещи, пока ее не понюхают.

Когда лошадь чего-нибудь боится, она фыркает — прочищает себе нос, чтобы лучше чуять, и до тех пор не перестанет бояться, пока не обнюхает.

Собака часто бежит за хозяином по следу, а увидит хозяина — испугается, не узнàет и начнет лаять до тех пор, пока не обнюхает его и не узнàет, что то, что ей на глаз страшно, есть самый ее хозяин.

Быки видят, как бьют быков, слышат, как ревут быки на бойне, и всё не понимают, что такое делается. Но стоит корове или быку найти на место, где бычачья кровь, да понюхать, и он поймет, начнет реветь, бить ногами, и его не отгонишь от того места.

У одного старика заболела жена; он пошел сам доить корову. Корова фыркнула, узнала, что не хозяйка, и не давала молока Хозяйка велела мужу надеть свою шубейку и платок на голову, — корова дала молоко; но старик распахнулся, корова понюхала и опять остановила молоко.

Гончие собаки, когда гоняют зверя по следу, то никогда не бегут по самому следу, а стороной, шагов на 20. Когда незнающий охотник хочет навесть собаку на след зверя и ткнет собаку носом в самый след, то собака всегда отскочит в сторону. Для нее след так сильно пахнет, что она ничего не разберет на самом следе и не знает, вперед или назад побежал зверь. Она отбежит в сторону и тогда только чует, в какую сторону сильнее пахнет, и бежит за зверем. Она делает то же, что мы делаем, если нам говорят громко над самым ухом: мы отойдем и тогда издали только разберем, что говорят; или когда слишком близко от нас то, что мы рассматриваем, — мы отстранимся и тогда рас смотрим.

Собаки узнают друг друга и дают другу другу знаки по запаху.

Еще тоньше чутье у насекомых. Пчела прямо летит на тот цветок, какой ей нужен. Червяк ползет к своему листу. Клоп, блоха, комар чуют человека на сотни тысяч клопиных шагов.

Если малы частицы те, которые отделяются от вещества и попадают в наш нос, то как же малы должны быть частицы те, которые попадают в чутье насекомых!

СОБАКИ И ПОВАР

(Басня)

Повар готовил обед; собаки лежали у дверей кухни. Повар убил теленка и бросил кишки на двор. Собаки подхватили, поели и говорят: «Повар хороший: хорошо стряпает».

Немного погодя, повар стал чистить горох, репу и лук и выбросил обрезки. Собаки кинулись, отвернули носы и говорят: «Испортился наш повар — прежде хорошо готовил, а теперь никуда не годится».

Но повар не слушал собак, а стряпал обед по-своему. Обед съели и похвалили хозяева, а не собаки.

ОСНОВАНИЕ РИМА

(История)

Был один царь, и у него было два сына: Нумитор и Амулий. Когда он умирал, он сказал сыновьям: «Как вы хотите разделиться между собою? Кто возьмет себе царство, а кто все мои богатства?» Нумитор взял царство, а Амулий взял богатства. Когда Амулий взял богатства, ему стало завидно, что брат его царем, и он стал дарить солдат и уговаривать, чтобы они прогнали Нумитора, а его бы поставили царем. Солдаты так и сделали, и Амулий стал царем. У Нумитора была дочь. У дочери этой родилась двойня — два мальчика. Оба были велики и красивы.

Амулий боялся, чтобы народ не полюбил этих близнецов, когда они вырастут, и не выбрал бы их царями. Он позвал своего слугу, Фаустина, и сказал ему: «Возьми этих двух мальчиков и брось их в реку».

Река называлась Тибр.

Фаустин положил детей в зыбку, отнес на берег и положил там. Фаустин думал, что они помрут сами. Но Тибр разлился до берега, поднял колыбелку, понес ее и поставил у высокого дерева. Ночью пришла волчица и стала своим молоком кормить близнецов.

Мальчики выросли большие и стали красивые и сильные. Они жили в лесу недалеко от того города, где жил Амулий, научились бить зверей и тем кормились. Народ узнал их и полюбил за их красоту. Большого прозвали Ромулом, а меньшого — Ремом.

Один раз пастухи Нумитора и Амулия стерегли скотину не далеко от леса и поссорились; Амулиевы пастухи угнали стада Нумитора. Близнецы увидали это и добежали за пастухами, догнали их и отняли скотину.

Пастухи Нумитора были сердиты за это на близнецов, выбрали время, когда Ромула не было, схватили Рема и привели в город к Нумитору и говорят: «Проявились в лесу два брата, отбивают скотину и разбойничают. Вот мы одного поймали и привели». Нумитор велел отвести Рема к царю Амулию. Амулий сказал: «Они обидели братниных пастухов, пускай брат их и судит». Рема опять привели к Нумитору. Нумитор позвал его к себе и спросил: «Откуда ты и кто ты такой?»

Рем сказал: «Нас два брата; когда мы были маленькие, нас принесло в колыбелке к дереву на берегу Тибра, и там нас кормили дикие звери и птицы. И там мы выросли. А чтобы узнать, кто мы такие, — у нас осталась наша зыбка. На ней медные полоски и на полосках что-то написано».

Нумитор удивился и подумал: не его ли это внуки? Он оставил у себя Рема и послал за Фаустином, чтобы спросить его.

Между тем Ромул искал брата и нигде не мог найти его. Когда ему сказали пастухи, что брата повели в город, — он взял с собою зыбку и пошел за ним. Фаустин сейчас узнал зыбку и сказал народу, что это внуки Нумитора, что Амулий хотел утопить их. Тогда народ озлобился на Амулия и убил его, а Ромула и Рема выбрал царями. Но Ромул и Рем не захотели жить в этом городе и оставили тут царствовать своего деда Нумитора. А сами пошли назад к тому месту под деревом, где их выкормила волчица подле реки Тибра, и построили там новый город — Рим.

БОГ ПРАВДУ ВИДИТ, ДА НЕ СКОРО СКАЖЕТ

(Быль)

В городе Владимире жил молодой купец Аксенов. У него были две лавки и дом.

Из себя Аксенов был русый, кудрявый, красивый и первый весельчак и песенник. Смолоду Аксенов много пил, и когда напивался — буянил, но с тех пор, как женился, он бросил пить, и только изредка это случалось с ним.

Раз летом Аксенов поехал в Нижний на ярмарку. Когда он стал прощаться с семьей, жена сказала ему:

— Иван Дмитриевич, не езди ты нынче, я про тебя дурно во сне видела.

Аксенов посмеялся и сказал:

— Ты всё боишься, как бы не загулял я на ярмарке?

Жена сказала:

— Не знаю сама, чего боюсь, а так дурно видела, — видела, будто ты приходить из города, снял тапку, а я гляжу: голова у тебя вся седая.

Аксенов засмеялся.

— Ну, это к прибыли. Смотри, как расторгуюсь, дорогих гостинцев привезу.

И он простился с семьей и уехал.

На половине дороги съехался он с знакомым купцом и с ним вместе остановился ночевать. Они напились чаю вместе и легли спать в двух комнатах рядом. Аксенов не любил долго спать; он проснулся среди ночи и, чтобы легче холодком было ехать, взбудил ямщика и велел запрягать. Потом вышел в черную избу, расчелся с хозяином и уехал.

Отъехавши верст сорок, он опять остановился кормить, отдохнул в сенях на постоялом дворе и в обед вышел на крыльцо и велел поставить самовар; достал гитару и стал играть; вдруг ко двору подъезжает тройка с колокольчиком, и из повозки выходит чиновник с двумя солдатами, подходит к Аксенову и спрашивает: кто, откуда? Аксенов всё рассказывает, как есть, и просит: не угодно ли чайку вместе выпить? Только чиновник всё пристает с расспросами: «Где ночевал прошлую ночь? Один или с купцом? Видел ли купца поутру? Зачем рано уехал со двора?» Аксенов удивился, зачем его обо всем спрашивают: всё рассказал, как было, да и говорит: «Что ж вы меня так выспрашиваете? Я не вор, не разбойник какой-нибудь. Еду по своему делу, и нечего меня спрашивать».

Тогда чиновник кликнул солдат и сказал:

— Я исправник и спрашиваю тебя затем, что купец, с каким ты ночевал прошлую ночь, зарезан. Покажи вещи, а вы обыщите его.

Взошли в избу, взяли чемодан и мешок и стали развязывать и искать. Вдруг исправник вынул из мешка ножик и закричал:

— Это чей ножик?

Аксенов поглядел, видит — ножик в крови из его мешка достали, и испугался.

— А отчего кровь на ноже?

Аксенов хотел отвечать, но не мог выговорить слова.

— Я... я не знаю... я... нож... я... не мой...

Тогда исправник сказал:

— Поутру купца нашли зарезанным на постели. Кроме тебя, некому было это сделать. Изба была заперта изнутри, а в избе никого, кроме тебя, не было. Вот и ножик в крови у тебя в мешке, да и по лицу видно. Говори, как ты убил его и сколько ты ограбил денег?

Аксенов божился, что не он это сделал, что не видал купца после того, как пил чай с ним, что деньги у него свои 8000, что ножик не его. Но голос у него обрывался, лицо было бледно, и он весь трясся от страха, как виноватый.

Исправник позвал солдат, велел связать и вести его на телегу. Когда его с связанными ногами взвалили на телегу, Аксенов перекрестился и заплакал. У Аксенова обобрали вещи и деньги, отослали его в ближний город, в острог. Послали во Владимир узнать, какой человек был Аксенов, и все купцы и жители владимирские показали, что Аксенов смолоду пил и гулял, но был человек хороший. Тогда его стали судить. Судили его за то, что он убил рязанского купца и украл 20 000 денег.

Жена убивалась о муже и не знала, что думать. Дети ее еще все были малы, а один был у груди. Она забрала всех с собою и поехала в тот город, где ее муж содержался в остроге. Сначала ее не пускали, но потом она упросила начальников, и ее привели к мужу. Когда она увидала его в острожном платье, в цепях, вместе с разбойниками, — она ударилась о землю и долго не могла очнуться. Потом она поставила детей вокруг себя, села с ним рядышком и стала сказывать ему про домашние дела и спрашивать его про всё, что с ним случилось. Он всё рассказал ей. Она сказала:

— Как же быть теперь?

Он сказал:

— Надо просить царя. Нельзя же невинному погибать!

Жена сказала, что она уже подавала прошение царю, но что прошение не дошло. Аксенов ничего не сказал и только потупился. Тогда жена сказала:

— Недаром я тогда, помнишь, видела сон, что ты сед стал. Вот уж и вправду ты с горя поседел. Не ездить бы тебе тогда.

И она начала перебирать его волоса и сказала:

— Ваня, друг сердечный, жене скажи правду: не ты сделал это?

Аксенов сказал: «И ты подумала на меня!» — закрылся руками и заплакал. Потом пришел солдат и сказал, что жене с детьми надо уходить. И Аксенов в последний раз простился с семьей.

Когда жена ушла, Аксенов стал вспоминать, что говорили. Когда он вспомнил, что жена тоже подумала на него и спрашивала его, он ли убил купца, он сказал себе: «Видно, кроме бога, никто не может знать правды, и только его надо просить и от него только ждать милости». И с тех пор Аксенов перестал подавать прошения, перестал надеяться и только молился богу.

Аксенова присудили наказать кнутом и сослать в каторжную работу. Так и сделали.

Его высекли кнутом и потом, когда от кнута раны зажили, его погнали с другими каторжниками в Сибирь.

В Сибири, на каторге, Аксенов жил 26 лет. Волоса его на голове стали белые, как снег, и борода отросла длинная, узкая и седая. Вся веселость его пропала. Он сгорбился, стал ходить тихо, говорил мало, никогда не смеялся и часто молился богу.

В остроге Аксенов выучился шить сапоги и на заработанные деньги купил Четьи-Минеи и читал их, когда был рвет в остроге; а по праздникам ходил в острожную церковь, читал Апостол и пел на клиросе, — голос у него всё еще был хорош. Начальство любило Аксенова за его смиренство, а товарищи острожные почитали его и называли «дедушкой» и «божьим человеком». Когда бывали просьбы по острогу, товарищи всегда Аксенова посылали просить начальство, и когда промеж каторжных были ссоры, то они всегда к Аксенову приходили судиться.

Из дому никто не писал писем Аксенову, и он не знал, живы ли его жена и дети.

Привели раз на каторгу новых колодников. Вечером все старые колодники собрались вокруг новых и стали их расспрашивать, кто из какого города или деревни и кто за какие дела. Аксенов тоже подсел на нары подле новых и, потупившись, слушал, кто что рассказывал. Один из новых колодников был высокий, здоровый старик лет 60-ти, с седой стриженой бородой. Он рассказывал, за что его взяли. Он говорил:

— Так, братцы, ни за что сюда попал. У ямщика лошадь отвязал от саней. Поймали, говорят: украл. А я говорю: я только доехать скорей хотел, — я лошадь пустил. Да и ямщик мне приятель. Порядок, я говорю? — Нет, говорят, украл. А того не знают, что и где украл. Были дела, давно бы следовало сюда попасть, да не могли уличить, а теперь не по закону сюда загнали. Да врешь, — бывал в Сибири, да недолго гащивал...

— А ты откуда будешь? — спросил один из колодников.

— А мы из города Владимира, тамошние мещане. Звать Макаром, а величают Семеновичем.

Аксенов поднял голову и спросил:

— А что, не слыхал ли, Семеныч, во Владимире городе про Аксеновых купцов? Живы ли?

— Как не слыхать! Богатые купцы, даром что отец в Сибири. Такой же, видно, как и мы грешные. А ты сам, дедушка, за какие дела?

Аксенов не любил говорить про свое несчастье; он вздохнул и сказал:

— По грехам своим 26-й год нахожусь в каторжной работе.

Макар Семенов сказал:

— А по каким же таким грехам?

Аксенов сказал: «Стало быть, стоило того», и не хотел больше рассказывать, но другие острожные товарищи рассказали новому, как Аксенов попал в Сибирь. Они рассказали, как на дороге кто-то убил купца и подсунул Аксенову ножик, и как за это его понапрасну засудили.

Когда Макар Семенов услыхал это, он взглянул на Аксенова, хлопнул себя руками по коленам и сказал:

— Ну, чудо! Вот чудо-то! Постарел же ты, дедушка!

Его стали спрашивать, чему он удивлялся и где он видел Аксенова; но Макар Семенов не отвечал, он только сказал:

— Чудеса, ребята, где свидеться пришлось!

И с этих слов пришло Аксенову в мысли, что не знает ли этот человек про то, кто убил купца. Он сказал:

— Или ты слыхал, Семеныч, прежде про это дело, или видал меня прежде?

— Как не слыхать! Земля слухом полнится. Да давно уж дело было: что и слыхал, то забыл, — сказал Макар Семенов.

— Может, слыхал, кто купца убил? — спросил Аксенов.

Макар Семенов засмеялся и сказал:

— Да, видно, тот убил, у кого ножик в мешке нашелся. Если кто и подсунул тебе ножик, не пойман — не вор. Да и как же тебе ножик в мешок сунуть? Ведь он у тебя в головах стоял? Ты бы услыхал.

Как только Аксенов услыхал эти слова, он подумал, что этот самый человек убил купца. Он встал и отошел прочь. Всю эту ночь Аксенов не мог заснуть. Нашла на него скука, и стало ему представляться: то представлялась ему его жена такою, какою она была, когда провожала его в последний раз на ярмарку. Так и видел он ее как живую, и видел ее лицо и глаза, и слышал, как она говорила ему и смеялась. Потом представлялись ему дети, такие, какие они были тогда, — маленькие, один в шубке, другой у груди. И себя он вспоминал, каким он был тогда — веселым, молодым; вспоминал, как он сидел на крылечке на постоялом дворе, где его взяли, и играл на гитаре, и как у него на душе весело было тогда. И вспомнил лобное место, где его секли, и палача, и народ кругом, и цепи, и колодников, и всю 26-тилетнюю острожную жизнь, и свою старость вспомнил. И такая скука нашла на Аксенова, что хоть руки на себя наложить.

«И всё от того злодея!» — думал Аксенов.

И нашла на него такая злость на Макара Семенова, что хоть самому пропасть, а хотелось отмстить ему. Он читал молитвы всю ночь, но не мог успокоиться. Днем он не подходил к Макару Семенову и не смотрел на него.

Так прошли две недели. По ночам Аксенов не мог спать, и на него находила такая скука, что он не знал, куда деваться.

Один раз, ночью, он пошел по острогу и увидал, что из-под одной нары сыплется земля. Он остановился посмотреть. Вдруг Макар Семенов .выскочил из-под нары и с испуганным лицом взглянул на Аксенова. Аксенов хотел пройти, чтоб не видеть его; но Макар ухватил его за руку и рассказал, как он прокопал проход под стенами и как он землю каждый день выносит в голенищах и высыпает на улицу, когда их гоняют на работу. Он сказал:

— Только молчи, старик, я и тебя выведу. А если скажешь,— меня засекут, да и тебе не спущу — убью.

Когда Аксенов увидал своего злодея, он весь затрясся от злости, выдернул руку и сказал:

— Выходить мне незачем и убивать меня нечего, — ты меня уже давно убил. А сказывать про тебя буду или нет, — как бог на душу положит.

На другой день, когда вывели колодников на работу, солдаты приметили, что Макар Семенов высыпал землю, стали искать в остроге и: нашли дыру. Начальник приехал в острог и стал всех допрашивать: кто выкопал дыру? Все отпирались. Те, которые знали, не выдавали Макара Семенова, потому что знали, что за это дело его засекут до полусмерти. Тогда начальник обратился к Аксенову. Он знал, что Аксенов был справедливый человек, и сказал:

— Старик, ты правдив; скажи мне перед богом, кто это сделал?

Макар Семенов стоял как ни в чем не бывало и смотрел на начальника, и не оглядывался на Аксенова. У Аксенова тряслись руки и губы, и он долго не мог слова выговорить. Он думал: «Если скрыть его, за что же я его прощу, когда он меня погубил? Пускай поплатится за мое мученье. А сказать на него, точно — его засекут. А что как я понапрасну на него думаю? Да что ж, мне легче разве будет?»

Начальник еще раз сказал: «Ну, что ж, старик, говори правду: кто подкопался?»

Аксенов поглядел на Макара Семенова и сказал:

— Я не видал и не знаю.

Так и не узнали, кто подкопался.

На другую ночь, когда Аксенов лег на свою нару и чуть задремал, он услыхал, что кто-то подошел и сел у него в ногах. Он посмотрел в темноте и узнал Макара.

Аксенов сказал:

— Что тебе еще от меня надо? Что ты тут делаешь?

Макар Семенов молчал. Аксенов приподнялся и сказал:

— Что надо? Уйди! А то я солдата кликну.

Макар Семенов нагнулся близко к Аксенову и шепотом сказал:

— Иван Дмитриевич, прости меня!

Аксенов сказал:

— За что тебя прощать?

— Я купца убил, я и ножик тебе подсунул. Я и тебя хотел убить, да на дворе зашумели: я сунул тебе ножик в мешок и вылез в окно. — Аксенов молчал и не знал, что сказать. Макар Семенов спустился с нары, поклонился в землю и сказал:

— Иван Дмитриевич, прости меня, прости, ради бога. Я объявлюсь, что я купца убил, — тебя простят. Ты домой вернешься.

Аксенов сказал:

— Тебе говорить легко, а мне терпеть каково! Куда я пойду теперь?.. Жена померла, дети забыли; мне ходить некуда...

Макар Семенов не вставал с полу и бился головой о землю и говорил:

— Иван Дмитрич, прости! Когда меня кнутом секли, мне легче было, чем теперь на тебя смотреть... А ты еще пожалел меня — не сказал. Прости меня, ради Христа! Прости ты меня, злодея окаянного! — и он зарыдал.

Когда Аксенов услыхал, что Макар Семенов плачет, он сам заплакал и сказал:

— Бог простит тебя; может быть, я во сто раз хуже тебя! — И вдруг у него на душе легко стало. И он перестал скучать о доме, и никуда не хотел из острога, а только думал о последнем часе.

Макар Семенов не послушался Аксенова и объявился виноватым. Когда вышло Аксенову разрешение вернуться, — Аксенов уже умер.

КРИСТАЛЛЫ

(Рассуждение)

Если сыпать в воду соль и мешать, то соль станет расходиться и так разойдется в воде, что не видать будет соли; но если сыпать еще и еще соли, то под конец соль уж перестанет распускаться, а сколько ты ее ни мешай, так и останется белым порошком в воде. Вода насытилась солью и больше уж принять не может. Но если разогреть воду, она примет еще; и соль, та, которая не распускалась в холодной воде, распустится в горячей. Но если еще насыпать соли, тогда уж и горячая вода не примет больше соли. А если больше станешь греть воду, то сама вода уйдет паром, и соли еще больше останется. Так на каждую вещь, какую вода распускает, у воды есть мера, дальше чего ей нельзя распустить. Каждой вещи вода распускает больше, когда горяча, чем когда холодна, но всё же — как насытится горячая вода, так дальше уж не принимает. Вещь останется сама по себе, а вода уйдет паром.

Если насытить воду селитряным порошком, а потом подсыпать еще селитры лишней, всё согреть и не мешавши дать остынуть, то селитра лишняя не ляжет порошком на дне воды, а соберется вся шестигранными столбиками и сядет на дне и по бокам, столбик подле столбика. Если насытить воду селитряным порошком и поставить в теплом месте, то вода уйдет паром, а селитра лишняя также сложится столбиками шестигранными.

Если насытить воду простою солью, согреть и также дать уйти воде паром, то лишняя соль сложится тоже не порошком, а кубиками. Если насытить воду селитрой с солью вместе, лишняя селитра и соль не смешаются, сложатся каждая по-своему — селитра столбиками, а соль кубиками.

Если насытить воду известкой, или другою солью, или еще чем-нибудь, то каждая вещь, когда вода выйдет паром, сложится по-своему: какая в трехгранные столбики, какая в восьмигранные, какая кирпичиками, какая звездочками, — каждая по-своему. Эти-то фигуры разные бывают во всех крепких вещах. Иногда фигуры эти большие, в руку; такие находят камни в земле. Иногда фигуры эти так малы, что простым глазом не разберешь их; но в каждой вещи есть свои фигуры.

Если, когда вода насыщена селитрой и в ней начинают складываться фигуры, отломить иголочкой край фигуры, то опять на то же место придут новые кусочки селитры и опять заделают отломанный край точно так, как ему надо быть, — шестигранными столбиками. То же самое и с солью и со всякой другой вещью. Все маленькие порошинки сами ворочаются и приставляются той стороной, какой надо.

Когда замерзает лед, то делается то же самое.

Летит снежинка — в ней не видать никакой фигуры; но как только она сядет на что-нибудь темное и холодное, на сукно, на мех, в ней можно разобрать фигуру: увидишь звездочку или шестиугольную дощечку. На окнах пар примерзает не как попало, а как он станет примерзать, так сейчас сложится в звездочку.

Что такое лед? Это холодная, крепкая вода. Когда из жидкой воды делается крепкая вода, она складывается в фигуры, и из нее выходит тепло. То же самое делается с селитрой: когда она из жидкой складывается в крепкие фигуры, из нее выходит тепло. То же с солью, то же с плавленным чугуном, когда он из жидкого делается крепким. Когда какая-нибудь вещь из жидкой делается крепкой, — из нее выходит тепло, и она складывается в фигуры. А когда из крепкой делается жидкая, то вещь забирает в себя тепло, и из нее выходит холод, и фигуры ее распускаются.

Принеси плавленного железа и дай ему остывать; принеси теста горячего и дай ему остывать; принеси извести гашеной и дай ей остывать, — будет тепло. Принеси льду и тай его, — станет холодно. Принеси селитры, соли и всякой вещи, какая в воде расходится, и распускай ее в воде, — станет холодно. Чтоб заморозить мороженое, сыплют соль в воду.

ВОЛК И КОЗА

(Басня)

Волк видит — коза пасется на каменной горе, и нельзя ему к ней подобраться; он ей и говорит: «Пошла бы ты вниз: тут и место поровнее, и трава тебе для корма много слаще».

А коза и говорит: «Не за тем ты, волк, меня вниз зовешь, — ты не об моем, а о своем корме хлопочешь».

ПОЛИКРАТ САМОССКИЙ

(История)

Был один греческий царь Поликрат. Он во всем был счастлив. Он завоевал много городов и стал очень богат. Поликрат и описал в письме всю свою счастливую жизнь и послал это письмо своему другу, царю Амазису, в Египет. Амазис прочел письмо и написал Поликрату ответ, он писал так: «Приятно бывает знать друга в удаче. Но мне твое счастье не нравится. По-моему, лучше бывает, когда человеку в одном деле удача, а в другом нет, — чтобы было вперемежку. Послушай меня и сделай вот что: что есть у тебя дороже всего, то возьми и брось куда-нибудь в такое место, чтобы не попалось людям. И тогда у тебя будет счастье вперемежку с несчастьем».

Поликрат прочел это и послушался своего друга. Он сделал вот что: был у него дорогой перстень; взял он этот перстень, собрал много народа и сел со всем народом в лодку. Потом велел ехать в море. И когда выехал далеко за острова, тогда при всем народе бросил перстень в море и вернулся домой.

На пятый день одному рыбаку случилось поймать очень большую, прекрасную рыбу, и захотел он подарить ее царю. Вот пришел он к Поликрату на двор, и когда Поликрат вышел к нему, рыбак сказал: «Царь, я поймал эту рыбу и принес тебе, потому что такую прекрасную рыбу только царю кушать». Поликрат поблагодарил рыбака и позвал его к себе обедать. Рыбак отдал рыбу и пошел к царю, а повара разрезали рыбу и нашли в ней тот самый перстень, что Поликрат бросил в море.

Когда повара принесли Поликрату его перстень и рассказали, как они нашли его, — Поликрат написал другое письмо в Египет к своему другу Амазису и описал, как он бросил перстень и как он нашелся. Амазис прочел письмо и подумал: «Это не к добру, — видно, нельзя уйти от судьбы. А лучше мне разойтись с своим другом, чтобы потом не жалеть его», — и он послал сказать Поликрату, что дружбе их конец.

В то время был один человек — Оройтес. Этот Оройтес был сердит на Поликрата и хотел погубить его. Вот Оройтес придумал какую хитрость. Написал он Поликрату, что будто персидский царь Камбиз обидел его и хотел убить и что он будто ушел от него. Оройтес так писал Поликрату: «У меня много богатств, но я не знаю, где мне жить. Прими ты меня к себе с моими богатствами, и тогда мы с тобой сделаемся самые сильные цари. А если ты не веришь, что у меня много богатств, так пришли кого-нибудь посмотреть».

Поликрат и послал своего слугу посмотреть, правда ли, что Оройтес привез столько богатств. Когда слуга приехал смотреть богатства, Оройтес так обманул его: он взял много лодок и во все наложил камни, а сверх камней до краев заложил золотом.

Когда слуга Поликрата увидел эти лодки, он поверил, что лодки все по края были полны золотом; так и рассказал Поликрату.

Тогда Поликрат захотел сам ехать к Оройтесу — смотреть его богатства. В эту самую ночь дочь Поликрата увидела во сне, что он будто висит на воздухе. Дочь и стала просить отца, чтоб он не ездил к Оройтесу; но отец рассердился и сказал, что он ее не отдаст замуж, если она не замолчит сейчас. А дочь сказала: «Я рада никогда не идти замуж, только не езди ты к Оройтесу: я боюсь, что с тобой случится беда».

Отец не послушался ее и поехал. Когда он приехал, Оройтес схватил его и повесил до смерти. Так-то сон дочери и совершился.

Так и случилось, как угадал Амазис, что большое счастье Поликрата кончилось большим несчастьем.

ВОЛЬГА-БОГАТЫРЬ

(Стихи-сказка)

Что не мелки часты звездочки

Рассажалися по поднебесью,

Что ни ясен светел месяц

Просветил в небе высокоем, —

Осветило красно солнышко

Нашу землю святорусскую:

На святой Руси на матушке

Народился удал молодец

Свет Вольга — сударь Буслаевич;

От рожденья богатырского

Потряслася мать сыра земля,

Море сине всколыбалося,

Рыбы вглубь моря забилися,

Звери в чащи схоронилися,

Потряслось царство турецкое.

Вырастал Вольга семи годов —

Захотел он много мудрости.

К мудрецам задался в выучку,

И в наук пошло учение.

Понимал Вольга все мудрости:

Обучился первой мудрости —

Оборачиваться птицею;

Обучился другой мудрости —

Оборачиваться рыбою;

Обучился третьей мудрости —

Серым волком ся обертывать.

Как и стал Вольга в пятнадцать лет,

Подбирал Вольга дружинушку;

И собрал он себе ровнюшек —

Удалых ли добрых молодцев —

Тридцать братьев без единого,

Становился сам в тридцатыих.

Как и стал Вольга с дружиною

На крутом яру у Киева,

Взговорит Вольга Буслаевич:

«Вы, дружина моя храбрая,

«Тридцать братьев без единого,

«Сам Вольга я во тридцатыих, —

«Вы большого брата слушайте,

«Повелено дело делайте:

«Повяжите сети шелковы.

«Опускайте в море синее».

Тут Вольгу дружина слушалась:

Повязала сети шелковы,

Опускала в море синее.

Рыбой Вольга ся обертывал,

Рыбой-щукою зубастою,

Во станы поплыл глубокие,

Распугал всю рыбу красную,

Загонял рыбу во часты сети.

Как и стал Вольга с дружиною

На крутом яру у Киева,

Взговорит Вольга Буслаевич:

«Вы, дружина моя храбрая,

«Тридцать братьев без единого,

«Сам Вольга я во тридцатыих, —

«Брата большего вы слушайте,

«Повелено дело делайте:

«Вейте шелковы веревочки,

«Расстанавливайте по лесу,

«На звериных ли на тропочках».

Тут Вольгу дружина слушалась:

Вила шелковы веревочки,

Расстанавливала по лесу,

Зверем Вольга ся обертывал,

Серым волком голенастыим,

Поскакал в леса дремучие,

Во глухи ломы, во чащицы.

Распугал он зверя кунного,

Загонял зверя во петельки.

Как и стал Вольга с дружиною

На крутом яру у Киева,

Взговорит Вольга Буслаевич:

«Половили мы всю рыбушку

«Из синя моря глубокого,

«Половили зверя кунного

«Из темных лесов дремучиих:

«А и будет ли тот молодец,

«Чтоб сходил в царство турецкое

«Ко царю Салтан Бекетычу,

«Сведать думу его царскую».

Молодцы тут стали прятаться,

Что большой да за середнего,

А середний что за меньшего,

А ответа нет от меньшего.

Говорит Вольга Буслаевич:

«Вольге будет самому идти».

Птицей Вольга ся обертывал,

Высоко взвился под небесью:

Прилетал в царство турецкое,

На оконце сел косящато.

Сидит царь Салтан Бекетович

Со царицею Давыдьевной, —

Разговоры разговарива(е)т:

Говорит Салтан Бекетович:

«Ты, жена моя возлюбленна,

«Молода ли свет Давыдьевна,

«Воевать хочу святую Русь,

«Хочу взять я славный Киев-град,

«Подарить хочу по городу

«Девяти сынам по русскому;

«Да привезть хочу я шубоньку

«Дорогую, соболиную».

Взговорит ему Давыдьевна:

«Гой ты, царь Салтан Бекетович!

«Ты напрасно снаряжаешься

«Воевать на землю русскую.

«Али ты того не ведаешь —

«На Руси всё не по-старому.

«Осветило красно солнышко

«Славну землю святорусскую:

«Народился удал молодец

«Богатырь Вольга Буслаевич.

«Он теперь Вольга Буслаевич

«На окне сидит и слушает

«Наши речи с тобой тайные.

«Не возьмешь ты славный Киев-град,

«Не подаришь ты по городу

«Девяти сынам по русскому,

«А пропасть твоей головушке

«От того Вольги Бусла(е)вича».

Тем словам Салтан не веровал,

На царицу царь прогневался —

По лицу ударил белому,

Прогонял он с глаз Давыдьевну.

Догадался Вольг Буслаевич,

Горностаем ся обертывал,

В погреба бежал глубокие. —

Он тетивочки шелковые

На луках тугих накусывал,

С каленых-от стрел железочки

Он повынимал — закапывал,

Оборачивался птицею,

Прилетал назад ко Киеву,

Собирал свою дружинушку,

Подходил к царству турецкому.

Царство крепко огорожено

Стеной каменной, высокою.

Во стене ворота крепкие,

По булату золоченые,

А засовы — крюки медные,

Подворотня — дорог рыбий зуб,

Мелким вырезом вырезана,

По мудреным мелким вырезам,

В пору ли пролезть мурашику.

Тут дружина закручинилась:

«Как пройти нам стены каменны?

«Погубить ли добрым молодцам

«Нам головушки напрасные?»

Догадался Вольг Буслаевич:

Мурашом себя обертывал,

Добрых молодцев мурашками, —

Пролезал с своей дружиною

В подворотню зуба рыбьего;

За стеной Вольга Буслаевич

Оборачивал мурашиков

Молодцами с сбруей ратною.

Взговорит ли Вольг Буслаевич:

«Вы большого брата слушайте,

«Повелено дело делайте:

«В славном царстве во турецкиим

«Вырубайте стар и малого.

«Изведите всех до кореня:

«Оставляйте только лучшиих

«Тридцать душек красных девушек».

Тут Вольгу дружина слушалась:

В славном царстве во турецкиим

Вырубала стар и малого,

Изводила всех до кореня,

Не оставила на семена;

Оставляла только лучшиих

Тридцать душек красных девушек.

Сам Вольга царя отыскивал

Во палатах его каменных:

Двери заперты железные,

Во дверях засовы крепкие:

Взговорит ли Вольг Буслаевич:

«Хоть ногу сломать, а выставить!»

Пнул ногой двери железные,

Поломал засовы крепкие;

Царя славного турецкого

Брал Вольга за ручки белые.

Говорил Вольга Буслаевич:

«А не бьют царей, не казнят вас», —

Царя хлопнул о кирпищат пол,

И расшиб Салтана вдребезги.

Тут дружину свою храбрую

Вольга поровну оделивал —

Табунов коней по тысяче,

По боченку красна золота

Да по девушке на молодца.

ПЕЧАТНЫЕ ВАРИАНТЫ

«БОГ ПРАВДУ ВИДИТ, ДА НЕ СКОРО СКАЖЕТ»

Изд. «Посредник», М. 1886.

«Третья русская книга для чтения», изд. 1875 г.

Стр. 247, строка 10

Они напились чаю и вместе легли спать

Они напились чаю вместе и легли спать

Стр. 247, строка 15

он остановился

он опять остановился

Стр. 247, строка 16—17

на крыльцо; велел поставить

на крыльцо и велел поставить

Стр. 248, строка 1

зарезанным на постели, и, кроме тебя,

зарезанным на постели. Кроме тебя,

Стр. 248, строка 10

вести его к телеге.

вести его на телегу.

Стр. 248, строка 12

У Аксенова отобрали вещи

У Аксенова обобрали вещи

Стр. 248, строка 19

а один был в грудях

а один был у груди.

Стр. 248, строка 22

в острожном платье и в цепях

в острожном платье, в цепях

Стр. 248, строка 37

не ты ли сделал это?

не ты сделал это?

Стр. 249, строка 3

что они говорили,

что говорили.

Стр. 249, строка 18

купил евангелие и читал его,

купил Четьи-Минеи и читал их,

Стр. 249, строка 24

промеж каторжных бывали ссоры,

промеж каторжных были ссоры,

Стр. 249, строка 28

Привезли раз на каторгу

Привели раз на каторгу

Стр. 251, строка 9

другой в грудях. И себя он вспомнил

другой у груди. И себя он вспоминал,

Стр. 251, строка 12

И вспоминал лобное место,

И вспомнил лобное место,

Стр. 251, строка 33

засекут, а я тебе не спущу —

засекут, да и тебе не спущу —

Стр. 251, строки 34—35

он выдернул руку и сказал:

он весь затрясся от злости, выдернул руку и сказал:

Стр. 251, строки 36—37

ты меня давно уже убил.

ты, меня уже давно убил.

Стр. 252, строка 19—20

— Не могу сказать, ваше благородие. Мне бог не велит сказать. И не скажу. Что хотите со мной делайте — власть ваша.

Сколько ни бился с ним начальник, Аксенов больше ничего не говорил. Так и не узнали, кто подкопался.

— Я не видал и не знаю. Так и не узнали, кто подкопался.

Стр. 252, строка 27

А то солдата кликну.

А то я солдата кликну.

Стр. 253, строки 12—14

хуже тебя!» И он перестал скучать о доме

хуже тебя!» И вдруг у него на душе легко стало. И он перестал скучать о доме,

Стр. 253, строки 17—18

он уже умер.

Аксенов уже умер.

КОММЕНТАРИИ

«АЗБУКА» и «НОВАЯ АЗБУКА»

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ И ПЕЧАТАНИЯ

I

Работа Толстого по составлению и писанию «Азбуки» тесно связана с его педагогической деятельностью. «Азбука» явилась итогом теоретических обобщений его многолетнего опыта школьной работы по обучению крестьянских детей.

В ответе критикам на разбор «Азбуки», написанном в начале 1873 г., Толстой говорит, что «Азбука» «стоила ему 14 лет работы»,[3] то есть, другими словами, он связывает начало работы над «Азбукой» с открытием им в 1859 г. Яснополянской школы. Конечно, в данном случае Толстой имеет в виду не непосредственную работу над писанием «Азбуки», а лишь свою практическую педагогическую деятельность, давшую ему материал и методический опыт, которые он использовал потом при составлении «Азбуки». Занятия Толстого в школе (1859—1863, 1872, 1873 гг.), изучение постановки школьного дела за границей, во время его второго путешествия (1860—1861 гг.), издание журнала «Ясная Поляна» и писание статей по педагогике (1862—1863 гг.) — все это было той «работой», которая была подготовительной ступенью к созданию «Азбуки».

Какое значение придавал Толстой своей педагогической деятельности, видно из его записи в Записной книжке, сделанной в Брюсселе 16/28 марта 1861 г.: «Цель одна — образованье народа. Одна моя вера (которая, смутно чувствуя, привязала меня к делу воспитания). Мы ничего не знаем. Одна надежда знать — это знать всем вместе — слить все классы в знании науки».[4] Это признание Толстого, что «мы ничего не знаем» в области народного образования, не убило «веру» Толстого в необходимость осуществления той основной «цели», которую он высказал в цитированной записи. От практической деятельности Толстой переходит к теоретической, к разработке педагогических вопросов в организованном им журнале. Однако журнальная деятельность, повидимому, его не удовлетворила, и он прекращает издание журнала. Несмотря на это, вопросы педагогики продолжают его интересовать попрежнему. В объявлении о прекращении журнала, напечатанном в № 13 «Московских ведомостей» от 17 января 1863 г., Толстой пишет:

«Убеждения наши, высказанные в 1-м номере журнала «Ясная Поляна», не только не изменились, но подтвердились и постоянно подтверждаются нашими хотя и ограниченными опытами и наблюдениями... Мы не перестаем и не перестанем делать те педагогические опыты, которые составляли всё содержание журнала, и выводить из них наши посильные наблюдения, а потому с 1863 года мы будем издавать не срочное издание, а, по мере накопления материалов, сборники как Книжек, так и Школы «Ясной Поляны», о которых при выходе их будет объявляться отдельно».[5]

Выпуск обещанных сборников не состоялся, и в 1860-х годах Толстой еще не сделал своих окончательных теоретических выводов из того богатого материала, который у него накопился во время его трехлетней педагогической практики. С сентября 1863 г. он приступил к работе над «Войной и миром». Но мысль о педагогике все-таки не оставляла Толстого и во время писания «Войны и мира». Так 10 апреля 1865 г. он заносит в Дневник: «Нынче утром записал кое-что по педагогике»;[6] под 26 сентября того же года: «По случаю ученья милой Маши, думал много о своих педагогических началах. Я обязан написать всё, что знаю об этом деле»;[7] под 2 ноября того же года: «С наслаждением перечитал Казаков и Ясную Поляну».[8]

16 мая 1865 г., отвечая на письмо А. А. Фета, хотевшего в какой-то своей статье остановиться на журнале и школе Толстого и просившего на то его разрешения, Толстой пишет ему: «На ваш вопрос, упомянуть о Ясной Поляне — школе, я отвечаю отрицательно. — Хотя ваши доводы и справедливы, но про нее (Я. П. журнал) забыли, и мне не хочется напоминать, не потому чтобы я отрекался от выраженного там, но, напротив, потому, что не перестаю думать об этом, и, ежели бог даст жизни, надеюсь еще изо всего этого составить книги, с тем заключением, которое вышло для меня из моего 3-летнего страстного увлечения этим делом».[9]

О своем желании заниматься вопросами педагогики Толстой писал и А. А. Толстой в письме от 14 ноября 1865 г.: «Я всё много думаю о воспитании, жду с нетерпением времени, когда начну учить своих детей, собираюсь тогда открыть новую школу и собираюсь написать résumé всего того, что я знаю о воспитании и чего никто не знает, или с чем никто не согласен».[10]

В 1865 г., к которому относятся эти признания Толстого, он еще не знал, какую форму примет его résumé. В последующие два года ни в Дневниках, ни в Записных книжках Толстого нет ни одной записи на эту тему. Но работа Толстого в этом направлении продолжалась, что видно из того, что через два года он уже вполне четко представлял себе, в какой форме даст итоги своей педагогической практики.

В 1868 г., то есть в период напряженной работы над «Войной и миром», Толстой в своих Записных книжках, наряду со всевозможными материалами, относящимися к роману, делает конспективный набросок под таким заглавием: «Первая книга для чтения и Азбука для семьи и школы с наставлением учителю графа Л. Н. Толстого 1868 года».[11]

В этом наброске уже довольно четко были намечены план и отчасти содержание «Азбуки» 1872 г. Особенно это можно сказать про первую часть первой книги — собственно азбуку. Наставления учителю, занявшие центральное место в наброске, посвящены почти исключительно обучению грамоте по буквослагательному методу, применявшемуся уже в Яснополянской школе и легшему потом в основу «Азбуки» 1872 г. В «Азбуке» этот метод изменен был лишь в том отношении, что обучение письму начинается одновременно с изучением букв, а не после складывания слогов и чтения слов, как было намечено в наброске 1868 г. Наставления учителю явились первой редакцией методической статьи «Для учителя», помещенной в первой книге «Азбуки» 1872 г. Многие материалы для чтения, приведенные в Записной книжке 1868 г., вошли и в «Азбуку» 1872 г. Большое количество рисунков, которыми снабжены в Записной книжке материалы по азбуке и для чтения, наводят на мысль, что Толстой намеревался выпустить свою «Азбуку», обильно иллюстрированною.

К разработке набросанного в Записной книжке 1868 г. конспекта Толстой приступил только с осени 1871 г. Между тем подготовительную работу он не прерывал и в течение этих трех лет после написания конспекта «Азбуки». Это подтверждается многими свидетельствами. В письме к А. А. Толстой от 12 января 1872 г. Толстой писал: «Пишу я эти последние года азбуку и теперь печатаю. Рассказать, что такое для меня этот труд многих лет — азбука, очень трудно».[12] Слова «эти последние года» определенно указывают на работу Толстого в период с 1868 г.

С. А. Толстая в «Моих записях» отмечает, что Толстой всё лето 1869 г. «занимался философией», а затем «стал читать русские сказки и былины». «Навел его на это чтение, — пишет она, — замысел писать и составлять книги для детского чтения для четырех возрастов, начиная с азбуки. Сказки и былины приводили его в восторг».[13]

Возможно, что в это время Толстой частично выполнил работу по пересказу русских былин и отчасти и сказок, помещенных в «Азбуке». Предположение это вызывается тем обстоятельством, что за период основной работы по составлению «Азбуки», то есть с сентября 1871 по октябрь 1872 г., нет никаких упоминаний и свидетельств о такой работе.

С начала декабря 1870 г. и приблизительно по август 1871 г. Толстой был занят изучением греческого языка. 29—31 декабря 1870 г. он писал С. С. Урусову: «Занят же страстно уже три недели.... греческим языком. Дошел я до того, что читаю Ксенофонта почти без лексикона. Через месяц же надеюсь читать также Гомера и Платона».[14] И об этом же он писал в первых числах января 1871 г. А. А. Фету: «С утра до ночи учусь по-гречески.... Я прочел Ксенофонта и теперь à la livre ouvert читаю его. Для Гомера же нужен только лексикон и немного напряжения.... Ради бога объясните мне, почему никто не знает басен Эзопа, ни даже прелестного Ксенофонта, не говорю уже о Платоне, Гомере, которые мне предстоят».[15] A С. А. Толстая в «Моих записях» под 27 марта 1871 г. записывает, что Лев Николаевич «просиживает дни и ночи» за греческим языком.[16]

10 июня 1871 г. Толстой уехал в свое самарское имение и возвратился только 7 августа. Но и там он продолжает занятия греческим языком и читает греческих классиков. В письме от 16—17 июля 1871 г. он сообщал А. А. Фету, что читает Геродота.[17]

В эти же годы Толстой читает и «Жития святых». Об этом свидетельствует С. А. Толстая, которая под 27 марта 1871 г: отмечает в своих «записях»: «[Лев Николаевич] мечтает написать из древней русской жизни. Читает Четьи-Минеи.... и говорит, что это наша русская настоящая поэзия».[18]

Нужно сказать, что в выборе материалов для своей «Азбуки» Толстой руководствовался главным образом критерием простоты, ясности и художественности. В письме к H. Н. Страхову от 29 сентября 1872 г. он откровенно признавался, что «длинное и скучноватое» житие Иосифа Волоколамского он наметил к помещению в «Азбуке» только потому, что в нем имеются «места наивно-художественные — прелестные». Даже из естественных наук, по его признанию в том же письме, он «выбирал не то, что попадалось в книгах, не то, что случайно знал, не то, что ему казалось нужно знать, но то, что ясно и красиво, и когда ему казалось недостаточно ясно и красиво, он старался выразить по-своему».[19] И потому, вероятно, Толстой, увлеченный «настоящей поэзией» «Четьих-Миней», уже в марте 1871 г. решил поместить житийный материал в славянские отделы всех четырех книг «Азбуки», чего не имелось в плане-конспекте «Азбуки» 1868 г. Возможно также, что тогда же были намечены и образцы этого материала.

Если приходится говорить предположительно о том, какие материалы для своей «Азбуки» Толстой подготовил за период с 1868 года, то есть с момента составления первого плана-конспекта «Азбуки» до сентября 1871 г., когда он всецело ушел в работу над ней, то можно утверждать, что за эти и предыдущие годы была проделана огромная подготовительная работа по знакомству с разными источниками, из которых потом черпались сюжеты и материалы для художественных рассказов, вошедших в «Азбуку». Уже в 1860-х годах, в связи со школьно-педагогической работой и составлением книг для народа, Толстой ознакомился с большим количеством школьных книг, с детскими журналами, с летописями с русскими и иностранными произведениями, написанными для народа с русскими и западными произведениями народного творчества и с арабским эпосом, из которого был взят тогда один сюжет для народного рассказа. Этим предварительным ознакомлением с огромным количеством источников Толстой в значительной степени преодолел одну из главных трудностей работы над «Азбукой», о которых он писал А. А. Толстой в апреле 1872 г.: «Для нее нужно знание греческой, индийской, арабской литератур, нужны все естественные науки, астрономия, физика».[20]

В «Азбуке» Толстой переработал и синтезировал элементы, заимствованные в какой-то части из разных учебных книг. Некоторые элементы собственно азбуки: алфавит с таблицей картинок на каждую букву, склады, слова, разбитые на слоги, простые фразы, пословицы, поговорки на каждую букву алфавита и, наконец, маленькие рассказы, загадки, пословицы и поговорки для упражнения в чтении слов с сомнительными гласными, с постановкой слышимых гласных над строкой, — в известной мере имеются в учебных книгах Н. И. Греча («Русская азбука», СПб. 1846), П. Бенедиктова («Книга для чтения», СПб. 1864), диакона Бухарева («Книга для обучения русскому чтению и письму», М. 1869), Анны Дараган («Елка. Подарок на рождество. Азбука и постепенное чтение», изд. 8-е, 1872) и др. Басни Эзопа и произведения русского, западного и восточного эпоса были использованы в качестве материала для чтения в книгах Ушинского, Басистова, Паульсона, Кирпичникова и Гилярова и др. Славянский и естественнонаучные отделы почти без исключения имелись во всех хрестоматиях того времени. Летопись в качестве материала для славянского чтения имеется в книге А. Галахова («Русская хрестоматия для детей», СПб. 1860). Арифметика, в виде особого отдела, включена в книгах Н. Греча и диакона Бухарева, в которых мы находим даже применение счетов для упражнения учеников в первоначальном счете (Бухарев) и обозначение чисел славянскими, арабскими и римскими цифрами (Греч).

Между тем все эти элементы были настолько творчески переработаны Толстым, что его «Азбука» по своему разнообразию содержания и наглядности далеко превзошла все существовавшие до нее азбуки и хрестоматии для детского чтения. С методической стороны слуховой метод, примененный Толстым, «был значительным шагом вперед по сравнению с устаревшим буквослагательным методом»,[21] применявшимся тогда в большинстве школ. Наряду с этим «Азбука» Толстого была исключительным явлением в области школьно-педагогической литературы по художественности изложения, по языку. Художественное значение «Азбуки» хорошо понимал сам Толстой, писавший 3 марта 1872 г. H. Н. Страхову, что «если будет какое-нибудь достоинство в статьях азбуки, то оно будет заключаться в простоте и ясности рисунка и штриха, т. е. языка».[22] Язык явился главной трудностью, которую пришлось преодолеть Толстому при составлении «Азбуки». По этому поводу Толстой писал А. А. Толстой 6—8 апреля 1872 г.: «Работа над языком ужасная — надо, чтоб всё было красиво, коротко, просто и, главное, ясно».[23]

Главным источником в работе Толстого над языком было изучение народной литературы. Старший сын Толстого C. Л. Толстой в своих воспоминаниях сообщает: «Во время составления «Азбуки» и «Книг для чтения» и позднее он [Л. И. Толстой] не переставал изучать русский язык и собирать слова, поговорки, пословицы. В то же время он читал словарь Даля, былины, сборники сказок и пословиц.... Вообще в семидесятых годах он больше чем когда-либо изучал русский язык и русскую народную литературу».[24] Однако одно книжное изучение народного языка и литературы не удовлетворяло Толстого. Он черпал свои знания языка из бесед с крестьянами и, главным образом, с прохожими и странниками, которых он встречал на своих ежедневных прогулках по Киевскому шоссе, проходившему вблизи Ясной Поляны. «Отец говорил, — замечает по этому поводу С. Л. Толстой, — что рассказы странников заменяют народную литературу и даже газету. Он любил разговаривать с прохожими, идя по пути с ними или присев на краю дороги. Некоторые их легенды и рассказы превратились под его пером в художественные произведения. Знание быта рабочего народа, народного языка, местных наречий, северного, поволжского, украинского, многих поговорок и пословиц — всё это отец приобретал на шоссе. Тут же проезжали местные крестьяне, знакомые и незнакомые, трезвые и подгулявшие, с возами и порожняком.... На шоссе же крестьяне били камень; он и с ними заводил разговор».[25]

Школьные занятия с крестьянскими ребятами также давали много материала к освоению народного языка.

В начале шестидесятых годов прозвучала парадоксом статья Толстого: «Кому у кого учиться писать — крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?». А между тем для Толстого это был не парадокс, а вывод из наблюдений и опыта. Толстой действительно был не только учителем, но и учеником крестьянских ребят. Постоянно находясь в близком и тесном общении с учениками, наблюдая, как они устно и письменно выражают свои мысли, и часто сам принимая участие в их коллективных творческих работах, Толстой учился у них народному языку и народной манере выражать свои мысли.

С. Л. Толстой в статье «Ясная Поляна в творчестве Толстого», описывая занятия Толстого с крестьянскими детьми, передает, что Толстой пользовался рассказами учеников для своих произведений, предпочитая их пересказ книжной речи. «В его «Книгах для чтения», — пишет С. Л. Толстой, — одна басня Эзопа изложена так: Лев, осел и лисица вышли на добычу. Наловили они много зверей, и лев велел ослу делить. Осел разделил поровну на три части и говорит: теперь берите! Лев рассердился, съел осла и велел лисице переделить. Лисица всё собрала в кучу, а себе чуточку оставила. Лев посмотрел и говорит: «Ну, умница! Кто тебя научил так хорошо делить?» Она говорит: а с ослом-то что ж было? — В подлиннике у Эзопа сказано: пример осла. Толстой хотел книжное выражение «пример осла» заменить другими словами, но не находил какими. При пересказе басни один ученик вместо «пример осла» сказал: «а с ослом-то что было?» и Толстой воспользовался этим выражением».[26]

В начале семидесятых годов Толстой все чаще выступает против литературных условностей. В письме к H. Н. Страхову от 22 и 25 марта 1872г. он писал: «Ни одному французу, немцу, англичанину не придет в голову, если он не сумасшедший, остановиться на моем месте и задуматься о том — не ложные ли приемы, не ложный ли язык тот, которым мы пишем и я писал; а русский, если он не безумный, должен задуматься.... и поискать других приемов и языка. И не потому, что так рассудил, а потому, что противен этот наш теперешний язык и приемы, а к другому языку и приемам (он же и случился народный) влекут мечты невольные.... Я написал совсем новую статью в азбуку — Кавказский пленник.... Это образец тех приемов и языка, которым я пишу и буду писать для больших».[27]

Теми же приемами и языком, какими написан «Кавказский пленник», написаны все рассказы «Азбуки». В числе последних имеются три рассказа: «Солдаткино житье», «Как меня не взяли в город» и «Как меня в лесу застала гроза», которые написаны яснополянскими учениками и были напечатаны в приложениях к журналу «Ясная Поляна». Первые два рассказа Толстой переработал композиционно и стилистически, третий же рассказ слегка лишь изменил в стилистическом отношении и все их включил в «Азбуку», не оговорив, что авторы их — ученики. Рассказы эти ничем не выделяются из ряда других рассказов «Азбуки», что красноречиво говорит, как верно Толстой овладел народным языком и стилем.

Таким образом, на время с открытия Яснополянской школы до сентября 1871 г. можно смотреть как на длинный подготовительный период к созданию «Азбуки». В этот период Толстой на опыте проверил разные методы обучения грамоте, приобрел широкое знание всевозможных источников, из которых потом приходилось ему брать сюжеты и материалы для рассказов, проделал большую работу по изучению народного языка и стиля и в совершенстве овладел ими.

II

С сентября 1871 г. Толстой работает исключительно над составлением «Азбуки». 20 сентября С. А. Толстая писала сестре Т. А. Кузминской: «Мы теперь занялись опять детскими книжечками. Левочка пишет, я с Варей[28] переписываю, идет очень хорошо.... Ты не можешь себе представить, до чего мало хороших детских книг для чтения»;[29] и 28 ноября: «Так часто собираюсь писать тебе, милая Таня, и так занята помоганьем Левочке — писать книжечки, что еле успеваю переделать в день все необходимые дела. Но всё еще не скоро будут готовы эти книжечки, ты знаешь, как Левочка всегда всё отделывает и переделывает, даже мелочи».

К концу года часть работы была кончена, о чем С. А. Толстая писала своей сестре 22 декабря: «Мы всё это время с дядей Костей[30] писали и переписывали детские книжечки и спешили кончить к празднику. И действительно кончили, и Левочка повез первую часть в Москву».

Проследить процесс работы Толстого над первой и последующими книгами «Азбуки» можно только в самых общих чертах. Внимательное знакомство с первым планом «Азбуки», написанным, очевидно, в начале 1871 г., приводит к заключению, что Толстой перед тем, как вплотную засесть за «Азбуку», продолжал еще обдумывать и даже частично разрабатывать «Азбуку» в иллюстрированном виде, как это намечалось им в плане-конспекте в 1868 г. Но в конце концов Толстой оставил свой замысел.

Первый план «Азбуки», набросанный на листе писчей бумаги, определенно указывает, что Толстой предполагал изобразить в «Азбуке» посредством картинок главнейшие моменты из трудовой жизни крестьянина, начиная с его рождения и кончая смертью, и снабдить эти картинки темами-комментариями, которые вместе с тем могли служить материалом для чтения. На обороте листа, в виде образца, набросаны пером семь рисунков, изображающие разные моменты из жизни крестьянского ребенка, а затем мальчика, и даны к ним краткие комментарии. Первый рисунок комментирован: «Рождение». На лицевой стороне листа Толстой набросал сначала сорок тем и перенумеровал их, а затем отметил из них двадцать четыре темы, перенумеровал их снова и добавил к ним двадцать пятую тему: «Последний час». На этом обрывается текст сохранившегося листа.[31]

Отказавшись от первоначального замысла иллюстрировать материалы «Азбуки», Толстой сохранил в ней иллюстрации только для алфавита, снабдив последний рисунками предметов, названия которых начинаются с соответствующих букв алфавита. В качестве материала для азбуки, в тесном смысле, Толстой использовал почти исключительно пословицы, поговорки, загадки и рассказы, написанные им на пословицы. «Левочка всё читает пословицы и вспоминает, что Трифоновна[32] на каждом шагу говорит пословицы», — добавляла С. А. Толстая в письме к своей сестре от 20 сентября 1872 г., цитированном выше.

Использовать пословицы в качестве сюжетов для рассказов из народной жизни было давнишней мечтой Толстого. Еще в 1862 г. в своей статье «Кому у кого учиться писать — крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?» он говорил: «Давно уже чтение сборника пословиц Снегирева составляет для меня одно из любимых — не занятий, но наслаждений. На каждую пословицу мне представляются лица из народа и их столкновения в смысле пословицы. В числе неосуществимых мечтаний мне всегда представляется ряд не то повестей, не то картин, написанных на пословицы».[33] При составлении «Азбуки» Толстой в известной степени осуществил свою мечту.

Очевидно, в первую половину 1871 г. Толстой составил список, содержащий в себе сто десять тем для статей и рассказов.[34] Темы списка, очень разнообразные по характеру своего содержания, были навеяны Толстому и личными впечатлениями, и воспоминаниями, и разными литературными источниками, с которыми он знакомился. В числе тем имеются два рассказа яснополянских учеников: «Солдаткино житье» и «Ложкой кормит, стеблем глаз колет» (№№ 25 и 26), которые были уже напечатаны в приложениях к журналу «Ясная Поляна». Можно предположить, что этот список именно был набросан Толстым в период с января по сентябрь 1871 г. На это предположение наводит прежде всего то, что в числе тем списка имеется тема «Скифы из Плутарха» (№ 41), которую Толстой мог поместить в качестве темы для рассказа не ранее января 1871 г., когда он впервые приступил к чтению греческих классиков, а затем тот факт, что из ста десяти тем списка Толстой разработал только двадцать тем, из которых пятнадцать были включены в «Азбуку», одна — в «Первую русскую книгу для чтения» 1875 г. и четыре — остались в рукописи. Трудно допустить, чтобы Толстой оставил такое подавляющее большинство тем списка не использованным, если бы он составлял этот список после сентября 1871 г., т. е. во время напряженной работы над «Азбукой».

В период с сентября по декабрь 1871 г., когда, по словам С. А. Толстой, была приготовлена к печати первая книга «Азбуки», Толстой заготовил материала для русского чтения гораздо больше, чем понадобилось для этой книги. Большинство заготовленных в это время произведений он несколько раз распределял по степени трудности путем перенумеровывания их. Однако это распределение было только предварительным. При печатании материала в типографиях Риса и Замысловского Толстой снова неоднократно перераспределял его, так что в конце концов произведения, написанные до конца 1871 г., оказались размещенными по всем четырем книгам «Азбуки» в совершенно ином порядке, чем это было в черновой рукописи.

К концу 1871 г. Толстым было подготовлено более восьмидесяти художественных произведений: басен, сказок, рассказов, и около двадцати статей по естественной истории. Подготовкой художественного материала для чтения Толстой был занят и после 1 января 1872 г. Но тогда его главное внимание было сосредоточено уже не на этом материале, а на статьях научно-популярного характера, на арифметике и на славянских отделах «Азбуки».

В число произведений, написанных Толстым для второй части первой книги и первых частей остальных трех книг «Азбуки», входят не менее пятидесяти переводов и переработок басен Эзопа и около тридцати переводов и переделок восточных басен и сказок. На запрос H. Н. Страхова относительно источников произведений, вошедших в «Азбуку», Толстой отвечал ему в августе 1872 г.: «Оглавления не могу прислать более точного по памяти. Но басни только из 3-х источников: 1) Эзопа переведены буквально, 2) с индийского из 2-х французских переводов — переделаны de fond en comble[35] и 3) мои — при которых не обозначено откуда».[36] Двумя французскими переводами, о которых говорит Толстой, были: «Les avadânas contes et apologues indiens inconnus jusqu’à ce jour», tt. I—III, Paris MDCCCLIX, и «Les Mille et un jours. Contes Persans, traduits en français par Petit de La Croix, suivis de plusieurs autres recueils de contes traduits des langues orientales», Paris MDCCCXXXIX. Из последней книги Толстым взяты не только индийские, но и турецкие, персидские и арабские басни и сказки. Две восточные сказки заимствованы Толстым из книги: «La morale en action ou choix de faits memorables», Paris 1845. Все эти книги имеются в яснополянской библиотеке. Сверх того, огромное количество сюжетов и материалов для своих детских произведений Толстой взял у разных русских и иностранных писателей и из многих других источников: А. А. Фета, А. Н. Афанасьева, Ф. В. Чижова, П. Н. Рыбникова, Кирши Данилова, В. И. Даля, И. А. Худякова, Вал. Висковатова, Геродота, Плутарха, В. Гюго, Фр. Гофмана, Г. Гринвуд, И. Гебеля, Т. Дилитца, братьев Гримм, летописи Нестора, школьных хрестоматий П. М. Перевлесского, К. Д. Ушинского и др. (названия книг и источников указаны в примечаниях к отдельным произведениям Толстого).

Во второй половине декабря 1871 г. Толстой кончил первую книгу «Азбуки», как это видно из цитированного выше письма С. А. Толстой к Т. А. Кузминской. Наборная рукопись этой книги, переданная в типографию Риса, в полном составе не сохранилась, но имеется оглавление этой книги, написанное рукой Толстого.[37] Сопоставляя это оглавление с материалами первой книги, сохранившимися в гранках и в верстке из типографии Риса и частью в списках, послужившими в качестве наборной рукописи для типографии Замысловского (см. рук. № 20), можно видеть, что все отделы собственно азбуки и все произведения, заголовки которых указаны в оглавлении, и почти все материалы славянского отдела имеются в этих материалах первой книги, и расположены они в том же порядке, что и в оглавлении. В материалах книги, в отделе для русского чтения, помещено на одиннадцать произведений больше, чем это указано в оглавлении, и в них не имеется молитвы «Богородица» и псалма «Помилуй мя, боже», указанных в оглавлении. Но эти дополнение и сокращение могли быть произведены уже во время печатания первой книги. Это тем более вероятно, что Толстой сам признавался в письме к А. А. Толстой от апреля 1872 г., что «Азбука» «печатается с одного конца, а с другого всё пишется и прибавляется».[38] В оглавлении материал первой книги не поделен на части и отделы. Но и в материалах книги, набранных в типографии Риса, за исключением первых трех отделов в собственно азбуке, поставленных несомненно уже в процессе печатания, не имелось этого деления. Всё это дает основание думать, что план и состав первой книги «Азбуки», законченный Толстым в конце 1871 г., вполне соответствовал оглавлению. Не исключена даже возможность, что именно этим оглавлением и открывалась книга в своем первоначальном виде. А отсюда очевидно, что первая книга была составлена Толстым спешно и имела много существенных недостатков и в плане и в составе материала, которые Толстому пришлось исправлять уже в процессе печатания.

III

22 декабря 1871 г. Толстой повез первую книгу «Азбуки» в Москву и пробыл там не менее трех недель. Потребовалось немало времени для подыскания типографии, которая взялась бы печатать «Азбуку». Уже после того, как был заключен контракт с типографией Риса, 27 мая 1872 г. Толстой писал о своих поисках H. Н. Страхову: «Вы не поверите, но в Москве ни одна типография не бралась, кроме Риса (все завалены работой)».[39] Очевидно, зная неаккуратность Риса, печатавшего «Войну и мир», Толстой не хотел поручать ему печатания «Азбуки». Но в конце концов, вследствие отказа других типографий, ему пришлось остановиться на этой типографии. Не позднее 12 января 1872 г. Рис приступил к набору первой книги «Азбуки». В этот же день Толстой сообщал А. А. Толстой: «Пишу я эти последние года азбуку и теперь печатаю».[40] Тогда же Толстой нашел рисовальщика, которому поручил сделать рисунки к буквам алфавита, и студента-корректора, которого в Записной книжке под 13 января 1872 г. он называл своим «помощником»,[41] а в письме к H. Н. Страхову от 27 мая того же года — своим «поверенным в Москве» по печатанию «Азбуки».[42] В этот же приезд в Москву, вероятно, Толстой совещался там с разными специалистами по вопросам, касающимся «Азбуки». Потом, вспоминая об этих совещаниях, он писал H. Н. Страхову в письме от 20 июня 1872 г.: «О печатании летописи по-славянски у меня в Москве было бесчисленное количество разговоров. Бессонов и Буслаев считают невозможным печатание летописи по-славянски, Юрьев, Елагин и др., и я, и другие не находят в этом никакого затруднения».[43] Но, повидимому, советы специалистов тогда не удовлетворили Толстого, так как в том же письме он советовал Страхову, взявшемуся следить за печатанием «Азбуки»: «Главное, не советуйтесь с знатоками. Они будут путать, как меня путали в Москве».

С момента печатания «Азбуки» началась для Толстого самая трудная и лихорадочная работа. Нужно было спешно готовить новые материалы и составлять следующие книги «Азбуки». Вернувшись в Ясную Поляну приблизительно в середине января 1872 г., Толстой продолжал работу по подготовке художественного материала для чтения. Нельзя сказать точно, какие именно мелкие художественные произведения приготовил Толстой в первые месяцы 1872 г., но определенно известно, что с 11 по 25 марта он написал рассказ «Кавказский пленник» и не позднее 30 апреля — рассказ «Бог правду видит, да не скоро скажет» (см. Примечания, стр. 654—656 и 668). Вместе с тем в те же первые месяцы 1872 г. Толстой усиленно занимался статьями научно-популярного характера, арифметикой и славянскими отделами «Азбуки». Что касается научно-популярных статей, то им Толстой намеревался уделить много места в «Азбуке». В цитированном выше письме к А. А. Толстой от апреля 1872 г. он писал, что для «Азбуки» «нужны все естественные науки, астрономия, физика». По возвращении из Москвы Толстой погрузился в изучение астрономии и физики. «Левочка всё продолжает заниматься, — писала С. А. Толстая Т. А. Кузминской 18 января 1872 г., — и печатать детские книжечки.... Читает он физику и астрономию». Записные книжки Толстого за январь, февраль и март 1872 г. полны заметками по физике и астрономии, которые он делал несомненно попутно с чтением книг по этим предметам.[44] Об этом же Толстой писал брату Сергею Николаевичу 9 марта 1872 г.[45]

Кроме физики и астрономии, в первые месяцы 1872 г. Толстой изучал другие дисциплины, как о том можно судить по тем спискам, которые были набросаны в то же время. Подавляющее число тем в этих списках посвящено самым разнообразным предметам: истории, этнографии, астрономии, геологии, минералогии, ботанике, зоологии, физике, механике, химии, геометрии, технологии и др.[46]

В первую очередь Толстой, повидимому, взялся за разработку тем по физике и написал целый ряд статей о тепле, о сырости, о магнетизме, о кристаллах и проч., которые вошли в «Азбуку», а частью остались в рукописи. А затем много внимания уделил он астрономии, написав целую серию популярных статей. Но, очевидно, убедившись в процессе работы в невозможности объяснить в популярной и доступной для детского понимания форме многие явления из этой области, Толстой оставил статьи по астрономии в незаконченном и черновом виде.[47] Одновременно со статьями по астрономии он пишет отрывки из геометрии, которые являются не частью какого-то начатого и незаконченного особого курса по практической геометрии, а скорее каким-то звеном в работе Толстого по астрономии.[48]

Из остальных предметов, темы которых были намечены в списках, больше всего написано статей по истории и зоологии. Меньше всего уделено внимания минералогии, технологии, механике и геологии. По минералогии Толстой набросал начерно только одну статью, а по технологии и механике начал четыре статьи, но ни одной не довел до конца. За разработку тем по геологии он совсем не принимался. Следует констатировать, что в «Азбуке» Толстого в той или иной степени все произведения художественны, и нельзя провести резкой грани между художественными рассказами и научно-популярными статьями.

Около середины февраля 1872 г. Толстой составил и сдал в набор вторую книгу и подготовил начерно две остальные. Однако подготовка статей для научно-популярных отделов «Азбуки» еще не была закончена, и работа продолжалась и в первой половине марта. В третьей и четвертой книгах не хватало арифметики и статей «Для учителя» и не вполне были доделаны в них славянские отделы. Но, несмотря на эти существенные пробелы, Толстой считал, что основная работа по «Азбуке» кончена и 20 февраля 1872 г. он писал А. А. Фету: «Я кончил свои азбуки, печатаю и принимаюсь за задушевное сочинение».[49]

Наборная рукопись второй книги «Азбуки», переданная в типографию Риса, также не сохранилась. Не сохранилось и оглавление второй книги в ее первоначальном составе. В процессе же печатания Толстой не раз менял состав книги. Он сам признавался в письме к А. А. Фету от 16 марта 1872 г.: «Азбука моя не дает мне покоя для другого занятия. Печатанье идет черепашьими шагами, и чорт знает, когда кончится, а я всё прибавляю, убавляю и изменяю. Что из этого выйдет — не знаю, а положил я в него всю душу».[50] Поэтому нельзя сказать, каков был состав второй книги и каков был порядок расположения в ней материала в момент сдачи ее в типографию Риса. Оглавление же, имеющееся при второй книге, составлено было в июне 1872 г., когда Толстой перед тем, как отправить книгу H. Н. Страхову для печатания в Петербург, окончательно пересмотрел и дополнил ее состав. О составе некоторой части этой книги можно лишь судить по корректурам из типографии Риса, вошедшим в состав наборной рукописи для типографии Замысловского (см. рук. № 21).

IV

В начале января 1872 г. Толстой снова организовал школу в своем яснополянском доме, в которой учителями были он сам и все члены его семьи, включительно до семи-восьмилетних детей. Об этой школе С. А. Толстая писала Т. А. Кузминской 2 февраля 1872 г.: «Мы вздумали после праздников устроить школу, и теперь каждое после обеда приходит человек 35 детей, и мы их учим. Учит и Сережа, и Таня, и дядя Костя, и Левочка, и я». О том же писала С. А. Толстая своей сестре и 10 марта 1872 г.: «У нас все продолжается школа, идет хорошо. Почти все выучились читать довольно бойко по складам». И, наконец, 6 апреля 1872 г. она извещала свою сестру: «Каждое утро своих детей учу, каждое после обеда школа собирается. Учить трудно, а бросить теперь уже жалко: так хорошо шло ученье, и все читают и пишут, хотя не совсем хорошо, но порядочно». Об этой школе писал и сам Толстой А. А. Фету 20 февраля 1872 г.: «Еще новость, это, что я опять завел школу, и жена и дети — мы все учим и все довольны».[51] То же сообщал он H. Н. Страхову 3 марта 1872 г.: «Жизнь наша в деревне та же. Прибавилось новое только школа крестьянских детей, которая сама собой завелась. И всех нас с детьми моими очень занимает».[52]

Повидимому, организация этой школы была связана с желанием Толстого проверить свой метод обучения на практике. Но занятия в школе не отвлекали его от продолжения работы над «Азбукой». Толстой торопился с печатанием ее, намереваясь представить ее на политехническую выставку в Москве, которая должна была открыться 30 мая 1872 г., и к тому времени спешил выпустить, если не все четыре, то по крайней мере первые две книги. Приступив к печатанию «Азбуки» в самом конце 1871 или в начале января 1872 г., Толстой не сомневался, что успеет выпустить ее в свет еще в зимние месяцы, как это видно из его письма к А. А. Толстой от 12 января, в котором он уверенно писал: «Пишу я эти последние года азбуку и теперь печатаю.... Нынешней зимой надеюсь прислать вам».[53] Но уже 18 января 1872 г. С. А. Толстая сообщала своей сестре, что «детские книжечки» не поступят в продажу «раньше святой» (то есть пасхальной недели). А сам Лев Николаевич более чем через два месяца после сдачи в типографию первой книги, 9 марта 1872 г., писал брату С. Н. Толстому: «У меня досада. Сукины дети Рис и студент не начинали еще работать. Бибиков[54] поехал в Москву, я послал с ним грозное письмо, а не подействует, то сам поеду».[55] Об этом же сообщила своей сестре и С. А. Толстая 10 марта 1872 г.: «Печатание нашей «Азбуки» идет тихо, так как Рис по своему обыкновению обманул».

Однако, помимо «обмана» Риса, задержка в наборе «Азбуки» несомненно заключалась и в тех больших технических трудностях, какие приходилось преодолевать типографии при печатании «Азбуки», заключавшей в себе и надстрочные буквы, и разные шрифты в одном и том же слове, и иллюстрации, и арифметические таблицы и т. д. Помимо того, причиной медленного набора «Азбуки» был и обычный метод работы Толстого. Рукописи «Азбуки» сдавались в типографию далеко не в завершенном виде, и после сдачи их все время продолжалась авторская работа над ними. В данном случае перерабатывались статьи, заменялись одни статьи другими, в большом количестве включались новые материалы, то и дело изменялся порядок расположения статей и т. д. В письме к Страхову от 3 марта 1872 г. Толстой сам писал об этом: «Азбука моя кончена и печатается очень медленно и скверно у Риса, но я по своей привычке всё мараю и переделываю по 20 раз».[56]

Между тем, не будучи удовлетворен темпами работ типографии Риса и не надеясь на него, Толстой уже в начале апреля 1872 г. повел переговоры с тульской типографией Соколова о печатании «Азбуки» в Туле. В апреле того же года он написал письмо начальнику Главного управления по делам печати М. Н. Лонгинову с просьбой разрешить печатать «Азбуку» в Туле «без цензуры». «В Москве, — писал он, — почти невозможно печатать, живя в деревне, а в Туле нельзя — потому что нужно разрешение цензуры. Послать в цензуру рукопись мне бы ничего не стоило, но я не могу не изменять и не прибавлять, а в Туле этого нельзя делать». [57]Ответ Лонгинова неизвестен. Во всяком случае, если он и был, то, вероятно, отрицательный, так как «Азбука» продолжала оставаться у Риса, и о переговорах с типографией Соколова, помимо упоминания об этом в цитированном письме к Лонгинову, в дальнейшем нет никаких сведений.

Но, несмотря на видимые неудачи, Толстой всё же надеялся закончить печатание к выставке и продолжал усердно работать. «Отсылали корректуры азбуки, сидели до 4-го часа ночи»,[58] — занесла С. А. Толстая в свой дневник 3 апреля 1872 г. Из того же «Дневника» мы узнаем, что Толстой в конце марта и в конце апреля того же года, вероятно, по делам «Азбуки» совершил две поездки в Москву.

Напряженнейшая работа над «Азбукой» в течение всей зимы расстроила здоровье Толстого. Встал вопрос о поездке весной на кумыс в Самарские степи. Но, как видно из письма С. А. Толстой к своей сестре от 6 апреля 1872 г., он «отговаривался» от этой поездки, ссылаясь на «Азбуку», которая «печатается и должна непременно быть готова к московской выставке, то есть к 30 маю». Вопрос этот, очевидно, долго обсуждался, потому что С. А. Толстая уже 23 апреля 1872 г. писала сестре: «Милая Таня, судьба наша, наконец, решилась, и мы в Самару не едем. Левочка очень боится за меня, другая причина — азбука печатается, и нельзя бросить, некому ни корректур без нас держать, ни следить за печатанием, чтоб шло скоро и хорошо».

В середине мая 1872 г. Толстому стало ясно, что «Азбука» не будет готова к выставке, и он решил покончить с Рисом. По этому поводу С. А. Толстая записала в свой дневник 18 мая: «Левочка вчера очень расстроился, что не шлют корректуры, и написал в Москву, чтобы отобрать оригинал у Риса».[59] Он решил перенести печатание «Азбуки» в Петербург и просить H. Н. Страхова взять на себя наблюдение за печатанием. Страхов был в курсе дела печатания «Азбуки». Толстой почти в каждом письме сообщал ему об этом. Помимо всего, через Страхова в журнал «Заря», был послан писанный для «Азбуки» рассказ «Кавказский пленник», и Страхов держал корректуры его (см. Примечания, стр. 668). Таким образом, Страхов до некоторой степени уже был связан с «Азбукой».

19 мая 1872 г. Толстой писал Страхову: «Я давно кончил свою Азбуку, отдал печатать, и в 4 месяца печатание не только не кончилось, не началось и, видно, никогда не кончится. Зимою я всегда зарабатываюсь и летом кое-как оправляюсь, если не работаю. Теперь же корректуры, ожидание, вранье, поправки типографские и свои измучили меня и обещают мучить всё лето. Я вздумал теперь взять это от Риса и печатать в Петербурге, где, говорят, больше типографий и они лучше. Возьметесь ли вы наблюдать за этой работой, т. е. приискать человека, который держал бы черновые корректуры за известную плату, и сами держать последние корректуры (тоже за вознаграждение). Только вам я бы мог поручить эту работу так, чтобы самому уже не видать ее. Вознаграждение вы определите сами такое, которое бы равнялось тому, что вы зарабатываете в хорошее время. Время, когда печатать, вы определите сами. Для меня, чем скорее, тем лучше».[60]

Ответ Страхова неизвестен, но, повидимому, он колебался и не сразу дал положительный ответ, как это можно судить из ответного письма Толстого Страхову от 27 мая 1872 г.: «Боюсь настаивать, любезный Николай Николаевич, чтобы вы потом не стали раскаиваться, но не могу не сказать, что для меня это было бы великое счастье».[61] Толстой приглашал Страхова приехать в начале июня погостить в Ясную Поляну, добавляя при этом: «Если бы согласились взять мою работу, вы бы прочли книгу, мы бы обо всем переговорили.... Дело печатания находится в следующем положении: Рис, типографщик, тянул 5 месяцев, набрал кое-как 7 листов, я через поверенного в Москве отобрал у него оригинал и прекратил печатание; но я ему дал уже денег, он извиняется, и я ему написал ultimatum. — Если он напишет условие, с неустойкой в 2000, кончить всю работу в месяц, то я у него буду печатать. Ответа не получил и, вероятно, не получу. Но пишу всё это вам для того, чтобы вы знали, что есть случайность (очень неприятная для меня), при которой, если бы вы согласились, я бы должен печатать у Риса. Я постараюсь, чтобы — нет. Какие типографии в Петербурге возьмутся за это печатание? Будет 40 листов, в числе их листов 15 славянского. Будьте добры, сообщите мне это.... Впрочем я думаю, если бы Рис согласился, и вы бы решились взяться за работу, может быть, если вас ничто не привязывает к Петербургу, вы бы взяли эту работу в Москве. Страшно желаю, чтобы вы решились».[62]

Ответ Страхова и на это письмо Толстого неизвестен; но имеется ответное письмо Толстого от 6 июня 1872 г., из которого видно, что Страхов согласился исполнить просьбу Толстого, и, повидимому, не прочь был даже временно поселиться в Москве, чтобы следить там за печатанием «Азбуки».[63] Толстой, прося Страхова подыскивать типографию в Петербурге, сам в это время подыскивал типографию в Москве, но безуспешно. Рис же отказался заключить с ним условие с неустойкой. Рукописи «Азбуки» Рис вернул в «страшном беспорядке». Толстому предстояла «работа самая скучная, тяжелая — приводить в порядок рукопись, переписывать, отмечать». Согласие Страхова не радовало Толстого, так как оно показалось ему вынужденным. Всё это вместе привело Толстого в самое удрученное состояние. «Видно мне, — писал он в том же письме Страхову от 6 июня, — не судьба издать эту книжку, стоившую мне трудов больше, чем какая-нибудь работа, и которой я так дорожил». Но все же Толстой решил подождать ответа от Страхова о типографии и тем временем приняться за приведение в порядок рукописи. А Страхову он написал в том же письме: «Недели через две, если бог позволит, привезу к вам рукопись в Петербург, обо всем переговорю и уеду свободным, благословляя вас.... Напишите мне.... ваши условия вознаграждения за два месяца работы, как надо полагать, Если всё сделается, как я мечтаю, то работы вам будет много. Кроме практической работы с типографией, в 4-х книжках азбуки — в каждой есть славянский отдел с переводом en regard.[64] Почти весь перевод сделан, но выноски грамматических форм не сделаны. Потом исправления языка, порядка, всё это уж делали бы вы. Итак, ожидаю ответа на все вопросы и привожу в порядок рукопись». В этом же письме Толстой дал Страхову справку, что набор и печать «в Москве были кажется 11 рублей», добавив при этом, что цена для него не имеет никокого значения.[65]

Ответное письмо Страхова также не сохранилось, но оно, видимо, рассеяло все сомнения Толстого, и он писал Страхову 14 июня 1872 г.: «Письмо ваше, дорогой Николай Николаевич, так обрадовало меня, что жена уверяла, что я вдруг сделался совсем другой и веселый. Мне теперь верится в возможность окончания этого дела. Я тотчас же принялся за бумаги и кончил бы всё уже к нынешнему дню, если бы не роды жены.... На днях я пришлю вам рукопись с подробным описанием того, что и как нужно, и даже надеюсь, что письменно можно понять друг друга.... Я бы сейчас вам прислал 7 листов (не напечатанных, а набранных), но у меня один экземпляр и мне нужно всё иметь под руками. Еще мне нужно съездить в Москву, чтобы выручить доски букв и картинок. К тому времени — дней через 5, как я всё приготовлю, я надеюсь и от вас получить известие о том, сколько денег нужно приготовить на бумагу и для типографии, и возьмется ли какая-нибудь типография? Мне всё кажется, что ни одна не возьмется, и если возьмется, то обманет».[66]

Как уже известно, в типографию Риса были сданы для набора первая и вторая книги «Азбуки». Набор производился одновременно той и другой книги. К моменту затребования Толстым материалов книг обратно из первой книги было набрано около пяти печатных листов и притом не подряд, а в перебивку: три листа статьи «Для учителя» и собственно азбуки и около двух листов начала и самого конца второй части. Первые три листа были сверстаны, а остальные остались в гранках. Из второй книги были набраны начало и конец первой части — всего около четырех с половиной листов, из которых были сверстаны четыре листа. Таким образом, говоря, что Рис набрал лишь семь листов, Толстой имел в виду только набор в верстке.

Во время набора первых двух книг авторская работа над ними не прекращалась. Состав второй части первой книги, по сравнению с первоначальным планом, был увеличен на одиннадцать номеров. Проследить остальные авторские изменения, внесенные в первую книгу в процессе набора, нет возможности. К моменту затребования материалов книг обратно из типографии Риса состав и план первой и второй частей приняли новый вид.

К набору как арифметики, так и славянского отдела в типографии Риса не было приступлено. Вся авторская работа над первой книгой далеко еще не была завершена даже в процессе набора. Не были обозначены части книги. Материал для русского чтения, хотя и определившийся, не был еще в достаточной степени систематизирован и разбит на отделы.

Дальше, чем над первой книгой, продвинулась работа Толстого и типографии над второй книгой. К моменту, когда типография Риса прекратила работу над «Азбукой», эта книга не имела титульного листа и оглавления. Отсутствовала в ней и статья «Для учителя», но, судя по пробелу в пагинации в начале верстки второй книги, эта статья была набрана и сверстана, но верстка не сохранилась. Материал для русского чтения, составлявший первую часть второй книги, был разбит на четыре отдела. Шестьдесят произведений были набраны и сверстаны, два произведения набраны, но не сверстаны и только шесть произведений остались в рукописи. К набору славянского материала и арифметики, составивших вторую и третью части второй книги, не было приступлено.

V

Получив материалы первой и второй книги из типографии Риса обратно, Толстой с 6 по 20 июня 1872 г., как это видно из его писем к Страхову, привел их в порядок, более точно систематизировав и оформив для нового набора, и существенно переработал статьи «Для учителя» и «Общие замечания для учителя». Материал первой книги был разбит на четыре части. В первой части, то есть в собственно азбуке, последний, третий, отдел был разделен на два отдела и из него исключен небольшой рассказ, написанный на пословицу «Бог правду видит, да не скоро скажет», в связи с тем, что под таким заглавием уже был написан большой рассказ (см. примечания). В остальном эта часть была оставлена без перемен. Наиболее крупным переделкам подверглась вторая часть первой книги, то есть материал для русского чтения. В эту часть автор перенес из второй книги рассказ «Пожарные собаки». Гранки в ней он разорвал по отдельным произведениям и более точно систематизировал материал, разбив его на четыре отдела.

В былинах, составивших четвертый отдел, Толстой поставил в первых стихах ударения. К третьей, славянской, части наметил сделать сноски с объяснением непонятных слов и грамматических форм, но этих сносок не сделал, а приложил к славянскому тексту отдельный листок с объяснением, какого характера должны быть эти сноски. В начале текста подчеркнул для образца несколько слов, которые, по его мнению, требовали объяснения. В конце славянского текста приложил другой листок с перечнем материалов, намеченных к помещению в третьей части, и указанием, с каким переводом должны быть напечатаны эти материалы. В четвертой части, то есть в арифметике, пометил в начале текста: «IV часть». На титульном листе обозначение: «Часть I», заменил: «Книга I». Весь материал первой книги от начала до конца перенумеровал по листам синим карандашом (1—91). После переделки к ней было составлено оглавление И. Ананским. Толстой внес в это оглавление небольшие изменения (см. рук. № 20).

Можно предположить, что, занявшись переработкой первой книги, Толстой одновременно с этим поручил И. Ананскому составить оглавление второй книги в том виде, в каком она была получена из типографии Риса. Ананский написал оглавление первой части по материалам книги, поместил за ней название летописи, а затем внес в оглавление перечень остальных материалов второй части, который дал Толстой в конце перевода летописи. Третью часть, арифметику, Ананский не внес в оглавление. Покончив с первой книгой, автор сделал несколько существенных изменений в этом оглавлении и взялся за переработку второй книги. В материалы для русского чтения этой книги он включил новую статью «Ермак», поставил перед этими материалами: «Первая часть», и последний, четвертый, отдел этой части разбил на два отдела. Сноски грамматического характера во всех отделах этой части, имевшиеся в верстке, исключил.

Новый, пятый, отдел носит следы авторских исправлений красным карандашом. Былина «Сухман» оставлена в том виде, в каком была получена из типографии Риса, но выделена в шестой отдел первой части.

Перед оригиналом летописи и переводом — две авторские пометы красным карандашом: «Вторая часть». В эту часть включено «Житие Сергия Радонежского» с переводом, сделанным раньше.

Последняя часть книги, арифметика, повидимому, осталась без перемен. После переработки второй книги Толстой сам перенумеровал ее от начала до конца по листам синим карандашом (6—89) (под первыми номерами несомненно стояла несохранившаяся верстка статьи «Для учителя»).

19—20 июня 1872 г. первые две книги «Азбуки» в этом переработанном виде были посланы Страхову с подробными указаниями того, что и как делать. Толстой начал письмо с признания, что посылает рукопись первых двух книг «с трепетом», так как боится, что Страхов «ужаснется предстоящей ему работы, а если и не ужаснется, то не поймет многого по безобразной рукописи». Вслед за этим Толстой подробно изложил план первой книги «Азбуки» и в конце письма сделал приписку: «Вообще всё, что вы найдете плоским и лишним, даю вам carte blanche выбросить и очень прошу об этом».[67]

Ознакомившись с «Азбукой» и с авторскими указаниями в письме от 19—20 июня 1872 г., Страхов просил у Толстого дать разъяснения по ряду вопросов, связанных с печатанием «Азбуки». Письмо Страхова не сохранилось, но из ответного письма Толстого от 2 июля 1872 г. видно, что Страхов запрашивал относительно некоторых картинок к буквам алфавита, неудачно исполненных, а также и по вопросам орфографии. Кроме того, в том же письме он сообщал о своих переговорах с одной из первоклассных петербургских типографий — Лемана и об условиях, предложенных типографией. Толстой телеграммой[68] известил Страхова о своем согласии с этими условиями и то же подтвердил в письме от 2 июля.[69] В этом же письме Толстой, в свою очередь, спрашивал Страхова, «не пугает ли его скучная работа в славянском» и можно ли ему прислать с третьей книгой «Азбуки» житие, «неконченное переводом» (Иосифа Волоколамского).

7 июля Толстой выехал в Самару, а 8 июля он писал Страхову, из Москвы: «Третью книгу я оставил у жены и, как понадобится для чтения, напишите ей, и она пришлет. К ней объяснений никаких не нужно».[70] И дальше сообщал, что в книге не хватает «отдела арифметики» («умножение и деление») и статьи «Для учителя», и обещал их выслать из Самары. Еще до получения этого письма Страхов отправил в Ясную Поляну два письма, которые были пересланы Толстому в Москву. Толстой ответил на них уже с парохода 10 июля 1872 г. Из этого ответа видно, что у Страхова возникло сомнение, печатать ли «Азбуку» в четырех книгах с отдельной нумерацией страниц, или в одной книге с общей нумерацией. На это сомнение, видимо, навели материалы полученных Страховым книг. Вторая книга, которая приблизительно на треть была уже в верстке, не имела особого титульного листа. Очень многие листы первой и второй книг были перенумерованы по нескольку раз. Всё это ясно говорило за то, что по первоначальному плану автор намеревался выпустить «Азбуку» в одной книге и с общей нумерацией. От этого плана он отказался, повидимому, уже во время набора «Азбуки» в типографии Риса. Убедившись, что «Азбука» полностью не поспеет к выставке, то есть к 30 мая 1872 г., Толстой решил разбить ее на четыре отдельные книги в надежде, что ему удастся закончить печатанием и представить на выставку по крайней мере первые две книги. У Страхова, очевидно, явилась мысль вернуться к первоначальному плану «Азбуки», о чем он и писал. Но окончательно отказавшись от этого плана, Толстой лаконично отвечал Страхову: «Нумерация отдельно и 4 книги отдельно».

Кроме того, Страхов в своих последних письмах писал относительно бумаги для «Азбуки» и просил Толстого прислать ему третью книгу; а так же сообщал, что он берет на себя составление грамматических выносок в славянских отделах и перевод жития Иосифа Волоколамского. На всё это Толстой 10 июля ответил Страхову полным удовлетворением: «Если вы только беретесь за славянское, то я уже спокоен, что будет сделано лучше, чем бы мог я».[71]

VI

Выяснив путем переписки все сомнительные вопросы, Страхов взялся за окончательный просмотр и подготовку полученных книг к печати. По всему ходу работы Страхова чувствуется, что он проявил исключительную бережность к каждому слову «Азбуки». Все авторские указания и инструкции он выполнил в точности, но вместе с тем, пользуясь предоставленным ему правом, внес большое число существенных поправок и изменений в работу.

В оглавление первой книги Страхов внес несколько мелких стилистических поправок, статью «Для учителя», стоявшую в начале оглавления, перенес в конец, а затем всё оглавление переписал заново на отдельных листах, придав ему несколько иное оформление. В первом отделе первой части книги, то есть в азбуке в тесном смысле, Страхов вставил букву К, которой там не хватало; перерисовал арбуз, иголку, колокол и яблоко, плохо сделанные и заменил рисунок оси обручем. В третьем отделе этой части он поставил тире между слогами всех слов, снял все ошибочно набранные курсивы и более четко проставил все строчные буквы. В четвертом отделе им были отмечены все пропущенные курсивы. Текст рассказа «Пожарные собаки», трудно читаемый, вследствие сплошных переработок, почти полностью переписал, местами слегка изменив его в стилистическом отношении. Более существенной переработке он подверг третью часть книги, то есть славянские материалы. В первой половине текста «Летописи Нестора» он перечеркнул все буквы, которые должны быть набраны славянским шрифтом, а во второй — все буквы, которые должны быть набраны гражданским шрифтом. В переводе «Летописи» Толстого он сделал около девяноста поправок стилистического характера. Переводы Толстого слов о Филагрии и Мурине заменил новыми переводами. Перевод Толстого жития Давида был существенно переработан в стилистическом и синтаксическом отношении. Все славянские материалы этой части Страхов снабдил большим числом грамматических выносок, о чем просил его Толстой. В список четвертой части книги, то есть в арифметике, вставил шесть дополнительных листов, из которых на первых пяти по образцам, данным в списке, он изобразил разными способами цифры, которые в списке были или пропущены, или только намечены для изображения, а на шестом листе переписал одно место списка, трудно читаемое, вследствие большого числа авторских поправок. Статьи «Для учителя» и «Общие замечания для учителя» Страхов местами несколько сократил, а затем внес в них одну большую вставку на отдельном листе, посвященную сопоставлению русских и славянских форм языка, ряд мелких вставок и около пятидесяти поправок стилистического, синтаксического и отчасти смыслового характера. Кроме этих изменений, внесенных в первую книгу, все материалы последней он тщательно оформил для набора (см. рук. № 20).

В первой части второй книги Страхов обозначил все отделы одинаково римскими цифрами, что он сделал потом и во второй части первой книги. Былину «Сухман», которая у Толстого заключала пятый отдел, он выделил в особый, шестой, отдел. В тексте этой части Страхов отметил пропущенные курсивы и снял большое число курсивов, оказавшихся не на месте после переработки Толстым второй книги. В отделах четвертом и пятом Страховым были исключены две статьи: «Деревья дышат» и «Отчего в темноте видно?»; статьи «Отчего бывает ветер?», «Тепло. I», «Тепло. II», «Отчего потеют окна и бывает роса» — сокращены. Из статьи «Растяжимость тел от тепла» он оставил только начало в шесть строк, включив его в статью «Тепло. I», а остальную, большую, часть этой статьи зачеркнул. В текст остальных научно-популярных статей этих отделов Страховым внесен ряд мелких вставок и стилистических поправок. В былине «Сухман» им переработан один стих.

Во второй части второй книги текст «Летописи Нестора» Страхов увеличил в двух местах на пять строк. В текст авторского перевода «Летописи» он внес около девяноста поправок стилистического и синтаксического характера. Текст перевода «Чуда Симеона Столпника» Страхов также значительно переработал и внес в него около пятидесяти стилистических и синтаксических поправок. Текст перевода «Жития Сергия» был сильно переработан стилистически и синтаксически. Состав материалов второй части на этот раз остался без перемен. Но в конце сентября 1872 г. Страхов, вернувшись к этой части, перенес из нее «Чудо Симеона Столпника» во вторую часть третьей книги, а псалом 25-й, который значился в ней, по желанию Толстого, заменил псалмом 36-м (см. рук. № 21).

Третью часть второй книги Страхов озаглавил: «Часть третья. Счет». Некоторые места в этой части он значительно переработал в стилистическом и смысловом отношении. Одно место в ней, зачеркнутое Толстым, Страхов восстановил, но это место всё же не было напечатано. Кроме перечисленных изменений, внесенных во вторую книгу, все материалы в ней, как и в первой книге, Страхов тщательно оформил для набора.

Третья книга, которую Страхов мог получить от С. А. Толстой около середины июля 1872 г., была без статьи «Для учителя» и без арифметики, которые Толстой обещался прислать из Самары. Житие Иосифа Волоколамского не имело перевода, который взялся сделать сам Страхов. Первую часть книги, наиболее подготовленную к печати, Толстой разделил на четыре отдела, положив в основу этого деления виды произведений, вошедших в эту часть. Отделы были такие: «I. Басни», «II. Сказки», «III. Описания и рассказы» и «IV. Научное». Былина «Вольга богатырь» не была выделена в особый отдел и замыкала собой «научный» отдел (см. рук. № 23).

Во всех статьях первой части Толстой отметил красными чертами под строкой набрать особым шрифтом следующие грамматические формы: в первом отделе — последовательно окончания косвенных падежей; во втором — окончания всех слов в косвенных падежах; в третьем (до рассказа «Булька») — родовые окончания в единственном числе и с этого рассказа родовые окончания во множественном числе прилагательных, числительных и местоимений и тех существительных, которые с ними согласованы; в четвертом (до статьи «Чутье») — окончания наречий и с этой статьи все предыдущие грамматические формы.

Оглавление третьей книги (см. рук. № 22) Страхов несколько переработал в отношении порядка расположения материала, включил в него статью «Чутье», случайно пропущенную переписчиком, заменил отрывок из главы XXII Евангелия Матфея двумя отрывками из главы XIII того же Евангелия, указал источники некоторых произведений и в таком виде пока оставил оглавление (окончательно он переработал это оглавление не ранее начала октября 1872 г.).

Перед материалами для русского чтения третьей книги Страхов поставил: «Часть первая». Первый и третий отделы этой части он обозначил только римскими цифрами, обозначение второго отдела оставил, как было у Толстого: «II. Сказки», а четвертый отдел разбил на три отдела, обозначив эти отделы римскими цифрами IV, V и VI. Но такое деление не удовлетворило Страхова, и он решил разбить материал этой части по-новому, положив в основу отделов не виды произведений, как сделал Толстой, а виды грамматических упражнений. Но по этому новому принципу Страхов наметил римскими цифрами только два первых отдела и остановился на этом, решив, очевидно, выждать, когда Толстой пополнит эту часть третьей книги новыми материалами, на необходимость чего указал ему Страхов. Рукопись третьей книги сохранилась со следами этого незаконченного деления русского материала на отделы. Потом, видимо уже в корректуре, Страхов весь этот материал, кроме былины «Вольга богатырь», разбил по видам грамматических упражнений на десять отделов, обозначив эти отделы римскими цифрами. Былину «Вольга богатырь» выделил в особый, одиннадцатый, отдел.

Материал первой части третьей книги Страхов распределил по грамматическим упражнениям несколько иначе, чем это было у Толстого. Все пометы Толстого грамматических форм в материалах со статьи «Чутье», составивших потом десятый отдел, Страхов стер, оставив, таким образом, все предыдущие грамматические формы, объединенные в этом отделе, без особого шрифта. В грамматических упражнениях на наречия у Толстого помечены были особым шрифтом только окончания последних. Страхов уточнил эти упражнения. Наречия, производство которых трудно, он пометил набрать особым шрифтом полностью, а в наречиях, производство которых ясно, пометил особым шрифтом только буквы, указывающие на это производство.

В текст статей первой части третьей книги Страхов внес около десяти мелких стилистических поправок и одно место, строк в десять, в статье «Кристаллы» переработал по существу. В списке оглавления первой части третьей книги статья под заглавием: «Сопоставление частиц» присоединена, в качестве третьей части, к статье второй «Сырость». Но, повидимому уже в корректуре, Страхов сделал эту часть снова особой статьей, озаглавив ее: «Разная связь частиц».

Много труда положил Страхов на славянские материалы, помещенные в третьей книге, относительно которых, говоря о материалах этой книги, Толстой сам откровенно признавался в письме к Страхову от 10—12? августа 1872 г.: «Боюсь за славянское потому, что оно почти, да и совсем, не сделано».[72] Перед отрывками из «Летописи Нестора» и их переводами, помещенными в третьей книге, Страхов пометил: «Часть вторая. Летопись Нестора», и всем отрывкам дал заглавия. В тексте оригинала и переводе «Летописи» он сделал большое количество новых абзацев, и все цифры, обозначенные в оригинале арабскими цифрами, написал по-славянски. Текст перевода «Летописи» Страхов основательно переработал. Всего в перевод Толстого Страховым внесено было около трехсот изменений стилистического и синтаксического характера.

Вслед за переработкой «Летописи» Страхов принялся за перевод жития Иосифа Волоколамского. Никаких следов этого перевода в материалах по «Азбуке» не имеется. Но в переписке Толстого со Страховым имеются указания на то, что этот перевод был сделан. Страхов спрашивал Толстого, оставить или исключить из этого жития попечение Иосифа о родителях. И Толстой в том же августовском письме отвечал ему: «Как хотите». В первой половине сентября 1872 г. Страхов предложил Толстому житие Иосифа Волоколамского, как «длинное и скучноватое», исключить из материалов «Азбуки». Толстой с сожалением, но всё же писал ему: «Уничтожьте, если вам не жалко своей работы». Из этих указаний ясно, что Страхов не только начал, но и закончил перевод названного жития.

Состав славянских материалов третьей книги окончательно определился не ранее середины сентября 1872 г. (см. рук. № 24).

Вся работа по просмотру, исправлению и оформлению для печати первых трех книг «Азбуки» была проделана Страховым приблизительно за время с 15 июля по 15 августа 1872 г. В процессе работы над этими книгами Страхов всё время письменно сносился с Толстым, извещая его о всех существенных изменениях, вносимых в «Азбуку», и постоянно прося у него советов, разъяснений и новых указаний. Толстой, как это видно из всех его ответных писем, давал Страхову разъяснения по всем сомнительным вопросам, но от руководства его работой он определенно воздерживался и всегда почти соглашался с тем, что предлагал ему Страхов. Так, 6—7 августа 1872 г. он писал Страхову в ответ на одно из его писем: «1) Отделы не называйте, а сделайте так, как вы предлагаете. 2) Море выпустите. А какие объяснения из научного вы выпустите, пожалуйста напишите мне. Я всё помню и пойму с намека. 3) Исправление перевода летописи предоставляю вам и, как и во всем другом, вполне на вас полагаюсь». И в другом письме от 10—12? августа того же года: «Иструб говорят у нас вместо сруб, и сруб я никогда не слыхал, а знаю по книгам».[73]

VII

Переговоры Страхова с типографией Лемана, начатые в середине июня 1872 г., несмотря на согласие Толстого с условиями, предъявленными этой типографией, по неизвестным причинам не дали результатов, и Страхов договорился о печатании «Азбуки» с типографией Замысловского. К набору первых трех книг было приступлено во второй половине июля 1872 г. Книги набирались и печатались по частям. В первую очередь были сданы в набор собственно азбука и материалы для русского чтения. В первых числах августа 1872 г. эти части «Азбуки» были уже набраны, а три листа даже сверстаны и отправлены в Ясную Поляну. 6—7 августа Толстой сообщал Страхову: «Радостное письмо ваше и три печатных листа получил вчера.... издание и отчетливость работы удивительны».[74]

В то время, когда набирались и печатались первые три книги «Азбуки», Толстой спешил закончить недостающие части третьей книги и готовил к набору четвертую книгу. Начал он с арифметики к третьей книге, над которой работал даже на пароходе по дороге в Самару. «Вчера мучился с арифметикой целый день вместо того, чтобы любоваться берегами», — писал он С. А. Толстой 12 июля 1872 г.[75] Вернувшись из Самарской губернии раньше, чем предполагал, 29—30 июля Толстой писал Страхову из Ясной Поляны: «Спешу хоть двумя словами уведомить вас, что я не прожил предполагаемого и вернулся... . Я вернулся здоровый и свежий» но начинаю слишком рано работать и хочу удержаться и не, могу. Как будто подгоняет меня невидимая сила, и неохотно покоряешься».[76]

По возвращении Толстой продолжал работу над подготовкой «Азбуки» и в первую очередь над арифметикой для третьей книги. 6—7 августа он писал Страхову: «Вы меня поощрили Ермаком, и я постараюсь прислать к 3-й или 4-й части заброшенную было историческую статейку.[77] Но да не задерживает она ни на час ход работы. Я до одурения занимаюсь эти дни окончанием арифметики. Умножение и деление кончены в III части и кончаю дроби.... мне кажется, что арифметика, будет лучшее в книге».[78] В следующем письме от 10—12? августа 1872 г., отвечая на замечание Страхова в неизвестном письме о недостатке материала для русского чтения в третьей книге, Толстой обещал выслать «несколько статеек».[79]

Вскоре закончив арифметику для третьей книги (см. рук. № 25), Толстой написал для этой же книги статью «Для учителя» (об арифметике; первая часть этой статьи была выслана Страхову С. А. Толстой в середине июля, см. рук. № 26). Законченные первые две части четвертой книги и первая часть статьи «Для учителя» к этой книге были отправлены Страхову 15—20? августа 1872 г. (см. рук. №№ 27 и 30) с письмом, в котором Толстой писал, что обещанные добавления в третью книгу он не успел сделать, и просил вместо этого перенести в третью книгу из четвертой рассказ «Бог правду видит». «А в IV я поспею»,[80] — добавлял он.

В последних числах августа 1872 г. были напечатаны первые три части первой книги и первая часть второй книги, которые Страхов не замедлил отправить в Ясную Поляну. Славянский материал первой книги Толстой очень одобрил, о чем и писал Страхову, 28 августа 1872 г.[81] В материалах же для русского чтения второй книги Толстой нашел грубую ошибку, о которой писал Страхову в следующем письме в первых числах сентября 1872 г.: «Ошибка в статье «Тепло»: прибавлено (не мною) отчего тонкий стакан не лопается. Вопрос остается без ответа».[82]

Одновременно с отправкой отпечатанных листов Страхов писал относительно материалов четвертой книги. Славянский отдел этой книги пот казался Страхову перегруженным материалами, и он предложил, исключить из этого отдела историю библейского Иосифа. Вместе с тем Страхов, просил объяснить некоторые места в рассказах «Охота пуще неволи» и «Кавказский пленник», которые показались ему непонятными. Толстой, отвечал ему 28 августа: «Статьи славянского всё так точно, но правда, что много. Но жалко и невозможно исключить историю Иосифа. Лучше выкинуть житие Сергия или Михаила или то и другое. Можно переместить так, чтобы где Иосиф, там бы менее житий и летописи... . Высожары — созвездие — плеяды, на закорки — на себя. Ломы в лесу — место, где повалился лес. Щекочет сорока, как грает ворон. Для уяснения прибавить в этом месте: «И я увидал в глуши болота завалившиеся друг на друга деревья и услыхал сороку». Под в голова лучше, чем под головы. Боюсь, ужасно боюсь, что труда по славянскому будет очень и очень много, и что не только 10 сентября, но 10 октября не кончите».[83]

Приведенной фразы Страхов не вставил в рассказ «Охота пуще неволи». Вместо «под в голова» он все же написал в нем: «под головы». Относительно срока выхода Страхов поспешил успокоить Толстого, как о том можно судить по ответному письму Толстого от первых чисел сентября 1872 г.[84]

В ответ на письмо Толстого от 28 августа Страхов в неизвестном письме писал, повидимому, по поводу недостатков в статьях научно-популярного характера в четвертой книге. Толстой, отвечая Страхову, просил его: «Если возможно, пришлите мне статьи о газах, как вы их переделаете. Очень, очень меня одолжите. Я нынешнюю зиму страстно, но урывками, занимался естественными науками, особенно физикой. Мне интересно знать, в чем я соврал. Но должен сказать, что из естественных наук я выбирал не то, что попадалось в книгах, не то, что случайно знаю, не то, что мне кажется нужно знать, но то, что ясно и красиво, и когда мне казалось недостаточно ясно и красиво, я старался выразить по-своему. Мне очень интересно знать, что вы забраковали». И добавлял: «Дроби мои теперь готовы, только осталось переписать».[85]

В первой половине сентября 1872 г. Толстой был под следствием, вызванным тем, что бык в его стаде убил пастуха. Это обстоятельство временно задержало его работу над «Азбукой». На письма Страхова он отвечал не сразу, чем, видимо, задерживал и его работу по окончательной переработке и печатанию «Азбуки». Только 15 сентября он в приписке сообщал Страхову: «Постараюсь дроби прислать в неделю срока, но ради бога устройте так, чтобы можно было их подождать».

Можно считать, что только 15 сентября 1872 г. окончательно определился состав последних трех книг «Азбуки». Страхов к этому времени закончил просмотр и переработку материалов «Азбуки», которые дополнительно были посланы ему около середины августа 1872 г. Текст арифметики в третьей книге он слегка изменил в стилистическом отношении и внес в него ряд мелких вставок. Трудно читаемые места, вследствие больших поправок, он переписал на отдельных листах.

Подсчет зерен в последней задаче, неправильно сделанный Толстым, Страхов произвел заново. Первую часть статьи «Для учителя» в третьей книге Страхов переработал коренным образом, а вторую часть этой статьи, посвященную арифметике, лишь слегка изменил в стилистическом отношении. Материалы для русского чтения третьей книги Страхов дополнил рассказом «Бог правду видит», как ему советовал Толстой. Конец статьи «Вредный воздух» и статьи «Газы» и «Как вещества соединяются» в научно-популярном отделе четвертой книги Страхов переработал в самостоятельную статью, озаглавив ее «Газы. I» и пометив следующую статью «Газы. II». Статью «Тепло и движение» он исключил из этого отдела, а вторую половину статьи «Солнце — тепло», заключавшую в себе большое число авторских поправок, переписал и несколько изменил стилистически. Первую часть статьи «Для учителя» в четвертой книге Страхов написал заново. В славянских отделах последних трех книг «Азбуки», которые больше всего беспокоили Толстого, Страхов произвел такие изменения: во второй книге он оставил «Житие Сергия» и заменил псалом 25-й псалмом 36-м; в третьей книге поместил «Чудо Симеона Столпника», взятое из второй книги, и заменил псалом 37-й псалмом 89-м и в четвертой книге поместил историю Иосифа библейского, небольшое «Слово о гневе» и псалом 103-й. Жития Иосифа Волоколамского и Михаила Страхов исключил из «Азбуки». Потом эти два жития Толстой включил в «Славянские книги для чтения», вышедшие отдельным изданием в 1876—1877 гг. «Летопись Нестора» H. Н. Страхов сохранил полностью во всех трех последних книгах «Азбуки», как того хотел Толстой. В текст переводов «Летописи Нестора» и житий, помещенных в этих книгах, Страхов внес большое число изменений стилистического и синтаксического характера.

Параллельно с переработкой трех последних книг производился набор и печатание их. 15 сентября 1872 г. Толстой писал Страхову относительно статей о газах и тепле, помещенных в четвертой книге: «В печати эти (даже те, которые вы оставили) статьи показались мне ужасно гадки».[86] А около 20 сентября того же года Страхов, несмотря на то, что в его руках не было еще арифметики для четвертой книги, уже сообщал относительно объявления о выходе «Азбуки» и ее запродаже. Всё это ясно говорит за то, что все материалы «Азбуки», бывшие у Страхова, может быть за исключением части славянских материалов, были уже набраны и частью напечатаны. Не сомневался в скором выходе «Азбуки» и Толстой, отвечавший 23 сентября 1872 г. на письмо Страхова: «Запродавать книги я не хочу.... Объявления, я думаю, надо печатать как можно больше. Впрочем, вы узнаете это лучше моего, но я не жалею на это денег. Боюсь неприличия. В редакции, я думаю, надо послать. И я от себя пошлю двум министрам: Милютину и Толстому». В том же письме добавил: «До 28 сентября кончу дроби. Всё переписываю».[87]

30 сентября 1872 г. Страхову была отправлена арифметика для четвертой книги и вторая часть статьи «Для учителя об арифметике» (см. рук. № 30) письмом, в котором Толстой писал: «Вы не можете себе представить, как я счастлив теперь, спихнув с шеи эту работу, казавшуюся мне столь важною. Боюсь, что покажется вам длинно. Как мне ни жалко, даю вам carte blanche сократить в отделе примеров сложения и вычитания.... Если найдете нужным в языке дробей и для учителя поправить, изменить, выпустить что-либо, — делайте, но известите».[88]

Во вторую часть статьи «Для учителя» Страхов внес значительное число мелких изменений и присоединил к ней первую часть статьи, посвященную грамматическим: упражнениям. В арифметике четвертой книги он сделал около тридцати мелких вставок и около двенадцати мелких стилистических и синтаксических поправок. 15? октября 1871 г. Толстой сообщал Страхову в письме три добавления к арифметике четвертой книги: одно к приведению дробей к одному знаменателю, другое к делению и третье к умножению десятичных дробей. В связи с этими добавлениями Толстой сделал Страхову несколько указаний, прибавив при этом: «Мне ужасно страшно всё это писать и вас об этом просить. Что, если вы считаете всю мою арифметику вздором? Тогда каково вам заниматься этим? — Тем более, что вы судья в этом деле».[89] Все добавления, присланные Толстым, Страхов внес в арифметику уже в корректуре, предварительно переработав их слегка в стилистическом отношении.

В первых числах октября 1872 г. первые три книги «Азбуки» были отпечатаны, но они пока не имели оглавлений, титульных листов и обложек, которые были напечатаны после. Первые две части четвертой книги к этому времени, если не были напечатаны, то во всяком случае были набраны и сверстаны; Просмотрев эти книги в печатном виде, Толстой нашел, что «в первой книге на 10 и 11 листах есть две ужасные опечатки»,[90] и просил поправить. Лист с одной опечаткой Страхов перепечатал и вклеил в первую книгу (стр. 157—158), а вторую опечатку, которую хотел исправить Толстой, он оговорил только в «Опечатках» в конце первой книги, руководясь, очевидно, вторичным указанием Толстого, который писал ему 16—17? октября 1872 г.: «2 вместо 8, пожалуй, не перепечатывайте, а в опечатках означьте».[91]

По всем данным, около середины октября 1872 г. Страхов переработал, оформил по-новому и переписал оглавления, приложенные к материалам первых трех книг «Азбуки». Относительно источников некоторых произведений, которые не были указаны в оглавлениях, Страхов запросил Толстого, который писал ему в ответ:

«Забыл ответить на вопросы об оглавлении и затерял листок вашего письма, где было написано. Мне кажется, что я помню всё.

Волк в пыли — с индейского.

Цапля, лягушка и рак — тоже.

<Волга и Вазуза — Даля>

Шат и Дон — народное предание (мною записано).

Две лошади —

мое.

Собака и повар —

Перепелка —

Топор и пила —

Извините, если забыл еще что-нибудь. Нашел ваше письмо. Мышь под амбаром — с индейского.

Судома —из хрестоматии Перевлесского.

Лев и лисица — Эзоп.

Заяц и гончая собака

мое».[92]

Равное наследство

Теленок на льду

Сова и заяц

Несомненно, что этим запросом Страхова была вызвана заметка Толстого общего характера об источниках материалов «Азбуки», помещенная в качестве примечания к оглавлению первой и второй книги.

16—17 октября 1872 г. Толстой извещал Страхова, что послал в «Московские ведомости» объявление об «Азбуке», и добавил при этом: «Я написал: выйдет 1-го ноября (ошибся ли я?). Если вы одобрите объявление, то напишите такое же или измените. Надо прибавить то, что при требовании стольких-то экземпляров делается столько-то % уступки (так, как обыкновенно делается, я не знаю, сколько)». Объявление послано было с А. А. Фетом, который, по словам Толстого, «всё перепутал», и оно не было напечатано. Толстой написал новый проект объявления и послал Страхову в письме от 20—21 октября 1872 г., прося его «придумать лучшее или сократить и печатать».[93]

Страхов немного переработал и дополнил проект Толстого и напечатал его в газете «Московские ведомости» (1872, № 275 от 31 октября).[94] В конце октября или в первых числах ноября 1872 г. было закончено печатание четвертой книги «Азбуки». При составлении оглавления этой книги Страхов просил Толстого указать источники некоторых произведений, вошедших в эту книгу. В письме от 20—21 октября 1872 г. Толстой отвечал ему: «Два товарища (с медведями басня?) — Эзопа, Лев, волк и лисица — Эзопа, Волк и мужик — народная, Отчего зло на свете — с индейского. Дуб и орешник, Наседка и цыплята, Корова и козел, Лисий хвост, Дергач и самка — мое.[95]

22—23 октября 1872 г. Толстой отвечал на новый вопрос Страхова относительно характера обложки и титульного листа для «Азбуки»: «Какая обертка и первый лист? Надо самую простую.

Азбука

гр. Л. Толстого

1 книга».[96]

Продолжая просматривать отпечатанные книги «Азбуки», автор натолкнулся на ошибку в третьей книге и по этому поводу спешно писал Страхову в том же письме: «Ужасная опечатка на 144-й стр. 3-й книги.

Напечатано:

Из 32-х разложи на 8 частей по 1 (1 × 8) и т. д. —

Надо:

Из 32-х разложи на 4 части по 1 (1 × 4) и т. д.

Эту невозможно оставить. Она в самом начале упражнений умножения. Необходимо сделать наклейку».

Однако, это была не опечатка, а точное воспроизведение текста списка, в котором была допущена эта ошибка и которую не заметил Страхов. 26—27 октября 1872 г. Толстой вторично писал Страхову по этому поводу и предлагал исправить ошибку не путем наклейки, что должно было вызвать большую переработку текста, а изменением чисел.[97]

До отправки этого второго письма Толстой получил от Страхова письмо, в котором последний, повидимому, предлагал какой-то другой выход из положения. Толстой не согласился с ним и добавил в том же письме: «Распечатываю на железной дороге, получив ваше письмо. Непременно как здесь написано, т. е. 32 : 4».[98] Опасаясь, что второе письмо не дойдет до Страхова, Толстой 30 октября 1872 г. отправил ему третье письмо, повторив в нем свои указания относительно способа исправления ошибки.

Пользуясь указаниями Толстого, Страхов исправил ошибку, но несколько иначе, чем предлагал Толстой, и в таком виде переработанная 144-я страница вместе с лицевой 143 страницей были набраны и отпечатаны вновь, и этот лист был вклеен в третью книгу «Азбуки», но не во все экземпляры издания (неизвестно, в каком количестве, но остались экземпляры с этой «ужасной опечаткой»).

VIII

В начале ноября 1872 г. «Азбука» вышла в свет в количестве 3600 экземпляров («Правительственный вестник» 1872, № 269 от 12 ноября). Относительно цены и способа продажи «Азбуки» Толстой имел длинную переписку с Страховым и П. А. Берсом еще до выхода книги.[99]

В результате этой переписки «Азбука» была пущена в продажу по 2 рубля, то есть по 50 копеек за книгу. Книгопродавцам решено было отпускать книги только за наличный расчет, делая им уступку в 20 процентов. П. А. Берс устроил один склад «Азбуки» у себя на квартире, а другой в в книжном магазине «для иногородних», который взял на себя пересылку книг в провинцию.

Толстой был твердо убежден, что «Азбука», несмотря на ее высокую цену, разойдется очень быстро, и он уверенно писал Страхову около 1 октября 1872 г.: «Первое издание разойдется сейчас же; а потом особенности книги рассердят педагогов, всю книгу растащат по хрестоматиям, и книга не пойдет.[100] В этом убеждении поддерживал Толстого и Берс, писавший ему 20 октября 1872 г.: «3600 экземпляров разойдутся, по всей вероятности, очень скоро, и новое издание придется начать в самом непродолжительном времени.... Но об этом Страхов при свидании хочет поговорить с тобою подробно». Свидание Страхова с Толстым произошло 6—8 ноября 1872 г. в Ясной Поляне. Во время этого свидания они, очевидно, и переговорили «подробно» о новом издании «Азбуки», и Страхов взял на себя исправление «Азбуки» для этого издания.

Толстой с нетерпением ждал от Берса сообщения о том, как идет распродажа «Азбуки», но тот молчал. Недели через две после выхода книги он сам запросил об этом, и Берс писал в ответ 30 ноября 1872 г.: «В последнем твоем письме ты напугал меня своим нетерпением, но «Азбука» так недавно вышла в продажу, что я находил лишним уведомлять тебя о той мелкой распродаже, которую я вел до сих пор. Требования поступают только от одних петербургских книгопродавцев и притом весьма ограниченные, и несколько требований частных лиц из провинции. Можно прямо сказать, что «Азбука» еще не пошла; даже нет еще никаких критик и разборов — очевидно, что она еще совсем неизвестна. Книгопродавцы предвещают ей успех, но время к тому еще не наступило.... «Азбуки» продано у меня до 200 экземпляров и в магазине «для иногородних» до 300 экземпляров. Для двухнедельной распродажи это хорошо, но я жду лучшей». Но 8 декабря 1872 г. П. А. Берс писал уже в другом тоне: «К сожалению, приходится писать всё вещи весьма неутешительные. С 29 ноября по сегодняшний день распродано у меня 60 экземпляров. Мне кажется, что «Азбука» понемногу глохнет и — чего доброго — совсем заглохнет». 18 декабря 1872 г. Берс сообщал, что «Азбуки» с момента ее выхода распродано: 1 части — 292 и 2, 3, 4-й — 262 экземпляра. Чтобы повысить интерес к «Азбуке» и увеличить ее распродажу, Берс, с разрешения Толстого, разослал дополнительно экземпляры последней по редакциям журналов и газет и увеличил число публикаций о ней в газетах. И в том же письме к Толстому он выразил надежду, что «теперь «Азбука» пойдет успешнее».

Но надежды его не оправдались. Распродажа «Азбуки» уменьшалась с каждым днем. 22 февраля 1873 г. П. А. Берс писал сестре Т. А. Кузминской: «Азбука» приводит меня в отчаяние. До сих пор еще кое-как распродавалась, а в последнее время продажа совсем прекратилась, а у меня остались нетронутыми 2000 экземпляров, которые я теряю надежду продать». В том же неутешительном тоне писал Берс и Толстому 23 февраля 1873 г.: «Продажа «Азбуки» идет всё хуже и хуже. Сообщаю тебе это так часто, потому что обязан сообщать, а иначе и не писал бы».

Одной из главных причин неудачи, постигшей «Азбуку», было то, что она как учебник не была одобрена для школ Министерством просвещения. По выходе в свет «Азбуки» Толстой послал ее министру просвещения Д. А. Толстому вместе с письмом, в котором просил последнего одобрить книгу для школ, но в течение двух лет он не получил от министра не только одобрения «Азбуки», но даже и ответа на свое письмо.[101] В незаконченном ответе критикам «Азбуки», написанном в конце февраля или в первой половине марта 1873 г., Толстой с возмущением писал об этом: «И на письмо мое к министру народного просвещения я, противно самым элементарным правилам учтивости, не получил даже ответа».[102]

Несомненно и то, что неуспеху «Азбуки» в значительной степени содействовало не раз проявленное подозрительное отношение царской администрации к новаторской педагогической деятельности Толстого.

П. А. Берс же считал виновником неуспеха книги и самого Толстого, который «при распродаже «Азбуки» хотел быть исключением и переломить книгопродавцев», в которых, «вся сила и власть распространения книг». «Нельзя предполагать, — писал он Толстому 8 декабря 1872 г., — чтобы книга делалась известною вследствие одних публикаций, надо главное, чтобы ее распространяли книгопродавцы, а для того надо, чтобы продажа книги была им выгодна, а иначе они ее не только не распространят, но будут еще и прятать и держать в магазине только на случай требования». Так они и поступали с «Азбукой», в распродаже которой не были заинтересованы, так как автор делал им небольшую уступку и отпускал книгу только за наличный расчет.

Резко отрицательные отзывы об «Азбуке» Толстого, появившиеся в журналах и газетах, несомненно также неблагоприятно отразились на ее продаже. Первым отозвался на появление «Азбуки» П. Н. Полевой. В статье «Азбука графа Л. Н. Толстого», помещенной в «С.-Петербургских ведомостях» (1872, № 330 от 1 декабря), он прежде всего остановился на внешности «Азбуки» и нашел, что «серая бумага, крупная, но слепая и бледная печать и, без всякого преувеличения, безобразные виньетки (всего 27), помещенные в виде пояснения при алфавите, всё это не согласовалось с весьма почтенною ценою «Азбуки» (2 руб.)». Вслед за тем Полевой обратил внимание на отсутствие в «Азбуке» предисловия, без которого невозможно решить: «для кого написал граф Л. Толстой свою «Азбуку»? кого разумеет он под названием ученика?» Преимущества метода Толстого обучения грамоте перед звуковым методом остались для Полевого «совершенно темными», а блестящие результаты, которых якобы достигал Толстой с помощью своего метода в изучении складов, показались ему «чудом» и «тайною». Но все-таки это «чудо» не в такой степени удивило Полевого, как статья в первой книге «Азбуки»: «Общие замечания для учителя», где Толстой говорит, что «ученик, полагающий, что земля стоит на воде и рыбах, судит гораздо здравее, чем тот, который верит, что земля вертится, и не может этого понять и объяснить». Материалы исторического содержания, входящие в «Азбуку», Полевой нашел «скудными», «бледными» и притом «разбросанными в четырех книгах «Азбуки» без всякой видимой связи или системы». Отдел с материалами из области естествознания богаче отдела исторического, но и он представляет собой «явление, до такой степени оригинальное и странное», что трудно себе представить, для какого класса учеников предназначен Толстым этот материал. Все статьи этого отдела изложены «с точки зрения, что природа устроена на пользу человека и представляет собою не более, как обширное хозяйство, в котором разные части и силы всегда готовы на службу нашим интересам, хотя почему-то и подразделяются на полезные и вредные». Многие статьи этого отдела не имеют «положительно никакого значения ни для одного ребенка». Из числа басен, сказок, описаний и рассказов, составляющих главный отдел «Азбуки», выделяются по своим литературным достоинствам только три рассказа: «Бог правду видит», «Кавказский пленник» и «Охота пуще неволи». Все остальные произведения этого отдела Полевой нашел недостойными имени автора «Войны и мира». Все они удивляют читателя и «странностью выбора сюжетов» и «каким-то странным орловско-калужским наречием», каким они изложены. Во множестве произведений этого отдела «постоянную, выдающуюся роль играет слепой случай, тот фатализм, который всегда сказывался слабою стороной всех произведений графа Л. Толстого и здесь доведен до смешных крайностей». В отделе церковно-славянского чтения Толстой показал, что его «знания в церковно-славянской грамматике более чем ограничены». В заключение Полевой выразил сожаление, что «талантливый автор отдельных прекрасных произведений, которыми русская литература имеет полное право гордиться, затрачивает свои силы на составление подобной «Азбуки», вероятно, немало отнявшей у него времени и едва ли годной для наших школ».

Еще суровее отнесся к «Азбуке» Толстого «Вестник Европы», напечатавший анонимную статью в № 1 за 1873 г. Журнал также выразил сожаление, что Толстой не предпослал своей «Азбуке» «введение, которое разъяснило бы, почему нужно «Азбуку» разбить на четыре части, а не на 2, на 5 или более книжек? Во-вторых: как учителю прилагать на деле эту четырехактную мистерию для возращения любознательной молодежи? В-третьих: для какого слоя общества автор преимущественно предназначал свой труд?» Без введения «мудрено разъяснить себе отчетливо цель, какую предполагал автор при составлении объемистой, дорогой и разнокалиберной «Азбуки». Преимущественно он «бьет шибко на мораль, которая до оскомины приелась в фабрикациях иезуитского пошиба плаксивой сентиментальности, где употребляется для того обычный запас басен, присказок, сказок, сентенций и нравоучительно-невинных или уморительно-смехотворных рассказов». Толстой «погнался за несколькими зайцами разом, и не мудрено, что промахнулся на всех». Отвергши «фонетический, общепринятый, самый естественный метод», Толстой «останавливается на только что покинутых бе, ве, ке, ре, фе, хе, ше и т. п., уверяя, что предлагаемый способ легче для обучающих и обучающихся». Научивши читать и изображать буквы, Толстой «подкрепляет приобретенные знания очень нехитрыми рисунками, между которыми вздетая иголка сильно напоминает кнут; хомут — что-то широкое с прорехою», а затем «сажает школьника на прадедовскую зубристику слогов от ба до вспры с компанией». Кое-где в «Азбуке» намекается «на что-то похожее на грамматические рубрики», но они до крайности «скудны, неполны, фрагментарны и разбросаны». Постановка некоторых знаков препинания в ней «огульно-ошибочна». Исчерпавши «своеобразно и разнообразно всю грамотность, подслащенную сомнительною моралью, гр. Л. Н. Толстой переходит к изучению славянской азбуки без азбуки, которая, по его мнению, отрывочно, но основательно и притом наглядно заучится из трудно понимаемой Несторовой летописи, на этот раз напечатанной русским шрифтом». Толстой почти не дал в «Азбуке» материала, который давал бы простолюдину знания, необходимые ему в практической жизни, и знакомил бы его с отечественной историей и с природой, с которой он органически связан. Зато какое у него «преизобилие басен, сказок, рассказов, почерпнутых у Эзопа, индийцев, американцев, арабов, персиян, турков и tutti quanti. Сказочный, вычурный и вообще болтливый элемент, как ни привлекателен для молодого ума, решительно раздражает лишь нервы, т. е. действует патологически, приучая к грезам, несообразности, неестественности, небывальщине, неправде, поддерживая дедовские предрассудки и закоснелое суеверие». Толстой потерпел неудачу с своей «Азбукой» потому, что он, как и все почти составители сборников, всего более хлопотал об «оригинальничании». Проще и целесообразнее было бы составить ему свою хрестоматию «из русских песен и былин, из летописей, из наших образцовых писателей — Гоголя, Тургенева, Аксакова, Решетникова, Успенского, Марко-Вовчка и многих других, более или менее удачно схватывавших заветную жизнь народа и всего общества». Если «авторское себялюбие уже чересчур щекотало» Толстого, то он мог бы «в пазах вклеить и свои думы и извороты, предоставляя их вполне терпению или суду общества».

Сочувственный отзыв об «Азбуке» дал только «Гражданин» (1873, № 1). Он только посоветовал Толстому в будущих изданиях «Азбуки» библейские отрывки поставить прежде отрывков из летописи и Четьих-Миней.

Эти три отзыва, прочитанные Толстым, «возмутили и оскорбили его».[103] Об отзыве «Вестника Европы» он писал Страхову 1? марта 1873 г.: «У брата [Сергея Николаевича] прочел в Вестнике Европы об «Азбуке» и, признаюсь, как ни совестно, почувствовал оскорбление и уныние».[104] В конце февраля или в первой половине марта 1873 г. Толстой написал в крайне резком тоне ответ критикам «Азбуки». Ответ остался незаконченным (печатается в настоящем томе, стр. 409—411). Вместо этого ответа, Толстой написал письмо издателям «Московских ведомостей», датированное 1 июня 1873 г., которое и было напечатано в названной газете (1873, № 140 от 7 июня).[105]

Толстой был высокого мнения о своей «Азбуке». И этого мнения не поколебали в нем ни критика, ни провал издания. «Азбука не идет и ее разбранили в «Петербургских ведомостях»; но меня почти не интересует, я так уверен, что я памятник воздвиг этой Азбукой», — писал Толстой Страхову 17 декабря 1872 г.[106] Об этом писал Толстой и А. А. Толстой в январе — феврале 1873 г.: «Азбуку мою, пожалуй, не смотрите. Вы не учили маленьких детей, вы далеко стоите от народа и ничего не увидите в ней. Я же положил на нее труда и любви больше, чем на всё, что я делал, и знаю, что это одно дело моей жизни важное. Ее оценят лет через 10 те дети, которые по ней выучатся.[107]

И понятно, что при такой высокой оценке своей «Азбуки» Толстому трудно было помириться с ее провалом. Полагая, что одною из причин слабого расхождения «Азбуки» является ее высокая цена, на что настойчиво указывала и критика, Толстой в сентябре 1873 г. сделал переброшировку 1500 экземпляров «Азбуки», разбив каждый экземпляр не на четыре, а на двенадцать книг и пустив каждую книгу в продажу по дешевой цене. В этом виде «Азбука» вышла в 1874 г. (цензурные разрешения отдельных книг: 13, 27 и 28 сентября 1873 г.) по цене от 10 до 25 копеек за книжку.

Но и в этом издании «Азбука» шла слабо. Главным тормозом, задержавшим ее распродажу, было то, что книга не была одобрена для школ Министерством народного просвещения.

18 апреля 1874 г. Толстой вторично обратился к министру просвещения Д. А. Толстому с пространным письмом, в котором прежде всего указал на опыт обучения грамоте по его методу и методу звуковому, произведенный Московским комитетом грамотности, а затем остановился на тех положительных выводах, к каким он пришел на основании этого опыта. Опыт этот показал Толстому, что «звуковой способ обучения грамоте не есть один из безразличных способов обучения читать и писать, но что он неразрывно связан с целой системой, целиком взятой не из Европы, но исключительно из Германии, и что система эта.... совершенно чужда и даже противна духу русского языка и народа». В заключение письма Толстой предложил представить на рассмотрение министра просвещения «подробную программу и план преподавания в народных школах и план образования народных учителей в самых школах».[108]

Это письмо было передано Д. А. Толстым на рассмотрение в Ученый комитет при Министерстве народного просвещения. Рассмотрение «Азбуки» еще до этого письма поручено было трем членам комитета: К. К. Сент-Илеру, А. Н. Майкову и А. М. Беляеву. 20 июля 1874 г. H. Н. Страхов извещал Толстого, что он, по его поручению, передал А. М. Беляеву сочувственное письмо об арифметике, полученное Толстым от В. Я. Буняковского в конце 1872 г.

Отзывы об «Азбуке» были написаны и представлены в комитет только в сентябре 1874 г. H. Н. Страхов, сам состоявший членом Ученого комитета, в письме от 22 сентября познакомил Л. Н. Толстого с сущностью этих отзывов, добавив при этом: «Ученый комитет еще не поставил решения об Вашей «Азбуке». Члены комитета дали отзыв об «Азбуке» в четырех книгах. H. Н. Страхов из бумаг комитета увидел, что последнему была даже неизвестна «Азбука» в двенадцати книгах, и он представил в комитет экземпляр этой «Азбуки». «Следствием этого — добавил он в том же письме — будет, вероятно, то. что одобрят отдельно Ваши книги для чтения, и они вдруг разойдутся. Может быть, комитет предложит сбавить цену. Я объявил секретарю, что готов списаться с Вами об этом и что, конечно, Вы не откажетесь».[109]

Отзывы своих членов об «Азбуке» Ученый комитет заслушал в заседании, состоявшемся 29 октября 1874 г. К. К. Сент-Илер дал отзыв об азбуке в тесном смысле, о статьях для чтения научно-популярного характера и о всех статьях для учителя. Отзыв его сводился к следующему: азбука с картинками предметов как прием обучения имеет то «неудобство, что ученик, интересуясь картинками, слишком быстро и поверхностно знакомится с буквами, а угадывает звук не по изображению буквы, а по картинке. Склады на 15, 16 и 17 страницах «Азбуки» составлены так, как в самых старых и теперь уже забытых азбуках. Польза этих складов вовсе не объяснена автором. Изображение окончаний и других букв особым шрифтом вполне допустимо в книге для взрослых учеников, которые уже овладели механизмом чтения. В начале же обучения это изображение будет только развлекать внимание учеников. Правильнее было бы напечатать целые фразы и рассказы скорописью, чтобы научить детей читать и этот шрифт, как это обыкновенно встречается в немецких учебниках». Относительно надстрочных букв в упражнениях IV отдела собственно азбуки К. К. Сент-Илер не решался высказаться определенно, но всё же думал, что лучше было бы обойтись без них, так как «ребенку, еще плохо читающему, трудно вглядываться в буквы зараз, и верхние буквы могут путать его в правописании». В статьях для учителя много «дельных» советов, но они изложены весьма кратко, почти без объяснений и мотивировки, что крайне вредит «ясности изложения» и дает повод к «перетолкованиям». Прием обучения грамоте, предлагаемый Толстым, не отличается резко от приемов Столпянского, Корфа и др. Автору следовало бы «гораздо подробнее разработать употребительные приемы обучения и привести побольше доказательств в пользу своего метода». «Общие замечания для учителя» заключают в себе «довольно много хорошего, но изложены отрывочно и довольно бессвязно». В статьях научно-популярного характера Толстой «старается все свои объяснения делать языком народным, употребляя выражения ненаучные и сравнения, не всегда удачные». Статьи эти, несмотря на мастерское изложение, все же не совсем «уместны» в книге для народных школ. На долю К. К. Сент-Илера, по его признанию, выпало разбирать самую слабую часть «Азбуки», и потому он считал долгом сказать, что «почти все остальные статьи для чтения в этой книге так хороши, что могут служить образцом для авторов учебников для народных школ».

В заключение К. К. Сент-Илер высказал «насчет азбуки и педагогической части» такое мнение: «Азбука» представляет «мало достоинств, меньше, чем во многих других азбуках, и статьи для учителя, вообще говоря, также не отличаются большими достоинствами». Кроме того, цена «Азбуки» непомерно дорога для народных школ. На этом основании «Азбуку» как учебник он не считал возможным одобрить для народных школ, но не находил причин для недопущения ее в школы. В общей же сложности, принимая во внимание «отличный выбор» материала для чтения и рассказа, К. К. Сент-Илер «считал бы справедливым рекомендовать эту книгу для библиотек народных школ, чтобы народные учителя могли пользоваться прекрасными статьями «Азбуки» для чтения в классе и для упражнения в рассказе».

На долю А. Н. Майкова, по его словам, выпал «труд самый благодарный» — дать отзыв о художественных материалах для русского чтения и материалах для славянского чтения, помещенных в «Азбуке». В рассказах всех четырех книг А. Н. Майков видел «соразмерность с возрастающим пониманием ученика» и добавлял, что из них «перлом может быть назван рассказ, под названием: «Кавказский пленник». Мастерство здесь полное».

А. М. Беляев, после подробнейшего разбора арифметики, помещенной в четырех книгах «Азбуки», пришел к такому выводу: в арифметике Толстого отсутствует такой важный отдел, как именованные числа. Некоторые отделы не заключают в себе многих объяснений, необходимых «для ясного и сознательного понимания излагаемых статей». Составитель обращает главное внимание «на приучение к механизму выкладок, оставляя без внимания развитие умственных способностей». Изложение во многих местах арифметики отрывочно. Правила и немногие объяснения, данные в ней, выражены «неточно и как будто недосказаны». В некоторых отделах «введена новая терминология, никем не употребляемая и не могущая заменить общепринятую терминологию». На основании этого А. М. Беляев полагал, что арифметика Толстого «не может быть допущена к употреблению в начальных школах».

Заслушав мнения своих членов, Ученый комитет нашел справедливым «Азбуку» Толстого «одобрить в целом составе для библиотек народных училищ, а в частности, относительно отделов этой «Азбуки», постановить следующее: 1) первую часть «Азбуки» — склады, первоначальное чтение — допустить в начальные школы как учебник; 2) четыре книги для чтения по-русски (II, ІV, VI и VIII), а также три [описка: следует читать: четыре] книги для чтения по-славянски (III, V, VII и IX) рекомендовать как отличный выбор материала для чтения в классе и упражнения в рассказе и 3) арифметические отделы «Азбуки» признать неудобными для руководства учащихся». Вместе с тем комитет выразил пожелание, чтобы цена, по возможности, была понижена.[110]

8 ноября 1874 г. Страхов сообщил Толстому о постановлении Ученого комитета. Надежды Страхова, что книги для русского и славянского чтения, после их одобрения, тотчас разойдутся, не оправдались. Книги эти и после одобрения их расходились медленно. По крайней мере Толстой 5 мая 1875 г. в письме к Т. А. и А. М. Кузминским жаловался, что «Азбука принесла ему убытку 2000 рублей». 12 октября 1876 г. Страхов сообщал Толстому, что он отправил Н. М. Нагорнову в Москву 1200 книжек «Азбуки» в 12 частях. «Другое радостное для меня событие, — писал Страхов в начале февраля 1877 г., — это расход вашей большой «Азбуки». Я уже отказал одному книгопродавцу, и так как требования несомненно будут продолжаться, то следует печатать новое издание. Вы, впрочем, уже говорили об этом. Четыре года расходилась книга!» Но в этом же письме Страхов добавлял, что десятка два-три экземпляров большой «Азбуки» имеются еще в магазинах и остатки издания находятся у него на руках.[111]

По словам Страхова, первая и последние три книги отдельно совсем не спрашивались, а продавались только вместе с другими книгами как части полного экземпляра. 16 марта 1877 г. Страхов извещал Толстого, что книжки «Азбуки» от второй до восьмой включительно «выбраны почти дочиста» и у. него и в магазинах, и советовал ему на досуге подумать, как сделать новое издание. Но разрозненные части «Азбуки» продавались еще в 1883 г., как это видно из письма Страхова от 12 декабря этого года.

IX

В ноябре 1874 г., после окончательного рассмотрения «Азбуки» в Ученом комитете, Л. Н. Толстой принялся за переработку последней, воспользовавшись при этом и некоторыми указаниями К. К. Сент-Илера и замечаниями «трех журналистов», которые первоначально так «возмутили» и «оскорбили» его. Главным же образом Толстой использовал тут свой новый педагогический опыт, полученный после выхода в свет «Азбуки». «В том доме, — писала С. А. Толстая сестре Т. А. Кузминской 12 октября 1878 г., — у нас целая толпа учителей народных школ, человек 12 — приехали на неделю. Левочка им показывает свою методу учить грамоте ребят, и что-то они там обсуждают. Навезли ребят из Телятинок и Грумонта, таких, которые еще не начинали, и теперь вопрос о том, как скоро они выучиваются по Левочкиной методе». О том же она сообщала и в письмах к Т. А. Кузминской от 8 и 24 ноября 1874 г.

Толстой делал попытку распространить свой метод обучения грамоте и за пределами яснополянского района, среди широкого круга педагогов. Он обратился в Московский комитет грамотности с предложением произвести опыт обучения грамоте детей по его методу. Предложение было принято. 15 января 1874 г. на многолюдном заседании комитета Толстой дал объяснение своего метода, а 17 января, в присутствии членов комитета и многих педагогов, демонстрировал этот метод в школе на фабрике С. В. Ганешина. Демонстрирование было признано «неубедительным». Комитет постановил произвести более длительный и сравнительный опыт обучения грамоте по звуковому методу и методу Толстого. Были образованы две группы из неграмотных детей. В одной группе повел обучение по звуковому способу известный тогда педагог М. А. Протопопов, а в другой — по методу Толстого учитель Яснополянской школы шестидесятых годов П. В. Морозов. Обучение продолжалось семь недель. На заседании комитета, состоявшемся 13 апреля 1874 г., при обсуждении результатов опыта Толстой подробно изложил основания своего метода и его преимущества перед методом звуковым. Опыт был признан «недостаточным», и вопрос о преимуществе того или другого метода остался открытым. Недовольный этими результатами, Толстой перенес обсуждение вопроса на страницы прессы. Он поместил в «Отечественных записках» статью «О народном образовании», которая сделалась предметом горячих дебатов в разных собраниях и горячих споров на страницах газет и журналов.[112]

Чтобы иметь возможность проводить на практике свой метод и свою систему народного образования, Толстой баллотировался в Крапивенском уездном земском собрании и единогласно был избран членом училищного совета Крапивенского уезда, где он со всей энергией и страстностью отдался делу народного образования. «Я теперь, — писал он А. А. Толстой 15—30? декабря 1874 г., — весь из отвлеченной педагогики перескочил в практическое, с одной стороны, и в самое отвлеченное — с другой стороны, дело школ в нашем уезде. И полюбил опять, как 14 лет тому назад, эти тысячи ребятишек, с которыми я имею дело.... Я хочу образования для народа только для того, чтобы спасти тех тонущих там Пушкиных, Остроградских, Филаретов, Ломоносовых. А они кишат в каждой школе. И дело у меня идет хорошо, очень хорошо. Я вижу, что делаю дело, и двигаюсь вперед гораздо быстрее, чем я ожидал».[113]

Этот широкий и разнообразный педагогический опыт помог Толстому подметить недочеты своей «Азбуки», которых больше всего оказалось в собственно азбуке, составлявшей первую часть первой книги «Азбуки». За переработку этой части в первую очередь он и взялся, надо думать, тотчас после 8 ноября 1874 г., когда из письма Страхова стало известно решение об «Азбуке» Ученого комитета. Азбука была переработана Л. Н. Толстым радикальным образом и выпущена в свет под заглавием: «Новая азбука».

Материалы, входящие в отделы для русского чтения, были выделены из собственно азбуки и напечатаны в виде четырех «Русских книг для чтения», а материалы для славянского чтения напечатаны в четырех «Славянских книгах для чтения».

Переработку «Азбуки» первоначально Толстой, повидимому, думал произвести, не изменяя общего плана книги. Свои исправления он начал делать в печатном экземпляре «Азбуки» изд. 1872 г. Исправил некоторые опечатки, изменил кое-где шрифты, заменил несколько рисунков в алфавите и сделал под всеми рисунками подписи; внес в текст многих рассказов стилистические изменения и некоторые рассказы и статьи вычеркнул совсем; кроме того, в некоторых местах произвел перестановку текстов, но всё это не меняло принятого ранее плана «Азбуки» (см. «Новая азбука», описание рук. № 1).

Однако, не удовлетворившись произведенной работой, Толстой не стал продолжать ее, а начал составлять и писать азбуку заново.

Рукописи, относящиеся к «Новой азбуке», сохранились далеко не в полном составе, корректуры совсем не сохранились, поэтому проследить последовательность работы не представляется возможным. Сохранившиеся черновики представляют собой три редакции «Новой азбуки».

Первая редакция является переработкой второго и третьего отделов «Азбуки» 1872 г. Были заново написаны склады, составляющие второй отдел «Азбуки», и затем разбиты на 14 отделов. Все отделы, возглавленные постепенно усложняющимися складами, снабжены материалом для чтения — словами, фразами и небольшими рассказами, — заменившим собой третий отдел «Азбуки» — «Упражнение в соединении складов», где материал для чтения был дан в виде отдельных слов и пословиц. Многие из этих пословиц в первой редакции «Новой азбуки» были развернуты в коротенькие рассказы (см. рук. № 6).

Первоначальная переработка первого отдела «Азбуки» не сохранилась.

Имеется только начало ее в виде копии, составляющей продолжение копии «Предисловия» к «Новой азбуке» (см. рук. № 3). Текст его очень близок к печатному тексту. Рисунки, иллюстрирующие алфавит в «Азбуке». 1872 г., в этой копии уже отсутствуют.

Автограф первой редакции был переписан (см. рук. № 7) и затем переработан Толстым. Работу эту Толстой продолжил на отдельных листах, написав на них целый ряд упражнений на сомнительные буквы, состоящих из отдельных фраз, пословиц, поговорок и мелких рассказов, подобранных и составленных так, что в них имеются одни и те же слова в двух формах — с сомнительными гласными и согласными буквами и без них. Эти слова в тексте Толстой подчеркнул, а затем попарно вынес на поля листов. Это дополнение явилось коренной переработкой четвертого отдела первой части первой книги «Азбуки». В этих упражнениях принята была система надстрочных букв. К. К. Сент-Илер, рассматривавший «Азбуку», не одобрил этой системы. Автор принял это во внимание в дальнейшей переработке этого отдела.

Но и эта новая редакция не удовлетворила Толстого. Оставив ее, он снова переработал всю азбуку от начала до конца, дав в результате третью редакцию. Рукописные материалы этой редакции сохранились в крайне разрозненном и отрывочном виде.

Для третьей редакции автор использовал многие материалы первых двух редакций, предварительно переработав их, и внес в нее много нового материала для чтения. Сюжеты и материалы для произведений, вошедших в «Новую азбуку», и произведений, предназначавшихся для последней, но не вошедших в нее, были взяты из разных источников: у Эзопа, Лафонтена, И. А. Крылова, И. И. Димитриева, В. И. Даля, братьев Гриммов, Хр. Шмидта, А. Ф. Погосского, Е. Гугеля, И. Паульсона, К. Д. Ушинского, из журнала «Звездочка», из русского и восточного эпоса, из французских и английских источников и др. Больше всего Толстой использовал Эзопа, взяв у него около шестидесяти басен. Немногие из этих басен им были переведены с подлинника на русский язык, а остальные творчески переработаны. Несколько басен и легендарных эпизодов, взятых из жизнеописания Эзопа, были переработаны в самостоятельные басни и рассказы. Другим источником, которым больше всего пользовался Толстой, были народные пословицы. В качестве материалов для чтения в первой части первой книги «Азбуки» изд. 1872 г. Толстой взял почти исключительно пословицы и небольшое число рассказов, написанных им на сюжеты пословиц. Теперь же, перерабатывая собственно азбуку, Толстой сильно сократил в ней число пословиц и около пятидесяти пословиц, помещенных в ней, развернул в небольшие рассказы.

В «Новую азбуку» совсем не вошли следующие рассказы, напечатанные в первой части «Азбуки» 1872 г.: «Была одна сильная собака...», «У одной барыни была собачонка...», «Один ученик просил книгу...», «Мужик сеял пашню...», «Один бедняк поехал в город...», «Волк унес ягненка...», «Один человек увидал во сне...», «На деревне умер мальчик...», «Летел жук и шумел...», «У богатого мужика расчесана борода лопатой...», «Мужик увидал, по реке плывет бревно...», «Мышь вскочила в узкий кувшин...», «К бедному мужику в дом пришел жалкий нищий...».

Материалы для чтения расположились в третьей редакции в «правильной постепенности» в смысле перехода от простого и легкого к сложному и трудному, чего не было в первой редакции. И в этом отношении «Новая азбука» определенно слагается из трех частей: первая часть, как говорит в предисловии сам Толстой, составлена из слов, не выходящих из двух слогов и шести букв. Во второй части употребляются слова, не выходящие из трех слогов, принимая и бъ и ль за слог, и только в последней, третьей, части поставлены слова четырех- и пятисложные.

«Азбука» в издании 1872 г. не имела предисловия. Этот пробел отметила критика. Теперь же, при переработке азбуки, он принял во внимание указания критики и снабдил «Новую азбуку» предисловием. В первой редакции предисловие было озаглавлено: «Азбука для всех способов преподавания грамоты» (см. рук. № 3). И в этом виде предисловие заключало в себе собственно предисловие и методическую статью. Затем Толстой основательно переработал первую редакцию и выделил из нее методическую часть в особую статью, озаглавив ее: «Как учить по слуховому способу». Таким образом, «Новая азбука» оказалась снабженной предисловием и статьей методического характера, помещенной, в виде послесловия, в конце книги.

X

Около 20 января 1875 г. Толстой кончил «Новую азбуку» и сдал в набор. Наборная рукопись не сохранилась.

Печатание производилось в Москве в типографии А. Торлецкого и М. Терихова. Наблюдение за печатанием и все хозяйственные дела, связанные с ним, взял на себя Н. М. Нагорнов, муж племянницы Толстого. Но Толстой, постоянно переписываясь с Нагорновым, был в курсе всех мелочей работы и всё время давал ему советы и указания. Все корректуры пересылались Толстому для окончательного просмотра и исправления.

25 или 26 января 1875 г. корректура первых страниц «Новой азбуки» была уже в руках автора, после просмотра которой он писал Нагорнову: «3-ю страницу надо переменить так, как подробно показано на обороте. Я просмотрел это, а это очень важно, как первое впечатление. Слова: Арбузъ и т. д. обыкновенным мелким шрифтом. Это только для учителя. Азбуку скорописью, всё равно какою, только бы не очень вычурно. Слова: слова начинающиеся и слова заключающие и т. д. — самым мелким шрифтом, петитом (кажется, так называется). Слова Баня и т. д. — тем самым шрифтом, если он поместится». На обороте листа дан материал для третьей страницы «Новой азбуки» и указаны способ и порядок его набора.[114] Эти пожелания Толстого были выполнены.

В первых числах февраля 1875 г. первый лист «Новой азбуки» был уже отпечатан.

Во второй половине февраля 1875 г. Толстой просмотрел верстку второй половины второго листа, сделал в ней ряд поправок и писал об этом Нагорнову.[115]

В конце февраля 1875 г. был сверстан и послан в Ясную Поляну первый лист второй части «Новой азбуки». Пагинацию этой части сделали особую. В письме к Нагорнову от конца февраля 1875 г. Толстой сделал указание, чтобы провели общую пагинацию для всей азбуки и, кроме того, сделал ряд поправок и указаний к набору и расположению материала.[116] Все эти указания были приняты во внимание.

Через несколько дней была получена и просмотрена Толстым верстка пятого листа, заключавшего в себе третью и последнюю часть «Новой азбуки». Весь шрифт этого листа показался Толстому слишком мелким. Не удовлетворило его и то, что вся эта часть была набрана не в рамке и не в два столбца, как две предыдущие части. Шрифт славянской азбуки он нашел «слишком вычурным». Но, опасаясь дальнейших издержек с набором и печатанием, Толстой примирился с этими недочетами. На 67-й странице он «замарал» несколько фраз и вместо них вставил ряд пословиц, из которых две последние просил Нагорнова набрать курсивом. Последовательность всех 24 рассказов и сказок, вошедших в 3-ю часть «Новой азбуки», изменил, обозначив это изменение цифрами. Заглавия рассказов и сказок просил набрать «небольшим, но толстым шрифтом, не тратя много места». В материале этой части была вставлена новая сказка «Три медведя», относительно набора которой Толстой в письме к Н. М. Нагорнову от 8 марта 1875 г. сделал такие указания: «В сказке «Три медведя», которую непременно вставить, написанное крупным, средним и мелким шрифтом так и набрать разными шрифтами. Самый крупный — как, в первом листе, только чернее, и самый мелкий — петитом». Сказка так и была набрана. В том же письме Толстой писал Нагорнову относительно ошибок, замеченных им в первом листе, который был уже отпечатан: «На 5 странице есть очень дурные 3 ошибки, именно дядҍ, тетҍ и Машҍ, вместо и, тогда как в этом отделе ҍ еще должно быть неизвестно. Будьте так добры, узнайте и напишите, что будет стоить наклейка. Если не дорого, то я заплачу за эту свою вину».[117]

Верстка пятого листа была исправлена по авторским указаниям. Толстой, повидимому, снова просмотрел все листы верстки и 16 марта 1875 г. с удовлетворением писал Нагорнову: «Дело, вижу с радостью, приближается к концу.... Все поправки, которые я сделал, предоставляю вам исполнить или не исполнить. С поправками этими будет лучше, но и так будет хорошо.... Вы мне не пишете, что будет стоить перепечатка 1-го листа? 2-й лист велите печатать поправив. Я боюсь, что пропустил ошибки. 3-й лист наверно печатать, исправив то, что я означил».[118]

В письме от 1—3? апреля 1875 г. Нагорнов просил указаний относительно заглавия азбуки и набора предисловия и методической статьи, на что Толстой отвечал ему: «Предисловие и как учить по слуховому способу» нельзя сократить и надо печатать на внутренней стороне первой половины обертки и на обеих сторонах 2-й половины, отделив одно от другого чертой и отставив.... Я думаю, что там, где говорится: ба—бе-а, ма—ме-а и т. д., лучше печатать так: ба=беа, ма=меа и т. д.»[119] Предисловие и статья были напечатаны так, как указывал Толстой. Раскладывание же слогов было напечатано так: Ma? — ме-а. Ну? — не-y. Относительно заглавия азбуки Толстой писал в том же письме: «Заглавие выберите сами, какое вам лучше нравится. Или так:

Детская Азбука графа Л. Н. Толстого, составленная так, что по ней можно обучать грамоте и по буквослагательным и по звуковым способам».

Или: Новая или Детская азбука графа Л. Н. Толстого, для обучения грамоте по всем существующим способам.

Или: Новая Азбука графа Л. Н. Толстого.

— и больше ничего.

Пожалуйста, посоветуйтесь с кем-нибудь или сами на свой вкус решите. Мне кажется, что второе хорошо, а последнее проще и лучше всего. — Подгоняйте, пожалуйста, проклятых чертей в типографии. Когда выйдет 1-я часть, пришлите мне 100 экз.».[120] Нагорнов остановился на последнем заглавии.

Толстой не сомневался в скором выходе «Новой азбуки». 10—13? апреля 1875 г. он писал Нагорнову: «Если вам не в труд, сообщите мне адресы всех редакторов главных газет и журналов, т. е. имена, отчества и фамилии, которым у меня приготовлены письма с приложением Азбуки».[121] Но печатание книги шло медленно. Эта затяжка сильно волновала и сердила Толстого. 28—30 апреля он писал Нагорнову: «Ужасно жалко, любезный Николай Михайлович, что наши труды по Азбуке.... пропадают даром. По тому, как идет дело, видно, что Азбука не выйдет до половины мая. Я не успею до отъезда в Самару сделать все нужные распоряжения, и Азбука сядет. Не выйдет же она потому, что после святой дело не подвинулось ни на шаг.... На всякий случай отвечаю на ваши вопросы. Виньетки к этому изданию не нужно. Обертка должна быть цвета самого дешевого — хоть белая».[122]

В ответ на это письмо Нагорнов писал Толстому 2 мая 1874 г.: «Письмо Ваше очень меня огорчило.... Относительно печатания Азбуки Вы немного ошибаетесь. Первый лист отпечатан после святой. Припомните, что, когда в Ясной Вы сами указали некоторые ошибки на 3 и 5 страницах 1-го листа, тогда он был оттиснут только в одном экземпляре. А я Вам привозил отпечатанными 2-ю половину 1-го листа и 1-ю половину 2-го. Третий лист перебирали 2 раза после святой. Теперь все три листа отпечатаны. Сегодня вечером один экземпляр будет препровожден к цензору, а во вторник (6 мая) по получении от него обратно представим 10 экземпляров в цензурный комитет. Следовательно, к пятнице, т. е. к 9-му всё будет готово. Завтра вышлю 1 экземпляр Азбуки».

5 мая 1875 г. Толстой отвечал Нагорнову: «Жду с нетерпением присылки, хотя и не понимаю, в каком положении следующие за 3-мя листы».[123] Очевидно, 2 мая 1875 г., когда Нагорнов писал свое письмо, последние листы были отпечатаны в ограниченном числе, чтобы составить только несколько экземпляров «Новой азбуки».

«Новая азбука» была разрешена цензурой 5 мая 1875 г. На последней (92) странице некоторых экземпляров книги было напечатано объявление: «Печатаются и в непродолжительном времени поступят в продажу по значительно удешевленной цене следующие после Азбуки Книги для чтения, рекомендованные для школ Ученым комитетом Министерства народного просвещения». Это объявление могло быть напечатано в первых числах мая, когда была разрешена цензурой «Новая азбука» и когда производилось еще печатание «Книг для чтения». На той же странице других экземпляров «Новой азбуки» имеется объявление такого рода: «Вышли и продаются во всех книжных магазинах Москвы и Петербурга следующие после Азбуки рекомендованные Ученым комитетом Министерства народного просвещения 4 русские книги для постепенного чтения графа Л. Н. Толстого». Это объявление могло появиться только после 19 июля 1875 г., когда были разрешены цензурой «Русские книги для чтения». Отсюда очевидно, что печатание «Новой азбуки», вышедшей в свет в количестве 50 000 экземпляров, растянулось по меньшей мере на три месяца.

Издание «Новой азбуки» вышло в двух видах: в одной и трех отдельных книжках. Последнего издания нет ни в одном крупном книгохранилище Москвы и Ленинграда. Не оказалось его и в яснополянской библиотеке. Но что такое издание было — на это имеются определенные указания в письмах Толстого. Так, в письме к Нагорнову от середины сентября 1875 г. он писал: «Пришлите мне, пожалуйста, 100 экземпляров Азбуки в 3-х книгах.... В земства посланы Азбуки в 3-х книжках или в одной? Надо было в 3-х книжках».[124] Кроме того, в объявлении, напечатанном на задней стороне обложки второго издания «Детства и отрочества», было сказано: «Азбука продается для домашнего употребления в одной, а для школ — в трех отдельных книгах. Цена 14 к.».

Тотчас по выходе «Новой азбуки» Н. М. Нагорнов, по просьбе Толстого, отправил один экземпляр книги М. Н. Каткову и другой в Ученый комитет Министерства народного просвещения на имя председателя его, А. И. Георгиевского, вместе с письмом Толстого такого содержания: «Прилагая при сем вновь составленную книгу, под заглавием Новая азбука, стоящую 14 к. и заключающую в себе три систематически разделенные по трудностям книги для чтения, русскую, славянскую азбуку, молитвы и руководство для учителя, граф Л. Н. Толстой покорно просит Ученый комитет Министерства народного просвещения рассмотреть эту книгу и одобрить или рекомендовать ее для употребления в школах, если он найдет ее того заслуживающею».[125] Одновременно с этим Толстой писал М. Н. Каткову, прося его поддержать его ходатайство перед А. И. Георгиевским.[126]

Ученый комитет поручил рассмотреть «Новую азбуку» А. Н. Майкову, который дал о ней такой отзыв: «Граф Толстой оказывает истинную услугу всем учащим и учащимся мастерски написанными.... рассказами, понятными для детей всякого состояния.... Кажется, не обинуясь можно сказать, что подобного материала для чтения не представляет ни одно из существующих руководств, а потому «Новую азбуку» Толстого со стороны Ученого комитета смело можно одобрить и рекомендовать для всех заведений, где обучение начинается с азбуки». Ученый комитет на заседании, состоявшемся 30 июня 1875 г., заслушав отчет А. Н. Майкова, согласился с его мнением («Журнал особого отдела Ученого комитета Министерства народного просвещения», 30 июня 1875 г., № 224).

«Новая азбука» была одобрена и рекомендована для школ. Печать встретила ее в общем очень сочувственно. Толстой пустил о ней широкую публикацию. Всё это способствовало быстрой распродаже издания. В 1876 г. «Новая азбука» вышла уже вторым изданием, в 1877 — третьим, в 1879 — четвертым, в 1880 — пятым и т. д. Всего при жизни Толстого она выдержала 28 изданий. Последнее издание вышло в 1910 г. в количестве 100 000 экземпляров. Пятое издание «Новой азбуки» Толстой, повидимому, предполагал выпустить, как и первое издание, в двух видах, но на этот раз в одной и в четырех отдельных книжках. По крайней мере в 1879 г., когда обсуждался вопрос об этом издании, Толстой писал Нагорнову: «Азбуке, по-моему, непременно надо прибавить цену. Я бы сделал так: Азбуку собственно продавал бы — 5 коп., а остальные три книжечки продавал бы под заглавием Первое чтение отдельно за 15 к.».[127] Выпустить «Новую азбуку» не в трех, а в четырех книжечках Толстой и Нагорнов предполагали еще в 1875 г. 1—3 апреля этого года Толстой, отвечая на письмо Нагорнова, писал ему: «Можно ли разделить 1-ю часть на две? До ъ и после ъ? Если бы так вышло, было бы еще лучше».[128] Тогда 1-я часть не была разбита на две части, и первое издание «Новой азбуки» вышло в трех отдельных книжках. Удалось ли выпустить в четырех отдельных книжках пятое издание «Новой азбуки» — не установлено. Это издание известно только в одной книжке. Цена его была повышена до 20 коп., как того хотел Толстой. Ученый комитет Министерства народного просвещения 12 августа 1880 г. хотя и одобрил новое издание «Новой азбуки» для школ на основании отзыва А. Н. Майкова, но нашел, что издание отличается «крайне дурной бумагой», и постановил предложить Толстому понизить стоимость книги до прежней цены, то есть до 14 коп. Но управляющий Министерством народного просвещения в своей резолюции от 2 сентября 1880 г. признал «неудобным заявлять требование о понижении цены книги, так как требование это выходит из пределов прав комитета» («Журналы особого отдела Ученого комитета Министерства народного просвещения», за 1880 г., №№ 409 и 410). Цена нового издания не была понижена.

Тексты изданий «Новой азбуки» после первого издания 1875 г. не исправлялись автором. Некоторые изменения вносились Н. М. Нагорновым, а с 1880 г. — С. А. Толстой. Часть изменений делалась по рекомендации Ученого комитета Министерства народного просвещения. Так, 26 июля 1891 г. С. А. Толстая записала в дневнике: «Поправляла весь день корректуру Азбуки. Ученый комитет не одобрил ее ввиду разных слов, как: вши, блохи, чорт, клоп и потому, что ошибки есть, и еще предлагал выкинуть рассказы: о лисе и блохах, о глупом мужике и другие, на что Левочка не согласился».[129] Упоминаемые здесь рассказы в дальнейших изданиях «Новой азбуки» были оставлены; слова же: блохи, вши были всюду заменены другими, и в таком виде «Новая азбука» печаталась до последнего издания (1910) включительно.

XI

В конце 1874 или в январе 1875 г., когда была закончена переработка собственно азбуки, Толстой взялся за переработку «Русских книг для чтения», составлявших вторую часть первой книги и первые части последних трех книг «Азбуки», а после переброшировки последней в 1874 г. образовавших книги вторую, четвертую, шестую и восьмую. Толстой прежде всего снял в этих книгах все жирные шрифты, которыми были отмечены в них основные правила правописания, главнейшие грамматические формы, пунктуация и буква «ѣ» в корнях слов. Этой грамматической части Толстой решил посвятить особый учебник, к писанию которого он приступил еще в апреле 1874 г. После выделения собственно азбуки в особую книгу в первой русской книге осталось мало материала для чтения, и поэтому Толстой увеличил ее объем, включив в нее двенадцать новых произведений. Произведения эти следующие: 1) «Старый дед и внучек»; 2) «Котенок»; 3) «Как тетушка рассказывала бабушке о том, как ей разбойник Емелька Пугачев дал гривенник»; 4) «Визирь Абдул»; 5) «Как вор сам себя выдал»; 6) «Ноша»; 7) «Косточка»; 8) «Два купца»; 9) «Сан-готардская собака»; 10) «Рассказ мужика о том, за что он старшего брата своего любит»; 11) «Как я в первый раз убил зайца»; 12) «Мальчик с пальчик».

Толстой намеревался включить в «Русские книги для чтения» ряд новых былин, и в ноябре 1874 г. он обратился к П. Д. Голохвастову с такой просьбой: «Составьте мне к новому изданию Азбуки сколько можете и хочете былин. Хоть бы краткого или главную часть Ильи, которая бы составляла отдельное».[130] Голохвастов, очевидно, не исполнил просьбы Толстого. За исключением вышеназванных двенадцати произведений, внесенных в первую книгу, состав всех четырех «Русских книг для чтения» остался без изменения. Шестьдесят два произведения в этих, книгах Толстой слегка переработал в стилистическом и отчасти смысловом отношении. Наиболее существенной переработке подверг он две статьи: «Гальванизм» и «Вредный воздух».

Неизвестно, когда Толстой закончил переработку книг для чтения и сдал их в набор. Но во всяком случае это не могло быть позднее марта 1875 г., так как эти книги в июле этого года были уже отпечатаны и вышли в свет, на что могло уйти около трех-четырех месяцев. Печатание книг производилось в типографии Риса. Все хозяйственные хлопоты, связанные с печатанием, взял на себя Н. М. Нагорнов, наблюдавший в это время за печатанием «Новой азбуки». Держать корректуры Толстой первоначально поручил неизвестному студенту, а затем эту работу взял на себя П. А. Бессонов, как это видно из письма Толстого к С. А. Толстой, в котором он писал: «Корректора вместо студента нашел чудесного — Бессонова».[131] П. А. Бессонов еще в 1872 г. предлагал Толстому свои услуги для правки корректур «Азбуки», но тогда он запоздал с своим предложением, так как «Азбука» уже печаталась под наблюдением H. Н. Страхова. Теперь Толстой воспользовался услугами П. А. Бессонова, поручив ему не только правку корректуры, но и наблюдение за печатанием книг. Сам он, занятый в это время «Новой азбукой», в печатании книг, повидимому, не принимал никакого участия. По крайней мере нет об этом никаких сведений.

«Русские книги для чтения» были разрешены цензурой 19 июля 1875 г. и через несколько дней вышли в свет — каждая в количестве 15000 экземпляров. Цена первой книги была назначена 6 коп., второй и третьей — по 8 коп. и четвертой — 10 коп. Толстой принял самые энергичные меры для широкой публикации книг. В конце августа 1875 г. он писал Нагорнову: «Сделали ли вы публикации? Сколько? На какую сумму? Считаете ли вы и знающие дело книгопродавцы нужным повторить? Если нужно, то сделайте пожалуйста — рублей до 200 можно на это истратить. Теперь, мне кажется, время самое нужное».[132] Через несколько дней он снова напомнил об этом Нагорнову.[133]

Объявления печатались в газетах и на обложках разных изданий сочинений Толстого. Благодаря этой широкой публикации и тому, что цена книг была низка, они пошли очень ходко. В течение первых двух месяцев они разошлись в количестве около 2000 экземпляров. К концу января 1876 г. всё издание, повидимому, было на исходе, так как Толстой писал тогда Нагорнову: «Для Книг для чтения взять бумаги и печатать».[134]

В 1876 г. вышло новое, третье, издание «Русских книг для чтения». При жизни Толстого первая и вторая «Русские книги для чтения» выдержали по 28 изданий, третья — 25 изданий и четвертая — 24 издания. Последнее издание первой книги вышло в 1909 г. в количестве 100 000 экземпляров, второй — в 1907 г. в количестве 10 000 экземпляров, третьей — в 1908 г. в количестве 40 000 экземпляров и четвертой — в 1908 г. в количестве 30 000 экземпляров. Первая и вторая «Русские книги для чтения» в 1909 г. были изданы в Симбирске в переводе на чувашский язык.

В выпуске и распродаже первого издания «Новой азбуки» и в распродаже второго издания «Русских книг для чтения» Толстой принимал самое активное участие. Но с выходом дальнейших изданий интерес его к этим книгам постепенно ослабевал. При выпуске пятого издания «Новой азбуки» в апреле или мае 1879 г. он высказал в письме к Н. М. Нагорнову свои соображения относительно плана и цены издания, но добавил при этом: «Это мой план, а если вы не согласны, то делайте, как знаете. Я за всё буду благодарен. Изменений делать никаких не буду. Количество экземпляров — решайте сами».[135] Только в 1885 г. Толстой держал корректуру четвертой «Русской книги для чтения», но это произошло совершенно случайно. С. А. Толстая уехала в Петербург. 21 ноября 1885 г. Толстой извещал ее: «Корректуры только одного листа 4-ой книги присылали».

Здесь шла речь о «Четвертой русской книге для чтения», как это видно из писем С. А. Толстой к Льву Николаевичу от 23 ноября того же года, в котором она, не получив еще письма Толстого, спрашивала его: «Пересылали ли вам корректуры 4-й книги для чтения?» Уезжая в Петербург, С. А. Толстая поручила держать корректуры дочери Т. Л. Толстой. Татьяна Львовна 22 ноября сообщила С. А. Толстой, что она днем 21 ноября была в концерте, и добавила при этом: «Вот я свои обязанности и прогуляла — корректуры папа сделал без меня, а сегодня вместе прочли». И 25 ноября 1885 г. Толстой извещал С. А. Толстую: «Нынче приносили корректуры 4-й книжки; я поправил и отослал. Кажется, скоро конец».[136]

Напечатав «Новую азбуку» и четыре «Русские книги для чтения», Толстой в конце 1875 г. приступил к переработке материалов на славянском языке, помещенных в четырех книгах «Азбуки» и после переброшировки последней в 1874 г. составивших четыре «Славянские книги для чтения» — III, V, VII и IX. Состав этих книг Толстой значительно изменил.

Приблизительно в первых числах января 1876 г. он закончил переработку «Славянских книг для чтения» и отправил их Н. М. Нагорнову, которому писал через некоторое время: «Славянские книги дать просмотреть славянисту».[137] Около середины марта того же года он снова писал ему: «За славянские книги цена та же, как и за русские, соответственно числу печатных листов, поэтому нужно прежде их учесть, сколько будет. Рис знает, как считать.... Да пускай он сделает смету славянских книг на 5000 экз.».[138] «Славянские книги для чтения» печатались в типографии Риса. Но когда началось это печатание, как оно протекало и под чьим наблюдением, об этом нет никаких сведений. Первые три книги были разрешены цензурой 20 декабря 1876 г., а четвертая — 17 марта 1877 г. На обложке всех книг помечено: «Второе исправленное и дополненное издание». Новых изданий «Славянских книг для чтения» не было ни при жизни Толстого, ни после его смерти.

Остальные две части: «Арифметика» и «Руководство для учителя», входившие в «Азбуку» и после переброшировки последней в 1874 г. составлявшие книги десятую, одиннадцатую и двенадцатую, остались непереработанными и при жизни Толстого не переиздавались. После его смерти «Руководство для учителя» было перепечатано И. И. Горбуновым-Посадовым и в журнале «Свободное воспитание» (1911—1912, № 12, стр. 3—38), а «Арифметика» вышла отдельным изданием под редакцией П. И. Бирюкова (изд. П. Д. Сытина, М. 1913).

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ

«ТРЕТЬЯ РУССКАЯ КНИГА ДЛЯ ЧТЕНИЯ»

«ЗАЙЦЫ»

Стр. 207, строка 20.

Вместо: Зайцы по ночам кормятся корою печатается: Зайцы по ночам кормятся. Зайцы лесные кормятся корою («Азбука», рук. № 23).

«РУСАК»

Стр. 210, строка 2.

Вместо: Только на улице слышался плач ребенка в избе печатается: Только слышался плач ребенка в избе через стены («Нов. азб.», рук. № 1).

«ВОЛК И ЛУК»

Стр. 210, строка 23.

Вместо: Только и не стану печатается: только я не стану («Нов. азб.», рук. № 1).

«КОНЕЦ БУЛЬКИ И МИЛЬТОНА»

Стр. 242, строка 6.

Вместо: кабан распорол его печатается: кабан спорол его («Нов. азб.», рук. № 1).

ПРИМЕЧАНИЯ

«ТРЕТЬЯ РУССКАЯ КНИГА ДЛЯ ЧТЕНИЯ»

«Царь и сокол»

Переработка первой половины и перевод остальной части с французского восточной сказки «Le sultan et le faucon» («Султан и сокол») из сборника «Contes et fables indiennes de Bidpai», представляющего собой турецкую версию индусского сборника басен Бидпая (см. «Les mille et un jours, contes persans», Paris 1839, стр. 505). В оглавлении «Азбуки» Толстой пометил эту сказку индийской. Сохранились автограф и копия (со многими ошибками) рукой С. А. Толстой (рук. №№ 4 и 23). Копия имеет много поправок Толстого и несколько H. Н. Страхова.

«Лисица»

Вольный перевод басни Эзопа «Лисицы». Сохранились автограф перевода и список рукой С. А. Толстой (рук. №№ 4 и 23). Текст списка, по сравнению с текстом автографа, представляет собой новую редакцию перевода. Очевидно, между ними был еще список, правленный Толстым.

Текст первой редакции басни печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 30.

«Строгое наказание»

Вольный перевод и местами переделка с французского восточной сказки под заглавием: «Anecdote Turque» («Турецкий анекдот») из сборника: «La morale en action ou choix de faite mémorables», Paris 1845, стр. 48—49. Названная книга имеется в яснополянской библиотеке. В оглавлении «Азбуки» ошибочно указан арабский источник сказки. Действие происходит в Персии. Сохранились автограф перевода, без заглавия, и список неизвестной рукой, с поправками Толстого (рук. №№ 4 и 23). Текст списка и текст автографа имеют существенные разночтения.

Текст автографа печатается в отделе вариантов под № 40.

«Дикий и ручной осел»

Вольный перевод басни Эзопа «Дикий Осел». Сохранились автограф» перевода и список неизвестной рукой с поправками Толстого (рук. №№. 4 и 23). Текст списка несколько расходится с текстом автографа. Очевидно, был предшествующий список с авторской переработкой.

«Заяц и гончая собака»

В письме к H. Н. Страхову от середины октября 1872 г. Толстой отметил этот рассказ в числе произведений, принадлежащих ему. Сохранились автограф рассказа, без заглавия, и копия с него неизвестной рукой с небольшими исправлениями Толстого (рук. №№ 4 и 23). В тексте автографа первоначально вместо зайца в рассказе фигурировала лисица и в разговоре принимал участие охотник. Толстой, просматривая автограф, изменил и структуру рассказа и действующих лиц. Переписчик, копируя рассказ, внес ряд мелких изменений в текст Толстого, вошедших потом и в печатный текст.

«Олень»

Вольный перевод басни Эзопа «Олень и Лев». Сохранились автограф перевода и список, написанный С. А. Толстой (рук. №№ 4 и 23). Текст его, по сравнению с текстов автографа, представляет новый вариант перевода. Сохранившийся список подвергся значительной авторской переработке в стилистическом и синтаксическом отношении.

Текст автографа перевода печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 31.

«Зайцы»

Сохранилась рукопись рассказа, написанная рукой С. А. Толстой, с заглавием «Зайцы и волки», с большими авторскими исправлениями Конец рассказа целиком был зачеркнут:

Зимою волкам нечем было бы кормиться, если б не было зайцев. Они находят и ловят их по лесам. У волков такое же сильное чутье, как и у собаки. Они не бегут по следу, когда отыскивают зайцев, а всегда бегут вдвоем по сторонам от заячьей тропы шагов на 20-ть. И от этого часто нападают на самого зайца и ловят его.

В печатном тексте «Азбуки» 1872 г. рассказ имеет заглавие, проставленное в рукописи С. А. Толстой. Однако после исключения последнего абзаца в рассказе нет упоминания о волках, и прежнее заглавие было оставлено по недосмотру.

«Собака и волк»

Вольный перевод басни Эзопа «Собака и Волк». Сохранились автограф и список перевода рукой С. А. Толстой. Текст списка, по сравнению с текстом автографа, представляет новый вариант перевода. Текст сохранившегося списка был автором слегка сокращен и несколько переработан.

Текст автографа перевода печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 32.

«Царские братья»

Вольный и сжатый перевод рассказа И. Гебеля, под заглавием «Der kluge Sultan» («Умный султан». Ср. «Johann Peter Hebel’s Werke», 22-er Band, Karlsruhe 1853, Seite 143—144). Сохранились автограф перевода и копия неизвестной рукой, переработанная Толстым, с егo пометой возле заглавия: «Гебель» (рук. №№ 4 и 23).

«Слепой и молоко»

Вольный перевод и местами переделка с французского индийской сказки «L’aveugle et la couleur du lait» («Слепой и молоко») из сборника «Les avadânas contes et apologues indiens», t. I, Paris 1859, стр. 225—226). Сохранились автограф перевода и копия неизвестной рукой с поправками Толстого (рук. №№ 4 и 23).

«Русак»

Сохранились автограф рассказа и копия с него (с ошибками) неизвестной рукой с большими авторскими исправлениями (рук. №№ 4 и 23). Исправляя, Толстой зачеркнул конец рассказа (последний абзац):

Заяц прошел мимо их, пришел в свой овраг, выкопал глубокую в снегу нору и лег в нее.

И вместо него вписал:

Заяц перескочил через дорогу, один мужик крикнул на него: Ау! и пошел к своему оврагу, но вдруг он услыхал крик из деревни. Заяц повернулся и побежал назад по своему следу. Потом он посидел, послушал и прыгнул в сторону. Вдруг закричали вороны. Опять заяц повернулся и побежал назад, и опять спрыгнул в сторону, отошел и стал в пушистом снегу копать нору. Но вдруг закричали с дороги. Заяц поскакал дальше, опять вернулся. Становилось светло. Заяц прыгнул, выкопал нору и лег в нее, уложив на спине уши.

Текст этот Толстой вновь зачеркнул, заменив его новым (печатный текст).

«Волк и лук»

Перевод с французского индийской басни «Le chasseur et le loup» («Охотник и волк») из сборника «Contes et fables indiennes de Bidpai», представляющего собой турецкую версию индусского сборника басен Бидпая (см. «Les mille et un jours, contes persans», Paris 1839, стр. 481—482). Сохранились список перевода рукой В. В. Нагорновой с поправками Толстого и копия с этого списка неизвестной рукой (рук. №№ 4 и 23). Толстой дважды переработал копию.

«Как мужик гусей делил»

Пересказ, с опущением некоторых подробностей, народной сказки, помещенной в числе сказок под общим заголовком: «Народные анекдоты» в книге А. Н. Афанасьева «Народные русские сказки», вып. VI, М. 1861, стр. 7—8. Сохранился автограф сказки (рук. № 23).

«Комар и лев»

Вольный перевод басни Эзопа «Комар и Лев». Сохранились автограф перевода и список неизвестной рукой (рук. №№ 4 и 23). Текст списка имеет ряд значительных разночтений с текстом автографа. Очевидно, был предшествующий список с авторской переработкой.

В сохранившийся список внесено несколько авторских поправок стилистического и синтаксического характера.

«Яблони»

Сохранились автограф рассказа и копия (с ошибками) неизвестной рукой, дважды переработанная Толстым (рук. №№ 4 и 23). Первоначально Толстым был написан рассказ «На что нужны мыши» (см. стр. 363) и примечания (стр. 673). Но этот рассказ не удовлетворил автора, и он зачеркнул его, а на отдельном листе написал рассказ, в основу которого положил эпизод с яблонями из первой половины зачеркнутого рассказа. Новый рассказ Толстой вначале озаглавил «Яблони и мыши», затем «Как пропали яблони» и, наконец, «Яблони».

«Лошадь и хозяева»

Вольный перевод басни Эзопа «Осел и Садовник». Сохранились автограф перевода и список рукой С. А. Толстой (рук. №№ 4 и 23). Текст списка, по сравнению с текстом автографа, представляет новый вариант перевода. Очевидно, был предшествующий список с авторской переработкой. Сохранившийся список Толстой слегка переработал стилистически.

Текст автографа печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 33.

«Клопы»

Сохранилась рукопись рассказа, написанная рукой В. В. Нагорновой, основательно переработанная Толстым, и копия неизвестной рукой (рук. №№ 4 и 23). Рассказ был озаглавлен «История клопа» и в нем, в качестве действующего лица, фигурировал барин. Исправляя, Толстой переменил заглавие и повел рассказ от первого лица. В результате получился новый вариант рассказа. При переписке этой переработанной рукописи переписчик внес большое количество мелких изменений. Все они вошли и в печатный текст.

«Старик и смерть»

Вольный и сжатый перевод басни Эзопа «Старик и Смерть». Сохранились автограф перевода и копия с него неизвестной рукой (рук. №№ 4 и 23). Сделаны в копии небольшие авторские сокращения и вставки и в четырех местах некоторая переработка текста.

«Как гуси Рим спасли»

Извлечение и переработка рассказа из жизнеописания Фурия Камилла, помещенного во второй части «Сравнительных жизнеописаний славных мужей» Плутарха (СПб. 1815). Возможно также, что Толстой извлек это предание не из Плутарха, а взял его из книги П. Перевлесского, где оно помещено под заглавием «Предание о том, как гуси Рим спасли» (см. «Практическая грамматика русского языка», т. I, СПб. 1864, стр. 561). На это предположение наводит помета Толстого на полях списка переработки, сделанная простым карандашом: «Перевл[есский]». Сохранились автограф рассказа и копия (с пропусками и ошибками) неизвестной рукой с большими авторскими исправлениями (рук. №№ 4 и 23).

«Отчего в морозы трещат деревья?»

Сохранились два автографа статьи и копия со второго автографа неизвестной рукой с исправлениями Толстого (рук. №№ 4 и 23). Переписчик внес в текст ряд изменений, большинство которых вошло и в печатный текст.

«Сырость. I»

Сохранились автограф статьи с заглавием «Сырость» и копия с него неизвестной рукой, без поправок, но с пометами Толстого и H. Н. Страхова. С этой копии и производился набор статьи.

«Сырость. II»

Первоначально эта статья составляла часть статьи: «Действие на тела тепла и холода» (см. «Тепло. I», стр. 641). Выделив эту часть в самостоятельную статью, Толстой сначала озаглавил ее «Сырость», затем «Впитываемость» и, наконец, «Действие сырости на тела». Автограф статьи был переписан неизвестной рукой, с целым рядом изменений в тексте Толстого, вошедших потом и в печатный текст «Азбуки» 1872 (рук. №№ 4 и 23). В копии заглавие: «Сырость. II». Толстой сделал только одно исправление.

«Разная связь частиц»

Первоначально эта статья составляла часть статьи «Действие на тела тепла и холода». Толстой выделил эту часть в особую статью и озаглавил ее «Сопоставление частиц». Автограф статьи был переписан неизвестной рукой, с небольшими изменениями в тексте Толстого, вошедшими потом в печатный текст «Азбуки» 1872 г. (рук. №№ 4 и 23). В копии сделана только небольшая авторская вставка карандашом, которая потом была стерта. Новое заглавие, очевидно, было вписано в корректуре при печатании «Азбуки».

«Лев и лисица»

Близкий к подлиннику перевод басни Эзопа «Лев и Лисица». Сохранились автограф перевода и список неизвестной рукой (рук. №№ 4 и 23). Текст списка имеет несколько существенных разночтений с текстом автографа. Очевидно, был предшествующий список с авторской переработкой.

Сохранившийся список Толстой несколько сократил и местами поправил его стилистически и синтаксически.

«Праведный судья»

Перевод восточной сказки. Источник перевода неизвестен. Сохранилась рукопись перевода, первая половина которой написана рукой В. В. Нагорновой, а вторая рукой С. А. Толстой (рук. № 4). Текст перевода сплошь переработан Толстым. С этой переработанной рукописи была сделана копия неизвестной рукой (рук. № 23), причем переписчик сделал свыше тридцати изменений в тексте Толстого. Копия вновь подверглась авторской правке. Бывшее в копии заглавие «Справедливый судья» переделано на «Праведный судья», и на полях помета Толстого: «С аме[риканского]». С этой исправленной копии и производился набор сказки.

«Олень и виноградник»

Сжатый и вольный перевод басни Эзопа «Олень и Виноградник». Сохранились автограф перевода и список рукой С. А. Толстой (рук. №№ 4 и 23). Текст списка, по сравнению с текстом автографа, представляет новый вариант перевода. Был несомненно предшествующий список, правленный Толстым. Сохранившийся список Толстой слегка переработал стилистически.

Текст автографа перевода печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 34.

«Царский сын и его товарищи»

Переработка восточной сказки во французском переводе: «Le fils dʼun roi et ses compagnons» («Сын короля и его товарищи»). Сказка эта имеется в арабском сборнике «Callila et Dimna» и в сборнике «Contes et fables indiennes de Bidpai». Сказка заимствована из последнего сборника, входящего в состав книги: «Les mille et un jours, contes persans», Paris 1839, стр. 546—549). Турецкий автор придал сказке черты турецкой жизни. На этом основании Толстой на полях листа с автографом сказки и в оглавлении «Азбуки» назвал сказку турецкой. Книга «Les mille et un jours» имеется в яснополянской библиотеке. Нижние углы листов с этой сказкой в ней загнуты. Сохранился автограф и список рукой С. А. Толстой с поправками Толстого (рук. №№ 4 и 23). Тексты автографа и списка имеют существенные разночтения.

Текст автографа сказки печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 39.

«Галчонок»

Вольный и сжатый перевод с французского восточной сказки «Le derviche et la petite corneille» («Дервиш и вороненок») из сборника: «Contes et fables indiennes de Bidpai» (см. «Les mille et un jours, contes persans», Paris 1839, стр. 410—411). В указанной книге, имеющейся в яснополянской библиотеке, нижние углы листов с этой сказкой загнуты. Толстой указывает арабский источник сказки, основываясь, очевидно, на том, что в послесловии к сказке фигурирует арабский баснописец Локман. Сохранились автограф и копия рукой С. А. Толстой, с большими авторскими исправлениями (рук. №№ 4 и 23).

«Как я выучился ездить верхом»

Материалом для рассказа несомненно послужили детские воспоминания самого Толстого. Сохранились автограф и копия рукой С. А. Толстой с исправлениями Толстого и Н. Н. Страхова (рук. №№ 4 и 23). С. А. Толстая, переписывая рассказ, внесла около двадцати стилистических поправок в текст Толстого. Все они вошли в печатный текст.

«Топор и пила»

В письме к H. Н. Страхову от середины октября 1872 г. Толстой писал, что этот рассказ принадлежит ему (см. стр. 575). В собрании же своих сочинений, изданном в 1873 г., Толстой включил этот рассказ в отдел: «Басни, переделанные с индейского, и подражания». Сохранились автограф рассказа и список рукой С. А. Толстой (рук. №№ 4 и 23). Текст списка, по сравнению с текстом автографа, представляет второй вариант рассказа. Очевидно, был еще список, правленный Толстым. Сохранившийся список подвергся вновь авторской переработке в большей его части.

Текст автографа печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 35.

«Солдаткино житье»

Рассказ ученика Яснополянской школы Толстого В. С. Морозова, исправленный стилистически Толстым, был напечатан в кн. 9 журнала «Ясная Поляна» за 1862 г. Для издания в «Азбуке» был переписан С. А. Толстой и вновь исправлен Толстым. См. статью Толстого «Кому у кого учиться писать — крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят», т. 8, стр. 301—324.

«Кот и мыши»

Вольный перевод басни Эзопа «Кот и Мыши». Сохранились автограф перевода и список неизвестной рукой (рук. №№ 4 и 23). Текст списка, по сравнению с текстом автографа, представляет новый вариант перевода.

Очевидно, был еще список, правленный Толстым. Сохранившийся список он также переработал стилистически и сократил.

Текст автографа печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 36.

«Лед, вода и пар»

Сохранился только список статьи, написанный С. А. Толстой, с небольшими авторскими исправлениями (рук. № 23).

«Перепелка и перепелята»

В письме к H.H. Страхову от середины октября 1872 г. Толстой включил эту басню в число произведений, принадлежащих ему. Сохранились два автографа и список неизвестной рукой с авторскими поправками (рук. №№ 4 и 23). Текст списка является последней редакцией басни.

Тексты автографов басни печатаются в отделе вариантов «Азбуки» под № 37.

«Булька»

Материалом для этого и семи следующих рассказов послужили кавказские воспоминания Толстого. Из них шесть рассказов связаны с охотой, которой он увлекался на Кавказе. Булька и Мильтон, фигурирующие в рассказах, — его собственные собаки. Булька не раз упоминается в Дневнике 1852 г. (см. т. 46). «В детских рассказах, — говорит С. А. Берс, — Лев Николаевич в точности передал историю своих собак, Бульки и Мильтона, под собственными их именами» («Воспоминания о Л. Н. Толстом», Смоленск 1894, стр. 42). Сохранился автограф рассказа с последовательно измененными заглавиями: «Коперник», «Булька и Мильтон», «Булька», а также рукопись, написанная С. А. Толстой, с авторскими исправлениями (рук. №№ 4 и 23). Текст рукописи и текст автографа имеют разночтения. Очевидно, была между ними еще рукопись с новой авторской правкой.

«Булька и кабан»

В данном рассказе описывается действительный случай с Булькой, о котором Толстой кратко записал в Дневнике под 15 ноября 1852 г.: «Ходил на охоту, убил кабана, Булька изранен» (т. 46, стр. 149). Сохранился автограф рассказа и рукопись, написанная С. А. Толстой, с авторской правкой (рук. №№ 4 и 23). Текст рукописи и текст автографа имеют существенные разночтения.

Текст автографа печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 41.

«Фазаны»

Сохранились автограф рассказа и рукопись, написанная С. А. Толстой, с поправками Толстого и Н. Н. Страхова (рук. №№ 4 и 23). Эта последняя рукопись представляет собой более пространную редакцию по сравнению с автографом; она списана была с несохранившейся первой копии автографа, подвергшейся авторскому исправлению.

Первая редакция (автограф) печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 42.

«Мильтон и Булъка»

Сохранились автограф и копия рукой С. А. Толстой с авторскими поправками (рук. №№ 4 и 23).

«Черепаха»

Сохранились рукопись рассказа, написанная С. А. Толстой, и копия с нее — ее же рукой (рук. №№ 4 и 23). Начав исправлять первую рукопись, Толстой перечеркнул текст и на свободных местах листа набросал новую редакцию.

«Булька и волк»

Сохранились автограф рассказа и копия рукой С. А. Толстой с авторскими поправками (рук. №№ 4 и 23).

«Что случилось с Булькой в Пятигорске»

Содержанием рассказа послужил действительный случай, происшедший с Булькой в Пятигорске (см. запись в Дневнике под 28 мая 1852 г., т. 46, стр. 119). Сохранились автограф рассказа и копия рукой С. А. Толстой, с авторскими поправками (рук. №№ 4 и 23). При исправлении копии Толстой исключил из текста большой отрывок после слов: «Мильтона я подарил охотнику, а Бульку взял с собой»:

Мне страшно было подумать, что будет, если он взбесится. Всякая собака страшна, когда она взбесится; но такая собака, как Булька, должна быть ужасна, но Булька был совсем здоров и весел.

На водах в Пятигорске чеченцов не было, и он ни на кого не сердился, и все знали его смешную, черную рожу с большими, умными глазами и белыми зубами. Сначала все его боялись, но потом дети играли с ним, садились на него верхом, валяли его на спину и таскали его за лапы. В городе я опять принарядил его и надел на него опять широкий, блестящий, медный ошейник с замочком. Ошейник этот был ему очень к лицу.

«Конец Бульки и Мильтона»

Сохранились автограф рассказа и копия рукой С. А. Толстой с поправками Толстого (рук. №№ 4 и 23).

«Птицы в сети»

Вольный и сжатый перевод с французского индийской басни: «Les oiseaux et l’oiseleur) («Птицы и птицелов») из сборника «Les avadânas contes et apologues indiens», t. I, Paris 1859, стр. 155—157. Сохранились автограф перевода и список рукой С. А. Толстой (рук. №№ 4 и 23). Текст списка имеет ряд существенных разночтений с текстом автографа. Очевидно, был предшествующий список, с авторской переработкой. Сохранившийся список был значительно сокращен и местами исправлен стилистически и синтаксически. С этого переработанного списка и набирался перевод басни.

«Чутье»

Сохранился список статьи, написанный С. А. Толстой, с большими исправлениями Толстого и с одной поправкой H. H. Страхова (рук. № 23). После исправления списка Толстой разбил его на две статьи, озаглавив первую статью «Запах» и вторую «Чутье». Второе заглавие написано между строк списка. Последние шестнадцать строк первой статьи, помещенные на одном листе с началом второй статьи, Толстой перечеркнул сверху вниз чернильной чертой. Вторая статья набиралась с этого списка.

Первая статья печатается в отделе «Неопубликованное, незаконченное и неотделанное», стр. 361.

«Собака и повар»

В письме к H. Н. Страхову от середины октября 1872 г. Толстой включил эту басню в число произведений, принадлежащих ему. В собрании же сочинений Толстого, изданном в 1873 г., эта басня помещена в отделе: «Басни, переделанные с индейского, и подражания». Сохранились автограф басни и список неизвестной рукой с исправлениями Толстого (рук. №№ 4 и 23). Между текстами автографа и списка есть существенные разночтения. С текста списка и производился набор басни.

Текст автографа печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 38.

«Основание Рима»

Извлечение и переработка в самостоятельный рассказ отдельных мест из жизнеописания Ромула, помещенного в первой части «Сравнительных жизнеописаний славных мужей» Плутарха (СПб. 1815). Сохранились автограф рассказа и копия (с ошибками) рукой С. А. Толстой, переработанная Толстым от начала до конца (рук. №№ 4 и 23). С этой копии и производился набор рассказа.

«Бог правду видит, да не скоро скажет»

В первой половине января 1872 г. в Ясную Поляну приезжал секретарь «Беседы» Н. В. Лысцов с письмом от редактора журнала С. А. Юрьева, в котором Юрьев просил дать статью для напечатания в его журнале.[139] Во исполнение этой просьбы Толстой послал в журнал свой рассказ «Бог правду видит, да не скоро скажет», который и был напечатан в № 3 «Беседы» за 1872 г.

Точно установить время писания рассказа не представляется возможным. Однако можно почти с уверенностью сказать, что до начала января 1872 г. Толстой не начинал писать его, что видно из того, что в конце декабря 1871 г. была сдана в набор «Азбука», в первой книге которой был помещен коротенький рассказ на ту же пословицу, но совсем с другим содержанием, однако текст его впоследствии был зачеркнут и не включен в «Азбуку».[140]

В связи с просьбой С. А. Юрьева Толстой в середине января 1872 г. писал H. H. Страхову: «Редактор Беседы — Юрьев просит меня дать ему для напечатания одну повесть. Я отвечал, что не могу дать прежде чем в Зарю: я так обещал. Будьте так добры, напишите мне, нужно ли вам в Зарю повесть или рассказ из Азбуки, и, если нужно, то я пришлю вам, и вы, если вам годится, — возьмете»[141].

Толстой не называет в своем письме рассказа, между тем, судя по ответному письму Страхова от 21 марта 1872 г., несомненно речь идет о рассказе «Охота пуще неволи» (см. примечания к этому рассказу, стр. 662—663). В письме к H. Н. Страхову от 3 марта Толстой, сообщая о своей работе над «Азбукой», замечает: «Я по своей привычке всё мараю и переделываю по 20 раз. От этого я и не выслал в Зарю».[142] Следовательно, до начала марта Толстой был занят «Азбукой». В марте Толстой писал «Кавказского пленника», который он окончил 25 марта. Таким образом, можно предположительно установить, что рассказ «Бог правду видит» был написан в апреле, не позже 20-х чисел (цензурное разрешение № 3 «Беседы» — 30 апреля 1872 г.).

Сохранились лишь один черновой автограф рассказа (см. описание рук. № 19) и вырезка из журнала «Беседа» с двумя поправками Толстого, вошедшая в состав наборной рукописи «Азбуки» (рук. № 23). Первоначально Толстой включил этот рассказ в кн. IV, перед рассказом «Кавказский пленник», а затем перенес его в кн. III, в которой оказалось мало материала для русского чтения. Об этом он писал H. Н. Страхову 15...20? августа 1872 г.[143] Материалы для русского чтения кн. III были уже набраны и сверстаны; поэтому H. Н. Страхов и сделал на вырезке, перед заглавием, помету: «Сейчас набирать и поместить в III книгу перед «Яблони». С этой вырезки производился набор рассказа в типографии Замысловского. Печатный текст имеет два мелкие разночтения с текстом исправленной вырезки.

Во всех изданиях «Русских книг для чтения», которые выходили в семидесятых и восьмидесятых годах и в которых принимал участие Толстой, рассказ «Бог правду видит» перепечатывался без всяких изменений. В 1885 г. этот рассказ вышел отдельной брошюрой в издании «Посредник». Издание снабжено было двумя иллюстрациями, помещенными на первой и четвертой страницах обложки. Текст рассказа в этом издании имеет одно крупное и целый ряд мелких разночтений с текстом «Азбуки». Изменения эти были внесены в текст рассказа В. Г. Чертковым с согласия Толстого. См. об этом письмо Толстого к Черткову от 5—6 февраля 1885 г., в котором Толстой отвечает на письмо Черткова от 31 января.[144] См. печатные варианты, стр. 332—334.

У Сытина, издававшего книжки «Посредника», явилась мысль выпускать рассказы Толстого в том числе и рассказ «Бог правду видит», в издании с более крупной печатью и с большим числом рисунков, и он спрашивал В. Г. Черткова, может ли он это сделать. В. Г. Чертков 26 августа 1885 г. запросил об этом Толстого. Неизвестно, что ответил на это Толстой. В 1886 г. рассказ «Бог правду видит» появился в издании с более крупной печатью, но с теми же двумя рисунками. Ввиду огромного спроса на рассказы Толстого в издании «Посредника» Сытин решил было снять гальванопластические клише с набора этих рассказов. В. Г. Чертков, занявшись по этому случаю окончательной корректурой рассказов Толстого, в письме от 12 октября 1885 г. просил Толстого прислать новое расширенное заглавие рассказа, «наподобие: Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего мужа», — о чем они «говорили в Ясной».[145] Толстой в письме к Черткову от 15—16 октября 1885 г. сообщил такое заглавие: «Бог правду видит.... или история о том, как за чужой грех помер на каторге невинный и простил своего злодея».[146] Но рассказ под этим подробным заглавием не появлялся в печати.

Рассказ «Бог правду видит» в переработанном виде перепечатывался во всех последующих изданиях «Посредника». Но в «Русских книгах для чтения» и в собрании сочинений Толстого, издававшихся С. А. Толстой, рассказ этот продолжал печататься в редакции 1872 г. В этой редакции он печатается и в настоящем издании.

Впервые в редакции «Посредника» он вошел в собрание сочинений Толстого в издании Сытина, вышедшем в 1913 г. под редакцией и с примечаниями П. И. Бирюкова.

Первая редакция рассказа печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 43.

«Кристаллы»

Статья сохранилась в трех редакциях. 1) Автограф с заглавием «Кристаллы. Соль» и копия с него неизвестной рукой с авторскими поправками. 2) Автограф с заглавием «О кристаллах» и копия с него неизвестной рукой с авторскими поправками. 3) Список рукой С. А. Толстой с заглавием «Кристаллы», представляющий собой переработку первых двух статей. Автограф переработки не сохранился. Толстой внес в список несколько исправлений. После этого список правился H. Н. Страховым, который внес в текст ряд существенных изменений и местами сократил авторский текст. С этого списка и производился набор статьи.

«Волк и коза»

Вольный перевод басни Эзопа «Волк и Коза». Сохранился список неизвестной рукой с исправлениями Толстого (рук. № 23).

«Поликрат Самосский»

Вольный перевод и переделка в самостоятельный рассказ отдельных эпизодов из глав XXXIX—XLIII и СХХ—СХХV третьей книги второй части «Истории» Геродота. Сохранился автограф рассказа и копия рукой С. А. Толстой с поправками Толстого (рук. №№ 4 и 23). На полях, напротив заглавия, помета Толстого: «Геродот». С исправленной копии производился набор рассказа.

«Вольга-богатырь»

Эта былина представляет собой сводку и переработку трех былин: «О Вольге Буслаевиче», «О Вольге Всеславьиче» и «Волх Всеславьевич», помещенных в собрании былин П. Н. Рыбникова («Песни, собранные П. Н. Рыбниковым», ч. I, М. 1861, стр. 1—17). Последняя былина перепечатана Рыбниковым из «Древних российских стихотворений» Кирши Данилова. Сохранилось семь начал, четыре незаконченных и четыре законченных варианта этой былины. Некоторые из этих материалов отрывочны и не связаны друг с другом. Поэтому проследить творческий процесс работы Толстого над этой былиной и расположить сохранившиеся материалы в порядке их написания можно только предположительно (см. описание рукописи под № 6).

Все семь начал былины — автографы. Содержат от четырех и до двадцати одного стиха. Во всех варьируется по существу одно и то же содержание. Видимо, автор искал, но не находил удовлетворяющей его формы для начала былины и в конце концов остановился на форме отрицательного сравнения, в которую и облек последние четыре начала, постепенно уточняя эту форму. Последнее начало приняло такую форму:

Что не ярки часты звезды

Рассажалися по небу,

Что не ясен светел месяц

Засветил во высоком,

Что не жарко красно солнце

Воссияло над землею,

Народился в русском царстве

Богатырь Вольга могучий...

Это начало, имеющее 21 стих, в несколько переработанном виде вошло во второй незаконченный вариант былины (см. ниже).

Незаконченные варианты

1. В первом незаконченном варианте (автограф) Толстой дал сводку и переработку двух былин: «О Вольге Буслаевиче» и «Волх Всеславьевич». Центральное место заняла первая былина. Размер сводки, по сравнению с подлинниками, строго выдержан — девять слогов в стихе. Вариант остался без дальнейшей переработки.

2. Второй вариант (автограф) представляет сводку и переработку трех былин: «О Вольге Буслаевиче», «О Вольге Всеславьиче» и «Волх Всеславьевич». Главное место в этой сводке заняли первая и третья былины. Размер — восемь-девять слогов в стихе.

Печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 44 (I).

3. В третьем варианте (автограф) размер стиха не выдержан: сначала стих имел восемь слогов, затем удвоенное число, то есть шестнадцать, и, наконец, девять — десять слогов. Этот вариант являлся попыткой переработать предыдущий вариант, и Толстой, видимо, затруднялся, какое стихотворное оформление дать материалу, по существу сходному в обоих вариантах.

4. В этом варианте (автограф) не хватает лишь последних стихов, где речь идет о дележе добычи. Текст варианта почти сплошь покрыт вставками и стилистическими переработками. Особенно большой переработке подверглось место с учением Вольги. Часть текста написана карандашом. Целый ряд стихов заменен новыми. Вариант является сводкой и переработкой былин: «О Вольге Буслаевиче», «О Вольге Всеславьиче» и «Волх Всеславьевич». Немногие черты для характеристики Вольги взяты из начальных стихов былины «О Вольге Святославьиче» («Песни, собранные П. Н. Рыбниковым», ч. I, М. 1861, стр. 17). Центральное место в этой сводке заняли вторая и третья былины. Размер — шестнадцать слогов в стихе.

Законченные варианты

1. Первый законченный вариант былины (автограф) является переработкой предыдущего четвертого незаконченного варианта. Толстой несколько расширил содержание прежнего варианта, внеся в него ряд новых мелких подробностей, значительно переработал его в стилистическом отношении и укоротил каждый стих его вдвое.

2. Второй вариант (копия) по содержанию и даже текстуально близок к предыдущему варианту. Но написан он удвоенными стихами, то есть стихами, состоящими из шестнадцати слогов.

Печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 44 (II).

3. Третий вариант (автограф) является переработкой первого законченного варианта. В нем удлинен размер стиха на один слог.

4. Четвертый законченный вариант (копия) по содержанию близок к предыдущему. Местами тексты их тожественны, и написаны они одним размером. Оба варианта представляют собой сводку и переработку главным образом былин: «О Вольге Всеславьиче» и «Волх Всеславьевич» («Песни, собранные П. Н. Рыбниковым», ч. I, М. 1861, стр. 7—17). Очень немногие черты для характеристики Вольги заимствованы из былины: «О Вольге Буслаевиче» и «О Вольге Святославьиче» (там же, стр. 1—6 и 17). С этого переработанного списка и производился набор былины.

ПРЕДИСЛОВИЕ
К ДВАДЦАТЬ ПЕРВОМУ И ДВАДЦАТЬ ВТОРОМУ
ТОМАМ

Л. Н. Толстой был не только гениальным писателем, непревзойденным мастером художественного слова, но и выдающимся педагогом.

Одной из важнейших задач своей жизни Л. Н. Толстой считал образование всего народа.

«Я хочу образования для народа, — писал Толстой, — только для того, чтобы спасти тех тонущих там Пушкиных, Остроградских, Филаретов, Ломоносовых. А они кишат в каждой школе».[147]

Этим и объясняется то большое значение, которое придавал Толстой своей педагогической деятельности.

«Вы знаете, что такое была для меня школа с тех пор, как я открыл ее, это была вся моя жизнь», — писал Толстой в своем письме к А. А. Толстой 7 августа 1862 года.[148]

Это же стремление служить всемерно народу руководило Толстым в его работе над «Азбукой». Он связывал с «Азбукой» большие надежды, считая ее создание своим вкладом в великое дело просвещения народа. «Гордые мечты мои об этой азбуке вот какие: по этой азбуке будут учиться два поколения русских всех детей от царских до мужицких и первые впечатления поэтические получат из нее, и что, написав эту Азбуку, мне можно будет спокойно умереть».[149]

«Цель книги, — писал Толстой об «Азбуке», — служить руководством при обучении чтению, письму, грамматике, славянскому языку и арифметике для русских учеников всех возрастов и сословий и представить ряд хороших статей, написанных хорошим языком».[150]

«Азбука», созданная Толстым, явилась результатом многих лет его экспериментально-педагогического труда в народной школе. Вместе с тем «Азбука» свидетельствует о напряженных научно-педагогических и методических исканиях Толстого в решении вопроса, чему и как учить детей.

В 60—70-е годы уровень учебной литературы для начальной школы был еще очень не высок. Занимаясь как учитель в 60-е годы в созданной им Яснополянской школе, Толстой столкнулся с почти полным отсутствием книг и пособий, пригодных для народных сельских школ.

Критически оценивая современную ему учебную и детскую литературу, Толстой считал основным ее недостатком оторванность от народа, его нужд и образа жизни. В своей статье «Об общественной деятельности на поприще народного образования», помещенной в издаваемом им в 1862 году педагогическом журнале «Ясная Поляна», Толстой резко критиковал опубликованный Комитетом грамотности рекомендательный список книг для народных школ. В этой статье он указывал, что написанные для детей книги дают им «мнимые знания», далекие от науки. Эти знания, с его точки зрения, настолько малы и ограниченны, а само содержание книг настолько плохо, что они являются скорее вредными, чем полезными.

В своих педагогических статьях 60-х годов, опубликованных в журнале «Ясная Поляна», Толстой указал на отсутствие такой литературы, которая дала бы возможность приобщить детей к народному языку, а через него, через язык сказок, пословиц и песен, к литературному языку. Существовавшую литературу, адресованную школам и народу, Толстой считал не народной.

«Одни — просто плохие сочинения, написанные плохим литературным языком и не находящие читателей в обыкновенной публике, а потому посвященные народу; другие — еще более плохие сочинения, написанные каким-то не русским, а вновь изобретенным, будто народным, языком... третьи — переделки с иностранных, назначенных для народа, но не народных книг».[151]

Наиболее понятными для народа и близкими его вкусу Толстой считал книги, написанные не для народа, а вышедшие из самых народных недр, как то: сказки, пословицы, сборники песен, легенд, стихов, загадок. Толстой подчеркивал, что «нельзя поверить, не испытав этого, с какою постоянной новой охотой читаются все без исключения подобного рода книги — даже «Сказания русского народа», былины и песенники, пословицы Снегирева, летописи и все без исключения памятники древней литературы».

«Я заметил, — пишет Толстой, — что дети имеют более охоты, чем взрослые, к чтению такого рода книг; они перечитывают их по нескольку раз, заучивают наизусть, с наслаждением уносят на дом и в играх и разговорах дают друг другу прозвища из древних былин и песен».[152]

В период своей педагогической деятельности в Яснополянской школе в 1862 году Толстой впервые вплотную подошел к созданию литературы для детей школьного возраста. С этой целью он стал издавать как приложение к журналу «Ясная Поляна» книжки для детей. В мартовской книжке журнала «Ясная Поляна» к заглавию «Сочинения крестьянских детей» сделано следующее подстрочное примечание: «С настоящей книжки мы начинаем новый отдел — сочинения учеников. По нашим опытам такого рода сочинения читаются весьма охотно. Сочинения эти иногда вовсе не поправлены, иногда с небольшими исправлениями орфографических ошибок».[153]

К составлению книжек для чтения Толстым были привлечены ученики Яснополянской школы (В. Морозов, И. Макаров, Е. Чернов, В. Румянцев, Соколов и др.), учителя школ Крапивенского уезда Тульской губернии, работавшие под руководством Толстого, а также некоторые писатели (Глеб и Николай Успенские, А. С. Суворин и др.).

Яснополянская школа, как указывает один из современников — С. Протопопов, стоящая в центре «педагогического улья» двадцати трех сельских школ, созданных Толстым в Крапивенском уезде Тульской губернии, явилась своеобразной литературно-педагогической лабораторией, «питомником народных поэтов и писателей».[154] Здесь под руководством Л. Н. Толстого из сочинений учащихся создавались такие произведения, как «Ложкой кормит, а стеблем глаз колет», «Солдаткино житье» и др. Учителя и ученики участвовали также в собирании произведений устного народного творчества в деревнях Крапивенского уезда Тульской губернии (Ломинцеве, Колпне, Крыльцове, Ясенках, Бабурине). Собранные сказки были потом изданы специальным сборником («Народные сказки, собранные сельскими учителями», Москва, 1863). Написанные учениками рассказы читались детям. Мнение детей о книгах являлось для писателя критерием доступности и пригодности их для детского чтения. Тринадцать произведений (из тридцати шести, не считая загадок), напечатанных в журнале «Ясная Поляна», были написаны крестьянскими детьми. Впервые в истории публиковались в печати незатейливые, но глубоко поэтические произведения детей простого народа.

Высокую оценку художественной стороне книг для чтения (приложения к журналу «Ясная Поляна») дал Н. Г. Чернышевский: «Лучшая часть «Ясной Поляны», — писал он, — издающиеся при ней маленькие книжки для простонародного чтения, и хороша в них собственно та сторона, для выполнения которой не нужно иметь и убеждений в мыслях, а достаточно иметь некоторую личную опытность и некоторый талант: хорошо в них изложение. Оно совершенно просто; язык безыскусствен и понятен».[155]

Деятельность Толстого среди народа, а главным образом повседневное общение с крестьянами и их детьми, изучение их быта, наблюдение за их жизнью, трудом, за детскими играми и забавами, за их речью — все это дало писателю возможность накопить богатейший материал для детских рассказов.

Педагогическая деятельность Л. Н. Толстого в 60-е годы (его занятия в Яснополянской школе в качестве учителя, издание педагогического журнала «Ясная Поляна» с приложением книжек для чтения, методический опыт и эксперименты в процессе преподавания, изучение педагогической литературы и учебников) была предпосылкой к созданию им в 70-х годах замечательных учебников для народных школ («Азбуки», «Новой азбуки», «Книг для чтения» и «Арифметики»). Опыт преподавания привел Толстого в 1862 году к выводу, что так называемая слуховая «метода, состоящая в том, чтобы выучивать буквы, называя их бе, ве, ге, ме, ле, се, фе и т. д., и потом складывать на слух, откидывая ненужную гласную е, и наоборот, представляет тоже свои выгоды и невыгоды».[156] Чтение механическое, по мысли Толстого, «составляет часть преподавания языка». Задача же преподавания языка состоит «в руководстве учеников к пониманию содержания книг, написанных литературным языком». Приобщая детей к народному творчеству: сказкам, былинам, песням, пословицам, загадкам, Толстой исходил из того, что «для того, чтобы дети выучились читать, им надо было полюбить чтение, а для того чтобы полюбить чтение, нужно было, чтобы читанное было понятно и занимательно»[157], то есть близкое, понятное детям, подлинно народное.

В практике Яснополянской школы «писание, — как указывает Толстой, — велось следующим образом: ученики выучивались одновременно узнавать и чертить буквы, складывать и писать слова, понимать прочитанное и писать... Тут и чтение, и выговор, и писанье, и грамматика».[158]

В процессе преподавания Толстой установил, что грамматика для учеников скучна и они на уроках ее не проявляют интереса. С целью привлечения внимания и возбуждения интереса к занятиям по грамматике Толстой и учителя, работающие под его руководством, делали различные попытки сделать это преподавание занимательным, но не достигли цели. Толстой пишет: «Пробовал я в последнее время во втором классе упражнение своего изобретения... Не называя частей речи предложения, я заставлял их писать что-нибудь, иногда задавая предмет, т. е. подлежащее, и вопросами заставляя их расширять предложение, вставляя определения, новые сказуемые, подлежащие, обстоятельства и дополнения. «Волки бегают». Когда? где? как? какие волки бегают? кто еще бегают? бегают и еще что делают?»[159] Однако Толстой убедился в несостоятельности своего «изобретения» на практике. Он пришел к выводу, что «никак не отдает без борьбы человек и ребенок свое живое слово на механическое разложение и уродование. Есть какое-то чувство самосохранения в этом живом слове. Ежели должно ему развиваться, то оно стремится развиваться самостоятельно и сообразно только со всеми жизненными условиями. Только что вы хотите поймать это слово, завинтить его в верстак, обтесать и дать ему нужные, по вашему мнению, украшения, как это слово, с живою мыслью и содержанием, сжалось, спряталось, и у вас в руках остается одна шелуха, над которой вы можете делать свои ухищрения, не вредя и не принося пользы тому слову, которое вы хотели образовывать».[160]

Придя к такому выводу, Толстой решил сосредоточить ознакомление детей с грамматическими правилами в процессе чтения и письма, а не путем последовательного изучения грамматики как самостоятельного предмета школьного преподавания.

Эта точка зрения Толстого определенно отразилась и в его первой «Азбуке», и в «Книгах для чтения», и в общих замечаниях для учителя.

Писание сочинений «из головы» составляло «любимое занятие» учеников Яснополянской школы. Этот вид занятий широко рекомендовал Толстой и в «Азбуке».

«При прохождении каждого отдела необходимо одновременно с чтением упражнять ученика в писании сочинений из головы на заданную тему (лучше всего задавать описания занимательных событий, которых ученик был свидетелем) и в передаче письменно того, что прочел».

Эти указания Толстого учителю в «Азбуке» 1872 года созвучны с практикой Яснополянской школы, описанной им в 1862 году в статьях «Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы» («Ясная Поляна», 1862). Толстой писал тогда: «В первом классе мы попробовали сочинения на заданные темы. Первые темы, которые самым естественным путем пришли нам в голову, были описания простых предметов, как то: хлеба, избы, дерева и т. д.; но, к крайнему удивлению нашему, требования эти довели учеников почти до слез, и, несмотря на помощь учителя... они решительно отказывались писать на темы такого рода... Мы попробовали, — указывает далее Толстой, — задать описание каких-нибудь событий, и все обрадовались, как будто им сделали подарок. Столь любимое в школах описание так называемых простых предметов: свиньи, горшка, стола оказалось без сравнения труднее, чем целые, из воспоминаний взятые рассказы».[161]

Эта же мысль красной нитью проходит и в статье Толстого, обобщающей опыт писания сочинений учениками в Яснополянской школе, «Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?»[162]

Выводы, сделанные Толстым в вопросе о школьных сочинениях, легли в основу преподавания и остальных предметов. Он считал, что «одна и та же ошибка повторилась при этом, как и во всех других предметах преподавания: учителю кажется легким самое простое и общее, а для ученика только сложное и живое кажется легким. Все учебники естественных наук начинаются с общих законов, учебники языка — с определений, истории — с разделений на периоды, даже геометрия — с определения понятия пространства и математической точки».[163]

Исходя из этого положения, а также на основании опыта преподавания в области истории, Толстой приходит к заключению, которое в дальнейшем сказалось и на «Азбуке» 1872 года. В статье 1862 года «Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы» Толстой указывал, что «для преподавания истории необходимо предварительное развитие в детях исторического интереса... Исторический интерес, — по его мнению, — большею частию является после интереса художественного».[164] Так именно строил Л. Н. Толстой свои уроки — рассказы по отечественной истории (о Куликовской битве, Крымской кампании, войне 1812 года и др.). Эти высокохудожественные, яркие рассказы приковывали внимание учеников, возбуждали в них интерес к истории, «народное чувство», то есть чувство любви к своей родине.

Толстой утверждал, «что для ребенка, вообще для учащегося и не начинавшего жить, интереса исторического, т. е. не говоря уже об общечеловеческом, не существует. Есть только интерес художественный». Исходя из этого в школьном преподавании, указывает Толстой, «для того чтобы сделать историю популярною, нужно не внешность художественную, а нужно олицетворять исторические явления, как это делает иногда предание, иногда сама жизнь, иногда великие мыслители и художники».[165]

На подобных же принципах Толстой считает необходимым строить и преподавание географии. Практический опыт преподавания географии в Яснополянской школе, так же как и опыт преподавания истории, привел его к выводу, что «для изучения географии должен быть возбужден географический интерес. Географический же интерес, по моим наблюдениям и опыту, — пишет Толстой, — возбуждается или знаниями естественных наук, или путешествиями...»[166]

Исходя из этого положения, Толстой ввел в учебный план Яснополянской школы «беседы из естественных наук», широко практиковал демонстрацию опытов, открыл краеведческий музей в школе, устраивал прогулки в лес, в поле, на реку, в сад, также проводил с учениками интересные беседы на географические темы («сведения о флоре, фауне, геологическом строении земли» и т. п.).

Толстой в 60-е годы писал: «У меня есть целый мир знаний математических, естественных, языка и поэзии, передать которые у меня недостает времени, есть бесчисленное количество вопросов из явлений окружающей меня жизни, на которые ученики требуют ответа...» Исходя из этого, Толстой решил содержание созданных им учебных пособий построить как хрестоматию, по принципу элементарной энциклопедии, которая могла бы ответить на встающие перед учащимися многочисленные вопросы в художественно занимательной форме и в то же время давала бы некоторые знания, которые можно применить учащимся практически в своем быту.

Следует отметить, что одним из непременных предметов преподавания и воспитания, по мнению Толстого, была так называемая «священная история». Как известно, Л. Н. Толстой высоко ценил поэтические и художественные достоинства некоторых библейских рассказов, придавая им и воспитательное значение, и потому включил их в «Азбуку».

Восстав против принятых образцов учебных книг, а также влияния чуждого русской школе реакционно-формалистического направления немецкой педагогики, Толстой в 70-е годы приступил к осуществлению своей заветной мечты 60-х годов — созданию учебников для народных школ.

Методический опыт Яснополянской школы лег в основу разработки Толстым своей «Азбуки» для народных школ. Отзыв, данный в 60-е годы Чернышевским по просьбе Л. Н. Толстого журналу «Ясная Поляна» и «Книгам для чтения», был в известной мере учтен великим писателем позднее при создании рассказов для «Азбуки».

Мысль о педагогических проблемах не оставляла Толстого и в самые напряженные годы создания им «Войны и мира». Закончив роман «Война и мир», после небольшого перерыва Толстой приступил к работе над новым романом, из времен Петра I. Параллельно с этим велась писателем работа над «Азбукой».

В сентябре 1868 года Толстой приступил к составлению первого наброска плана «Азбуки» под заглавием «Первая книга для чтения и Азбука для семьи и школы с наставлением учителю графа Л. Н. Толстого 1868 года».[167]

Составлением «Азбуки», куда входили бы и «Книги для чтения», Толстой хотел как бы подвести итог своей практической школьной деятельности, обобщив этим опыт научно-педагогических исканий в области методики постановки преподавания в народной школе.

Первый набросок плана будущей «Азбуки» в Записной книжке 1868 года показывает оригинальность замысла учебной книги для начальной школы.

Составляя «Азбуку», Толстой не отказывался от использования положительного опыта и лучших образцов книг для первоначального чтения, как отечественных, так и зарубежных.

Еще в начале 60-х годов, во время своего путешествия по странам Западной Европы с целью знакомства с народным образованием и постановкой школьного дела, Толстой проявил большой интерес не только к практике школьной работы, но и к теоретическим вопросам педагогики, а также к учебной документации и учебным пособиям. Об этом свидетельствуют переписка и записи в Дневнике во время путешествия. Из переписки Толстого с родными и знакомыми мы узнаем о том исключительном интересе, который он проявляет к изучению научной и учебной литературы, а также и к подбору учебников и книг по педагогическим вопросам для своей библиотеки. О большом интересе к учебной литературе свидетельствует также краткий библиографический список английских учебников с заметками Толстого, сохранившийся в его архиве под названием «Заметки об английских учебных книгах для школ».[168] Прочтя более пятидесяти пособий по различным областям знаний, Толстой в особых заметках выразил свое отношение к каждой из прочитанных им книг.

Толстой обоснованно критиковал английские учебные пособия за их абстрактность и отрыв от жизни, за сухость, скучный дидактизм, навязчивое морализирование, «тупоумную религиозность» и т. п. Толстой резко выступил против популяризации некоторыми русскими педагогами и Комитетом грамотности методики преподавания арифметики по способу Грубе, также против бездарных последователей известного швейцарского педагога-демократа Песталоцци. Толстой особенно интересовался отечественными учебниками для школ по родному языку и арифметике («Родное слово» и «Детский мир и хрестоматия» К. Д. Ушинского, «Уроки чтения», «Родной язык как предмет обучения в народной школе с трехгодичным курсом» Н. Ф. Бунакова, «Методика арифметики» В. А. Евтушевского и др.). Свое отрицательное отношение к существующим учебным пособиям для школ и к руководствам для учителей Л. Н. Толстой очень резко высказал в 60-е годы в статье «Об общественной деятельности на поприще народного образования»[169] и в 70-е годы в статье «О народном образовании».[170]

В результате огромной творческой теоретической и практической работы Л. Н. Толстым была предложена своеобразная система и методика обучения буквам алфавита. В своих указаниях для учителя в первом наброске плана-конспекта «Первой книги для чтения и азбуки» (1868) Толстой пишет: «По картинкам учитель пройдет сначала все буквы, читая за ученика».[171]

Так, первая буква алфавита «Аа» раскрывается Толстым фразой «Арбузы собрали режут». Против этой фразы дан сделанный Толстым (пером от руки) рисунок, изображающий крестьянина, обхватившего арбуз и идущего к телеге, груженной арбузами. Далее идет буква «Бб», а под ней фраза: «Борода у старика велика». Тут изображен старик с длинной бородой и т. д.[172]. В первом наброске-плане «Азбуки» каждая буква алфавита сопровождается фразой, первое слово в которой начинается с той же буквы. Буква и фраза иллюстрируются сюжетной картинкой, изображающей действие («Арбузы собрали режут», «Грибы нашли», «Играют дети» и т. д.). Этот методический прием претерпел в дальнейшем изменения. Проверив его на практике в начале 70-х годов в Яснополянской школе, Толстой убедился в том, что разглядывание и угадывание учеником иллюстраций к каждой букве и неумение прочесть текст к ним отвлекает и усложняет запоминание основного на этом первом этапе — букв алфавита («Знание букв»). Подготавливая «Азбуку», Толстой заменил сюжетные иллюстрации изображением предметов, названия которых начинались с изучаемой буквы (тексты под буквами были сняты). Переходя к следующему этапу, к складыванию букв в слоги, в своих указаниях для учителя Толстой пишет: «выучив буквы, учитель заставляет ученика складывать без книги — на слух следующим образом. — Учитель говорит: б-а — ба в-а — ва г-а — га д-а — да и т. д., ученик повторяет за ним... На слух надо учить сначала быстро, потом медленно. Когда ученик без книги свободно складывает, то учитель предлагает ему складать по книге».[173]

При переходе к чтению слогов Толстой предлагает ряд небольших законченных в смысловом отношении фраз-рассказов, воспроизводящих в сознании учащихся целые жизненно-бытовые картины с иллюстрацией этих эпизодов, как, например, небольшие фразы: «Рыба ушла», или: «Пара спать уж все легли пора» и пр. Вслед за ними идут рассказы уже в несколько фраз: «Дети ушли из дома пришли к реке и сели на лодку.

Они долго плыли по воде и было тихо. Вдруг стала буря и лодка пошла ко дну. Беда дети как нам быть. — Бог их спас. Пришли люди на реку и их взяли с лодки на землю». После прочтения этого рассказа, как указывает Толстой, «когда... ученик будет свободно соединять двухсложные слова, он может читать следующее: «Был адин мальчик ево звали Ваня...»[174] Этот небольшой иллюстрированный рассказ из крестьянского быта про Ваню и щенка Буяна был весьма понятен и доходчив по своему содержанию для детей. По своему построению он отличается динамичностью передачи интересных бытовых сюжетов, связанных одной идеей о верности друга человека — собаки. Этот первый рассказ, составленный Толстым для «Азбуки», явился прообразом многочисленных рассказов, которые были включены им в «Азбуку» 1872 года.

Далее Толстой рекомендует учителю указать «ученику значение й. Прикладывай только к гласным: ей, ий, ай, ой, уй, яй, юй, и потом к словам: стой, вой, большой, твой, и прочтет с ним следующее: Сказка с й». На этом обрывается набросок «Азбуки и первой книги для чтения» Толстого,[175] по которому можно судить о начале большой работы писателя над «Азбукой». Творческая мысль Толстого, нашедшая свое отражение в первом фрагменте «Азбуки», была им развита в самой «Азбуке» и в «Книгах для чтения».

Являясь противником использования в учебных книгах не знакомых детям понятий, Толстой свои «Русские книги для чтения» составил от начала до конца так, что ни одно слово не потребовало объяснения учителя, так как все они были понятны каждому ребенку.

Материал и язык «Азбуки» был доступен, прост и ясен. Язык рассказов был по существу языком самих учеников — крестьянских детей.

Как ступень за ступенью, идут книги Толстого, начиная от «Азбуки» в прямом смысле слова, и, постепенно усложняясь, от первой до четвертой «Русской книги для чтения».

Писатель создал замечательные по своей методической стройности и художественности книги для народных учителей с целью дать им и их ученикам в руки настольную учебную книгу, через которую крестьянский ребенок мог бы познать родной язык и найти ответ на волнующие его в окружающей жизни вопросы. Л. Н. Толстой как в своих крупнейших произведениях («Детство», «Севастопольские рассказы», «Война и мир» и др.), так и в рассказах, созданных для «Азбуки», оставался тем же великим художником. И хотя некоторых педагогов-теоретиков «Азбука» Толстого и «Книги для чтения» не удовлетворили, однако для народных учителей, как свидетельствуют современники (Н. В. Чехов и др.), они были их любимыми книгами, употребляемыми во многих и очень многих школах. Учебные книги Л. Н. Толстого несомненно имели большое влияние на русскую школу и на педагогическую мысль.

«Азбука» должна была разрешить, по мысли автора, следующие педагогические задачи: обучить родному языку, развить художественный вкус, дать практическое образование, знакомящее с различными областями знания из быта людей и жизни природы, а также осуществлять нравственное воспитание.

Созданием «Азбуки» Л. Н. Толстой хотел дать народной школе и семье учебное пособие по скорейшему обучению детей грамоте, то есть чтению и письму, по так называемому слуховому методу, в новой же азбуке «по какому бы то ни было способу», а также и по арифметике. В «Книги для чтения» Толстой включил богатейший не только литературно-художественный, но и научно-образовательный материал по истории, этнографии, географии, физике, астрономии, зоологии и ботанике.

Этот подбор материала свидетельствует о том значительном круге общеобразовательных и практических знаний, которые должны были получить, по мысли Толстого, учащиеся в начальной народной школе.

Опыт применения такого широкого (сравнительно с существующими церковно-приходскими школами 60—70-х годов) общеобразовательного учебного плана Толстой уже осуществил в 60-е годы в своей Яснополянской школе. Такую же задачу до Толстого выдвигал выдающийся русский педагог К. Д. Ушинский в своем «Родном слове». «Азбукой» и «Книгами для чтения» Толстой показал, как, с его точки зрения, из области теоретических рассуждений о содержании школьного обучения необходимо перейти к практическому решению этого вопроса.

Толстой проверял в Яснополянской школе в 60-е и 70-е годы не только свои приемы преподавания, но и те, которые практиковались в других школах. Толстой как педагог-экспериментатор неустанно искал лучшего способа преподавания языка и надеялся, как он сам говорил, найти его. Практическая школьная деятельность Толстого привела его, как мы видим, к определенным теоретическим положениям, которые он пытался применить в подготовляемой им в 1875 году к изданию грамматике. Но, очевидно, сохраняя свое прежнее отрицательное отношение к приемам преподавания грамматики, он эту книгу не закончил и не опубликовал, хотя им была проделана значительная подготовительная экспериментальная и теоретическая работа. Это подтверждается его высказываниями по адресу составителей грамматики в статье «О народном образовании». Критически относясь к грамматике Ушинского, Перевлесского, Бунакова и других авторов, он указывал на то, что «в преподавании грамматики новая школа осталась также последовательна своей исходной точке, — критике старого и усвоению самого противуположного приема. Прежде заучивали наизусть определение частей речи и от этимологии переходили к синтаксису; теперь начинают не только с синтаксиса, но и с логики, которую пытаются передать детям».[176]

Критикуя состояние современной ему школы, Толстой указывал и на то, что «почти всё то, что пишется в педагогическом мире для школ, отделяется неизмеримой пучиной от действительности, и что из предлагаемых методов многие приемы, как, напр., наглядное обучение, естественные науки, звуковые приемы и другие, вызывают отвращение и насмешку и не принимаются учениками».[177] Толстой считал, что педагогической основой обучения должно быть требование народа, чему именно учить его детей. Он указывает при этом: «Программа замечательна не одним единомыслием и твердой определенностью, но, по моему мнению, широтою своих требований и верностью взгляда. Народ допускает две области знания, самые точные и не подверженные колебаниям от различных взглядов, — языки и математику, а всё остальное считает пустяками».[178] Поэтому естествознание, география, история, замечает Толстой, подвержены в существующих правительственных школах «колебаниям от различных взглядов» и не принимаются народом.

Исходя из этих положений, Толстой в основу содержания своей «Азбуки» положил две области знания — язык и математику. Материалы же по другим наукам (физика, зоология, ботаника, история, география) нашли свое выражение в научно-популярных рассказах.

После решения вопроса «чему учить?», Толстой глубоко занялся разработкой второй, не менее важной, стороной процесса обучения — вопросом «как учить?». В основу решения этого вопроса Толстой кладет следующие положения: естественность отношений между учащим и учащимся, хорошее знание учителем своего предмета, талант учителя в руководстве школой, свободное отношение учеников к учению. Все это, с его точки зрения, — «главное условие успешного хода учения». Наряду с этим он указывает также и на то, что «всякий учитель, подвигая учеников вперед», должен «чувствовать потребность самому учиться», то есть непрестанно повышать уровень своей подготовки и стремиться к созданию «наилегчайших и наипростейших приемов».[179]

Подготовка материала для «Азбуки» потребовала от Толстого много внимания, времени и огромного напряжения творческих сил. Его учебники для народных школ — «Азбуки» — не были похожи на существующие. Он тщательно разрабатывал каждую деталь того или иного описания, опираясь как на опыт учителей школ, так и на собственную экспериментальную проверку. Об этом известно из переписки Л. Н. Толстого с H. Н. Страховым и из других источников.

Трудясь над созданием арифметики, Толстой глубоко изучал самую дисциплину и уделял большое внимание разработке методики ее преподавания в сельской начальной школе. Он на практике проверял и продумывал результаты своих исканий в этой области, а затем предлагал новые упрощенные объяснения различных арифметических действий.

В результате им было составлено оригинальное пособие по арифметике, которое получило высокую оценку со стороны знаменитого русского математика вице-президента Академии наук В. Я. Буняковского. В своем обстоятельном разборе «Арифметики», присланном Толстому, Буняковский весьма положительно отозвался о ней, считая правильной предложенную Толстым систему. В то же время академик Буняковский критически отнесся к исключению в разделе дробей всех прежних приемов. Положительный отзыв был дан «Арифметике» Толстого видным педагогом и преподавателем математики Страннолюбским. Он отметил оригинальность курса арифметики, своеобразие метода, который был положен в ее основу Толстым. Этот метод делал, по мнению Страннолюбского, ясными и доступными все упражнения, предлагаемые детям. Все это, с его точки зрения, заслуживает большего внимания при дальнейшей разработке вопросов методики преподавания арифметики в начальной школе. Однако «Арифметика» Толстого не получила широкого распространения в школах. Она как учебник не отвечала общепринятому в то время преподаванию этого предмета. Как раз на это указал Д. Волковский в своей обстоятельной рецензии на «Арифметику» Л. Толстого в «Вестнике воспитания» (№ 3 за 1913 г.). Все же «Арифметика» Толстого заставила многих русских методистов-математиков продумать вопрос о методике преподавания арифметики на основе сознательного усвоения учащимися математических знаний.

Учитывая, что астрономия всегда особенно интересует молодежь, Толстой глубоко изучал вопросы этой науки как по книжным источникам, так и практически, проводя многие часы в наблюдениях за звездным небом (нередко со своими учениками). Естественные науки нашли также свое отражение в «Русских книгах для чтения». Составлению рассказов по ботанике, зоологии и физике предшествовало глубокое изучение Л. Н. Толстым естествознания зимой 1871—1872 годов. Об этих занятиях физикой, естествознанием, астрономией ярко свидетельствуют заметки, выписки, отрывки, высказывания и схемы в Дневниках и Записных книжках Толстого 1868—1875 годов.

Большинство рассказов, повестей, сказок, басен и статей для «Азбуки» 1872 г., куда входили и «Русские книги для чтения», были созданы самим Л. Н. Толстым. Ряд из них явились переделками произведений народного творчества или произведений отдельных писателей и педагогов.

Создавая первую учебную книгу — «Азбуку» для детей русского народа, Л. Н. Толстой ставил своей задачей приобщить их к сокровищнице замечательного русского народного языка, а через него воспитать в детях любовь к родине, к истории и культуре своего народа и родной русской земле. Народное творчество он считал первым учителем. «Мы все, — говорил Толстой, — учимся у народа. Ломоносов, Державин, Карамзин до Пушкина, Гоголя, — и даже о Чехове можно это сказать, да и я».[180]

Глубоко изучая народную речь, внимательно вслушиваясь в тончайшие ее особенности, с огромным наслаждением читая и перечитывая сборники народных сказок, пословиц, а также русские былины, Толстой на опыте Яснополянской школы пришел к выводу о незаменимости их для подлинного овладения родным языком, для изучения истории и культуры своего народа.

Сам Л. Н. Толстой с огромной любовью собирал произведения устного народного творчества всю свою жизнь. Многие записи замечательных произведений народного творчества, собранные за много лет и зафиксированные в его Записных книжках, были использованы им при создании «Детства», «Казаков», «Севастопольских рассказов», «Войны и мира», «Анны Карениной», «Власти тьмы», «Хаджи-Мурата» и других произведений, но особенно широко в «Азбуке» и в «Русских книгах для чтения».

В вечерние часы в Яснополянской школе долго брезжил в окнах свет. Здесь тесным кругом сидели ученики, дети яснополянских крестьян, и с большим вниманием слушали рассказы Л. Н. Толстого об абреках, о Хаджи-Мурате, о казаках и о многом другом. Его рассказы сменялись рассказами детей. «Рассказывали и мы ему страсти про колдунов, про лесных чертей, — вспоминал один из учеников Яснополянской школы В. С. Морозов. — Он рассказывал нам сказки страшные и смешные, пел песни».[181]

Среди рукописей «Азбуки» сохранилось немало записанных Л. Н. Толстым былин (о Костюке и др.), преданий («Шат и Дон») и других произведений народного творчества: загадки, пословицы, народные эпитеты и пр., часть которых оставалась неопубликованной и печатается впервые в настоящем томе.

«Азбука» Толстого отличается хорошо подобранным материалом для чтения. С первых же шагов дети приобщаются к сокровищнице народного творчества, отличающегося простым, но живым и картинным языком.

Пословицы и поговорки, сказки и былины учили детей народной мудрости («Сказанное слово серебряное, а не сказанное золотое», «Не будет пахотника, не будет и бархатника», «Нужда и по воскресным дням постится», «На всякое чиханье не наздравствуешься» и др.).

В небольших доходчивых рассказах, подчас в одну фразу, дети получали много полезных сведений бытового, практического характера или указания, как себя вести: «Люби Ваня Машу», «Люби Маша Ваню», «По часу сижу, азы буки учу», «Море сине и небо сине», «Небо выше, море ниже», «На небе тучи. На заре иди на луга. Суши сено на доме» и др.

Ряд небольших рассказов посвящался уходу за больными: «У дяди была на руке рана. Мама дала сала. Я мажу дяде рану на руке, я лечу ему рану» и др.

В основе содержания многих рассказов-миниатюр Толстого лежат народные поговорки и пословицы («Знай, сверчок, свой шесток», «Знает кошка, чье мясо съела», «Два раза не умирать, а раз не миновать», «Глупой птице свой дом не мил» и др.).

В «Русских книгах для чтения» большое место занимают рассказы, описывающие эпизоды и происшествия, случившиеся с самим писателем («Охота пуще неволи», «Как я выучился ездить верхом» и др.). Ряд рассказов проникнут идеями христианского всепрощения, всеобщей любви, аскетизма и фатализма («Бог правду видит, да не скоро скажет», «Индеец и англичанин», «Архиерей и разбойник», «Отчего зло на свете», «Царский сын и его товарищи»). В них уже проявляется идеология отсталого, патриархального крестьянства. Но вместе с тем в литературном наследстве Толстого, к которому принадлежат созданные великим писателем рассказы для «Азбуки» и «Русских книг для чтения», есть немало подлинных шедевров художественной литературы, «...есть, — по словам Ленина, — то, что не отошло в прошлое, что принадлежит будущему».[182]

Рассказы, повести, сказки, описания и рассуждения, пословицы, басни и былины, помещенные Толстым в «Азбуке», знакомят детей с народным бытом, русской природой, с историческим прошлым русского народа, воспитывая тем самым у детей любовь к своему народу, к своей родине, к родному языку, родной земле и национальной культуре. Этому в большой степени содействовали былины, включенные Толстым в книги для чтения(«Святогор-богатырь», «Сухман», «Вольга-богатырь», «Микулушка Селянинович»).

В образах богатырей, в их трудовых делах и ратных подвигах дети видели силу и могущество, доблесть и мужество русского народа. Вместе с тем Толстой стремился воспитать в детях чувство уважения и к другим народам и нетерпимость к захватническим войнам («Кавказский пленник»).

В ярких рассказах, сказках, баснях о честности и правдивости («Косточка», «Лгун»), о чувстве товарищества, гуманности и взаимопомощи («Два товарища», «Отец и сыновья», «Муравей и голубка», «Дед и внучек», «Подкидыш», «Осел и лошадь» и др.), о чувстве чести и долга (например, «Царь и сокол») Толстой воспитывает в детях высокие моральные качества.

Большое место в рассказах Толстого занимают темы любви к физическому и умственному труду, целесообразного использования человеком благ природы. В них автор подчеркивает большое значение упорства при выполнении работы и преодолении трудностей («Как тетушка рассказывала о том, как она выучилась шить», «Как я дедушке нашел пчелиных маток» и др.).

В ряде басен и рассказов из жизни животных Толстой показывает положительные и отрицательные черты человека. Толстой мастерски высмеивает жадность (в рассказе «Собака и ее тень», в басне «Обезьяна и горох»), злость («Белка и волк»), обман и предательство («Лисица и обезьяна»), лесть и хитрость («Лев, осел и лисица») и т. д.

Толстой считал, что в произведениях для детей не должно быть абстрактной дидактики. Моральное воздействие оказывается на юных читателей не нравоучительными сентенциями, а тем, что басни или рассказы бичуют дурное и ярко показывают хорошее («Два товарища», «Лев и мышь» и др.). Толстой обращал внимание на то, что «дети любят мораль, но только умную, а не глупую».

Созданные Толстым в начале 70-х годов рассказы и повести для «Азбуки» 1872 года («Кавказский пленник», «Бог правду видит, да не скоро скажет» и др.) по своей простоте, доступности и народности языка были преддверием его народных рассказов 80-х годов.

Толстой как выдающийся педагог и патриот своей родины ставил вопрос о широком просвещении народа. Он провозглашал: «Образование есть потребность всякого человека. Поэтому образование может быть только в форме удовлетворения потребности. Вернейший признак действительности и верности путя[183] образования есть удовольствие, с которым оно воспринимается. Образование на деле и в книге не может быть насильственно и должно доставлять наслажденье учащимся».[184] Другим требованием, выдвинутым Толстым, явилось положение о том, что «всякое учение должно быть только ответом на вопрос, возбуждаемый жизнью». Исходя из этих положений, Толстой в основу своих произведений кладет описание жизни и быта русской деревни, крестьянского труда, с учетом хозяйственных навыков, которые в будущем могут быть нужны взрослым крестьянам.

В рассказах и описаниях, рассуждениях и статьях о физических свойствах предметов и явлений Толстой стремится дать детям доступные представления о законах природы, а также советы для практического их использования в крестьянском хозяйстве. Художественные описания явлений природы, исторических событий, физических свойств тел, географических сведений излагаются в соответствии с учебно-познавательными целями. Толстой использует разнообразные методы и приемы изложения. Ряд рассказов по физике он пишет в виде рассуждений. В такой форме дан рассказ-рассуждение «Разная связь частиц», построенный в вопросно-ответной форме. «Отчего подушки под телеги вырезают и ступицы под колеса точат не из дуба, а из березы? Подушки и ступицы нужны крепкие, а дуб не дороже березы. — От того, что дуб колется вдоль, а береза не расколется, а вся измочалится».

В такой форме построен и рассказ «Тепло». В нем ставятся такие вопросы: «Отчего на чугунке кладут рельсы так, чтобы концы не сходились с концами?» И здесь же дается ответ, что это делается потому, что зимой железо от холода сжимается, а летом от жары растягивается. Задается и такой сложный вопрос: «Откуда берется тепло на свете?». «Тепло от солнца», — отвечает Толстой. В рассказе «Солнце — тепло» дается яркое и весьма доступное представление детям о роли солнца для жизни на земле.

Полезные знания и сведения даются в рассказах: «Как делают воздушные шары», «Гальванизм», «Вредный воздух», «Удельный вес», «Газы» и др.

Ряд рассказов «Азбуки» 1872 года, «Русские книги для чтения» строятся в форме диалога. В процессе чтения или слушания того или иного рассказа учащиеся подводятся к умению синтезировать, обобщать, приходить самостоятельно к определенному выводу из решения отдельных частных положений или вопросов.

В рассказе «Сырость» детям рассказывается о хорошо известных им явлениях в форме вопросов: «Отчего зимою двери разбухают и не затворяются, а летом ссыхаются и притворяются?... Отчего слабое дерево — осина — больше разбухает, а дуб меньше?... Отчего доски коробятся?... «Постановкой таких вопросов Толстой искусно заставляет детей мыслить, искать на них ответы, опираясь на свои жизненные наблюдения. Так, например, в рассказе «Кристаллы», построенном в виде описания простого эксперимента, весьма ярко вскрывается эта связь между теорией и практикой.

Особенный интерес представляет объяснение свойств магнита на доступных детям примерах из жизни и личного опыта: «Если одну магнитную палочку разрубить пополам, то опять каждая половинка будет с одной стороны цепляться, а с другой отворачиваться. И еще разруби, — тоже будет... Всё равно как еловую шишку, где ни разломи, всё будет с одного конца пупом, а с другой чашечкой. С того ли, с другого ли конца, — чашечка с пупом сойдется, а пуп с пупом и чашечка с чашечкой не сойдутся».

Так органически вплетаются в живую ткань содержания научно-художественных очерков и рассказов те общедидактические и частно-методические указания, пользуясь которыми учитель, и мать, и сам ребенок могут подойти к глубокому изучению знакомых им явлений природы. Разнообразие научно-образовательной тематики рассказов Толстого вызывало к жизни и ряд активных методов преподавания.

Ставя в рассказах глубокие, серьезные вопросы, автор использует для их разрешения такие методы, как наблюдение, эксперимент, экскурсии. Особенно показателен в этом отношении рассказ «Солнце — тепло».

От наблюдений в природе (экскурсия в поле, сравнение зимнего и летнего пейзажей) учитель переходит к опытам и экспериментам в домашних условиях: «Заморозь чугун с водой, — он окаменеет. Поставь замороженный чугун на огонь: станет лед трескаться, таять...» После этого Толстой подводит детей к глубоким выводам: «Нет тепла — всё мертво; есть тепло — всё движется и живет. Мало тепла — мало движенья; больше тепла — больше движенья; много тепла — много движенья; очень много тепла — и очень много движенья». Такой весьма доступный для детей вывод, который дается в этом рассказе, явился результатом большой работы писателя над художественно-педагогическим выражением проблем физики.

В связи с работой над популярными статьями, рассуждениями, описаниями, рассказами по отдельным вопросам научных знаний для «Азбуки» Толстой, как это видно из его заметок в Записных книжках 1872 года,[185] глубоко интересовался различными научными вопросами. Он был знаком с работами известных ученых-физиков: Джоуля, Фарадея, Дэви, Фаренгейта, Тиндаля, Шпилера и с рядом новых открытий в экспериментальной физике.

Как видно из его Записных книжек 1872 года, ряд научных вопросов, которые особенно глубоко интересовали Толстого, он детально и критически изучал и в ряде случаев не только стоял на уровне современных ему научных знаний, а выдвигал свои собственные гипотезы (о покое, о движении, о сущности материи, о световом давлении и др.), которые в дальнейшем были разработаны и подтверждены учеными.

В результате этой вдумчивой работы Толстым были созданы для «Азбуки» научно-популярные рассказы об отдельных научных открытиях. Исключительно важным в образовательном отношении является материал, помещенный в «Азбуке» по ботанике, который знакомит с жизнью растительного мира. Из этих рассказов дети узнают о росте, развитии и гибели растений. Рассказы по ботанике развивали у детей интерес к природе, к ее красоте, освещали вопрос и о практическом применении своих знаний в области сельского хозяйства. Художественные рассказы — описания по ботанике дают практические знания, как заложить и вырастить фруктовый сад, ухаживать и наблюдать за его развитием, как бороться с вредителями сада и многое другое.

В рассказах подчеркивается огромная роль для изучения жизни растений систематического и разностороннего наблюдения их в различных природных условиях.

В ряде научно-популярных рассказов по естествознанию художественно описываются наблюдения над явлениями природы и вскрываются их причины. К таким произведениям следует отнести: «Отчего бывает ветер», «Отчего потеют окна и бывает роса», «Осязание и зрение», «Тепло», «Отчего в морозы трещат деревья», «Лед, вода и пар», «Куда девается вода из моря» и др.

Рассказы по зоологии занимают видное место в учебных книгах Толстого. Они знакомят детей с жизнью, повадками и особенностями жизни животных («Как волки учат своих детей», «Зайцы и волки» и др.). Содержат много интересных и весьма поучительных сведений (рассказы «Чутье», «Осязание и зрение», «Шелковичный червь» и др.). Часто в рассказах даются яркие картины русской природы и народного крестьянского быта (например рассказ «Русак»).

Многие рассказы Толстого посвящены вопросам истории, этнографии и географии. Стремясь познакомить детей с бытом и с жизнью других народов, он включил в «Русские книги для чтения» такие рассказы, как «Эскимосы», «Как в городе Париже починили дом», «Китайская царевна Силинчи», «Как научились бухарцы разводить шелковичных червей».

На исторические темы Толстым было дано мало рассказов. Все они написаны в форме художественных повестей: «Петр 1 и мужик», «Камбиз и Псаменит» (по Геродоту), «Ермак», «Основание Рима», «Как гуси Рим спасли», «Поликрат Самосский».

В «Азбуках» Толстой стремился дать в определенной системе грамматические и лексические данные, которые в последовательном порядке обучают детей письму и выразительному чтению. Построение рассказов, повестей и других художественных произведений, написанных и подобранных Толстым для «Азбуки», действительно содействовало выработке у детей правильного произношения. В рассказах и отдельных отрывках, в последовательно расположенных для изучения грамматики словах и фразах ученик мог ясно услышать и понять буквы — звуки русской речи (гласные под ударением, согласные — в положении перед гласными и сонорные). Для этой цели в текстах «Азбуки» автор использует различные приемы выделения необходимых букв-«звуков» шрифтами. Вот образец такого приема:

Была а
одна сильная, злая са
обака.

А
Она грызла всех са
обак, кроме двух;

а
она не грызла маленькова
го щенка

И большова
аго волкодава.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Лежы
ит – ниже ка
ота, встанет – выше ка
оня (дуга).

Идёт леса
ом – не треснет, идет плёсом – не плеснет (мѣсяц).

Продуманный подбор материала и его систематика были направлены также на решение весьма важной задачи, заключающейся в устранении у детей «фонетических диалектизмов», что способствовало установлению единых норм литературного произношения.

Одной из важных педагогических проблем, поставленных и разрешенных Толстым в его «Азбуках», благодаря исключительно богатым в лексическом отношении художественным произведениям была проблема обогащения словаря учащихся.

Большое методическое значение в деле обучения грамоте Толстой придавал наряду с чтением уменью «писать из головы самые простые изречения» или писать их поочередно, диктуя друг другу.

Педагогическими основами «Азбуки», а также и «Новой азбуки» Толстого являются: 1) широкий общеобразовательный материал для чтения из многочисленных областей знания (язык, устное народное творчество, как русское, так и других народов, история, этнография, география, физика, ботаника, зоология, астрономия, священная история); 2) художественная форма изложения (преподавания) всех общеобразовательных наук, оживляющая педагогический процесс и делающая его привлекательным, возбуждающим у детей большой интерес к познанию; 3) интерес и активность учеников, содействующие наилучшему усвоению и закреплению изучаемого в памяти; 4) применение активных методов обучения, входящих органически в живую ткань произведений, начиная от маленьких сюжетных рассказов и кончая научно-художественными рассуждениями (эксперимент, наблюдение и опыт, экскурсия, беседа и рассуждение). Всё это учило детей умению анализировать, синтезировать и экспериментировать, делать выводы и применять полученные знания на практике в своем быту. Такая постановка обучения содействовала широкому умственному развитию детей; 5) нравственное воспитание детей через содержание учебного материала, а также развитие у них эстетических чувств.

Решая вопрос об изучении русского языка детьми, Толстой поставил ряд важнейших дидактических проблем: исправление речи учащихся и обучение их правильному произношению, широкое использование основного словарного фонда языка, изучение грамматического строя русского языка в процессе чтения и письма.

Обучение правильному литературному произношению должно производиться путем подбора доступного, легко понимаемого и читаемого детьми текста, вначале состоящего из двубуквенных и двусложных слов.

Толстой в «Азбуке» приводит следующее двубуквенное и двусложное сочетание слов:

«Ва Ma Па Но До Ну Бу Ту Ты Мы Ти Мя Щи Тя... Туча Дура Соня Саша Тёща».

После освоения этих простых двусложных слов Толстой, учитывая, что сознательное чтение достигается путем применения при обучении коротких слов и небольших фраз, понятных близостью своего содержания, ввел целую серию таких рассказиков-предложений:

«Муха мала. Пила тупа. Мука была сыра. Дуга была туга. Катя шила шубу. У Тани было горе. Тетя шила Тане шубу...»

В своей «Азбуке» Толстой предлагал трудно произносимые звукосочетания — слоги, состоящие из 2—4 букв и включающие в свой звуковой состав системы гласных и согласных: «ба, ча, га, ма, ка, ла, ва, са, жа, на, за, да... бла, нла, мла, вла, пла, зла, лла, гла, хла... бска, взды, вдру, вкри, взмы, вста, впря».

Эти упражнения Толстой давал для органов артикуляции, столь необходимых для подготовки к правильному литературному произношению слов.

Однако от этого приема в «Новой азбуке» Толстой отказался и перешел на звукосочетания слогов и слов, понятных по своему смыслу, например: «Азы, Ужи, Еда, Уха, Усы... Сплю, Мсти, Мгла, Мзда, Сбруя, Страх...»

Все это говорит о творческом подходе Толстого к одному из самых трудных разделов обучения — грамматике. Много усилий и времени было потрачено им в поисках наиболее рациональных способов и методов ее преподавания в школе.

Необходимо заметить, что занятия по изучению грамматики в 60-х годах в Яснополянской школе, проводимые под руководством самого Толстого, нашли свое отражение в незаконченных набросках — вариантах курса грамматики, над которым он работал в 70-е годы, и, в частности, в орфографических упражнениях.

Каждый рассказ, описание или рассуждение, помещенные в «Азбуке», по методическому замыслу автора являются темой отдельных уроков. Они расположены в стройной системе усложняющихся занятий. Чтение каждого из рассказов рассчитано на 15—20 минут. Повторное же чтение учениками, разбор содержания и его запись занимают все остальное время урока. Характер и объем рассказов «Азбуки» и «Книг для чтения» диктует учителю и структуру построения урока и методы его проведения. Это было весьма оригинальным, продуманным методическим построением учебных пособий.

«Новая азбука» и «Русские книги для чтения», созданные Толстым для начальной школы, служили в течение ряда десятилетий прекрасным пособием, по которым многие сотни тысяч детей ряда поколений русского народа изучали родной язык, приобщались к многовековой культуре своей родины, получали сведения по основам наук. В каждом своем рассказе, повести, сказке или басне Толстой ставил конкретные задачи воспитания, образования и обучения, которые с успехом могли решаться учителем в школе и родителями в семье.

В учебных книгах Толстого научные знания даны в своеобразной последовательности. Толстой утверждал, что «наука есть только обобщение частностей. Ум человеческий тогда только понимает обобщение, когда он сам его сделал или проверил». Отсюда Толстой приходит к выводу, что «задача педагогии есть, следовательно, наведение ума на обобщение, предложение уму, в такое время и в такой форме, таких частностей, из которых легко делаются обобщения»[186] Это положение он распространяет и на методику составления учебных пособий для начальных школ.

«Искусство педагогии, — указывает Толстой, — есть выбор поразительнейших и удобнейших к обобщению частностей в области каждой науки и живейшим представлении их понятливейшим... Ребенок не требует понятливого, но требует живого, сильно действующего на воображение».[187]

На этом положении Толстой строит и свои учебные книги, подбирая соответствующий материал для чтения, увлекательным и динамичным содержанием которого автор вызывает у детей большой интерес. Художественность изложения и глубокое содержание произведений дают возможность самим учащимся делать необходимые образовательные или воспитательные выводы.

В 60-е и 70-е годы широко было распространено мнение, что образованием детей простого народа в селах и деревнях может заниматься каждый грамотный человек и для этого не нужны специальная подготовка и образование. Чему учить детей в начальной школе в этих условиях, решалось одним словом: «учить грамоте», то есть читать, писать, считать и «закону божию».

Толстой не удовлетворялся такой элементарной программой начальной школы. В журнале «Ясная Поляна» он в ряде своих статей выяснил всю сложность и трудность вопроса, чему и как учить детей.

Вместе с работой над учебниками для народных школ Толстой вновь, как и в 60-е годы, поднимает вопрос о необходимости повсеместного открытия школ, которыми распоряжался бы сам народ.

«Нужно предоставить народу свободу устраивать свои школы, как он хочет, и вмешиваться в самое дело устройства школ как можно меньше»[188], — утверждал Толстой в 70-е годы. Критикуя существующую систему народного образования в статье «О народном образовании», Толстой писал тогда: «Я рад случаю высказать почти всю мою педагогическую исповедь... Я тоже твердо знаю, что здравый смысл русского народа не позволит ему принять эту навязываемую ему ложную и искусственную систему обучения.

Народ, главное заинтересованное лицо и судья, и ухом не ведет теперь, слушая наши более или менее остроумные предположения о том, какими манерами лучше приготовить для него духовное кушанье образования; ему всё равно, потому что он твердо знает, что в великом деле своего умственного развития он не сделает ложного шага и не примет того, что дурно, — и как к стене горох будут попытки по-немецки образовывать, направлять и учить его».[189]

Толстой, как один из виднейших представителей педагогов-демократов 60—70-х годов, ставил задачу перед передовыми русскими людьми приобщить народ ко всему тому богатству, что выработано человеческой мыслью.

«...ему нужно то, — писал Толстой еще в 60-х годах, — до чего довела вас ваша жизнь, ваших десять не забитых работой поколений. Вы имели досуг искать, думать, страдать — дайте же ему то, что вы выстрадали, — ему этого одного и нужно; а вы, как египетский жрец, закрываетесь от него таинственной мантией, зарываете в землю талант, данный вам историей. Не бойтесь: человеку ничто человеческое не вредно».[190]

Толстой критически отнесся к постановке школьного дела в странах Западной Европы; в то же время его многое не удовлетворяло в содержании и в методике работы существовавших в России начальных школ. Это положение побудило Толстого подойти к решению этих важных школьных проблем со всей глубиной и самостоятельностью.

————

Проверенный многолетней практикой на опыте в ряде школ так называемый слуховой способ Толстого был несомненно значительным шагом вперед по сравнению с устаревшим буквослагательным методом обучения грамоте, применявшимся еще в ряде народных школ того времени.

Толстой с глубокой уверенностью в исключительной ценности своего слухового метода предложил его как прием обучения грамоте в своей «Азбуке», доказывая своим противникам, что он имеет только внешнее сходство со способом азов и складов.

В своем «Письме к издателям» о методах обучения грамоте, опубликованном в «Московских ведомостях» (1873), Толстой в ответ на критику его «Азбуки», упрекавшей его в игнорировании звукового метода и в отстаивании старого, самого трудного способа азов и складов, выступил против извращений при применении звукового метода в современных ему школах и в защиту своего слухового метода.

Как педагог-экспериментатор Толстой неоднократно испытывал обучение грамоте по звуковому методу и на опыте «всякий раз приходил к одному выводу — что этот метод, кроме того, что противен духу русского языка и привычкам народа, кроме того, что требует особо составленных для него книг, и кроме огромной трудности его применения и многих других неудобств, он неудобен для русских школ, что обучение по нем трудно и продолжительно, и что метод этот легко может быть заменен другим». Этот другой способ обучения грамоте, по словам Толстого, состоял в «том, чтобы называть все согласные с гласной буквой е и складывать на слух, без книги...» Этот способ был им «придуман еще 12 лет тому назад». По нему он лично и все учителя, работавшие под его руководством, проводили обучение во всех его школах. Построение обучения грамоте по этому способу, считал Толстой, проходило «всегда с одинаковым успехом».[191]

«Азбука» и предложенный Толстым в ней метод обучения грамоте вызвали широкую и ожесточенную критику и нападки в общей и педагогической прессе. Однако Толстой энергично защищал свой метод перед лицом широкой педагогической общественности в московском Комитете грамотности, который организовал экспериментальную проверку слухового метода Толстого и звукового метода на специальных пробных уроках в одной из московских школ. Результаты при обучении по тому и другому методу в параллельных классах оказались примерно одинаковы.[192]

Большинство педагогов того времени резко и недоброжелательно высказалось в печати о вышедшей в 1872 году «Азбуке» Толстого; их недовольство было вызвано тем, что она не только не походила на существующие учебники для народных школ, но своим содержанием и построением противоречила установившимся канонам. Об «Азбуке» Л. Н. Толстого опубликовал свой отрицательный отзыв П. Н. Полевой в «Петербургских ведомостях». «Вестник Европы», «Семья и школа», «Неделя», «Народная школа» также отозвались отрицательно об «Азбуке» Л. Н. Толстого. Они обвиняли автора в «боязни научности», в «отсутствии системы» в размещении статей, в реакционности взглядов на методы обучения грамоте, в непригодности морали, которой наполнены рассказы Толстого. Об отделе арифметики в «Азбуке» Толстого педагогический журнал «Народная школа» заметил, что «автор, повидимому, вовсе не знаком с современными методами обучения арифметике».

Журнал «Детский сад», неодобрительно относясь к способу обучения грамоте, предлагаемому Толстым, весьма положительно отозвался о технике оформления нужных для изучения по грамматике сомнительных гласных и согласных. «Рассказы очень живы, просты и естественны», и это, указывает журнал, «есть важное педагогическое достоинство: они не сулят навязчиво детскому пониманию ту или другую истину морали или то или другое научное сведение, но они наводят детей на эти истины и понятия, что всего важнее». Объяснения в арифметике Толстого первых ее правил также оценены положительно.

Газета «Гражданин» положительно отозвалась об «Азбуке» Толстого, которая была названа «несомненно полезной книгой, строго продуманной и представляющей, говоря вообще, прекрасный выбор для первоначального чтения и упражнения. Появление «Азбуки» отмечено как одно из самых ценных явлений в нашей учебной литературе».

Разнообразные отзывы на «Азбуку» побудили Толстого разослать ее во многие редакции газет и журналов на рецензирование.

Ознакомившись с критическими статьями и замечаниями относительно «Азбуки», Толстой все же в своем письме к H. Н. Страхову писал: «Прочел в Вестнике Европы об Азбуке и, признаюсь, как ни совестно, почувствовал оскорбление и уныние».[193] 17 декабря 1872 года Толстой писал H. Н. Страхову: «Азбука не идет, и ее разбранили в «Петербургских ведомостях»; но меня почти не интересует, я так уверен, что я памятник воздвиг этой Азбукой».[194] Однако «Азбука» Толстого 1872 года и рекомендуемый им метод обучения грамоте широкого распространения не получили.

Намерение ответить критикам из «Вестника Европы», «Гражданина» и др. Толстой осуществил лишь частично, ограничившись выступлением с открытым письмом в «Московских ведомостях» от 1 июня 1873 года, в котором высказал свой взгляд на звуковой способ обучения грамоте.[195]

В 1874 году Толстой опубликовал в «Отечественных записках» (№ 9) свою программную статью «О народном образовании».[196] Затем в 1875 году он направил в Министерство народного просвещения проект «Правил для педагогических курсов для подготовки народных учителей». [197]

В течение ряда месяцев Толстой писал «Новую азбуку», которая по структуре значительно отличалась от «Азбуки» 1872 года, а по содержанию, хотя в части рассказов и повторяла ее, заключала много новых материалов.

Огромный материал, подготовленный Толстым при работе над «Азбукой» и «Новой азбукой», все же оказался далеко неиспользованным. Эти рукописи, печатаемые в настоящем томе, представляют большой литературно-педагогический интерес. В числе неизданных, то есть невключенных, произведений имеется большое количество рассказов, сказок, басен, детских игр, научно-популярных художественных рассказов и очерков.

В 1875 году Толстой переделал свою «Азбуку» 1872 года и напечатал «Новую азбуку» и отдельным изданием «Русские книги для чтения». Над созданием «Новой азбуки» ему также пришлось много творчески поработать. «Новая азбука» имела большой успех. Она была одобрена Министерством народного просвещения как для школьных библиотек, так и для народных школ.

Издания «Новой азбуки» и «Книги для чтения» после 1875 года вышли большими тиражами.

«Новая азбука» и «Книги для чтения» Л. Н. Толстого заняли видное место в отечественной учебной литературе и использовались во многих народных школах до Великой Октябрьской социалистической революции и в первые годы советской власти.[198]

В «Новой азбуке» Толстой на первое место выдвигает свой «слуховой метод обучения, но указывает наряду с ним и другие методы обучения грамоте, которые, по его словам, могут быть употребимы при обучении. «Что касается до способа обучения, — писал в предисловии к «Новой азбуке» Толстой, — то составитель старался сделать эту Азбуку одинаково удобною для всех способов».

Толстой считал, что при обучении по слуховому способу одного ученика его можно выучить читать и писать в течение двух недель; в большой школе — от 25 до 50 учеников — выучиваются в 6 недель. «Особенное удобство этого способа, — писал Толстой в методических указаниях к «Новой азбуке», — кроме быстроты, точности и легкости для учителя, состоит в том, что процесс складывания и раскладывания на слух бессознательно передается учениками друг другу, так что в местностях и семьях, где употребляется слуховой способ, меньшие братья и сестры бессознательно выучиваются складывать и раскладывать на слух и им для того, чтоб уметь читать и писать, остается только выучить буквы».

В общем в «Азбуку» 1872 года и в «Новую азбуку» вошло 373 произведения, в рукописях осталось еще 256 вполне законченных произведений. Всего для «Азбуки» и «Новой азбуки» было написано 629 произведений, из них 133 на естественно-научные темы. Такой поистине огромный труд был под силу только такому гению, каким был Лев Николаевич Толстой.

Замечательные педагогические произведения Л. Н. Толстого широко распространились по нашей родине.

Первое издание «Азбуки» 1872 года было отпечатано тиражом в 3600 экземпляров. Изданная в 1875 году «Новая азбука» выдержала при жизни Л. Н. Толстого — 28 изданий. Ряд последних изданий «Новой азбуки» печатался по 100 тысяч экземпляров (каждый тираж), что составило в итоге около 2 миллионов экземпляров. Такого огромного успеха не имела ни одна учебная книга в дореволюционной России (кроме «Родного слова» Ушинского).

Передовые учителя считали «Новую азбуку» Толстого лучшей и широко использовали ее в своей практике.

Высоко ценила педагогическое творчество Толстого Н. К. Крупская, призывая учиться у него педагогическому мастерству. А. И. Елизарова писала о «Книгах для чтения», переизданных в 1921 году: «Давая ощущение счастья, как всякое истинно художественное произведение для того круга, для которого они назначены, они своей безыскусственной прелестью приохочивают к чтению, к сознательному чтению с самого начала. В этом их главное и великое достоинство, их незаменимость и непревзойденность в нашей школе, в руках наших начинающих учиться детишек».[199]

Она также указывала и на то, что рассказы Толстого «дышат безыскусственной поэзией народной речи, над которой с чисто материнской чуткостью прошла гениальная рука великого мастера слова. Рассказы эти не менее, чем остальные его произведения, должны войти в сокровищницу нашего слова».[200]

Обращаясь к современным писателям и убеждая их больше писать для детей, С. Я. Маршак указывает на Л. Н. Толстого, который считал обязанностью писателей «составлять» художественные произведения: рассказы, повести, сказки и басни для детей. «Сегодня, перечитывая учебные книги Толстого, — писал Маршак, — мы особенно ценим в них его блистательное умение пользоваться всеми оттенками, всеми возможностями родного языка, его щедрую затрату писательского мастерства на каждые три-четыре строчки, которые превращаются под его пером в умные, трогательные и убедительные рассказы».[201]

Именно в наши дни подчеркивается огромное значение того внимания, с каким Толстой относился к детской литературе, а его прекрасные рассказы для детей ставятся в пример современным советским писателям.

С каждым годом растет число изданий детских рассказов Толстого. Они печатаются почти на всех языках многонационального советского государства.

Произведения великого писателя введены в программы и входят в учебные книги для начальных и средних школ.

Рассказы Толстого для детей выходят в сериях: «Книжка-малышка», «Библиотека детского сада», «Мои первые книжки», «Книга за книгой», «Школьная библиотека» и другие, а также отдельными изданиями в миллионных тиражах.

Это со всей яркостью подчеркивает значение слов великого Ленина о том, что в наследстве Л. Н. Толстого «есть то, что не отошло в прошлое, что принадлежит будущему» и «это наследство берет и над этим наследством работает российский пролетариат».[202]

Н. Константинов.

А. Петров.

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ

В томе двадцать первом печатается «Новая азбука» Л. Н. Толстого, «Русские книги для чтения», рукописные материалы к ним и комментарии.

В томе двадцать втором воспроизводится полностью «Азбука» Л. Н. Толстого по изданию 1872 года.

«Новая азбука» печатается с соблюдением правописания первого издания 1875 года.

Тексты «Русских книг для чтения», произведения, написанные для «Азбуки» и «Новой азбуки», но не включенные в них, а также варианты и «Грамматика для сельской школы» печатаются с соблюдением особенностей правописания Толстого.

После слов, прочтение которых вызывает сомнения, ставится знак вопроса в прямых скобках.

На месте неразобранных слов ставится в прямых скобках (1, 2, 3 и т. д. неразобр.), где цифры обозначают количество неразобранных слов.

Из зачеркнутого в рукописи воспроизводится (в сноске) лишь то, что имеет существенное значение.

Более или менее значительные по размерам зачеркнутые места воспроизводятся в тексте в ломаных < > скобках.

Авторские скобки обозначены круглыми скобками.

Примечания и переводы иностранных слов и выражений, принадлежащих Толстому, печатаются в сносках (петитом) без скобок. Редакторские переводы печатаются в прямых скобках.

Обозначенное * как при заглавиях произведений, так и при номерах вариантов означает, что текст печатается впервые в настоящем издании; ** — что текст напечатан был впервые после смерти Толстого.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Л. Н. Толстой, 1873. Художник И. Н. Крамской. Между стр. IV и V.

Примечания

[1]

Корда — веревка, для того, чтобы по кругу гонять лошадей.

[2]

Секач — двухгодовалый кабан с острым, не загнутым клыком.

[3]

См. наст. том, стр. 410.

[4]

Т. 48, стр. 82.

[5]

T. 8, стр. 373.

[6]

T. 48, стр. 62.

[7]

Там же, стр. 63.

[8]

Там же, стр. 66.

[9]

Т. 61, стр. 82.

[10]

Там же, стр. 116.

[11]

Конспект этот в настоящем томе не печатается, он опубликован в т. 48, стр. 167—179.

[12]

Т. 61, стр. 269.

[13]

«Дневники С. А. Толстой», М. 1928, стр. 30.

[14]

Т. 61, стр. 245.

[15]

T. 61, стр. 247.

[16]

«Дневники С. А. Толстой», M. 1928, стр. 33.

[17]

T. 61, стр. 256.

[18]

«Дневники С. А. Толстой», M. 1928, стр. 34.

[19]

T. 61, стр. 321—322.

[20]

T. 61, стр. 283.

[21]

В. A. Вейкшан, «Л. Н. Толстой о воспитании и обучении», изд. Академии педагогических наук, М. 1953, стр. 125.

[22]

Т. 61, стр. 274.

[23]

Т. 61, стр. 283.

[24]

Толстой, «Очерки былого», Гослитиздат, М. 1949, стр. 89 и 91.

[25]

Там же, стр. 79—80.

[26]

«Ясная Поляна. Статьи и документы». Огиз — Госполитиздат, М. 1942, стр. 101—102. См. еще стр. 290 наст. тома.

[27]

Т. 61, стр. 277—278.

[28]

В. В. Нагорнова.

[29]

Все цитируемые письма, при которых не указан источник, не опубликованы и хранятся в ГМТ.

[30]

K. A. Иславин.

[31]

См. вариант № 1 — «Записи к «Азбуке», стр. 427—428.

[32]

Няня С. А. Толстой.

[33]

T. 8. стр. 302.

[34]

См. вариант № 2 — «Наброски тем, статей и рассказов для «Азбуки», I, стр. 428—430.

[35]

[совершенно]

[36]

T. 61. стр. 307.

[37]

См. вариант № 3 — «Оглавление кн. І», стр. 432—433.

[38]

Т. 61, стр. 283.

[39]

T. 61, стр. 289.

[40]

Там же, стр. 269.

[41]

Т. 48, стр. 92.

[42]

Т. 61, стр. 289.

[43]

Там же, стр. 297.

[44]

См. т. 48, стр. 92—93, 130—162.

[45]

См. т. 61. стр. 276.

[46]

См. вариант № 2 — «Наброски тем статей и рассказов для «Азбуки», II—IV, стр. 430—432.

[47]

См. стр. 366—376.

[48]

См. стр. 376—380.

[49]

T. 61, стр. 271.

[50]

Там же, стр. 277.

[51]

Там же, стр. 271.

[52]

Там же, стр. 274.

[53]

T. 61, стр. 269.

[54]

A. H. Бибиков.

[55]

T. 61, стр. 276.

[56]

Там же, стр. 274.

[57]

T. 61, стр. 282.

[58]

«Дневники С. А. Толстой», M. 1928, стр. 102.

[59]

Там же, стр. 104.

[60]

T. 61, стр. 287—288.

[61]

Там же, стр. 289.

[62]

Там же, стр. 289—290.

[63]

Там же, стр. 291—292.

[64]

[рядом.]

[65]

См. т. 61, стр. 292.

[66]

Там же, стр. 294—295.

[67]

Т 61, стр. 295—298.

[68]

Она неизвестна.

[69]

См. т. 61, стр. 299—300.

[70]

Т. 61, стр. 301.

[71]

Там же, стр. 303.

[72]

T. 61, стр. 306.

[73]

т. 61, стр. 304 и 305.

[74]

Там же, стр. 304.

[75]

Т. 83, стр. 208.

[76]

Т. 61, стр. 303—304.

[77]

Имеется в виду рассказ «Пугачев». См. прим. к рассказу «Как тетушка рассказывала о том, как ей разбойник Емелька Пугачев дал гривенник», стр. 631.

[78]

Т. 61, стр. 304—305.

[79]

См. там же, стр. 305.

[80]

Там же, стр. 306—308.

[81]

Cм. там же, стр. 310.

[82]

В т. 61 письмо это ошибочно датировано 29 сентября 1872 г., в то время как оно по содержанию является следующим за письмом от 28 августа и предшествует письму от 15 сентября. См. стр. 321—322.

[83]

Т. 61, стр. 310.

[84]

См. там же, стр. 321.

[85]

Там же, стр. 322.

[86]

Т. 61, стр. 313.

[87]

Там же, стр. 320—321.

[88]

Там же, стр. 323.

[89]

T. 61, стр. 326—388.

[90]

См. письмо № 408, т. 61, стр. 325.

[91]

См. там же, стр. 328.

[92]

Письмо публикуется впервые. В т. 61 оно пропущено. См. т. 90.

[93]

См. письма №№ 410 и 412, т. 61, стр. 328 и 330.

[94]

Текст напечатанного объявления см. в т. 61, стр. 331 (прим. 2 к письму № 412).

[95]

Там же, стр. 330.

[96]

Там же, стр. 331.

[97]

См. т. 61, стр. 336.

[98]

Там же, стр. 336.

[99]

См. там же, №№ 404, 407, 408, 409, 412. Письма Толстого к П. А. Берсу неизвестны. Письма П. А. Берса не опубликованы; хранятся в ГМТ.

[100]

Там же, стр. 324.

[101]

Текст письма, посланный Д. А. Толстому, неизвестен. Сохранился черновик письма, см. т. 61, стр. 338—339. Помимо этого черновика, сохранился и другой, написанный с просьбой рассмотреть в «Азбуке» отдел арифметики и дать о нем печатный отзыв. Письмо это было адресовано, очевидно, В. Я. Буняковскому, ответившему Толстому «на 20 страницах» (см. п. к Н. Н. Страхову от 17 декабря 1872 г., т. 61, стр. 349). В т. 61 этот черновик ошибочно помечен вторым вариантом письма к Д. А. Толстому (см. т. 61, стр. 339—340).

[102]

См. наст. том, стр. 409—411.

[103]

Помимо указанных отзывов известны еще: отрицательный — в церковной газете «Современность» (1873, №№ 23 и 24); и более или менее положительные в журналах — «Народная школа» (1873, 6, стр. 59—64) и «Детский сад» (1873, 1, стр. 49—52).

[104]

Т. 62, стр. 12.

[105]

См. там же, стр. 32—33.

[106]

Т. 61, стр. 349.

[107]

Т. 62, стр. 9.

[108]

Т. 62, стр. 81.

[109]

«Переписка Л. Н. Толстого с H. Н. Страховым», СПб. 1914, стр. 50—52.

[110]

Архив Особого отдела Ученого комитета Министерства народного просвещения за 1874 год, № 200.

[111]

«Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым», СПб. 1914, стр. 102—103.

[112]

См. т. 17, стр. 331—335.

[113]

T. 62, стр. 130.

[114]

В т. 62 (стр. 153) письмо это датировано концом февраля 1875 г. Это неверно. Оно несомненно относится к первым числам февраля 1875 г., так как речь идет о корректуре 1-го листа первой части «Новой азбуки», а в письме, помеченном в т. 62 серединой февраля 1875 г. (№ 137), Толстой говорит о получении уже первого листа второй части (см. № 137, стр. 140).

[115]

См. т. 62, № 132, стр. 137. Письмо это датировано также неверно. Следует: 1875 г. февраля после 20-го.

[116]

Т. 62, стр. 152—153.

[117]

Там же, стр. 157.

[118]

Там же, стр. 158—159.

[119]

Там же, стр. 171.

[120]

T. 62, стр. 171—172.

[121]

Там же, стр. 174.

[122]

Там же, стр. 177.

[123]

Там же, стр. 183.

[124]

T. 62, стр. 204.

[125]

Там же, стр. 186.

[126]

Там же, стр. 185.

[127]

Т. 62, стр. 484.

[128]

Там же, стр. 172.

[129]

«Дневники С. А. Толстой 1891—1897», М. 1929, стр. 63.

[130]

Т. 62, стр. 120.

[131]

Т. 83, стр. 220.

[132]

Т. 62, стр. 200.

[133]

См. там же, стр. 201.

[134]

Там же, стр. 241.

[135]

Там же, стр. 484—485.

[136]

Т. 83, стр. 531.

[137]

Т. 62, стр. 241.

[138]

Там же, стр. 257.

[139]

См. Н. Лысцов, «Из литературных воспоминаний» («Русские ведомости» 1903, № 20 от 20 января).

[140]

См. стр. 341.

[141]

T. 61, стр. 270.

[142]

Там же, стр. 274.

[143]

Там же, стр. 307.

[144]

Т. 85. стр. 139—141.

[145]

См. т. 85, стр. 268.

[146]

Там же, стр. 267.

[147]

T. 62, стр. 130.

[148]

T. 60, стр. 436.

[149]

T. 61, стр. 269.

[150]

Т. 61, стр. 338.

[151]

Т. 8, стр. 60.

[152]

Там же, стр. 61.

[153]

Там же, стр. 365.

[154]

«Воспитание», 1863, т. XIII, кн. I, стр. 1—16.

[155]

Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. X, Гослитиздат, М. 1951, стр. 515.

[156]

«О методах обучения грамоте» — журнал «Ясная Поляна», февраль 1862 г. (см. т. 8, стр. 135).

[157]

Т. 8, стр. 52.

[158]

Там же, стр. 65.

[159]

T. 8, стр. 68.

[160]

Taм же, стр. 68—69.

[161]

Т. 8, стр. 71—72.

[162]

Там же, стр. 72.

[163]

Там же, стр. 72.

[164]

Там же, стр. 96.

[165]

T. 8, стр. 106.

[166]

Tам же, стр. 108.

[167]

T. 48, стр. 167—178.

[168]

Т. 8, стр. 395.

[169]

Там же, стр. 247.

[170]

Т. 17, стр. 71.

[171]

Т. 48, стр. 168.

[172]

Там же.

[173]

Там же, стр. 172.

[174]

T. 48, стр. 175.

[175]

Taм жe, стр. 178.

[176]

Т. 17, стр. 98.

[177]

Там же, стр. 104.

[178]

Там же, стр. 107.

[179]

См. т. 17, стр. 108—111.

[180]

«Яснополянские записки» Д. П. Маковицкого, 29 октября 1905 г., журнал «Октябрь», 1937, № 1, стр. 248.

[181]

«Воспоминания о Л. Н. Толстом ученика Яснополянской школы В. С. Морозова», М. 1917, стр. 55, 77.

[182]

В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 297.

[183]

Так в подлиннике.

[184]

Т. 8, стр. 394.

[185]

T. 48, стр. 93—95, 130—162.

[186]

T. 8, стр. 377.

[187]

Taм же, стр. 378.

[188]

T. 17, стр. 123.

[189]

Там же, стр. 131—132.

[190]

Т. 8, стр. 48.

[191]

T. 62, стр. 32.

[192]

Подробно об этом см. статью «История писания и печатания».

[193]

T. 62, стр. 12.

[194]

T. 61, стр. 349.

[195]

T. 62, стр. 32—33.

[196]

T. 17, стр. 71.

[197]

Там же, стр. 331.

[198]

Так, в 1917 и в 1918 годах московское издательство «Задруга» выпустило два издания «Азбуки» Л. Н. Толстого. Второе издание «Азбуки» Л. Н, Толстого было набрано и опубликовано по новому правописанию под наблюдением и с предисловием проф. П. Н. Сакулина. «Книга для чтения» Л. Н. Толстого также была переиздана в 1921 году.

[199]

А. И. Елизарова, «Л. Н. Толстой. Книга для чтения» — «Печать и Революция», 1922, кн. VII, стр. 328.

[200]

Цит. по изданию: Л. Н. Толстой, «Русская книга для чтения», Детгиз, 1946, стр. 311.

[201]

С. Маршак, «Литература — школе», «Новый мир», 1952, июнь, стр. 201.

[202]

В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 297.