# Письма. 1862 г.

Толстой Л.Н.

## Лев Николаевич Толстой. Письма. 1862


Государственное издательство

художественной литературы

Москва — 1949


Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»


Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY


Подготовлено на основе электронной копии 60-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной

Российской государственной библиотекой


Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru


Предисловие и редакционные пояснения к 60-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании


Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

## Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.


Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая


Перепечатка разрешается безвозмездно.


ГРУППА ПИСАТЕЛЕЙ, февраль, 1856 г.

Стоят: Л. Н. Толстой, Д. В. Григорович

Сидят: И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, А. В. Дружинин, А. Н. Островский

## ПИСЬМА. 1862

ПОДГОТОВКА ТЕКСТА

И КОММЕНТАРИИ

М. А. ЦЯВЛОВСКОГО

О. В. ВОРОНЦОВОЙ-

ВЕЛЬЯМИНОВОЙ

и Н. С. РОДИОНОВА

### 1862

#### 228. A. A. Фету.

1862 г. Января 10—11? Москва.


Тургенев — подлец, которого надобно бить, что я прошу вас передать ему так же акуратно, как вы передаете мне его милые изречения, несмотря на мои неоднократные просьбы о нем не говорить.

Гр. Л. Толстой.

И прошу вас не писать ко мне больше, ибо я ваших, так же как и Т[ургене]ва, писем распечатывать не буду.


Впервые (с пропусками) опубликовано А. А. Фетом в «Русском обозрении», 1890, I, стр. 71, а затем им же в «Моих воспоминаниях», I, стр. 374; полностью в книге H. Н. Гусева «Молодой Толстой», стр. 364. Датируется письмами И. С. Тургенева к Фету из Парижа от 7 и 14 января 1862 г.

Настоящее письмо Толстого, по всей вероятности, является ответом на недошедшее до нас письмо А. А. Фета, сообщившего Толстому содержание письма И. С. Тургенева от 7 января 1862 г. из Парижа (см. А. Фет, «Мои воспоминания», I, М. 1890, стр. 384). Сношения Толстого с Тургеневым прервались на 17 лет; что же касается отношений Толстого с Фетом, то они очень скоро возобновились. В письме к И. С. Тургеневу 1874 г. Фет рассказывает: «Однажды, делая сначала вид, что не замечает меня, в театральном маскараде, Толстой вдруг подошел ко мне и сказал: «Нет, на вас сердиться нельзя» и протянул мне руку» («М. М. Стасюлевич и его современники в их переписке», под редакцией М. К. Лемке, т. III, Спб. 1912, стр. 479).

#### * 229. Т. А. Ергольской.

1862 г. Января 18. Москва.


18 Января.

Chère tante![1]

Дела всё задерживают меня, и я едва ли успею закончить издание раньше половины будущей недели. — Цензура, кажется, много помешает и испортит. Здоровье мое хорошо; но скучно ужасно, и хочется домой. Скажите пожалуйста, чтобы Воейков дал новым учителям рублей 15 денег. Ал[ексею] П[авлович]у2 скажите пожалуйста, что описать я ему всего не успею, а умоляю его и всех приготавливать статьи ко 2-му №-у. Письмо ваше я получил вчера. Что Сережа и посредничество?[3] Напишите мне еще пожалуйста. Всем кланяюсь и целую ваши руки.

Л. Толстой.


Год определяется содержанием: Толстой приехал в Москву хлопотать о цензурном разрешении первого номера журнала «Ясная Поляна».


1 [Дорогая тетенька!]

2 А. П. Соколов.

3 В отсутствие Л. Н. Толстого его замещал, в качестве кандидата мирового посредника, его брат Сергей Николаевич.

#### 230. В. П. Боткину.

1862 г. Января 26. Москва.


Вы на клочке пишете, и я на клочке, но вы как будто с злобой на меня, а я с всегдашней симпатией. Оно правда — выходит, как будто я отжиливаю у вас 600 франков, но я тут ни душой, ни телом не виноват. Получил я ваше письмо[1] в то время, как наверное думал, что умру. Это у меня было всё нынешнее ужасное, тяжелое лето. Я ничего не делал, никому не писал; оттого и на ваше письмо ответил только письмом к сестре и к банкиру Марсельскому, которого теперь забыл и адрес.[2] Я думал, что деньги ваши получены, а оказывается, что банкир их украл. На этой неделе вышлю вам эти несчастные 600 фр.[3] — Я издаю теперь 1-ю книжку своего журнала и в страшных хлопотах.[4] Описать вам, до какой степени я люблю и знаю свое дело, невозможно — да и рассказать бы я не мог. Надеюсь, что в литературе на меня поднимется гвалт страшный, и надеюсь, что вследствие такого гвалта не перестану думать и чувствовать то же самое. У нас жизнь кипит. В Петербурге, Москве и Туле выборы, что твой парламент;[5] но меня с моей точки зрения — признаюсь — всё это интересует очень мало. Покуда не будет большого равенства образования — не бывать и лучшему государственному устройству. Я смотрю из своей берлоги и думаю — ну-ка, кто кого! А кто кого, в сущности совершенно всё равно. Я попал в Мир[овые] Поср[едники] совершенно неожиданно и несмотря на то, что вел дело самым хладнокровным и совестливым образом, заслужил страшное негодование дворян. Меня и бить хотят и под суд подвести, но ни то, ни другое не удастся. Я жду только того, чтобы они поугомонились, и тогда сам выйду в отставку.[6] Существенное для меня сделано. В моем участке на 9000 душ в нынешнюю осень возникли 21 школа[7] — и возникли совершенно свободно, устоят, несмотря ни на какие превратности. Прощайте, жму вашу руку и прошу на меня не серчать. Денег я вам сейчас не высылаю, потому что у меня их нет, но, как сказано, вышлю на этой неделе. Напишите, пожалуйста, как адрес того Марсельского банкира и какие он представил отговорки. — Напишите вообще о себе, о вашем здоровьи я знаю от Фета, который, перестав быть поэтом, не перестал быть отличнейшим человеком и огромно умным. Приедешь в Москву, думаешь, отстал — Катков, Лонгинов, Чичерин вам всё расскажут новое; а они знают одни новости и тупы так же, как и год и два тому назад, многие тупеют, а Фет сидит, пашет и живет и загнет такую штуку, что прелесть. — Об общих наших знакомых не могу сказать, я от всего так отстал, прилепившись к своему делу, что другое и на ум нейдет. — Зубы у меня все повываливаются, а жениться, я всё не женился, да, должно быть, так и останусь бобылем. Бобыльство уже мне не страшно. Что то вы поделываете и когда вас увидишь в России? потому что меня уже заграницей не увидите. —

26 Генваря.


Впервые опубликовано в ТПТ, 4, стр. 81—82. Год определяется содержанием. См. далее п. № 304.


1 Письмо В. П. Боткина из Парижа от 18/30 апреля 1861 г. (ТПТ, стр. 79—80).

2 Письма к М. Н. Толстой и марсельскому банкиру не сохранились. Фамилия марсельского банкира Duprat, как это видно из неотправленного письма Толстого к нему. См. № 304.

3 По-видимому, эти деньги были посланы Толстым В. П. Боткину через банкира на покрытие долга, но Боткиным они получены не были. О неполучении этих денег он писал Толстому из Парижа 18/30 апреля 1861 г. (см. ТПТ, стр. 79—80).

4 Первая книжка журнала «Ясная Поляна» вышла в свет 5 февраля 1862 г.

5 Речь идет о дворянских выборах.

6 Бумага об отставке от исполнения должности мирового посредника была подана Толстым 12 февраля 1862 г. Официальная отставка от Сената последовала 26 мая 1862 г. за № 24124.

7 Количество школ, открытых к этому времени в участке Толстого, на основании имеющихся документов определяется от двадцати до двадцати трех (точных данных не имеется). См. об этом т. 8, стр. 497—499.

Толстой ответил В. П. Боткину в феврале 1862 г. (см. ТПТ, 4, стр. 84—85).

#### 231. Н. Г. Чернышевскому.

1862 г. Февраля 6. Москва.


Милостивый государь Николай Гаврилович! Вчера вышел 1-й номер моего журнала. Я вас очень прошу внимательно прочесть его и сказать о нем искренно и серьезно ваше мнение в «Современнике». Я имел несчастье писать повести, и публика, не читая, будет говорить: «Да... детство очень мило, но журнал?..»

А журнал и всё дело[1] составляют для меня всё.

Ответьте мне в Тулу.

Л. Толстой.

6 Февраля.


Публикуется по фотокопии с подлинника, хранящейся в ГТМ. Местонахождение последнего неизвестно. Впервые опубликовано в ПТС, I, № 49, с неверной датой 3 февраля.

Николай Гаврилович Чернышевский (1828—1889).

С Чернышевским Толстой познакомился, повидимому, вскоре по приезде в Петербург из Севастополя. Отзывы Толстого о Чернышевском противоречивы. При определившемся в 1856 г. расхождении с Чернышевским группы писателей-дворян, группировавшихся около «Современника» (Дружинин, Тургенев, Григорович, Анненков), Толстой стоял гораздо ближе к ним, чем к Чернышевскому. Так, он резко отзывался о Чернышевском в письме к Некрасову от 2 июля 1856 г. (см. п. № 18). В Дневнике 18 декабря 1856 г. и 11 января 1857 г. он записывает свой благоприятный отзыв о Чернышевском (см. т. 47, стр. 105 и 110). 19 декабря 1888 г. Толстой в Дневнике очень сочувственно отзывается о статье Чернышевского о Дарвине («Происхождение теории благотворности борьбы за жизнь»), напечатанной в № 12 «Русской мысли» 1888 г. («статья Чернышевского о Дарвине — прекрасно»). В 1910 г., составляя сборник «Путь жизни», в котором он стремился последовательно изложить всё свое мировоззрение, Толстой в отдел этого сборника «Ложная наука» (гл. XIII, 4), включил мысли Чернышевского, высказанные им в письме к сыну.

Чернышевский в «Современнике» писал о произведениях Толстого в шести своих статьях: 1) «Современник», 1856, № 5, отд. IV, стр. 39—40 (рецензия на сборник «Для легкого чтения», где были напечатаны «Записки маркера»); 2) «Современник», 1856, № 8, отд. IV, стр. 38 (вторая рецензия на тот же сборник); 3) «Современник», 1856, № 11, отд. IV, стр. 28 (рецензия на «Детство и отрочество» и «Военные рассказы»); 4) «Современник», 1856, № 12, отд. III, стр. 53—65 (статья о тех же произведениях); 5) «Современник», 1857, № 1, отд. V, стр. 166—185 (статья об «Утре помещика»; 6) «Современник», 1862, № 3, отд. II, стр. 122—138 (о журнале «Ясная Поляна»).


1 Народные школы. В ответ на просьбу Толстого Н. Г. Чернышевский в мартовской книжке «Современника» дал рецензию (в отделе «Новые книги») на первые два номера журнала «Ясная Поляна» и на две «книжки для детей», выходившие в качестве приложения к журналу. Рецензия эта, отмечая некоторые положительные стороны в деле постановки Яснополянской школы, в первую очередь гуманное отношение к ученикам, в общем резко враждебна идеям, проводимым Толстым в его педагогических статьях. Рецензия Чернышевского вызвала в Толстом раздражение, которое сказалось в его статье «Воспитание и образование», помещенной в № 7 «Ясная Поляна» (подробнее см. т. 8, стр. 559—560).

#### 232. В. П. Боткину.

1862 г. Февраля 7. Москва.


Посылаю вам записку вашего брата, по которой он обещал выслать вам деньги.[1] Пожалуйста, помогите мне разъискать те 600 фр.[2] Адресуйте, ежели будете писать — в Тулу. — Нынче я получил известие об одном из самых по моему мнению серьезных событий за последнее время; хотя событие это наверно останется незамеченным. Тверское дворянство постановило — отказаться от своих прав — выборов более не производить — и только — и посредникам по выбору дворянства и Правительства не служить. Сила![3]

Я здесь — в Москве — отдал всегдашнюю дань своей страсти к игре и проиграл столько, что стеснил себя; вследствие чего, чтобы наказать себя и поправить дело, взял у Каткова 1000 руб. и обещал ему в нынешнем году дать свой роман — Кавказской.[4] Чему я, подумавши здраво, очень рад, ибо иначе роман бы этот, написанный гораздо более половины, пролежал бы вечно и употребился бы на оклейку окон. Что было бы лучше, вы мне скажете в Апреле. Прощайте, жму вашу руку и желаю вам всего лучшего.

Л. Толстой.

7 Февраля.


Впервые опубликовано в ТПТ, 4, стр. 86.


1 Записка Д. П. Боткина неизвестна.

2 См. пп. №№ 230 и 304.

3 Тринадцать тверских дворян (член губернского присутствия А. А. Бакунин, два уездных предводителя дворянства, несколько мировых посредников) в феврале 1862 г. выступили с протестом, поданным в Тверское губернское по крестьянским делам присутствие, против Положения 19 февраля. Они были заключены в Петропавловскую крепость и преданы суду Сената. Это так называемое «Тверское дело» произвело в кругу интеллигенции большое впечатление (см. А. В. Никитенко, «Записки и дневник», Спб. 1904, т. II, стр. 69—70).

4 Толстой обещал Каткову цредоставить ему для «Русского вестника» свой «роман», впоследствии озаглавленный «Казаки». Первая часть повести появилась в первой книге «Русского вестника» за 1863 г.

#### 233. Гр. А. А. Толстой.

1862 г. Февраля 10. Москва.


Здравствуйте, дорогой друг. Я всё жив и всё люблю вас. Я давно не писал вам вот отчего: я провел дурное, тяжелое лето. Я кашлял и думал — был уверен, — что скоро умру. Я доживал, но не жил. В октябре я был в Москве и ожил, принялся за работу, неестественно усиленную, и до нового года находился в этом состоянии. На днях вышел 1-й № моего журнала, я сделал дурной поступок[1] и почти влюбился — всё это вместе заставило меня опомниться и привело в почти нормальное состояние. И я пишу к вам, и хочется вас слышать, видеть и думать. Я был на волоске уехать в Петербург, но не удалось, и нынче еду назад в деревню. Дела у меня пропасть и по посредничеству, и по школе, и по журналу, и по роману, который я обещал напечатать в нынешнем году в Русском Вестнике. — Мне помешали; я еще напишу вам из деревни. Попробуйте прочесть «Ясную Поляну» и скажите ваше мнение.

Целую ваши руки, Лиз[аветы] Анд[реевны]2 и всем, кого вы любите.

Л. Толстой.

10 Февраля.


Впервые опубликовано в ПТ, № 39, стр. 159.


1 Подразумевается проигрыш Толстого в карты.

2 Е. А. Толстая.

#### 234. Гр. А. А. Толстой.

1862 г. Февраля 22. Я. П.


Благодарствуйте за ваше письмо[1] — писать мне некогда, а пожалуйста сделайте одно: достаньте записки из Мертвого дома и прочтите их. Это нужно. —

Целую ваши руки — прощайте. —

Л. Толстой.

23 Февраля.


Опубликовано впервые в «Сборнике Толстовского музея», Гослитиздат. 1937.

Публикуемое письмо является первым отзывом Толстого о «Записках из Мертвого дома» и о Достоевском вообще. Из этого письма видно, что «Записки из Мертвого дома» были высоко оценены Толстым сейчас же по их появлении. Эта высокая оценка сохранилась у Толстого и в дальнейшем. См. письмо Толстого к H. Н. Страхову в сентябре 1880 г. (т. 63, стр. 24). В трактате «Что такое искусство?» «Записки из Мертвого дома» причислены к образцам высшего искусства. В 1904 г. Толстой включил в свой «Круг чтения» два отрывка из «Записок из Мертвого дома»: «Орел» и «Смерть в госпитале».


1 Письмо А. А. Толстой неизвестно.

#### 235. А. Е. Берсу.

1862 г. Марта 17. Я. П.


Любезный Андрей Евстафьевич,

В почтовый Департамент я писать не буду и очень, очень Вас благодарю за ваши хлопоты; а будьте благодетель, дайте Г-ну Попову[1], моему комиссионеру, денег до 200 р., которые я вам высылаю с сею же почтою. В случае, ежели он не возьмет у вас всех денег, оставьте их у себя. Как вы поживаете, надеюсь, что хорошо и что С[офья] А[ндреевна]2 уж здорова и всё по старому. Всем душевно кланяюсь.[3] Я не здоров, журнал идет скверно, хозяйство еще хуже, помещики ненавидят меня всё больше и больше, но я чувствую себя таким довольным и счастливым, как никогда. Вот загадка, M-me Viardo[t].[4] И только оттого, что работаю с утра до вечера, и работа та самая, которую я люблю. Тетушка благодарит за память и кланяется.

Весь ваш Л. Толстой.

17 Марта.


Год определяется содержанием. Текст письма занимает две первых страницы почтового листа, на четвертой странице рукой Толстого написано:

«1862 года, марта 12. Сим свидетельствую, что Г-н Анатолий Томашевский в настоящее время занимает должность приходского учителя».

Андрей Евстафьевич Берс (1808—1868) — врач дворцового ведомства, жил в Москве, занимал квартиру в Кремле. Подробнее см. т. 83, стр. 23.


1 В. М. Попов.

2 Софья Андреевна Берс (1844—1919) — вторая дочь А. Е. и Л. А. Берсов. Жена Толстого с 23 сентября 1862 г. Подробнее см. т. 83, стр. 4—8.

3 Подразумевается семейство А. Е. Берса.

4 Полина Виардо — певица. О ней см. прим. 8 к п. № 66. Ее именем Толстой прозвал младшую сестру Софьи Андреевны — Татьяну Андреевну, которая, обладая хорошим голосом, в это время училась пению.

#### * 236. В. М. Попову.

1862 г. Март. Я. П.


Вас[илий] Мих[айлович]! Первая статья [1 неразобр.] предоставлено на съедение цензуры, но наберите ее — может и пройдет.[1]Если очень изуродуют, не печатайте. 2) Я[сно] П[олянская] школа посылается только малая часть.[2] 3) Томашевский,[3]4) Лукашевич[4], 5) будет Ив[ан] Ил[ьич].[5] О статье «разбор» напишите тотчас же. —


Письмо написано чернилами наверху первого листа типографской рукописи статьи «Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы (продолжение)», вошедшей в мартовскую книгу журнала «Ясная Поляна», и перечеркнуто Поповым карандашом. Датируется содержанием: мартовский номер журнала «Ясная Поляна» разрешен цензурой 2 апреля 1862 г.

Василий Михайлович Попов — студент Московского университета, живя в Москве, помогал Толстому в деле издания журнала «Ясная Поляна».


1 Статья Толстого «Проект общего плана устройства народных училищ», вошедшая в мартовскую книжку «Ясной Поляны» (см. т. 8, стр. 178—210).

2 Посылаемое продолжение статьи Толстого «Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы» напечатано в мартовской книжке журнала «Ясная Поляна» за 1862 г. (т. 8, стр. 76—109).

3 Статья А. К. Томашевского «К[олпенск]ая школа», в мартовской книжке журнала «Ясная Поляна», т. 8 настоящего издания.

4 Статья В. П. Лукашевича в этом номере журнала не появилась, а была напечатана в следующем, апрельском, под заглавием «О необходимости контроля общества над школами».

5 Статья И. И. Авксентьева не попала в мартовскую книжку «Ясной Поляны», а появилась только в майской под заглавием «Заметка о народном чтении». А. П. Сердобольский в письме от 12 января 1862 г. писал Толстому в Москву: «Вам отослана статья Шумилина. Иван Ильич занимается тоже этим делом и выражал, говорят, желание писать о книгах, которые читает народ; ему очень была бы полезна статья Шумилина как материал» (письмо не опубликовано). Статья А. И. Шумилина «Книги Ломинцевской волости» была напечатана в январской книжке «Ясной Поляны».

#### * 237. Гр. С. Н. Толстому.

1862 г. Март — апрель? Я. П.


Посылаю тебе 200 р. из Машенькиных денег. Я их заплачу, а ты вычти, что за книги и Ос. Алекс. и остальное из всего моего тебе долга. —

Отчего ты к нам не ездишь? И меня и тетиньку это мучает. Тетинька меня всё посылает к тебе заплатить визит. И я чувствую себя перед тобой как будто виноватым и в неловком положении. А именно теперь это тяжело, потому что мне вообще не то что дурно, а трудно. — Журнал остановился на 200 подписчиках и как будто не существует для публики, а работы по нем всё больше и больше, с студентами[1] тоже возня усложняется, денег ели достанет, хозяйство требует, чтобы что нибудь предпринять. Уставных грамот 60 неутвержденных, и отказаться от Посредничества нельзя, не окончив их. Я нынче начинаю езду по уст[авным] Грам[отам]. — Тебе, я воображаю, должно быть, тоже не весело в Туле и без денег, так за что же нам как будто обвинять друг друга.

Л. Толстой.


Датируется по содержанию: Толстой подал прошение об увольнении. его от должности мирового посредника 30 апреля 1862 г.


1 Студенты — учителя школ, основанных Толстым.

#### 238. М. Н. Каткову.

1862 г. Апреля 11. Я. П.


11 Апреля.

М. Г. Михаил Никифорович!

Я принялся только на днях за свой запроданный роман[1] и не мог начать раньше. Напишите мне пожалуйста, когда вы желаете иметь его. Для меня самое удобное время — Ноябрь, но я могу и гораздо раньше. Ежели вам это неудобно, напишите прямо, я вам возвращу деньги (я теперь в состоянии это сделать) и все-таки отдам роман только в Русский Вестник, Ежели бы и вовсе раздумали, то я с удовольствием бы и вовсе отказался. Пожалуйста напишите мне обстоятельно и совершенно откровенно. Я, главное, желаю сделать так, чтобы вы были довольны. Журнал мой совсем не идет, и до сих пор о нем небыло ни одного слова в литературе.[2] Такими [замалчиваниями]3 не бывает встречена ни одна поваренная книга. Должно быть, вопросы о централизации и децентрализации и о народности в науке и о фельетоне Безрылова[4] важны. Материалов у меня, особенно на отдел книжки,[5] готово на 3 №-а вперед, и я вообще предан этому делу больше, чем прежде его начала. Ожидаю ответа.

Ваш Л. Толстой.


Печатается по рукописной копии писарской рукой из архива М. П. Каткова (тетрадь № 21), хранящейся в БЛ.

Впервые опубликовано в «Литературном наследстве», М. 1939, № 37/38, стр. 196—197. Месяц и число проставлены на копии; год определяется содержанием: упоминанием о «запроданном романе» и об издании журнала.


1 «Казаки».

2 Об отношении критики к журналу «Ясная Поляна» см. т. 8, а также: H. Н. Гусев, «Молодой Толстой», изд. Толстовского музея, М. 1927, стр. 350—358; С. Ашевский, «Ясная Поляна» Льва Толстого в критике 60-х годов», «Русская школа», 1913, 10, 11. Подробную библиографию критических статей об «Ясной Поляне» см. в книге

В. С. Спиридонова «Л. Н. Толстой. Биобиблиография», т. I, «Academia», М.—Л. 1933.

3 В копии пропуск. Ставим в скобках слово, соответствующее смыслу фразы.

4 Под псевдонимом «Старая фельетонная кляча Никита Безрылов» помещал свои фельетоны в 1861—1862 гг. в редактируемом им журнале 422

«Библиотека для чтения» А. Ф. Писемский. Фельетоны эти, направленные против движения 60-х гг., в частности против литературных вечеров и воскресных школ, вызвали большое возбуждение в прогрессивной печати того времени, особенно в журнале «Искра». Писемский продолжал полемику, после чего редакторы «Искры» вызвали его на дуэль. «Современник» также вступил в полемику, приняв сторону «Искры».

5 «Книжки» выходили ежемесячно в виде приложений к журналу «Ясная Поляна» и содержали материал для детского чтения (см. т. 8).

На письмо Толстого Катков отвечал следующим письмом от 15 апреля 1862 г.:

«Я нисколько не теряю из виду Вашего издания, многоуважаемый Граф Лев Николаевич, и в скором времени буду говорить о нем в «Русском вестнике». В моих статьях найдете Вы, я уверен, чувство самое доброжелательное.

Что же касается до Вашего романа, то как бы ни хотелось мне видеть его поскорее в своих руках, я буду ждать его терпеливо. Вы пишете о взятых Вами из редакции деньгах: Вы бы очень огорчили и обидели меня, если бы вздумали предлагать мне их назад...»

#### 239. П. А. Плетневу.

1862 г. Мая 1. Я. П.


Ради Бога простите меня, многоуважаемый Петр Александрович, что еще не отвечал вам. Я тем более виноват, что мне редко удается получать письма столь приятные, как ваши. Ваше высказываемое сочувствие мне очень дорого. А Робинзона вы похвалили самым лестным для меня образом.[1] —

Тургеневский роман меня очень занимал и понравился мне гораздо меньше, чем я ожидал. Главный упрек, который я ему делаю — он холоден, холоден, что не годится для Тургеневского дарованья. Всё умно, всё тонко, всё художественно, я соглашусь с вами, многое назидательно и справедливо, но нет ни одной страницы, которая бы была написана одним почерком с замираньем сердца, и потому нет ни одной страницы, которая бы брала за душу. — Я очень жалею, что не согласен с вами и Ф. И. Тютчевым[2] — но не согласен.[3] — Между прочим, во избежание недоразумений считаю нужным вам сообщить, что между мной и Г-ном Тургеневым прерваны всякие личные сношения. —

Душевно кланяюсь вашей супруге[4] и благодарю за ее обо мне память. Желал бы, чтобы вашему молодому человеку[5] понравились повести 4-й книжки «Ложкой кормит, а стеблем глаз колет»[6] так же, как Робинзон. Критика его очень мне дорога — ежели он по отцу пошел. —

Истинно уважающий вас

Л Толстой.

1 Мая.


Впервые опубликовано в сборнике «Л. Н. Толстой и П. А. Плетнев», стр. 27. На письме сделана помета рукой П. А. Плетнева: «П[олучено] 4 мая 1862».

Ответ на письмо П. А. Плетнева от 20 марта 1862 г. из Петербурга (там же, стр. 25—26).

Петр Александрович Плетнев (1792—1862) — профессор русской литературы и ректор Петербургского университета, критик и журналист. Один из близких людей к Пушкину, ведавший делом его изданий. Пушкин посвятил Плетневу «Евгения Онегина». После смерти Пушкина Плетнев сделался издателем основанного им «Современника», но в 1847 г. продал право издания Некрасову и Панаеву. В 1849 г. Толстой подавал на имя Плетнева, как ректора Петербургского университета, прошение о разрешении держать экстерном экзамены.

С Плетневым Толстой встречался в Париже в феврале 1857 г. (см. Дневник Толстого, т. 47, стр. 114—116). Переписка Толстого с Плетневым охватывает время с февраля по май 1862 г. и состоит из двух писем Плетнева и одного — Толстого. См. Л. Б. Модзалевский, «Л. Н. Толстой и П. А. Плетнев» — «Толстой. 1850—1860. Материалы, статьи», редакция В. И. Срезневского, Л. 1927. В 1910 г. Толстой вспомнил Плетнева, заметив А. Б. Гольденвейзеру: «Он ко мне был очень ласков» (А. Б. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», II, М. 1923, стр. 89).


1 «Робинзон» — рассказ для детей, помещенный в приложении к журналу Толстого «Ясная Поляна» — «Книжка для детей», кн. 2, февраль 1862 г. П. А. Плетнев прислал Толстому восторженный отзыв о Робинзоне, свой и своего восьмилетнего сына Алексея Петровича Плетнева» в письме от 20 марта 1862 г.

2 Федор Иванович Тютчев (1803—1873) — поэт. Толстой был лично знаком с Тютчевым и очень высоко ценил его как поэта.

3 Речь идет о романе Тургенева «Отцы и дети», опубликованном во втором (февральском) номере «Русского вестника» 1862 г., стр. 473—663.

4 Александра Васильевна Плетнева, рожд. кн. Щетинина (1826—1901) — вторая жена П. А. Плетнева (с 1849 г.).

5 См. прим. 1.

6 См. историю написания этого рассказа в статье Толстого: «Кому у кого учиться писать — крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят», напечатанной сначала в журнале «Ясная Поляна», книжка для чтения за апрель 1862 г., а затем перепечатанной в сочинениях Толстого (см. т. 8 настоящего издания).

#### * 240. T. A. Ергольской.

1862 г. Мая 19. Москва.


Я нынче еду из Москвы, сам не знаю куда — в Бугуруслан[1] или в Елтон,[2] решу в Самаре.[3] Что Сережа? Пожалуйста напишите про него или он сам — в Самару на почту. Никого не видал, кроме Берсов, Каткова и Аксакова. Докончил статьи в 4-й №;[4] просите Господа не падать духом, а работать и работать, что я и намерен делать. Письмо Барону Nольде впишите имя, отчество и пошлите.[5] — Мальчики здоровы, Москва нам не нравится. По журналу слава Богу. — Целую ваши руки.

Л. Толстой.


На конверте:

Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской. В Тулу. Ясные Поляны.


Дата определяется почтовыми штемпелями на конверте.


1 Бугуруслан — уездный город Самарской губернии.

2 Елтон (Элтон), или, собственно, Алтан-нор, то есть Золотое озеро (у татар и калмыков) — соленое озеро в Астраханской губернии.

3 12 мая 1862 г. Толстой, почувствовав себя переутомленным и физически нездоровым (он сильно кашлял), поехал на кумыс в Самарскую губернию с двумя своими учениками Василием Морозовым и Егором Черновым.

До Москвы Толстой доехал на лошадях, от Москвы по железной дороге до Твери, а из Твери до Самары на пароходе по Волге. См. запись в Дневнике под 20 мая 1862 г. (т. 48).

4 В № 4 (апрельском) «Ясной Поляны» была помещена статья Толстого «Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы (продолжение)». См. т. 8, стр. 110—125.

5 Вероятно, бар. Николай Карлович Нольде, заседатель Палаты гражданского суда в 1856—1858 гг. Письмо к нему Толстого неизвестно.

#### * 241. М. А. Маркович.

1862 г. Мая 19. Москва.


Ваш искренний сочувственный голос очень был мне приятен, от души благодарю вас за то, что вы написали мне. Я еще виноват перед вами. Я всю весну и лето (прошлое) кашлял и думал, что я вот, вот умру. И в это время я получил ваше письмо, на которое не ответил.[1] Зимой я поправился, но теперь опять кашляю и нынче уезжаю на кумыс. В издании вследствие этого выйдет маленькая неакуратность, которая наверстается, ежели здоровье поправится.

Как ни плохи первые три книжки Я[сной] П[оляны], вы видите из них, что мы хотим, а вы можете.

Присылайте мне пожалуйста и позволяйте быть откровенным.

Л. Толстой.


Письмо написано из Москвы, как и предыдущее письмо Ергольской, в день отъезда на кумыс в Самарскую губернию. См. прим. 3 к п. № 240.

Мария Александровна Маркович, рожд. Велинская (1829—1907) — писательница, известная под псевдонимом Марко Вовчок, писала преимущественно романы и рассказы из крестьянского быта.


1 Письмо М. А. Маркович к Толстому от 1861 г. неизвестно.

#### 242. Т. А. Ергольской.

1862 г. Мая 24. Казань.


Chère tante!

Я в Казани у Вл[адимира] Ив[ановича].[1] Путешествие до сих пор было наслажденье. — Попросите Ник[олая] Павл[овича]2 распорядиться высылать № Ясн[ой] П[оляны] Вл[адимиру] И[вановичу] Юшкову в Казань, еще велите выслать бюст[3] Nicolas и пришлите Вл[адимиру] Ив[ановичу] и мою карточку. Обнимаю вас.

Л. Толстой.


На конверте:

В Тулу. Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской. Для доставления в С. Ясную Поляну.


Впервые опубликовано в Б. I, 1, стр. 457. На конверте помета рукой Т. А. Ергольской: «Получила 7-го июня 1862 года. Четверг. Тула».


1 Владимир Иванович Юшков (1789—1868) — отставной полковник. Женившись в 1817 г. на тетке Толстого гр. П. И. Толстой, поселился в Казани. В 1850-х гг. он разошелся с женой. В его доме в Казани провел Толстой юность. Подробнее см. тт. 46 и 59.

2 Н. П. Петерсон.

3 Бюст H. Н. Толстого работы Гифса.

#### 243. T. A. Ергольской.

1862 г. Мая 27. Самара.


Chère tante!

Я нынче еду из Самары за 130 верст в Каралык, — Николаевского уезда. Адрес мой — в Самару, Юрию Федоровичу Самарину,[1] для передачи Л. H. Т. Путешествие я сделал прекрасное, место мне очень нравится, здоровье лучше, т. е. меньше кашляю. Алексей и ребята живы и здоровы, что можете сообщить их родным. Пожалуйста напишите мне о Сереже или он сам. Всем дорогим товарищам[2] поклон и прошу их писать мне, что и как у них делается и живется. Влад. Ив.[3]молодцом еще. С места напишу вам подробнее.

Целую ваши руки. Л. Толстой.

27 Мая.

Разумеется, известия о Машеньке 4 вы мне сообщите.


Впервые опубликовано в Б. I, 1, стр. 457.


1 Юрий Федорович Самарин (1819—1876) — общественный деятель и писатель, один из видных представителей славянофильства. В 1858 г. Самарин был назначен от правительства в Самарский комитет по улучшению быта крестьян и принимал деятельное участие в проведении крестьянской реформы в этой губернии. В эпоху создания «Войны и мира» Толстой неоднократно беседовал с Ю. Ф. Самариным о своих исторических воззрениях. Неотправленное письмо Толстого к Ю. Ф. Самарину 1867 г. см. в т. 61.

2 Толстой подразумевает студентов-учителей в открытых им школах.

3 В. И. Юшков.

4 М. Н. Толстая в это время жила в Швейцарии.

Т. А. Ергольская ответила Толстому письмом от 11 июня 1862 г.

#### 244. Т. А. Ергольской.

1862 г. Июня 28. Каралык.


Chère tante![1]

Вот уж месяц, как я без всяких известий о вас и из дома, пожалуйста напишите мне о всех, во 1) родных, во 2) студентах и т. д. Вы, верно, получили мои два письма. Мы с Алексеем толстеем, в особенности он, но кашляем немного, тоже в особенности он. Живем мы в кибитке, погода прекрасная. Я нашел приятеля Столыпина Атаманом в Уральске[2] и ездил к нему и привез оттуда писаря, но диктую и пишу мало.[3] Лень одолевает при кумысе.[4] Через две недели я намерен отсюда выехать, и потому к Ильину дню думаю быть дома. Меня мучает неизвестность в этой глуши и еще мысль о том, что я безобразно отстал в издании журнала. Целую ваши руки. Пожалуйста, пишите подробно о Сереже, Маше, студентах, которым кланяюсь.

Л. Толстой.

28 Июня.

При сем письма ребят родителям.


Впервые опубликовано в Б. I, 1, стр. 457—458.


1 [Дорогая тетенька!]

2 Аркадий Дмитриевич Столыпин (1821—1899) — приятель и сослуживец Толстого по Севастополю. А. Д. Столыпин после Крымской войны был атаманом Уральского казачьего войска.

3 В Каралыке была написана Толстым статья «Воспитание и образование». См. т. 8, стр. 211—246.

4 О пребывании Толстого в Каралыке см. воспоминания его ученика В. С. Морозова, изд. «Посредник», М. 1917.

#### 245. Гр. А. А. Толстой.

1862 г. Июля 22—23? Москва.


Я получил ваше письмо,[1] дорогой друг, перед отъездом из Самары, и решил отвечать из Москвы. Благодарствуйте за вашу любовь; я совсем не так болен, даже совсем не болен. А бедный Кутлер![2] Я видел его, и мне кажется, что он уж мертвый. Говорят, однако, что ему лучше. Какие это опасения вы имели на мой счет? Это меня интриговало всё время и только теперь, получив известия из Ясной Поляны, я всё понял. Хороши ваши друзья! Ведь все Потаповы,[3] Долгорукие[4] и Аракчеевы[5] и равелины[6] — это всё ваши друзья. Мне пишут из Ясной: 1-го Июля приехали 3 тройки с жандармами, не велели никому выходить; должно быть и тетиньке, и стали обыскивать.[7] — Что они искали — до сих пор неизвестно. Какой-то из ваших друзей, грязный полковник, перечитал все мои письма и дневники, которые я только перед смертью думал поручить тому другу, кот[орый] будет мне тогда ближе всех; перечитал две переписки, за тайну кот[орых] я бы отдал всё на свете, — и уехал, объявив, что он подозрительного ничего не нашел. Счастье мое и этого вашего друга, что меня тут не было, — я бы его убил! Мило! славно! Вот как делает себе друзей правительство. Ежели вы меня помните с моей политической стороны, то вы знаете, что всегда и особенно со времени моей любви к школе, я был совершенно равнодушен к правительству и еще более равнодушен к теперешним либералам, кот[орых] я презираю от души. Теперь я не могу сказать этого, я имею злобу и отвращение, почти ненависть к тому милому правительству, кот[орое] обыскивает у меня литографские и типографские станки для перепечатывания прокламаций Герцена, кот[орые] я презираю, кот[орые] я не имею терпения дочесть от скуки. Это факт — у меня раз лежали неделю все эти прелести прокламации и Колокол, и я так и отдал, не прочтя. Мне это скучно, я всё это знаю и презираю не для фразы, а от всей души.

И вдруг меня обыскивают с студентами, всё равно, ежели бы вас стали обыскивать в убитом ребенке. Право, это не так еще оскорбительно. Ежели они знают и заботятся о моем существовании, то им бы можно узнать лучше. Милые ваши друзья! Я еще не видал тетиньки, но воображаю её. — Как то я писал вам о том, что нельзя искать тихого убежища в жизни, а надо трудиться, работать, страдать. Это всё можно, но ежели бы можно было уйти куда-нибудь от этих разбойников с вымытыми душистым мылом щеками и руками, кот[орые] приветливо улыбаются. Я, право, уйду, коли еще поживу долго, в монастырь, не Богу молиться — это не нужно по моему, а не видать всю мерзость житейского разврата — напыщенного, самодовольного и в эполетах и кринолинах. — Тьфу! — Как вы, отличный человек, живете в Петербурге? Этого я никогда не пойму, или у вас уж катаракты на глазах, что вы не видите ничего.

Л. Толстой.


Впервые опубликовано в ПТ, № 41. Дата определяется содержанием: Толстой вернулся в Москву из Самарской губернии 21 июля и пробыл в Москве три дня.


1 Письмо А. А. Толстой от 14 июня 1862 г. (см. ПТ, стр. 159—160).

2 Федор Федорович Кутлер.

3 Толстой имеет в виду Александра Львовича Потапова (1818—1886), бывшего в 1860—1861 гг. московским обер-полицмейстером, в 1861— 1864 гг. управляющим III отделением. В 1874—1876 гг. Потапов был начальником III отделения и шефом жандармов.

4 Кн. Василий Андреевич Долгоруков (1804—1868). 14 декабря 1825 г., будучи корнетом л.-гв. конного полка, находился в Зимнем дворце с внутренним караулом и с тех пор пользовался благоволением Николая I; в 1841—1856 гг. военный министр, в 1856—1866 гг. начальник III отделения и шеф жандармов.

5 Гp. Алексей Андреевич Аракчеев (1769—1834) — временщик при Александре I.

6 Равелины Петропавловской крепости в Петербурге служили местом заключения наиболее важных «политических преступников».

7 Обыск в Ясной Поляне был сделан по распоряжению шефа жандармов кн. Долгорукова 6 июля 1862 г. по доносу на Толстого и на учителей его школ — «студентов», как их называли, агента III отделения Зимина (он же Шипов). Агент доносил, «что при графе находится более 200 студентов разных университетов и без всяких видов, большая часть из сих студентов проживают в волостных правлениях участка графа Толстого и занимают должности учителей крестьянских мальчиков, а также писарей в волостных правлениях, по воскресным же дням все они собираются к графу... На четвертой неделе минувшего великого поста к графу Толстому привезены были из Москвы литографические камни со шрифтом и какие-то краски; на этих камнях... предположено было печатать какие-то запрещенные сочинения, но это предположение не состоялось потому, что Ясные Поляны, где предполагалось прежде печатать, близки к городу; все эти камни и инструменты для печатания перевезены потом в другое имение графа в Курскую губернию и что печатание на привезенных к графу литографских камнях начнется с августа».

Далее агент Зимин-Шипов доносил: «В имении его сиятельства графа Льва Толстого в числе показанных мною учителей находится еще один курьер, должность его состоит в частых поездках по трактам к Харькову и в Москву, также у его сиятельства часто бывают продавцы разного товара из Стародубенных слобод, которые у него иногда ночуют и живут по 1 и по 2 дня. Также мне известно, что в августе месяце настоящего года предполагается у его сиятельства печатание какого-то манифеста по случаю тысячелетия России и оный манифест был у них на просмотрении и отправлен для чего-то за границу, но куда, мне неизвестно. — К тому же в доме его сиятельства из кабинета и канцелярии устроены потайные двери и лестницы и вообще дом в ночное время всегда оберегается большим караулом». (Дело III отделения собственной его величества канцелярии «О графе Льве Толстом», Спб. 1906, стр. 40, 42.)

Обыск в Ясной Поляне был произведен в составе жандарма Дурново, штаб-ротмистра Кабеляцкого, прибывшего из Крапивны исправника и станового. Обыск продолжался два дня и не ограничился одной Ясной Поляной, но был произведен и в некоторых школах (Кривцово, Колина) и имении покойного брата Толстого Николая Николаевича — Никольское-Вяземское, Чернского уезда. Осмотру дома и кабинета в рапорте Дурново посвящены следующие строки: «По осмотру кабинета и дома гр. Толстого никаких предосудительных бумаг не оказалось, и только по некоторым частным письмам, писанным в 1858 г. к нему Тургеневым, можно было судить, что он находится в коротких сношениях с Герценом и что переписка прошлых годов чрезвычайно большая, но писем нынешнего года найдено очень мало». У студентов были отобраны для проверки виды на жительство. Очевидец этого обыска тульский педагог E. Л. Марков в своей статье «Живая душа в школе» («Вестник Европы», 1900, 2, стр. 584) передает следующие подробности: «Как мировой посредник первого призыва, горячо сочувствовавший делу освобождения крестьян, гр. Л. Толстой действовал, разумеется, в таком духе, который страшно ожесточил против него огромное большинство помещиков. Он получил множество писем с угрозами всякого рода: его собирались и побить и застрелить на дуэли; на него писались доносы...

В отсутствие Льва Николаевича в доме его проживала хозяйкой старушка-тетка, да гостила с детьми родная сестра графа, Мария Николаевна, по мужу тоже графиня Толстая. Я и наш общий приятель Г. А. Ауэрбах проводили это лето с своими семьями верстах в пяти от Ясной Поляны, сняв внаймы дом одного помещика в той же Малиновой Засеке, среди которой была и Ясная Поляна. Вдруг рано утром к нам верховой из Ясной Поляны. Нас просят поскорее приехать по важному делу. Мы с Ауэрбахом садимся в шарабан и катим что есть духу. Въезжаем на двор, смотрим — там целое нашествие! Почтовые тройки с колокольчиками, обывательские подводы, исправник, становые, сотские, понятые и в довершение всего — жандармы. Жандармский полковник во главе этой грозной экспедиции, со звоном, шумом и треском подкатившей вдруг к мирному дому Льва Николаевича, к бесконечному изумлению деревенского люда. Нас едва пропустили в дом. Бедные дамы лежат чуть не в обмороке. Везде кругом стража, всё разрыто, раскрыто, перевернуто, ящики столов, шкапы, комоды, сундуки, шкатулки. В конюшне поднимают ломом полы; в прудках парка стараются выловить сетью преступный типографский станок, вместо которого попадаются только одни невинные караси да раки. Понятно, что злополучную школу и подавно вывернули вверх дном, но, не найдя ничего, отправились таким же людным и шумным свадебным поездом, гремя колоколами и гремушками, по всем, кажется, 17-ти школам мирового участка, перевертывая столы и шкапы, забирая тетради и книги, арестовывая учителей и поселяя, конечно, в темной мужицкой толпе, без того не особенно дружелюбной к школе и учению, — самые нелепые предположения...»

Об обыске в Ясной Поляне см. также: воспоминания Д. Д. Оболенского «Наброски и воспоминания» — «Русский архив», 1894, 10; Т. А. Кузминская, «Моя жизнь в доме и в Ясной Поляне. 1846—1862», М. 1925, стр. 123; «Жандармский обыск в Ясной Поляне в 1862 г.» — «Звенья», 1932, кн. 1, стр. 374—412.

#### * 246. Гр. С. Н. Толстому.

1862 г. Августа 6. Я. П.


Я приехал недели две после твоего отъезда.[1] Маша же выехала из Вех в тот самый день, как ты выехал из Тулы. Она пробудет здесь до 17 Авг[уста]. Кумыс чудес не делает, как и всякое лечение, но кашель мой прошел. Главное событие, случившееся у нас во время твоего отсутствия, это посещение Ясн[ой] Пол[яны] жандармами. Это было без меня при Маше. Нарочно присланный из Петербурга Полковн[ик] Жандарм[ский] Дурново с исправником, Становым и каким то частным Приставом подкатили с колоколами на 3-х тройках. Все студенты были в Ясной: их арестовали во флигеле и стали объискивать, потом пошли в мой кабинет, где жила Маша, перерыли там всё, лазили в фотографию, в судно, в подвал, поднимали камни, ездили в Крыльцово и в Колпну, ездили в Никольское, всё перерыли и, разумеется, ничего не нашли. Искали, главное, типографию, в котор[ой] я должен печатать воззвание. Должно быть какой нибудь Михаловский[2] так удружил мне доносом. Я еще ничего не предпринял по этому случаю, но намерен написать письмо Государю. — Студенты, Машинька и тетинька перепугались страшно и прятали разные письма, котор[ые] не нужно было и нечего было прятать. — Жандарм объявил, что ничего не нашел подозрительного; но ежели можно нагрянуть в дом, то завтра можно нагрянуть и сковать меня и тетиньку без всякой причины. Когда я узнал про всё это по письму в Москве, мне это было только смешно, как и тебе, может быть, покажется, но чем дольше проходит времени, тем больше это злит и мучает. — Остальное у нас всё по старому — тетинька, студенты, коростовое хозяйство и т. д. Школы не начинались. Журнал отстал на 2 месяца почти, но идет и подписка и хорошее о нем мнение. У тебя, сколько я могу судить по письму Мещерского[3] и словам Михея,[4] всё идет — т. е. ничего особенно, след[овательно] дурного не случилось.

Машинька на мой взгляд действительно переменилась много к лучшему, стала спокойнее, проще, доверчивее. Нынче был управляющий, молодой немец, который мне очень понравился, я попросил его подождать тебя две недели, как ты хочешь приехать. Мне однако, по правде сказать, не хотелось бы, чтобы ты приезжал так скоро. Мне всё кажется, что тебе бы хорошо было пожить подольше вне милого отечества, кот[орое] на тебя нехорошо действует. В Туле у тебя ничего особенного нет, по слухам, я сам не был, Петерсон[5] ездит. Машенька без меня была у Маши[6] и привозила c собой Гришу,[7] от него все наши пришли в радость, а Наталь[я] Петр[овна]8 внушила ему, чтобы он целовал ручки и чувствовал. — Видел я в Казани Влад[имира] Ив[ановича]9 — точно такой же, как был. Ну да об этом всё расскажу на словах. Деньги посылаются с сею же почтою 500 р. Ежели прошла неделя 6 дней с получения твоего письма, то право нельзя было иначе. От Михея только 300 р., остальные Машенькины. Михей еще не получал за землю. — Прощай, Машинька и тетинька тебя целуют. Письма и ведомость Мещерского посылаю, Михей приедет завтра, и я велю ему написать.

Л. Толстой.

6 Августа.


1 С. Н. Толстой уехал за границу в Бе (Вех, Швейцария).

2 Валерьян Ильич Михаловский — помещик Крапивенского уезда. Его фамилия стоит первой под жалобой на Толстого крапивенских дворян, поданной уездному предводителю дворянства в августе 1861 г. Михаловский был выбран крапивенским дворянством в мировые посредники 4-го участка, но вместо него в посредники тульским губернатором был назначен Толстой. См. письмо к нему № 216.

3 Мещерский — управляющий имением С. Н. Толстого.

4 Михей — староста имения С. Н. Толстого.

5 Н. П. Петерсон.

6 Мария Михайловна Шишкина, жена С. Н. Толстого.

7 Григорий Сергеевич Толстой.

8 Н. П. Охотницкая.

9 В. И. Юшков.

#### 247. С. А. Рачинскому.

1862 г. Августа 7. Я. П.


Письмо ваше, любезнейший Сергей Алексеевич,[1] одно из тех, которые я считаю наградой за свою неблагодарную (в смысле сочувствия публики) деятельность. Я и не рассчитываю на эти награды, но тем приятнее их получать. Вы прочли, поняли и кое с чем согласны; большинство же говорит: «Это какой Толстой? не Алексей?[2] не Оберпрокурор?[3] Ах, да «Детство». Он мило пишет», и успокоиваются. Стòю[4] я на днях пошлю свои книжки. Я его самого не знаю; но знаю его заведение, и все-таки оно самое интересное и, главное, единственное почти живое заведение из всех немецких школ.[5] Остальные, вы знаете, как мертвы, совсем мертвы.

Что бы вы или ваша сестра[6] написали мне в «Я[сную] П[оляну]» о жизни и развитии вашей школы. Оттенок школы под женской рукой очень интересен; особенно в вашем семействе. Учителя в школах все студенты. Все бывшие семинаристы (их было у меня шесть) не выдерживают больше года, запивают или зафранчиваются. Главное условие, по моему необходимое для сельского учителя, это уважение к той среде, из к[отор]ой его ученики, другое условие — сознание всей важности ответственности, к[отор]ую берет на себя воспитатель. Ни того ни другого не найдешь вне нашего образования (университетского и т. п.). Как ни много недостатков в этом образовании, это выкупает их; ежели же этого нет, то уж лучше всего учитель мужик, дьячек и т. п., тот так тождественен в взгляде на жизнь, в верованиях, привычках с детьми, с кот[орыми] имеет дело, что он невольно не воспитывает, а только учит. Или учитель совершенно свободный и уважающий свободу другого, или машина, посредством к[отор]ой выучивают, чему там нужно. — У меня 11 студентов, и все отличные учителя. — Разумеется, наши совещания и журнал содействуют этому, но, право, сколько я не знал студентов, такая славная молодежь, что во всех студенческих историях обвиняешь невольно не их. Разумеется, всё зависит от направления. Дать известное направление, навести на более серьезный взгляд — есть цель моего журнала. На днях были у нас школьные сельские учителя, студенты не нашего кружка, и эти господа уверяли, что библия есть сброд нелепостей, к[отор]ые нужно передавать ученикам, и что цель школы есть уничтожение суеверий. Меня не было, но все наши спорили против них. Вы говорите — не студентов. А я советую вам студентов, только с руководителем. Студенты на мой взгляд не имеют и не могут иметь направлений; они только люди, способные принять направление. Я рекомендовать не могу, я бы сам взял и поместил еще 10 студентов, к[отор]ых ищу. Советую взять студента, и вы увидите, как вся quasi-либеральная дребедень, яко воск от лица огня, растает от прикосновения с народом.

Душевно кланяюсь всем вашим и жму вашу руку.

Л. Толстой.

7 Августа.

Я переврал ваше отчество, кажется, извините и поправьте. —


Впервые опубликовано в «Русских пропилеях», 1916, II, стр. 264—265.

Сергей Александрович Рачинский (1833—1902) — ботаник, в 1856 г. уехал за границу для подготовки к профессуре. Был знаком с Лассалем и Листом. Перевел на немецкий язык «Семейную хронику» Аксакова, напечатанную в Лейпциге в 1858 г. По возвращении в Москву занимал кафедру физиологии растений в Московском университете. В это же время стал одним из редакторов «Русского вестника», помещая в нем популярные статьи по ботанике, педагогике, музыке, истории искусства; в эти же годы напечатал ряд переводов. Зиму 1861 г. он по болезни провел в Риме вместе с Листом и В. П. Боткиным. В 1886 г., вследствие университетского конфликта, вместе с М. Н. Капустиным, И. К. Бабстом, Ф. М. Дмитриевым и Б. Н. Чичериным подал в отставку и поселился в имении своего брата, Татеве (Бельского уезда Смоленской губернии), где посвятил себя школьному делу.


1 Ошибка Толстого: Рачинский Сергей Александрович, а не Алексеевич.

2 Гр. Алексей Константинович Толстой (1817—1875) — поэт, троюродный брат Л. Н. Толстого, с которым он познакомился в Петербурге в 1856 г.

3 Гр. Александр Петрович Толстой (1801—1873) — двоюродный дядя Л. Н. Толстого, обер-прокурор Синода в 1856—1862 гг.

4 Карл Волькмар Стой (1815—1885) — немецкий педагог, основатель и руководитель нескольких учебных заведений и педагогических семинарий в Иене, профессор Иенского университета. Об учебном заведении Стоя Рачинским напечатан был очерк в «Русском вестнике», 1857, № 9; Толстой осматривал его школу в 1861 г.

5 В письме к Толстому от 22 мая из Татева С. А. Рачинский советовал Толстому послать журнал «Ясная Поляна» Стою. «Само собою разумеется, — пишет Рачинский, — что Стой найдет Ваши мнения дикими, Ваши методы фантастическими. Но он человек умный и внимательно приглядывающийся к детям. Я убежден, что Ваши наблюдения не пройдут для него даром и что в глубине души он согласится с Вами во многом, даже если не захочет самому себе признаться в этом. Дело в том, что во многих из Ваших положений, которые кажутся парадоксами в силу привычки к совсем иному, лежит неотразимая истина...» Письмо Рачинского напечатано в сборнике ПТТ, стр. 210.

6 Варвара Александровна Рачинская (1836—1910), о ее школе писал Рачинский в своем письме от 22 мая 1862 г.

#### 248. Гр. А. А. Толстой.

1862 г. Августа 7. Я. П.


Я вам писал из Москвы; я знал всё только по письму; теперь, чем дольше я в Ясной, тем больней и больней становится нанесенное оскорбление и невыносимее становится вся испорченная жизнь. Я пишу это письмо обдуманно, стараясь ничего не забыть и ничего не прибавить, с тем, чтобы вы показали его разным разбойникам Потаповым и Долгоруким, кот[орые] умышленно сеют ненависть против правительства и роняют Государя во мнении его подданных. Дела этого оставить я никак не хочу и не могу. Вся моя деятельность, в кот[орой] я нашел счастье и успокоенье, испорчена. Тетинька больна так, что не встанет. Народ смотрит на меня уж не как на честного человека, мнение, к[отор]ое я заслужил годами, а как на преступника, поджигателя или делателя фальшивой монеты, к[отор]ый только по плутоватости увернулся. «Что, брат? попался! будет тебе толковать нам об честности, справедливости; самого чуть не заковали». О помещиках, что и говорить, это стон восторга. Напишите мне, пожалуйста, поскорее, посоветовавшись с Перовским[1] или А. Толстым,[2] или с кем хотите, как мне написать и как передать письмо Государю? Выхода мне нет другого, как получить такое же гласное удовлетворение, как и оскорбление (поправить дело уже невозможно), или экспатриироваться, на что я твердо решился. К Герцену я не поеду. Герцен сам по себе, я сам по себе. Я и прятаться не стану, я громко объявлю, что продаю именья, чтобы уехать из России, где нельзя знать минутой вперед, что меня, и сестру, и жену, и мать не скуют и не высекут, — я уеду.

Но вот в чем дело и смешно, и гадко, и зло берет. — Вы знаете, что такое была для меня школа, с тех пор, как я открыл ее, это была вся моя жизнь, это был мой монастырь, церковь, в которую я спасался и спасся от всех тревог, сомнений и искушений жизни. Я оторвался от нее для больного брата и, еще более усталый и ищущий труда и любви, вернулся домой и неожиданно получил назначение в Посредники. У меня был журнал, была школа, я не посмел отказаться перед своей совестью и в виду того ужасного, грубого и жестокого дворянства, к[отор]ое обещалось меня съесть, ежели я пойду в Посредники. Вопли против моего посредничества дошли и до вас,[3] но я просил два раза суда и оба раза суд объявил, что я не только прав, но что и судить не в чем;[4] но не только перед их судом, перед своей совестью я знаю, особенно последнее время, что я смягчал, слишком смягчал закон в пользу дворян. — В этот же год начались школы в участке. Я выписал студентов и, кроме всех других занятий, возился с ними. Все из 12-ти, кроме одного, оказались отличными людьми; я был так счастлив, что все согласились со мной, подчинились, не столько моему влиянию, сколько влиянию среды и деятельности. Каждый приезжал с рукописями Герцена в чемодане и революционными мыслями в голове и каждый, без исключения, через неделю сжигал свои рукописи, выбрасывал из головы революционные мысли и учил крестьянских детей священной истории, молитвам, и раздавал Евангелия читать на дом. Это факты, все 11 человек делали это без исключения и не по предписанию, а по убеждению. Я голову даю на отсечение, что во всей России в 1862 году не найдется такого 12-го студента.

Всё это шло год — посредничество, школа, журнал, студенты и их школы, кроме домашних и семейных дел. И всё это шло не только хорошо, но отлично. Я часто удивлялся себе, своему счастью и благодарил Бога за то, что нашлось мне дело тихое, неслышное и поглощающее меня всего. К весне я ослабел, доктор велел мне ехать на кумыс. Я вышел в отставку и только желал удержать силы на продолжение дела школ и их отраженья — журнала. Студенты всё время [моего] отсутствия вели себя так же хорошо, как и при мне; на рабочую пору они закрыли школы и жили в Ясной с тетинькой. Сестра приехала из за границы повидаться с нами и поместилась в моем кабинете. Меня ждали с дня на день. — 6-го Июля с колокольчиками и вооруженными жандармами подскакали три тройки к Ясенскому дому. Судьи и властелины мои, от кот[орых] зависела моя судьба и судьба 75-летней тетиньки и сестры и 10 молодых людей, состояли из какого-то жандармского Полковника Дурново, Крапивенского Исправника, Станового и частного Пристава — Кобеляцкого, выгнанного из какой то службы за то, что он был бит по лицу, и занимающего в Туле должность Губернаторского Меркурия. Этот самый Господин прочел все те письма, к[отор]ые читал только я и та, к[отор]ая их писала, и мой дневник, к[отор]ый никто не читал. — Они подъехали и тотчас же арестовали всех студентов. Тетинька выскочила мне на встречу — она думала, что это я, и с ней сделалась та болезнь, от к[отор]ой она и теперь страдает. Студентов обыскали везде и ничего не нашли. Ежели бы могло быть что-нибудь забавно, то забавно то, что студенты тут же, в глазах жандармов, прятали в крапиву и жгли те невинные бумаги, кот[орые] им казались опасны. Всё кажется опасным, когда вас наказывают без суда и без возможности оправдания.

Так что ежели бы и было что-нибудь опасного, вредного, то всё бы могло быть спрятано и уничтожено. Так что вся поездка в наших глазах не имеет другой цели, кроме оскорбления и показания того, что дамоклесов меч произвола, насилия и несправедливости всегда висит над каждым. Частный Пристав и Жандарм не преминули дать почувствовать это всем в доме: они делали поучения, угрожали тем, что возьмут, требовали себе есть и лошадям корму без платы. Вооруженные жандармы ходили, кричали, ругались под окнами сестры, как в завоеванном крае. Студентам не позволяли перейти из одного дома в другой, чтоб пить чай и обедать. Ходили в подвалы, в ватер-клозет, в фотографию, в кладовые, в школы, в физический кабинет, требовали все ключи, хотели ломать, и не показали никакой бумаги, на основании которой это делалось. Всего этого мало — пошли в мой кабинет, который был в то время спальней сестры, и перерыли всё; частный пристав прочел всё, что мне писано и что я писал с 16 лет. Не знаю, в какой степени он нашел всё это интересным, но он позволил сестре выдти в гостиную и позволил ей лечь спать, когда пришел вечер, и то только после того, как его об этом попросили. Тут тоже происходили те же глупые, возмутительные сцены. Они читали и откладывали подозрительные письма и бумаги, а сестра и тетинька, вне себя от испуга, старались прятать самые невинные бумаги. Частному приставу показалось подозрительным письмо старого князя Дундукова Корсакова, и секретарь мой утащил это письмо из фуражки, куда оно было отложено. Разумеется, и тут ничего не найдено. Я уверен, что подозрительнее всего показалось то, что нет ничего запрещенного. Я твердо уверен, что ни один Петербургский дворец в 1/100 долю не оказался бы так невинен при обыске, как невинна оказалась Ясная Поляна. Мало этого, они поехали в другую мою Чернскую деревню, почитали бумаги покойного брата, к[отор]ые я, как святыню, беру в руки, и уехали, совершенно успокоив нас, что подозрительного ничего не нашли, и прочитав всем поученья и потребовав себе обедать.

Я часто говорю себе, какое огромное счастье, что меня не было. Ежели бы я был, то верно бы уже судился, как убийца.

Теперь представьте себе слухи, которые стали ходить после этого по уезду и губернии между мужиками и дворянами. Тетинька с этого дня стала хворать всё хуже и хуже. Когда я приехал, она расплакалась и упала; она почти не может стоять теперь. Слухи были такие положительные, что я в крепости или бежал за границу, что люди, знавшие меня, знавшие, что я презираю всякие тайные дела, заговоры, бегства и т. п., начинали верить.

Теперь уехали, позволили нам ходить из дома в дом, однако у студентов отобрали билеты и не выдают; но жизнь наша, и в особенности моя с тетинькой, совсем испорчена. Школы не будет, народ посмеивается, дворяне торжествуют, а мы волей-неволей, при каждом колокольчике думаем, что едут вести куда-нибудь. У меня в комнате заряжены пистолеты и я жду минуты, когда всё это разрешится чем-нибудь. — Г-н Жандарм постарался успокоить нас, что ежели что спрятано, то мы должны знать, что завтра, может быть, он опять явится нашим судьей и властелином вместе с Частным Приставом. Одно — ежели это делается без ведома Государя, то надобно воевать и из последних сил биться против такого порядка вещей. Так жить невозможно. Ежели же всё это так должно быть и Государю представлено, что без этого нельзя, то надо уйти туда, где можно знать, что, ежели я не преступник, я могу прямо носить голову, или стараться разуверить Государя, что без этого невозможно. —

Простите пожалуйста, может быть, я компрометирую вас этими письмами, но я надеюсь, что ваша дружба сильнее таких соображений и что вы во всяком случае скажете мне прямо ваше мнение обо всем этом и совет. Ежели вы со мной несогласны, может быть, я убежусь вашими доводами, а то, по крайней мере, оставлю вас в покое.

Прощайте, жму вашу руку и кланяюсь всем вашим, к[отор]ые, признаюсь, мне все представляются в каком-то нехорошем свете; мне кажется, вы все виноваты.

Л. Толстой.

7 Августа.

Ясн. Пол.


Впервые полностью опубликовано в «Русском богатстве», 1910, 8, стр. 238—240.


1 Б. А. Перовский.

2 Гр. Алексей Константинович Толстой.

3 Повидимому, Толстой имеет в виду две жалобы на него крапивенскому уездному предводителю дворянства от дворян Крапивенского уезда, поданные в августе 1861 г. за подписями 19 дворян, и 12 ноября 1861 г., за подписями всех дворян Крапивенского уезда. Кроме того, 18 декабря 1861 г. крапивенский предводитель Щелин направил тульскому губернатору обширное письмо с обвинениями Толстого в пристрастном отношении к крестьянам в ущерб дворянским интересам (см. «Дворянское сословие Тульской губернии», т. V, часть первая. Составил дворянин Ефремовского уезда Михаил Тихонович Яблочков. Тула. 1903. Статья «Дело графа Л. Н. Толстого»). Статья имеется лишь в корректурных оттисках книги и не попала в печатный текст.

4 Документов об этом до сих пор не обнаружено. Весьма вероятно, что они погибли.

А. А. Толстая ответила письмом от 18 августа 1862 г., в котором выражала намерение свое, Б. А. Перовского и А. К. Толстого довести протест Толстого до сведения царя и Долгорукова. Письмо ее напечатано в ПТ, № 43.

#### 249. Александру II.

1862 г. Августа 22. Москва.


Ваше Величество!

6-го Июля Жандармский Штаб-Офицер в сопровождении земских властей приехал во время моего отсутствия в мое имение. В доме моем жили во время вакации мои гости, студенты, сельские учителя мирового участка, которым я управлял, моя тетка и сестра моя. Жандармский офицер объявил учителям, что они арестованы, потребовал их вещи и бумаги. Обыск продолжался два дня; обысканы были: школа, подвалы и кладовые. Ничего подозрительного, по словам жандармского офицера, не было найдено.

Кроме оскорбления, нанесенного моим гостям, найдено было нужным нанести то же оскорбление мне, моей тетке и моей сестре. Жандармский офицер пошел обыскивать мой кабинет, в то время спальню моей сестры. На вопрос о том, на каком основании он поступает таким образом, жандармский офицер объявил словесно, что он действует по Высочайшему повелению. Присутствие сопровождавших жандармских солдат и чиновников подтверждали его слова. Чиновники явились в спальню сестры, не оставили ни одной переписки, ни одного дневника непрочитанным и, уезжая, объявили моим гостям и семейству, что они свободны и что ничего подозрительного не было найдено. Следовательно они были и наши судьи и от них зависело обвинить нас подозрительными и несвободными. Жандармский офицер прибавил, однако, что отъезд его еще не должен окончательно успокоивать нас, он сказал: каждый день мы можем опять приехать.

Я считаю недостойным уверять Ваше Величество в незаслуженности нанесенного мне оскорбления. Всё мое прошедшее, мои связи, моя открытая для всех деятельность по службе и народному образованию и наконец журнал, в котором выражены все мои задушевные убеждения, могли бы без употребления мер, разрушающих счастье и спокойствие людей, доказать каждому интересующемуся мною, что я не мог быть заговорщиком, составителем прокламаций, убийцей или поджигателем. Кроме оскорбления, подозрения в преступлении, кроме посрамления во мнении общества и того чувства вечной угрозы, под которой я принужден жить и действовать, посещение это совсем уронило меня во мнении народа, которым я дорожил, которого заслуживал годами и которое мне было необходимо по избранной мною деятельности — основанию народных школ.

По свойственному человеку чувству, я ищу, кого бы обвинить во всем случившемся со мною. Себя я не могу обвинять: я чувствую себя более правым, чем когда бы то ни было; ложного доносчика я не знаю; чиновников, судивших и оскорблявших меня, я тоже не могу обвинять: они повторяли несколько раз, что это делается не по их воле, а по Высочайшему повелению.

Для того чтобы быть всегда столь же правым в отношении моего Правительства и особы Вашего Величества, я не могу и не хочу этому верить. Я думаю, что не может быть волею Вашего Величества, чтобы безвинные были наказываемы и чтобы правые постоянно жили под страхом оскорбления и наказания.

Для того, чтобы знать, кого упрекать во всем случившемся со мною, я решаюсь обратиться прямо к Вашему Величеству. Я прошу только о том, чтобы с имени Вашего Величества была снята возможность укоризны в несправедливости и чтобы были, ежели не наказаны, то обличены виновные в злоупотреблении этого имени.

Вашего Величества

верноподданный

Граф Лев Толстой.

22 Августа 1862 г.

Москва.


Публикуется по автографу, хранящемуся в Центрархиве в «Деле III отделения собственной его императорского величества канцелярии. О графе Льве Толстом». Опубликовано впервые во «Всемирном вестнике», 1906, № 7, особое приложение, стр. 62—63.

Настоящее письмо Толстой передал через флигель-адъютанта С. А. Шереметева в Петровском дворце во время маневров войск на Ходынском поле в Москве 23 августа 1862 г. См. об этом «Дневник Софьи Андреевны Толстой», 1862—1891 гг., М. 1928, стр. 17, Дневник Толстого под 23 августа 1862 г. (т. 48) и Т. А. Кузминская, «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», изд. Сабашниковых, I, М. 1925, стр. 127. Александру II письмо Толстого было передано вместе с «всеподданнейшей справкой» шефа жандармов кн. В. А. Долгорукова от 31 августа 1862 г., где не упоминается ни о литографском камне, ни о манифесте, ни о потайных лестницах и дверях, а причина обыска в Ясной Поляне объясняется лишь тем, что в имении Толстого проживают «молодые люди» без «письменных видов на жительство» (см. «Дело III отделения. О графе Льве Толстом», Спб. 1906, стр. 65—66).

Александр II вполне удовлетворился объяснениями Долгорукова, а письмо Толстого имело своим последствием лишь то, что Долгоруков отправил тульскому губернатору П. М. Дарагану следующее письмо (от 7 сентября 1862 г.): «Государь император изволил получить от помещика Тульской губернии графа Толстого всеподданнейшее письмо, относительно обыска в июле месяце, произведенного в имении его Ясная Поляна. Мера эта была вынуждена разными неблагоприятными сведениями на счет лиц, у него проживающих, близких его с ними сношений и других обстоятельств, возбудивших сомнения, но хотя некоторые из тех лиц и оказались не имеющими для жительства законных видов, а у одного хранились запрещенные сочинения, его величеству благоугодно, чтобы помянутая мера не имела собственно для графа Толстого никаких последствий. Уведомляя Ваше превосходительство о таковой высочайшей воле, к надлежащему исполнению и представляя Вам сообщить оную графу Толстому при личном с ним свидании, прошу Вас вместе с тем передать графу, что если бы он во время пребывания полковника Дурново в Ясной Поляне находился там лично, то он, вероятно, убедился бы, что штаб-офицеры корпуса жандармов при всей затруднительности возлагаемых на них поручений стараются исполнить оные с той осторожностью, которая должна составлять непременное условие их звания» (там же, стр. 67—68).

#### * 250. Т. А. Ергольской.

1862 г. Августа 22. Москва.


Chère tante![1]

Нынче утром я проводил Машу.[2] Она, слава Богу, здорова, отдохнула хорошо от дороги. Стояли мы у Берсов. Она не писала вам, я обещал это сделать и исполняю. Тетинька Paulin 3 провела y нас целый день и проводила ее. Tante Paulin имеет план, который я очень одобряю и который меня очень обрадовал. Она хочет переехать в Тульский монастырь. Я ей обещал сделать всё от меня зависящее и теперь прошу вас узнать, есть ли кельи, нанять или купить, и что такая будет стоить. Маша обещала писать мне из Петербурга, и тогда я вам напишу.

Я завтра подаю письмо Государю.

Прощайте, целую ваши руки.

Л. Толстой.


На четвертой странице:

Татьяне Александровне. В Ясную Поляну.


Дата определяется последними словами письма.


1 [Дорогая тетенька!]

2 Л. Н. Толстой проводил сестру, уезжавшую обратно за границу.

3 Пелагея Ильинична Юшкова.

#### * 251. Т. А. Ергольской.

1862 г. Сентября 5. Москва.


Chère tante![1]

Я пробуду еще около недели. Цензор не пропустил статьи, и я написал другую.[2] К концу недели выйдут оба номера.[3] Письмо Государю я подал чрез Флигель-адъютанта — ни ответа ни привета. Кумыс и кобыл прекратить.[4] Василья я ждал, так и он может подождать.[5] — Здоровье мое хорошо, надеюсь, что и ваше лучше, о чем вы не пишете.

Целую ваши руки и всем кланяюсь.

Л. Толстой.

5 Сентября.

Васинька и Полинька[6] здесь, целуют ваши руки и будут, может быть, в Ясной и возьмут Келлера.


1 [Дорогая тетенька!]

2 Статья Толстого, вызвавшая цензурные трения, — «Воспитание и образование», напечатанная в июльской книжке журнала «Ясная Поляна». См. т. 8, стр. 555—563. Другая педагогическая статья, написанная Толстым, — «Об общественной деятельности на поприще народного образования».

3 Номера журнала «Ясная Поляна» за июль и август имеют одинаковую цензурную дату: 20 сентября 1862 г.

4 Очевидно, Толстой привез в Ясную Поляну из Самарской губернии кобыл для изготовления кумыса.

5 В. Е. Зябрев. В письме от 28 августа 1862 г. Т. А. Ергольская сообщала Толстому: «Василий Ермил[ович] вернулся дней 8 тому назад, но, бедный, не знает, какую линию ему занять. Его положение затруднительное».

6 В. С. и П. Ф. Перфильевы.

#### 252. Гр. А. А. Толстой.

1862 г. Сентября 7. Москва.


Милый друг Alexandrine.

Какой я счастливый человек, что у меня есть такие друзья, как вы! Ваше письмо[1] так обрадовало и утешило меня! А на меня все несчастья в последнее время: жандармы, цензура такая на мой журнал, что завтра только я выпускаю Июнь и без моей статьи, которая послана зачем то в Петербург,[2] и 3-е главное несчастье или счастье, как хотите, судите. Я, старый, беззубый дурак, влюбился.[3] Да. Я написал это слово и не знаю, правду ли я сказал и так ли я сказал. Не следовало бы этого писать, но вам мне хочется объяснить, почему я ко всему тому, что со мной было, не то, что равнодушен, — но далек от всего, — как будто с тех пор прошло уж много, много времени. Не следовало же вам писать, потому что, должно быть, на днях я так или иначе выйду из того запутанного, тяжелого и вместе с тем счастливого положенья, в котором я нахожусь. Вы сами знаете, что это бывает всегда не так, как пишется и рассказывается, всегда так сложно, запутанно, так много такого, чего рассказать нельзя. Когда-нибудь с радостью или с грустью воспоминанья расскажу вам всё. Однако боишься, как бы не быть виноватым перед собою. И правил никаких нет и быть не может, а есть одно чувство; и его-то и боишься.

Письмо я подал здесь Государю через флигель адъют[анта], кажется, Шереметева.[4] Я просил позаботиться о участи этого письма Крыжановского.[5] Я нахожусь в положении человека, которому[6] наступили на ногу и который не может выгнать от себя впечатления умышленного оскорбления и непременно хочет узнать, нарочно ли это сделали или нет, и желает или удовлетворенья, или только чтобы ему сказали: pardon. Я в себе теперь уж замечаю все скверные инстинкты, к[отор]ые мне так противны бывали в других. Цензура испортит мне статью, на почте пропадет письмо, мужики придут жаловаться, что у них отрезали землю, я не так, как прежде, стараюсь, чтоб [статью] пропускали, чтобы письма не пропадали, чтоб мужикам возвратить землю, а думаю: ну, так и есть, разве может быть у нас что бы нибудь другое? чорт с ними, надо бежать из такого государства, надо всё бросить и т. п. Всё это глупо, гадко, есть признак слабости и ничтожества, и я это знаю и теперь больше, чем когда нибудь, хочу любовно, и, главное, спокойно смотреть на всё и на всех. Я хотел написать только две строчки в ответ на ваше письмо; а напишу всё, когда буду на берегу, на том или на этом.

Прощайте, милый, дорогой друг, дай Бог вам того спокойствия, к[отор]ое я теперь так ясно и всей душой для себя ищу и желаю.

Л. Толстой.

7 Сентября.

Отличному Борису Алексеевичу[7] пожмите от меня руку и благодарите за участие, к[отор]ое он во мне принимает. —


Впервые полностью опубликовано в ПТ, стр. 174—175.


1 От 18 августа 1862 г. См. ПТ, № 43.

2 О статье Толстого см. прим. 2 к п. № 251.

3 Толстой влюбился в С. А. Берс.

4 Сергей Алексеевич Шереметев (1836—1896) — в 1862 г. флигель-адъютант, ротмистр лейб-гвардии Конногренадерского полка. Впоследствии генерал-адъютант, главноначальствующий на Кавказе.

5 Николай Андреевич Крыжановский (1818—1888). В первый период Восточной войны был начальником штаба артиллерии Южной армии; потом ту же должность занимал в Севастополе. 1 и 2 сентября 1855 г., после взятия Севастополя, Крыжановский поручил Толстому написать общий отчет о действиях русской артиллерии во время последней бомбардировки (см. т. 4, стр. 299—306). Знакомство Толстого с Крыжановским продолжалось и после: в 1876 г., во время поездки в самарские степи, Толстой заезжал в Оренбург для свидания с Крыжановским, который в то время был оренбургским генерал-губернатором.

6 В подлиннике: которыми

7 Б. А. Перовский, об участии которого в деле подачи прошения Александру II писала в письме от 18 августа А. А. Толстая.

#### 253. С. А. Берс от сентября 1862 г.

#### * 254. Н. Л. фон-Боллю.

1862 г. Сентября 11. Москва.


Николай Львович!

Я пробуду здесь, должно быть, еще неделю[1]; во всяком случае, до получения ответа от вас. Постарайтесь прислать мне в наискорейшем времени триста рублей сер. В случае, ежели бы деньги оброка у вас израсходованы, то продайте что-нибудь из хлеба и напишите в Никольское о высылке денег. Кроме того, попросите тетушку распорядиться о высылке денег брата Сергея Николаевича ко мне для отправления ему. Кланяйтесь тетушке и всем нашим. Ежели я живу здесь, то для того, чтобы подогнать 3 нумера журнала.[2] Деньги мне нужны тоже для объявлений и расходов по журналу. Благодарю вас за письмо.[3] Пишите пожалуйста обо всем, что у нас делается. Адрес в университет на имя Попова.[4]

Петерсона[5] попросите прислать объявления для подписи.

Ваш Л. Толстой.

11 Сентября.


Письмо написано неизвестной рукой, подпись Толстого.


Николай Львович фон-Болль, бывший студент Московского университета, исключенный из университета за студенческие беспорядки (см. о нем письмо Толстого тульскому губернатору П. М. Дарагану № 259), с 17 апреля 1862 г. был управляющим имением Ясная Поляна.


1 Толстой пробыл в Москве до 23 сентября и уехал в Ясную Поляну после своей свадьбы.

2 «Ясная Поляна», которая печаталась в типографии Каткова.

3 Письмо Болля не сохранилось.

4 В. М. Попова. См. п. № 236.

5 Н. П. Петерсона. См. прим. 3 к п. № 303.

#### 255. С. А. Берс от 14 сентября 1862 г.

#### 256. Гр. А. А. Толстой.

1862 г. Сентября 17—20? Москва.


Помните ли, любезный, дорогой друг Alexandrine, вы мне говорили: когда то вы так же [напишете], как Вл. Иславин[1] написал Кат[ерине] Ник[олаевне],[2] что вы любите и женитесь? Теперь я пишу: в воскресенье 23-го сентября я женюсь на Софье Берс, дочери моего друга детства Любочки Исленьевой. Для того, чтобы дать вам понятие о том, что она такое, надо бы было писать томы; я счастлив, как не был с тех пор, как родился. — Разумеется, она вас уже знает и любит. Как я буду счастлив еще, когда привезу ее к вам и с замиранием сердца, хотя и с уверенностью, буду наблюдать за впечатлением, которое она произведет на вас. Пишите мне пожалуйста в Ясную. О письме и жандармах я только желаю одного, чтобы меня забыли все, кроме близких друзей. Целую ваши руки.

Ваш Л. Толстой.


Впервые полностью опубликовано в ПТ, № 45.

Дата определяется предположительно на основании слов письма: «в воскресенье 23-го сентября я женюсь...»


1 Владимир Александрович Иславин (1810—1895) — брат матери С. А. Толстой.

2 Е. Н. Шостак, приходилась двоюродной сестрой по отцу В. А. Иславину.

А. А. Толстая ответила 23 сентября 1862 г. (см. ПТ, стр. 176—177).

#### 257. Т. А. Берс.

1862 г. Сентября 25. Я. П.


Ежели ты потеряешь когда нибудь это письмо, прелесть наша Таничка, то я тебе век не прощу. А сделай милость, прочти это письмо и пришли мне его назад. Ты вникни, как всё это хорошо и трогательно, и мысли о будущем и пудра.[1] Мне жаль, что это кусочек ее, который от меня ушел. Ну да в ней есть большой кусок, не принадлежащий мне — это любовь ко всем вам, и особенно к тебе. И я не ревную, мне самому удивительно. Должно быть, оттого, что я знаю, как мамашу и тебя необходимо нужно любить. Прощай, голубчик, дай Бог тебе такого же счастья, какое я испытываю, больше не бывает. — Она нынче в чепце с малиновыми — ничего. И как она утром играла в большую и в барыню, похоже и отлично. Прощай. По этому письму чувствую, как мне весело и легко тебе писать, я тебе буду писать много. Я тебя очень люблю, очень. Я знаю, что ты, как и С[оня], любишь, чтоб любили, оттого и пишу.

Л. Толстой.


Приписка к письму С. А. Толстой от 25 сентября 1862 г.


Впервые опубликовано Т. А. Кузминской в ее воспоминаниях «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», I, М. 1925, стр. 144. На письме рукой Т. А. Кузминской помечено: «25 сентября 1862 г. (1-е письмо после свадьбы)».

Татьяна Андреевна Берс (1846—1925) — младшая сестра С. А. Толстой. В 1867 г. вышла замуж за своего двоюродного брата, впоследствии сенатора, Александра Михайловича Кузминского (1843—1917). Почти ежегодно в течение двадцати пяти лет, сначала девушкой, а потом с мужем и детьми, проводила лето в Ясной Поляне у Толстых. Автор воспоминаний «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», в трех частях, 1846— 1868, изд. Сабашниковых, М. 1925—1926. Подробнее см. т. 83, стр. 15—16.


1 С. А. Толстая писала сестре: «Да пудру я свою забыла, тут негде взять...»

#### 258. Гр. А. А. Толстой.

1862 г. Сентября 28. Я. П.


Любезный дорогой друг и бабушка!

Пишу из деревни, пишу и слышу наверху голос жены, которая говорит с братом и которую я люблю больше всего на свете. Я дожил до 34 лет и не знал, что можно так любить и быть так счастливым. Когда буду спокойнее, напишу вам длинное письмо — не то, что спокойнее, — я теперь спокоен и ясен, как никогда не бывал в жизни, но когда буду привычнее. Теперь у меня постоянно чувство, как будто я украл незаслуженное, незаконное, не мне назначенное счастье. Вот она идет, я ее слышу и так хорошо. Благодарю вас за последнее письмо.[1] И за что меня любят такие хорошие люди, как вы, и, что всего удивительнее, как такое существо, как моя жена.

Здоровье тетиньки всё нехорошо. С того испуга у ней сделалась женская болезнь, и она с трудом может ходить и стоять.[2] Теперь радость как будто подняла и подкрепила ее. Как жаль, что Лиза[3] не будет у нас, мы уже так было замечтали, и жена начала даже бояться. Ведь вы придворные. Она не понимает еще и описать нельзя, что такое вы. Прощайте, целую ваши руки.

Л. Толстой.

28 Сентября.


Впервые опубликовано в ПТ, стр. 178—179. Письмо написано вскоре после свадьбы.


1 Письмо А. А. Толстой от 23 сентября 1862 г. См. ПТ, стр. 176—177.

2 Т. А. Ергольская заболела от испуга, вызванного обыском в Ясной Поляне.

3 Е. А. Толстая — сестра А. А. Толстой.

#### * 259. П. М. Дарагану.

1862 г. Сентября 30. Я. П.


Милостивый государь, Петр Михайлович,

Становой пристав нашего стана[1] не дает покоя управляющему моим имением г-ну фон Боллю, бывшему студенту Московского университета,[2] с тем, чтобы он выехал на место жительства, которого нет у г-на Болля. Вообще для этого дела г-ну Боллю необходимо объясниться самому с вашим превосходительством. Вообще рассчитывая на ваше постоянное доброе расположение ко мне3 и общую готовность делать во власти вашей находящееся добро людям, я покорно прошу ваше превосходительство принять г-на фон Болля, помочь ему или хоть научить его, как ему поступать и выдти из того незаслуженного затруднительного положения, в котором он находится.

Вашего превосходительства

покорнейший слуга

граф Л. Толстой.

30 сентября.


Петр Михайлович Дараган (1800—1875) — в 1850—1865 гг. тульский военный и гражданский губернатор.


1 Приставом 2-го стана Крапивенского уезда был Николай Алексеевич Голоушев, враждебно относившийся к Толстому и его деятельности в качестве мирового посредника и организатора школ (см. H. Н. Гусев, «Молодой Толстой», стр. 409—410).

2 См. п. № 254.

При обыске в Ясной Поляне 6—7 июля 1862 г. у Болля были найдены выписки из «Колокола» Герцена. Об этом см. «Звенья», I, 1932, статья «Жандармский обыск в Ясной Поляне в 1862 г.», стр. 374. О Н. Л. фон-Болле см. там же, стр. 391, 392, 400, 404—408.

3 П. М. Дараган в 1861 г. назначил Толстого мировым посредником вопреки воле местных дворян. Когда при столкновениях Толстого с дворянами дело доходило до губернского присутствия, П. М. Дараган обычно поддерживал Толстого.

#### 260. Т. А. и Е. А. Берс.

1862 г. Октября 1? Я. П.


Татьяна, милый друг! пожалей меня, у меня жена глупая (глу — выговариваю я так, как ты выговариваешь). [Рукой С. А. Толстой: Сам он глупый, Таня. Рукой Толстого:] — Эта новость, что мы оба глупые, очень тебя должна огорчать, но после горя бывает и утешенье, мы оба очень довольны, что мы глупые, и другими быть не хотим.

[Рукой С. А. Толстой:] — А я хочу, чтобы он был умнее.

[Рукой Толстого:] Вот озадачила-то. —

Ты чувствуешь ли, как мы при этом, раскачиваясь, хохочем? Мне жалко, что вырезали из тебя шишку,[1] пришли мне кусочек. Или уж ее свезли на Ваганьково и поставили крест с надписью:

Прохожий, расстегни манишку,
Чтобы удобнее вздыхать,
Взгляни на Таничкину шишку
И не садись здесь отдыхать.

Соня говорит, что это оскорбительно писать тебе в таком тоне. Это правда. Так слушай же, я скажу серьезно. Место твоего письма, где ты пишешь о том, что тебе в темноте представляются Васинька, Полинька,[2] я и Соня без руло[3] в дорожном платье — прелестно. Я так и увидал в этом твою чудную, милую натуру с смехом и с фоном поэтической серьезности. Такой другой Тани, правда, что не скоро потрафишь и такого другого ценителя, как Л. Толстой.

Целую руки мама и обнимаю папа и пандигашек и Сашу.[4]

Как я вам благодарен, милая Лиза, за присылку Лютера.[5] Зачем же я вам пишу вам, а не тебе? Давай, хоть письменно, начнем, чтобы это было совершенно естественно при свиданьи. Разумеется, ежели ты согласна и позволяешь. — Еще лучше то, что ты обещаешь еще работать для моего журнальчика.

Теперь не хочу писать об этом, чтоб не испортить бескорыстия просто дружеского чувства, которое диктует мне письмо. — По правде сказать, журнальчик мой начинает тяготить меня, особенно необходимые условия его: студенты, коректуры et cet. А так и тянет теперь к свободной работе de long haleine[6] — роман или т. п. Живется мне очень, очень хорошо. Льщу себя надеждой, что также и Соне. Как складывается ваша жизнь? Вы перед нашим отъездом были en train[7] нагружать на себя всевозможные труды и обязанности. Это славно и так идет вам. Дай вам (тебе, ежели ты согласна) успеха. Целую вашу руку. Измените же вашей привычке не писать писем.

Брат ваш Л. Толстой.


Впервые полностью опубликовано Т. А. Кузминской в ее воспоминаниях «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. 1846—1862», М. 1925, стр. 148—149.

Дата определяется содержанием и записью в Дневнике: «Писал письма» (т. 48).

Елизавета Андреевна Берс (1843—1919) — старшая сестра С. А. Толстой. В 1862—1863 гг. Е. А. Берс принимала участие в составлении издававшихся Толстым при журнале «Ясная Поляна» популярных книжек. Позднее печатала в «Новом времени» статьи по экономическим вопросам.


1 Операция Т. А. Берс (удаление гланд).

2 В. С. и П. Ф. Перфильевы

3 Бархатное руло носили на голове; на него начесывали волосы.

4 Старший брат С. А. Толстой, Александр Андреевич Берс.

5 Компилятивная статья «Лютер» работы Е. А. Берс, была напечатана в книжке для чтения журнала «Ясная Поляна» за сентябрь 1862 г.

6 [на продолжительное время]

7 [расположены]

#### 261. Гр. А. А. Толстой.

1862 г. Октября 8. Я. П.


Рукой С. А. Толстой — подлинник по-французски:


Ваше милое письмо,[1] моя дорогая новая тетушка, было для меня приятной неожиданностью. Я еще не могла заслужить вашего расположения и знаю, что вы так добры и милы ко мне только благодаря Léon. Он мне столько говорил о вас, что я уже привыкла вас любить и ценить вашу любовь к моему мужу. Я уже вас знаю немного по вашим письмам к нему, которые он мне показал, и также по вашему портрету, который я у него похитила. Я сделаю всё возможное, чтобы он был счастлив, и знаю, что только этим могу заслужить вашу любовь. В моем же счастье я никогда не сомневалась. Я знаю Léon с детства и всегда любила его всем сердцем.

Надеюсь, что мы скоро поедем в Петербург и тогда, наконец, я буду иметь счастье познакомиться с вами. А если когда-нибудь вам случится быть в Москве, maman[2] будет очень рада повидаться с вами: ведь она также знакома с вами по рассказам Léon. Прошу вас передать мое почтение вашей матушке[3] и двум другим моим тетушкам.[4]

Ваша почтительная племянница гр. София Толстая.

8 октября 1862 г.

Рукой Толстого:

Мне досадно за это письмо к вам от Сони, дорогой друг Alexandrine, я чувствую, что ваши прямые отношения будут совсем другие, — а между прочим, должно быть, так надо. Вы понимаете, что я про нее теперь не могу говорить правды — я сам себя боюсь и боюсь недоверия других. Одно — сразу она поражает тем, что она честный человек, именно честный и именно человек. Вот вы ее увидите, Бог даст.

Какое прелестное, дорогое мне ваше письмо; как оно приходится в тон того счастливого, нового счастливого положения, в котором я живу теперь два месяца. Куда это идет? — не знаю, только с каждым днем мне спокойнее и лучше. Я было уж устал делать счеты с собою, начинать новые жизни (помните), было примирился с своей гадостью, стал себя считать, хоть не положительно, но сравнительно хорошим; теперь же я отрекся от своего прошедшего, как никогда не отрекался, чувствую всю свою мерзость всякую секунду, примериваясь к ней, к Соне, «но строк печальных не смываю».[5] Вот 2 недели и я как будто чувствую себя чистым еще и всякую секунду дрожу за себя: вот-вот спотыкнешься. Так страшно ответственно жить вдвоем. Я вам это всё пишу от того, что я вас всей душой люблю. Это святая правда. Ужасно страшно мне жить теперь, так чувствуешь жизнь, чувствуешь, что всякая секунда жизни в правду, а не такая, как прежде была — так покаместа. —

Главный вопрос, интересующий вас во мне, еще не тронут, но я чувствую себя мягким, восприимчивым на всё. Пишите мне, пожалуйста, по старому. Прощайте. —

Она читает это письмо и ничего не понимает и не хочет понимать, и не нужно ей понимать; то самое, до чего наш брат доходит целым трудовым болезненным кругом сомнений, страданий, для этих счастливых иначе не может быть.

Рукой С. А. Толстой:

Я не могу, милая тетенька, оставить всё это так. Он ошибается, я всё понимаю, всё решительно, что до него касается, а письмо его так мрачно оттого, что у него болит голова и он не в духе.

Рукой Толстого:

Ну, вот видите!


Впервые опубликовано в ПТ, стр. 179—181.


1 Письмо А. А. Толстой не сохранилось.

2 Л. А. Берс.

3 П. В. Толстая.

4 Елизавета Андреевна и Софья Андреевна Толстые.

5 Из стихотворения Пушкина «Воспоминание». Первые четыре строфы этого стихотворения приводит Толстой в своих «Воспоминаниях». См. также В. Чертков, «От главного редактора», т. 46, стр. VIII.

А. А. Толстая ответила на это письмо 10 ноября 1862 г. См. ПТ, стр. 281—282.

#### 262. М. Н. Каткову.

1862 г. Октября 9. Я. П.


9 Октября.

М. Г. Михаил Никифорович!

Вы, может быть, слышали уже о том, что я женился, и потому, верно, понимаете, как на это время изменились мои занятия и предположения. Романа своего[1] я в этом году кончить не могу. Могу, однако, напечатать его первую часть, составляющую больше 5 листов, но это мне было бы неприятно. Желал бы я вот чего. Позвольте мне возвратить вам 1000 р. в Ноябре и прислать вам повесть листа в 3, написанную мною года полтора тому назад,[2] и которую, ежели она вам понравится, я бы просил вас напечатать, когда вы хотите, без всяких условий. А меня бы я просил бы вас освободить от своего обещания, что не мешало бы мне напечатать мой роман, когда он будет кончен, опять таки в вашем журнале,[3] ежели бы мне захотелось печатать его в каком нибудь журнале. — Одним словом, я бы желал, чтобы вы освободили меня от данного слова и главное, чтобы притом мы остались в хороших отношениях друг к другу. Я ими особенно дорожу теперь. —

Согласившись на мое предложение, вы меня очень обяжете. Во всяком случае очень прошу вас откровенно высказать мне ваши желания и сделаю всё от меня зависящее, что[бы] удовлетворить им, и тем отплатить за оказанную мне услугу. Приятнее бы всего было, ежели бы вы согласились на мою просьбу. Буду ожидать ответа, чтобы скорей решить, что мне делать.

Ваш покорный слуга Гр. Л. Толстой.


Печатается по рукописной копии писарской рукой из архива М. Н. Каткова (тетрадь № 21), хранящейся в БЛ.

Впервые опубликовано в № 37/38 «Литературного наследства», стр. 197—198. Месяц и число проставлены на копии; год определяется содержанием.


1 «Казаки».

2 «Поликушка».

3 «Русский вестник».

Ответ Каткова на это письмо неизвестен. Но, судя по тому, что Толстой, как это видно из следующего его письма к Каткову, принялся за работу над «Казаками», Катков в своем ответе не соглашался получить с Толстого долг деньгами, а настаивал на присылке романа.

#### 263. А. А. Фету.

1862 г. Октября 9. Я. П.


Фетушка, дядинька и просто милый друг Афанасий Афанасьевич. — Я две недели женат и счастлив и новый, совсем новый человек. — Хотел я сам быть у вас, но не удается. Когда я вас увижу? Опомнившись, я дорожу вами очень и очень,[1] и между нами слишком много близкого, незабываемого — Николенька,[2] да и кроме того. Заезжайте познакомиться со мной. Целую руку М[арьи] П[етровны]. — Прощайте, милый друг. Обнимаю вас от всей души.

Л. Толстой.

9 Октября. —


Впервые опубликовано А. А. Фетом в «Русском обозрении», 1890, II, стр. 490, и затем им же в «Моих воспоминаниях», I, стр. 405.


1 Фраза объясняется тем, что настоящее письмо является первым после разрыва Толстого с Фетом в январе 1862 г. Хотя Толстой личное знакомство с Фетом возобновил в том же месяце, переписка их не возобновлялась вплоть до настоящего письма.

2 H. Н. Толстой.

#### * 264. Гр. С. Н. Толстому.

1862 г. Октября 18. Я. П.


Нынче мы с женой, гуляя, делали планы, как взять да из Никольского приехать к тебе. Планы эти мы делали оттого, что погода хороша, и я тебе завидую, и планы эти, разумеется, остались и останутся планами, тем более, что мы не знаем, поедем ли в Никольское.[1] П. Е.[2] был у нас, привез денег и повез туда к Посреднику мое объявление об отдаче на выкуп. Жду ответа, возьмется ли посредник сделать разверстание нынче осенью или нет. Михей[3] нынче привез в тетинькин[4] банк от тебя 900 р. и говорил, что он может получить еще 300. —

О нас тебе скажу, что мы решили, что со вчерашнего дня у нас начался только медовый месяц и нам так хорошо жить, что ни Федор Филипыч,[5] ни Алеша[6] не могут расстроить нашей жизни. Ездили мы к Исленьеву,[7] и было у него невыносимо скучно, и был у нас и был очень мил. Был я у Маши,[8] и всё там благополучно, и Гришу[9] я привозил в Ясную, за что ты пожалуйста не сердись, потому что от этого всем, как кажется, было только приятно, и ему, потому что мы с ним верхом ездили. Он очень переменился к своему авантажу, что я сразу заметил и чем Николинька[10] был очень польщен, приписывая это себе. Не знаю, насколько это справедливо. M-me Ауэрбах[11] пищала у нас уж раз и покровительствует по доброте своей Соню с высоты своего визга. Соня и не думала еще скучать, а всё больше и больше обживается и начинает ненавидеть студентов; и я начинаю понимать, что без них было бы лучше. На журнал чуть-чуть тянется подписка, но, по общему счету, к[отор]ый я сделал на днях, журнал принесет мне 3000 р. убытку. К счастью, получил я на днях две статьи недурные, к[отор]ые можно напечатать,[12] так что с небольшим трудом я дотяну до 63 года, но подписки на будущий год не делаю и продолжать не буду журналом, а ежели будут набираться матерьялы, то буду издавать сборником, просто книжками, без всякого обязательства.[13] Вообще дела свои я, сам не замечая того, привожу, ежели не в порядок, то в ясность. От Машиньки получили милое очень и радостное письмо. Перфильевы[14] пишут, но не обстоятельно о Келере,[15] к[отор]ого они, однако, приглашают. Сам я не пришел еще в столь нормальное положение, чтобы писать, но статьи приготовил на 8-й и 9-й №-а.[16] Вышел же теперь только 7-й.[17] Писать мне хочется роман,[18] но от Каткова, кот[орому] я писал, не получал ответа. А ответ должен решить дело. Соня спит в кабинете и таким неестественным сном целый вечер (и это уж другой раз), что я подумываю, уж не беременна ли она. Мне и тетиньке это так кажется. Но решит всё дело 29, которого я и жду с нетерпением. Она будет сердиться, что я ее не разбудил тебе написать, но ты мне поверишь лучше, что она тебя очень полюбила, и не по должности, и что когда ты ее узнаешь, ты ее верно полюбишь. Кланяюсь Келеру. Натрави-ка нам на солоп лисиц.

Прощай, напиши и ты пожалуйста.


1 Поездка в Никольско-Вяземское (имение покойного брата Толстого — Николая Николаевича) описана в письме С. А. Толстой к Т. А. Ергольской от 4 ноября 1862 г.

2 П. Е. Воробьев.

3 Михей — староста в имении С. Н. Толстого.

4 Т. А. Ергольская.

5 Федор Филиппович — управляющий в Ясной Поляне.

6 Алексей Степанович Орехов.

7 Александр Михайлович Исленьев.

8 У М. М. Шишкиной — жены С. Н. Толстого (в Туле).

9 Григорий Сергеевич Толстой.

10 Николай Валерьянович Толстой, сын В. П. и М. Н. Толстых.

11 Юлия Федоровна Ауэрбах, жена Г. А. Ауэрбаха.

12 В ближайшем номере (сентябрьской книжке) «Ясной Поляны», дозволенной цензурой 5 ноября 1862 г., были напечатаны две статьи, принадлежавшие не учителям толстовских школ: «Свобода школы» Скворцова и «С успехом употребленный метод обучения грамоте в одной сельской школе» (без подписи).

13 Такие сборники не были выпущены Толстым.

14 В. С. и П. Ф. Перфильевы.

15 Густав Келер (см. № 282) в 1862 г. служил воспитателем у Г. А. Ауэрбаха.

16 В № 8 журнала «Ясная Поляна» была помещена статья Толстого «Об общественной деятельности на поприще народного образования», в № 9 — «Кому у кого учиться писать — крестьянским ребятам у нас, или нам у крестьянских ребят» (см. т. 8, стр. 247—300).

17 № 7 журнала «Ясная Поляна» имеет цензурную помету 20 сентября 1862 г.

18 Речь идет о романе «Казаки», проданном для издания М. Н. Каткову.

#### * 265. A. A. Берсу.

1862 г. Октября 19. Я. П.


Здравствуй, милый Саша. Часто, особенно гуляя — когда мы в поле, я почему-то живо вспоминаю о тебе; и так мне хочется, чтоб ты был с нами. Авось, Бог даст, летом это сбудется, то что мы с тобой верхом будем отмахывать верст по 30. — Напрасно ты в стихах пишешь. Пиши в прозе да побольше. Мы с Соней во всем сошлись и в особенной симпатии к тебе. Прощай, милый брат, обнимаю тебя. А коротко пишу, потому что спать хочется и поздно.

Л. Толстой.


Приписка к письму С. А. Толстой от 19 октября 1862 г.

Отрывок из части письма, написанной С. А. Толстой, опубликован Т. А. Кузминской в ее воспоминаниях «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне. 1846—1862», М. 1925, стр. 150.

Александр Андреевич Берс (1845—1918) — старший брат С. А. Толстой, в 1890-х гг. орловский вице-губернатор.

#### * 266. Т. А. Берс.

1862 г. Октября 21. Я. П.


Вижу, милая Татьяна, что вся ты погрузилась в Лаборд,[1] в а... а... и проч. Дай Бог тебе успеха, а всетаки спасибо, что написала мне. Письмо твое немножко натянуто, немножко неискренно. Правда. Знаю я, что ты сказать всё можешь, а написать — нет не напишешь.

Ты распишись — особенно по вечерам. Хотя бы ты черкнула мне что-нибудь, что делается в девичьем вашем ci devant[2] и моем кружке, где Зайковские[3] играют главную роль, что Лиза[4] поделывает, черкни и про это. Она что-то помалкивает, нам не хочет отвечать. Или с пеньем ты отрешилась от всего мира и ни во что не входишь? Входи хоть к нам. Что Зенгер? и главное Анеточка. Главное Анеточка.[5] Очень нужно ей Анеточка, чорт ее возьми. Это она сама думает. Я знаю. Видели ли вы их? Левочка тебе не пишет, потому что некогда, писать надо, да и ты плохо ему пишешь. Вот поездишь у него на спине — это гораздо лучше. А вот нашел же время. Коли она пишет, значит и я тут. Вот он я. А я постараюсь потолстеть, чтоб спина мягче была. А то за глаза я вижу ты его немножко дичишься, глупая девочка. Я с Левочкой всякий день шествую верст по 5 или 6. Он на кранолин злится. Купил мне коричневое суконное платье, чтоб сшить его коротеньким, без кринолина, потом шубу на лисьем меху с мерлушкой — воротником, черного драпа и шапку меховую, такую, какая у меня была летняя Гарибальдинка. Костюм славный, удобный и красивый. Я еще не надевала, ничего не готово. Тебе бы очень шла меховая шапочка. Ему я не говорю, что мне нравится, отчасти par esprit de contradiction,[6] отчасти оттого, что он пожалуй заладит всегда водить меня в коротеньких платьях.

Вот дурака нашла! С кем ты, Татьянка, кокетничаешь теперь? Где Дубровин, за что с Сашей в ссоре? Я ужасно хочу знать за что? Если будешь ему писать, скажи, что я ему кланяюсь и что он был мне особенно мил последнее время. Дрянь ты Татьяна, что мало пишешь. Милая, прелестная дрянь.

Пиши, дурочка, милая, больше, да попроще, откровеннее; Татьянин чтоб так и залил всё письмо. Прощай, голубчик, нам слишком хорошо. Целуем тебя оба. Няне кланяйся, да и я ей сама черкну. И черкает. Твой друг Соня.


Совместное письмо С. А. и Л. Н. Толстых. Корпусом печатаются слова Толстого.

Датируется письмом А. Е. Берса от 2 ноября 1862 г.


1 Лаборд — учительница пения Т. А. Берс.

2 [бывшем раньше]

3 Ольга Дмитриевна Зайковская (1844—1919) — дочь штаб-лекаря, инспектора студентов Московского университета Дмитрия Ефимовича Зайковского (1807—1885).

4 Е. А. Берс.

5 Анна Карловна Зенгер — дочь содержателя Старополянской аптеки.

6 [из духа противоречия,]

#### * 267. Е. П. Ковалевскому.

1862 г. Октября 24. Я. П.


Ясная Поляна. 24 октября.

Многоуважаемый Егор Петрович! Давно вы потеряли меня из виду и, пожалуй, забыли о моем существовании, а я вас помню и люблю и, по правде, особенно вспоминаю, когда есть просьба. Вот в чем. Сын моего старого дядьки,[1] сын отличного семейства Митрофан Николаев Банников,[2] крапивенской мещанин, попал под суд за утайку найденных денег и промен лошади своего хозяина и присужден за то Петербургской уголовной палатой к наказанию розгами, к заключению в арестанскую роту и к уплате 104 р. Я ничего не знаю о справедливости или несправедливости поступка и наказания, знаю только, что наказание за недоказанное преступление и без сознания подсудимого неимоверно строго, и знаю еще, что целое прекрасное и близкое мне семейство в страшном горе. Дело это переносится подсудимым в 5-й Департамент Сената, прошением в нынешнем месяце (в конце). Ради Бога и наших хороших отношений, помогите этому несчастному, всему семейству и мне. Я всей душой вам буду благодарен за эту важную услугу. Отвечайте мне словечко всё в Тулу. —

Вы любите меня, и потому должен вам сказать, что вот месяц, как я женат и счастлив так, как никогда бы не поверил, что могут быть люди. —

Прощайте, желаю вам всего прекрасного. Как ваше здоровье? От всей души любящий и уважающий вас

Гр. Л. Толстой.


Год определяется содержанием. Над текстом письма помета, сделанная, очевидно, Ег. П. Ковалевским: «Во 2-м Отд. Д-та в Москве».


1 Николай Дмитриевич Банников (р. в 1778 г.) — бывший дядька малолетних Толстых, выведенный в «Детстве» в лице Николая.

2 Митрофан Николаевич Банников — сын дядьки Толстого Н. Д. Банникова. Служил сначала объездчиком в Ясной Поляне, потом старостой и управляющим. По его имени названа «Митрофановская посадка» в окрестностях Ясной Поляны.

#### * 268. Т. А. Берс.

1862 г. Октября 28. Я. П.


Это не письмо, а так рассуждение о учительницах музыки и о такте и о том, как барышни учатся и играют. Например Соня считается умеющей играть, а она

Утка

Грыб.

Пупок.

Что за глупости.

Татьяне

Фуф

Поздравляю вас с тем, что вы в один прекрасный день узрели свет Божий, желаю вам смотреть на него всегда теми глазами, какими смотрели до сих пор. А я глуп. —

Вот что значит заставить писать, когда не хочется. Официальное письмо можно написать, а душевному человеку как наша Татьяна — нельзя. Притом же я тебя люблю и желаю тебе всего хорошего, ровно столько же 28, сколько 29 и 39-го. Ради Бога, наблюдай за тактом в пеньи и музыке. Для Сони такта не существует. (Впрочем она уже много исправилась.) Ей только досадно, что я ее поправляю. — Всё бы было в ней хорошо, кабы не такт подкузьмил. По моему Г-жу Ленгарт[1] надо бить сальной свечкой по голове долго, а не платить ей деньги за то, что она портит учениц. Это без всяких шуток. Соня — моя жена (ты знаешь у меня есть жена Софья) нынче не в духе целый день, нервна, и потому письмо ее кисло.[2] Не правда ли? А ты знаешь, милый друг, что со мной случилось? Меня тошнит, у меня голова кружится, и еще другие признаки, и тетинька и Нат. Петр. решили, что я беременна. Они говорят — это бывает.


Дата определяется содержанием. Письмо написано ко дню рождения Т. А. Берс, то есть к 29 октября.


1 Учительница музыки дочерей А. Е. Берса.

2 Письмо С. А. Толстой к сестре от того же числа не сохранилось.

#### 269. М. Н. Каткову.

1862 г. Ноября 28. Я. П.


28 Ноября.

Посылаю вам начало повести,[1] любезный Михаил Никифорович. Первая часть[2] у меня вся готова, и дело только за переписыванием. Первая часть составляет как бы отдельное целое. По моим расчетам она составит листов 7. Чем скорее вы напечатаете, тем для меня лучше. Следующую половину первой части я вышлю в понедельник.[3] Коректуры я прошу прислать мне. — Я, как всегда, чрезвычайно недоволен этой повестью и поправлял и переправлял ее до тех пор, что не чувствую возможность над ней более работать. Другая повесть[4] у меня готова, и я пришлю ее вам тотчас же после этой. — Орфографических ошибок переписчика — бездна. Вы поручите корректору обратить на это внимание. Местных непонятных выражений, к которым нужны выноски,[5] тоже много. Я бы попросил вас тоже отметить их в корректурах. Мне всё так знакомо, что я сам не замечаю. — Очень желаю, чтобы вам понравилось, и с нетерпением жду вашего мнения; но я просил бы вас до печати никому не давать читать ее.

Уважающий и преданный

Гр. Л. Толстой.


Печатается по рукописной копии писарской рукой из архива М. Н. Каткова (тетрадь № 21), хранящейся в БЛ.

Опубликовано впервые в № 37/38 «Литературного наследства», стр. 198. Год определяется работой Толстого над повестью «Казаки».


1 «Казаки».

2 Повесть в печатном виде делений на части не имеет. Очевидно, Толстой под словами «первая часть» разумеет просто первую партию посылаемых глав.

3 Ближайший понедельник приходился на 2 декабря 1862 г.

4 «Поликушка».

5 В копии: выписки.

#### 270. М. Н. Каткову.

1862 г. Декабря 8. Я. П.


8 декабря.

Уважаемый М[ихаил] Н[икифорович]!

Посылаю вам 2-ю половину 1-й части.[1] Я не послал ее в понедельник,[2] потому что увлекся новыми поправками и дополнениями. Она много выиграла от этого замедления. Этой половиной я гораздо менее недоволен, чем первой. Пожалуйста поскорее отвечайте мне. Когда будет напечатано, пришлите мне корректуры, и как вам нравится? Я буду в Москве перед праздниками и тогда увижусь тотчас же с вами и продержу 2-е корректуры.

Преданный вам

Гр. Л. Толстой.

Рукопись не чиста, испещрена сносками и орфографическими ошибками, но набирать удобно.


Печатается по рукописной копии писарской рукой из архива М. Н. Каткова (тетрадь № 21), хранящейся в БЛ.


Впервые опубликовано в № 37/38 «Литературного наследства», стр. 198.


1 Повесть «Казаки».

2 См. предыдущее письмо.

#### * 271. П. Е. Воробьеву.

1862 г. Декабря 21. Тула.


Петр Евстратов!

Прошу тебя в наискорейшем времени прислать мне денег от 500 до 1000 р. в Москву.[1] В Кремле в Комендантской. Андрею Евстафьевичу Берс.

Гр. Л. Толстой.

21 Декабря.


На четвертой странице:

В г. Чернь. В село Никольское. Петру Евстратовичу Воробьеву.


Год определяется почтовым штемпелем «Тула, 22 декабря 1862».


1 Судя по письму С. А. Толстой к Т. А. Ергольской от конца декабря 1862 г., Толстые приехали в Москву в Кремль к Берсам 23 декабря 1862 г.

## ДЕЛОВЫЕ БУМАГИ. И ОФИЦИАЛЬНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

### 302. В Тульское губернское по крестьянским делам присутствие.

1862 г. Февраля 12. Я. П.


№ 34.

Так как представленные на меня в губернское присутствие жалобы: г. Костомарова о перечислении его людей в крестьяне, г. Заслонина о невведении в действие его уставных грамот, г. Банд и г-жи Артюховой о магазейном хлебе[1] и купца Борхунова о проданном быке[2] и другие — не имеют никакого законного основания, а вместе с тем дела эти и многие другие продолжают быть решенными противно моим постановлениям, так что почти каждое постановление во вверенном мне участке отменяется, и даже старшины сменяются мировым съездом,[3] и так как, при таких условиях, возбуждающих недоверие к мировому посреднику, как крестьян, так и помещиков, деятельность мирового посредника не только не может быть успешна, но становится невозможна, я покорно прошу губернское присутствие поспешить произведением дознания через одного из своих членов о вышеупомянутых жалобах и вместе с тем считаю нужным уведомить губернское присутствие, что до произведения такового дознания я не считаю удобным вступать в исправление сданной старшему кандидату должности.[4]


Печатается по тексту, опубликованному в «Русской мысли», 1903, IX, стр. 105—106. Дата первой публикации.


1 Дело это не сохранилось.

2 Дело это не сохранилось.

3 Толстой имеет в виду дело о смене старшины села Панина Ивана Иванова.

4 Старшим кандидатом мирового посредника по 4-му участку был С. Н. Толстой. Хотя Толстой 9 марта снова вступил в исправление должности мирового посредника, но исправлял таковую только до 30 апреля 1862 г., передав исправление своей должности, под предлогом болезни, старшему кандидату. 26 мая, за № 24124, Правительствующий сенат дал знать тульскому губернатору, что «он определил артиллерии поручика графа Льва Толстого по болезни уволить от представленной ему по утверждении Правительствующего сената должности мирового посредника Крапивенского уезда».

### 303. В Тульское губернское по крестьянским делам присутствие.

1862 г. Февраля 21. Я. П.


№36.

Участка моего сельские общества: Колпенское, Городненское и Плехановское открыли училища, в которые учителями поступили: в Колпенское — окончивший курс в саратовской гимназии Анатолий Томашевский,[1] в Городненское — окончивший курс в пензенской гимназии Владимир Токашевич,[2] в Плехановское — окончивший курс в пензенском дворянском институте Николай Петерсон;[3] Богучаровское же сельское общество в свое училище, вместо прежнего учителя Морозова,[4] приняло бывшего студента Казанского университета Сергея Гудима.[5] О чем долгом считаю уведомить Тульское губернское по крестьянским делам присутствие.


Печатается по тексту, опубликованному в «Русской мысли», 1903, IX, стр. 101—102.


1 Анатолий Константинович Томашевский (1842—1907) — сын землевладельца Саратовской губернии. В 1859 г. окончил гимназию в Саратове и поступил в Московский университет. За участие в московских студенческих беспорядках в 1861 г. 6 февраля 1862 г. был обязан подпискою подчиняться всем университетским правилам, в противном случае подлежал высылке из Москвы. Жил в Ясной Поляне, где был учителем в Бабуринской (с осени 1861 г.) и в Колпенской (с 2 января 1862 г. и до 1863 г.) школах. В журнале «Ясная Поляна», за подписью «А. Т.», напечатаны две статьи Томашевского: «Колпенская школа» (март) и «Колпенская школа» (декабрь). В 1863 г., когда школьная деятельность Толстого прекратилась, Томашевский остался в Ясной Поляне в качестве управляющего, но на очень недолгое время. По просьбе Толстого, А. Е. Берс, будучи в Петербурге в мае 1863 г., взял на себя хлопоты о предоставлении Томашевскому свободного жительства.

В 1865 г. Томашевский снова был принят в Московский университет. В 1866 г. был арестован в связи с каракозовским делом. В январе 1867 г. получил разрешение выехать в Курск, где состоял под негласным надзором. В 1896 г. им была издана книга М. А. Антоновича «Чарльз Дарвин и его теория». Об А. К. Томашевском см. «Деятели революционного движения в России. Словарь», т. I; записки С. М. Сухотина — «Русский архив», 1894, 1, стр. 432; Т. А. Кузминская, «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», II, М. 1927, стр. 43—44, 48, 55.

2 Владимира Токашевича среди учителей толстовских школ не было. Возможно, что в статье Успенского опечатка и следует читать: «Лукашевич».

Владимир Павлович Лукашевич — учитель Городненской школы. Ему принадлежит статья «О необходимости контроля общества над школами» («Ясная Поляна», апрель), подписанная «В. Л.».

3 Николай Павлович Петерсон (1844—1919) — окончил Пензенский дворянский институт (1862), был учителем в открытых Толстым школах Грецовской, затем Плехановской, а с января 1862 г. в Головине. Позднее был библиотекарем Чертковской библиотеки в Москве и доставлял Толстому материалы по «Войне и миру». Последние годы жизни служил по судебному ведомству. О Толстом вспоминал в статьях: «Из записок бывшего учителя» — «Международный толстовский альманах», составленный П. А. Сергеенко, изд. «Книга», М. 1909; «Мои сношения с великим писателем земли русской графом Л. Н. Толстым и мое к нему отношение» — «Н. Ф. Федоров и его книга «Философия общего дела», Верный 1912, стр. 83—93. Подробнее о нем см. тт. 8, 61 и 78.

4 П. В. Морозов.

5 Сергей Леонтьевич Гудима — студент Казанского университета, был преподавателем у Толстого в Богучаровской и Пироговской (?) школах. Ему принадлежит статья: «Богучаровская школа за февраль и март» («Ясная Поляна», июнь).

### * 304. Duprat. Неотправленное.

1862 г. Январь — февраль. Москва.


Monsieur!

En 1861, 1,600 francs ont été versés dans la maison Pascal fils et C-ie pour être transmis par la maison Fenzy de Florence au Comte Leon Tolstoy. — La somme n’etant pas remise au C. Tolstoy Fenzy annula le crédit et la somme resta dans la maison Pascal ce dont j’ai été informé par Fenzy. Si la maison Pascal n’a pas fait banqueroute je prie de m’envoyer cet argent, c’e ad. de le passer au nom de quelque banquier de Moscou ou de Petersbourg.


Милостивый государь!

В 1861 г. 1,600 франков были переведены в контору Паскаль сын и К0 для передачи через контору Фенси во Флоренции графу Льву Толстому. — Сумма не была вручена гр. Толстому. Фенси аннулировал кредит, и деньги остались в конторе Паскаля, о чем я был извещен Фенси.

Если контора Паскаля не обанкротилась, прошу эти деньги мне прислать, т. е. перевести их на имя кого-либо из банкиров Москвы или Петербурга.


Дата определяется предположительно сопоставлением писем В. П. Боткина к Толстому от 18/30 апреля 1861 г. и Толстого к Боткину от 26 января 1862 г. (см. п. № 230).

Это вторичное письмо банкиру Толстой оставил неотправленным. На это указывает отсутствие подписи и то, что оно осталось в архиве Толстого.

### * 305. Доверенность П. Е. Воробьеву.

1862 г. Декабрь до 17. Я. П.


Петр Евстратов!

Брат мой Штабс-Капитан Граф Сергей Николаевич Толстой уполномочил меня двумя доверенностями, засвидетельствованными в Тульской Гражданской Палате — 1-ая 1861 года, 18 июля, записанной в книгу под № 54, 2-я того ж года Июля 19-го, записанная в книгу под № 58, с правом передоверия другому лицу на управление и распоряжением имением общим нашим Тульской Губернии, Чернского уезда, в селе Никольском с деревнями, доставшееся нам по наследству после покойного родного брата нашего, Штабс-Капитана Графа Николая Николаевича Толстого, заложенное в Московском Опекунском Совете; а потому доверяю тебе наше имение принять в твое управление и распоряжение, собирать с имения оброк и прочие доходы доставлять ко мне и во всем руководствоваться вновь изданными Высочайше утвержденными правилами о даровании прав крестьянам и дворовым людям, вышедшим из крепостной зависимости, заключать с лицами всех сословий и крестьянами, как ныне живущими на нашей земле, так и сторонними, всякого рода в отношении выкупа, найма и обработки земли условия, письменные обязательства; иметь письменные и словесные сношения с мировыми посредниками и другими учреждениями, по случаю изменения прав крестьян установленными или могущими образоваться; вообще заключать и совершать по имению нашему всякие требуемые сими правилами сделки или обязательства. Одним словом, вступая во все права и исполняя все обязанности, из новых правил истекающие, действовать так, как бы я сам и доверитель мой, а равно доверяю тебе по вышеозначенному имению нашему учинить разверстание земель крестьянских, следующих им в надел, а также и господских, оставшихся излишними за наделом, в случае надобности переселить крестьян в другие места, как это признаешь за лучшее. Сверх сего, составить выкупной договор о выкупе крестьянами их усадебной оседлости и всего надела земли, договоры вместо нас подписать и представить на утверждение к Мировому Посреднику, а также доверяю тебе представленные уставные грамоты по нашему имению дополнять и исправлять оные, не упуская пользы и выгод наших, и какие по нашему имению могут встретиться дела может во все присутственные места и к начальствующим лицам всякого рода прошения, объяснения, частные и апелляционные жалобы подавать, решения по оным выслушивать, подписывать удовольствия и неудовольствия, с соблюдением апелляционного порядка, и дела переносить из низших в высшие инстанции и в Правительствующий Сенат. В чем я тебе верю, и что ты по сему законно учинишь, я и доверитель мой спорить и прекословить не будем.

Поручик Граф Лев Николаев Толстой.

Декабря 1862 г.


Сия доверенность принадлежит временно обязанному дворовому человеку Воробьеву.

1862 года Декабря 17 дня Тульская Палата Гражданского Суда на основании св. зак. Гражд. X т. изд. 1857 г. 2308 ст. свидетельствует, что сия доверенность действительно подписана рукою Поручика Графа Льва Николаева Толстого и дана временно обязанному дворовому человеку Петру Евстратову Воробьеву.

Председатель П. Маслов.

Заседатель Минин.

Заседатель (подпись).

Секретарь (подпись).

Регистратор Лазарев.


Весь текст доверенности написан писарской рукой; подпись Толстого собственноручная.

### * 306. Военному губернатору г. Тулы и тульскому гражданскому губернатору П. М. Дарагану.

1862 г. Декабря 24? Я. П.


№ 407.

24 декабря.

Докладная записка.

Его превосходительству господину Военному Губернатору г. Тулы и Тульскому Гражданскому Губернатору и кавалеру Артиллерии Поручика Графа Льва Николаевича Толстого. Декабря дня 1862 года. С. Ясная Поляна Крапивенского уезда.

На земле моей 7-мь лет тому назад, в мое отсутствие построен был питейный дом. И несмотря на неоднократное ходатайство мое о снятии питейного дома и на подаваемые прошения в Крапивенский Уездный Суд и Тульскую Гражданскую Палату, питейный дом оставался на моей земле, не платя мне никакого вознаграждения за пользование ею.

В настоящее время я вновь просил Крапивенский Земский Суд о снесении с моей земли, без всякого законного основания построенного на ней питейного дома. Земский Суд, вместо распоряжения по моему прошению, сообщил мне справку о том, что питейный дом числится казенным. На каком же основании числится дом казенный, построенный на моей земле и не отчужденный от меня никаким актом, Земский Суд не уведомил меня. Ежели дом зачислен казенным, то это очевидно или злоупотребление или ошибка.

При новом положении о акцизном сборе злоупотребление или ошибка эта еще более ощутительнее, так как в доме, построенном на моей земле, никто кроме меня не имеет права брать патента на торговлю; а дом этот, как казенный, сдается с торгов частным лицам, а потому покорно прошу Ваше Превосходительство сделать распоряжение об остановке торгов на означенный дом и о исключении его из списка казенных питейных домов Тульской губернии.[1]

Граф Лев Николаевич Толстой, Поручик Артиллерии.


Печатается по автографу, хранящемуся в Тульском архивном бюро, в деле начальника Тульской губернии. «Началось 24 декабря 1862 года, окончено 28 февраля 1863 года». Датируется предположительно.


1 Как видно из дальнейших документов, хранящихся в Тульском архивном бюро, начальник губернии П. М. Дараган 28 декабря 1862 г. препроводил записку Толстого управляющему питейно-акцизными сборами в Тульской губернии, предложив «доставить по содержанию сведение и заключение». В ответном отношении от 31 декабря 1862 г. управляющий питейно-акцизными сборами М. Языков писал: «Из имеющихся во вверенном мне Акцизном управлении сведений видно: «1. На 6 верст по Тульскому Орловскому шоссе от Ясенковской станции находится строение казенного питейного дома, под названием Яснопольского». В трех следующих затем пунктах отношения делаются ссылки на соответствующие узаконения по вопросу о питейных домах. Смысл этих указаний сводится к тому, что казне предоставлено право строить и открывать кабаки на любой земле, казенной, удельной или помещичьей, «а владельцы оной никакого притязания или препятствия в том делать не должны».

Отношение заканчивается следующим заключением: «На основании вышеприведенных узаконений строение казенного питейного дома, под названием Яснопольского [курсив подлинника], должно поступить в ведение акцизного управления, без всякого платежа владельцу за землю, на которой построен этот дом».

В записках С. А. Толстой есть указание, что в 1866 г. Толстой сделал первую пристройку к яснополянскому дому из «упраздненного кабака». В 1889 г., когда Толстой уж не имел отношения к хозяйству, С. А. Толстая заменила ее новой, а часть строительных материалов бывшего кабака употребила на одноэтажную небольшую пристройку нового входа в дом. Эта пристройка к дому существует и теперь.

На основании этих данных можно заключить, что кабак просуществовал с 1855 по 1866 г., оставив по себе настолько крепкую память в потомстве, что гора, на которой он стоял, долго называлась «Кабацкой».

В 1928 г. ко дню столетия Л. Н. Толстого на этом месте была открыта школа-десятилетка имени Толстого, разгромленная в декабре 1941 г. немецкими фашистами при бегстве их из Ясной Поляны и восстановленная в 1948 г.

### 307. В Тульскую казенную палату.

1862 г. Декабрь. Я. П.


В Тульскую Казен. Палату.

Просит поручик граф Лев Николаевич Толстой о нижеследующем: нужно мне иметь свидетельство из Тульской Казенной Палаты о числе душ, состоящих за мною по 10-й ревизии Крапивенского уезда в сельце Ясной Поляне и деревнях: пустоши Мостовая и хуторе Грецове, для представления в Московскую Сохранную Казну на перезалог означенных имений; о чем, объяснив Всеподданнейше, прошу: дабы поведено было о выдаче означенного свидетельства сделать должное распоряжение.

Декабря дня 1862 г.

К поданию надлежит в Тульскую Казенную Палату. —

Прошение сие со слов просителя писал писец 2 разряда Андрей Иванович сын Соколов.

К сему прошению поручик граф Лев Николаев сын Толстой руку приложил.


Печатается по тексту, опубликованному в «Известиях Калужской архивной комиссии», 1910, вып. XX, стр. 3.

## СПИСОК ПИСЕМ ТОЛСТОГО, НЕ ИМЕЮЩИХСЯ В РАСПОРЯЖЕНИИ РЕДАКЦИИ

### 1862

159. П. И. Юшковой. Января 24. Москва. Упом. в п. П. И. Юшковой от 6 февраля 1862 г.

160. А. П. Сердобольскому. Января 25. Настоящее письмо Толстого к Сердобольскому было отобрано при обыске в Ясной Поляне и местонахождение его в настоящее время неизвестно, но содержание его пересказано в «Деле (1862 г.) 1-й экспедиции № 230 III отделения. О графе Льве Толстом», изд. «Всемирный вестник», Спб. 1906, стр. 53.

161. В Тульское губернское по крестьянским делам присутствие. Марта 10. Я. П. Упом. в деле «по представлению гр. Толстого об освобождении крестьян сельца Хомяковки в течение трех месяцев от работ г. Осипович» («Русская мысль», 1903, IX, стр. 103—104).

162. В Тульское губернское по крестьянским делам присутствие. Апрель. Я. П. Упом. в деле «по жалобе крестьянина М. Г. Фетисова на присуждение его Толстым к 7-дневному аресту и 5-рублевому штрафу» («Русская мысль», 1903, IX, стр. 104).

163. А. Е. Берсу. Мая 1? Я. П. Упом. в ответном п. А. Е. Берса от 3 мая из Москвы.

164. Вар. (Н. К.?) Нольде. Мая 19. Москва. Упом. в п. Толстого к Т. А. Ергольской от 19 мая из Москвы: «Письмо Барону Нольде впишите имя, отечество и пошлите».

165. Кж. М. М. Дондуковой-Корсаковой. Мая 18. Москва. Упом. в п. кн. М. А. Дондукова-Корсакова от 29 мая из Глубокого: «По возвращении моем на родину дочь моя Мари, а по-вашему Марья Михайловна, сообщила мне письмо ваше от 18-го мая. В нем вы сами называете себя преступным, а по-моему были вы, любезный Лев Николаевич, несколько виноватым, что прервали без всякой причины ваши отношения со мной, которые были столь нецеремонными и, смею сказать, самые дружеские.

И вот в доказательство, как я ценю или как я придираюсь к словам вашим о дефицитах, я принимаюсь опять за перо, чтобы поговорить с вами и отвечать на сделанные вами вопросы».

166. П. И. Юшковой. Сентября конец. Я. П. Упом. в ответном п. П. И. Юшковой от 2 октября из Москвы.

167. Е. Н. Ахматовой. Сентября конец. Упом. в ответном письме Е. И. Ахматовой от 4 октября 1862 г. из Петербурга по поводу намерения Толстого опубликовать ее первое письмо от 19 июля — 6 августа 1862 г.

Елизавета Николаевна Ахматова (1820—1904) — писательница и переводчица, друг Н. И. Пирогова, сотрудница «Библиотеки для чтения». С 1868 г. в течение тридцати лет издавала «Собрание иностранных романов». В 1864—1866 гг. издавала детский журнал «Досуг и дело».

168. А. Е. Берсу. Октября 12. Упом. в ответном п. А. Е. Берса от 16 октября.

169. П. Ф. Перфильевой. Октября первая половина. Я. П. Упом. в ответном п. П. Ф. Перфильевой от 25 октября.

170. К. А. Иславину. Октября конец. Я. П. Упом. в ответном п. К. А. Иславина от 9 ноября из Киева.

171. А. Е. Берсу. Ноября начало. Я. П. Упом. в ответном п. А. Е. Берса от 18 ноября.

172. А. Е. и Л. А. Берсам. Ноября конец. Я. П. Упом. в ответном п. А. Е. и Л. А. Берсов от 16 декабря.

## ДОПОЛНЕНИЯ

### 308. М. П. Погодину

1862 г. Октября 1. Я. П.


Посылаю Вам, многоуважаемый Михаил Петрович, нечаянно завезенную мною сюда Вашу статью.[1] Извините, что не отослал ее в Москве и не заехал поблагодарить Вас. Были обстоятельства весьма счастливые для меня,[2] которые помешали мне это сделать. —

Я не забываю Вашего обещания о «Сильвестре» в Яс[ную] Пол[яну]3 и позволяю себе Вам напомнить о нем. Пожалуйста. Желаю Вам всего лучшего — успеха в вашем труде, здоровья и еще долгой жизни.

Вечер, проведенный у Вас,[4] оставил во мне самые хорошие воспоминания; желал бы, чтоб они были такие же для вас.

Л. Толстой.

1 Октября.


Впервые опубликовано в журнале «На литературном посту» 1929, 10, стр. 34. Год определяется содержанием.

Профессор Михаил Петрович Погодин. См. прим. 31 к письму № 102. Толстой относился резко отрицательно к славянофильству Погодина, о чем записал в своем Дневнике 1856 г. (см. т. 47, стр. 71). Позднее, в 1860-х гг., Толстой не раз встречался с Погодиным, вел с ним беседы на исторические темы, пользовался его материалами для работы над «Войною и миром» и переписывался с ним (см. т. 61).


1 О какой статье Погодина идет речь, не установлено.

2 Толстой имеет в виду свою женитьбу.

3 Статья Погодина для журнала «Ясная Поляна» о Сильвестре (священник Благовещенского собора в Москве, имевший влияние на Иоанна Грозного в его молодости) написана не была.

4 25 августа 1862 г. (см. т. 48).

## ПРЕДИСЛОВИЕ К ШЕСТИДЕСЯТОМУ ТОМУ

Среди богатейшего эпистолярного наследия Л. Н. Толстого письма, собранные в шестидесятом томе, займут значительное место. Они охватывают семилетний период (1856—1862), один из важнейших в жизни великого писателя. Эти годы насыщены напряженными идейными и творческими исканиями Толстого, исход которых в значительной мере определил дальнейшую судьбу писателя.

Со страниц настоящего тома как бы возникает образ живого Толстого, ибо письма наряду с Дневником по самому своему жанру отличаются предельной безыскусственностью, они в наибольшей степени запечатлевают черты живой личности писателя. Толстой предстает здесь во всем богатстве своих общественных, литературных, семейно-дружеских отношений и связей. Письма родственникам и друзьям, литературным единомышленникам и министрам, писателям и политическим деятелям, посвященные актуальным общественным и литературным вопросам, содержащие ценные признания о своей творческой работе и жизни, впечатления от современности, сменяются одно другим, отражая многие грани богатой личности их автора.

Исследователь найдет в томе письма, имеющие исключительное значение для изучения литературно-эстетических взглядов писателя, его идейной эволюции, а также творческой истории «Люцерна», «Альберта», «Юности», рассказа «Три смерти», романов «Семейное счастье» и «Декабристы».

В томе впервые собрана воедино разбросанная по разным изданиям многообразная переписка Толстого с Н. А. Некрасовым, И. И. Панаевым, И. С. Тургеневым, А. И. Герценом, A. Н. Островским, Д. В. Григоровичем, В. П. Боткиным, Е. П. Ковалевским, А. А. Фетом, Б. Н. Чичериным, Д. А. Колбасиным и с другими лицами, ярко раскрывающая характер его отношений с современниками и круг его литературных и общественных интересов.

### 1

В конце 1855 г. Толстой приезжает из Севастополя в Петербург прославленным писателем и сразу же попадает в атмосферу предреформенного общественного оживления. Поражение царизма в Крымской войне развязало мощное крестьянское движение в стране. На очередь дня стал вопрос об освобождении крестьян. Бывшие защитники Севастополя не хотели оставаться на положении «крещеной собственности».

И не случайно именно в Севастополе у Толстого возникает мысль об освобождении крестьян. Помимо гуманных чувств, вызванных у него широким общением с крепостными крестьянами в солдатских шинелях и матросских бушлатах, решающее значение имели мотивы социального характера. Толстой проницательно судит о причинах поражения русской армии, видя главную из них в существовании крепостнического строя. Он весь охвачен предчувствием больших общественных перемен, ожидающих Россию. Поэтому вполне естественно в его Дневнике появляются записи о невозможности «жизни правильной помещика образованного нашего века с рабством».[1] Здесь одновременно выражены чувства большого гуманиста и социально мыслящего писателя.

30 марта 1856 г. Александр II, опасаясь нараставшего в народе возмущения против крепостничества, заявил московским дворянам о неизбежности освобождения крестьян. «Лучше отменить крепостное право сверху, — сказал он, — нежели дожидаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу».[2] Вскоре после этой речи «царя-освободителя» Министерство внутренних дел приступило к разработке частных проектов освобождения крестьян.

С этим совпала кипучая деятельность Толстого по подготовке своего проекта освобождения яснополянских крестьян.

22 апреля 1856 г. он записывает в Дневнике: «Ничего не пишу. Мое отношение к крепостным сильно тревожит меня». На следующий день новая запись: «Вечер у Кавелина... Вопрос о крепостных уясняется. Приехал от него веселый, надежный, счастливый. — Поеду в деревню с готовым писаным проектом». 24-го утром Толстой «набросал конспекты проектов», а вечером слушал проект Кавелина и назвал его «прелестным». 25-го днем он уже у Милютина, который объяснил ему «многое и дал проект о крепостном праве... Написал для себя проект проекта и докладной записки».[3]

«Докладная записка» — это черновое письмо, адресованное министру внутренних дел С. С. Ланскому, в котором Толстой излагал условия освобождения своих крестьян. Его беспокоило то обстоятельство, что имение было заложено в Опекунском совете, поэтому он спрашивал, можно ли ему заключить с крестьянами «контракт», согласно которому он освобождает крестьян и дворовых от всех повинностей помещику, отдает им в полное распоряжение общины по 41/2 десятины земли на тягло и обязует их платить в продолжение 30 лет по 5 рублей с десятины. Это письмо явилось итогом как самостоятельных раздумий Толстого над крестьянским вопросом, так и тех бесед, которые он вел с либеральными деятелями реформы.

Таким образом Толстой на первых порах стремится теоретически «уяснить» для себя вопрос об освобождении крестьян, определить юридически-правовые нормы, на основе которых можно отпустить на волю три сотни своих крепостных. И на этом этапе нужными и полезными для него оказываются деятели «крестьянской реформы» — либералы К. Д. Кавелин и Н. А. Милютин, выступающие в роли главных консультантов Толстого по крестьянскому вопросу. Кавелин еще в марте 1855 г. составил «Записку об освобождении крестьян в России», в которой предусматривалось освобождение крестьян с наделением землей. Эта «Записка» и явилась, видимо, основой для его беседы с Толстым.

16 мая Толстой получает отставку, а 17-го уезжает в Москву, где попадает в среду Аксаковых, Хомяковых, Киреевских. Отвергая в целом доктрину славянофилов, отмечая ее схоластичность и ограниченность, писатель склонен признать наличие в их учении «серьезных истин», таких, как «семейный быт; община».[4]

«Крестьянский вопрос» явился главной темой «спора Толстого с славянофилом К. Аксаковым и с западником С. Д. Горчаковым. Утверждение последнего, что «самый развратный класс крестьяне»,[5] вызвало горячий отпор писателя.

Таким образом в течение апреля и мая 1856 г. в Петербурге и Москве Толстой неотступно занят вопросом об освобождении крестьян. Он ознакомился со взглядами различных социальных групп на разрешение «крестьянского вопроса».

Немедленно по возвращении в имение Толстой занялся практическим разрешением вопроса об освобождении своих крестьян. Он был убежден, что облагодетельствует своих крестьян, но последние отнеслись к его «проекту» холодно и не дали никакого определенного ответа, а дальнейшие настойчивые попытки Толстого перевести их с барщины на оброк или добиться заключения с крестьянами «контракта» вызвали в их среде все более и более нараставшее чувство сопротивления и враждебности к барину. И он с раздражением заносит в Дневнике: «Не хотят свободу».[6] Крестьяне же, твердо убежденные, что «в коронацию все крепостные получат свободу» и, может быть, всю помещичью землю без всякого выкупа, видели в его предложениях «одно желание обмануть, обокрасть их».[7] Через каких-нибудь десять дней от веры Толстого в спасительные «проекты» не осталось и следа.

В непосредственном общении с крестьянами писатель остро почувствовал, что над дворянством нависла угроза новой пугачевщины. В этой атмосфере и возникло письмо к Д. Н. Блудову, в котором с исключительной яркостью были выражены политические взгляды Толстого-пятидесятника, его сословно-дворянские интересы. В нем вызывают протест крестьянские притязания на всю помещичью землю, выраженные в формуле: «Мы ваши, а земля наша», он готов согласиться лишь на частичную передачу земли крестьянам, да и то за выкуп. «Деспотизм помещиков породил уже деспотизм крестьян; когда мне говорили на сходке, чтобы отдать им всю землю, и я говорил, что тогда я останусь без рубашки, они посмеивались, и нельзя обвинять их, так должно было быть».

По мысли писателя, «историческая справедливость» требует сохранения собственности на землю за помещиками.

Естественно, что яснополянские мужики отвергли все его «предложения». Толстой растерян и напуган упорным сопротивлением мужиков, ему чудится уже «изменническая рука», которая может с минуты на минуту подложить «огонь бунта», и тогда все здание дворянско-сословной монархии будет охвачено пожаром восстания. Он винит во всем правительство, которое «обходит» этот первостепенной важности вопрос. Для спасения дворянства необходимо скорейшее освобождение крестьян. «Теперь не время думать о исторической справедливости и выгодах класса, нужно спасать всё здание от пожара, который с минуты на минуту обнимет его. Для меня ясно, что вопрос помещикам теперь уже поставлен так: жизнь или земля». По мнению писателя, необходимо возможно скорее «определить» собственность земли за помещиками и освободить крестьян без земли: «время не терпит». «Ежели в 6 месяцев крепостные не будут свободны — пожар».

«Истины» славянофилов, месяц назад казавшиеся Толстому «серьезными», теперь тускнеют в его представлении; он постигает, что славянофильские понятия «община», «мир» лишены какого-либо реального содержания, живой русский мужик далек от пряничного мужика славянофилов. «Уж поговорю я с Славянофилами, — сообщает он Некрасову 12 июня 1856 г., — о величии и святости сходки мира. Ерунда самая нелепая».

Но и советы «умных», либералов Кавелина и Милютина, нисколько не помогали разрешению вопроса. «Как я занялся делом в подробности и увидал его в приложении, — писал Толстой Ковалевскому 1 октября 1856 г., — мне совестно вспомнить, что за гиль я говорил и слушал в Москве и Петербурге от всех умных людей об эманципации... Вопрос стоит вовсе не так, как полагают умные: как решить лучше?.. а как решить скорее?»

Толстому в высшей степени было присуще понимание возможности народного восстания против крепостничества. Отсюда у него такой взволнованный и тревожный тон и в письмах и в разговорах при встрече с друзьями и знакомыми этой поры.

Мысль о восстании, видимо, беспокоила его постоянно. 8 января 1857 г. он делает характерную запись в Дневнике, направленную в адрес правительства: «Помянут мое слово, что через 2 года крестьяне поднимутся, ежели умно не освободят их до этого времени».[8] Эти предположения Толстого не являлись простым отражением боязни за судьбы дворянства — они свидетельствовали об огромной социальной чуткости писателя, потому что в стране действительно назревала революционная ситуация. Он видел, что жизненные интересы крестьян, их сокровенные чаяния, их самые глубокие и давние стремления к свободе органически сочетаются с желанием получить помещичью землю. В пятидесятые годы Толстой не разделял крестьянских интересов, напротив, он выступал с защитой дворянско-сословных интересов, и его оппозиционные «выпады» против правительства шли в этом же направлении.

31 августа 1858 г. Александр II, будучи в Москве, принял представителей московского дворянства и, напомнив им о своей речи, произнесенной более двух лет назад, выразил неудовольствие медленными действиями московского дворянства в деле подготовки освобождения крестьян.

Несколько месяцев спустя, а именно 12 декабря 1858 г., Толстой напишет «Записку о дворянском вопросе» и, никому не показывая ее, сожжет. По дошедшему до нас черновому наброску мы можем заключить о причинах, побудивших его уничтожить записку.

Записка была написана в резко полемическом тоне. Толстой защищал дворянство от обвинений царя. По его мнению, дело освобождения крестьян было подготовлено исторически только усилиями «образованного сословия». «Только одно дворянство со времени Екатерины готовило этот вопрос и в литературе, и в тайных и не тайных обществах, и словом и делом. Одно оно посылало в 25 и 48 годах, и во всё царствование Николая, за осуществление этой мысли своих мучеников в ссылки и на виселицы, и несмотря на всё противодействие правительства, поддержало эту мысль в обществе и дало ей созреть так, что нынешнее слабое правительство не нашло возможным более подавлять ее».[9]

В этой тираде следует выделить необычную для Толстого, но крайне примечательную апелляцию к дворянским революционерам, борцам с крепостничеством.

Вспоминая дворянских революционеров в момент интенсивной подготовки «реформы», писатель воздавал должное их заслугам в деле освобождения народа от крепостничества, но он ошибался, когда в полемическом плане, противопоставляя дворянство царю, писал, что «не он, а дворянство подняло, развило и выработало мысль освобождения», забывая при этом о народе, самом главном и последовательном борце против крепостничества. «Записка» оканчивалась знаменательными строками, написанными в крайне язвительном тоне: «Ежели бы к несчастью правительство довело нас до освобождения снизу, а не сверху, по остроумному выражению государя императора, то меньшее из зол было бы уничтожение правительства».[10] Однако резкость постановки вопроса скорее характеризовала крайнюю степень раздражения, но не определяла его политических убеждений; это и явилось, видимо, главной причиной уничтожения «нецензурной» записки. В письмах и дневниковых записях писателя этой поры, напротив, преобладали высказывания, свидетельствовавшие о том, что он являлся принципиальным противником насильственных методов разрешения социальных вопросов.

Мы задержались на характеристике отношения Толстого к «крестьянскому вопросу» потому, что общественно-политическая позиция писателя определяла его место и роль в литературно-политической борьбе эпохи, своеобразно окрашивала его литературно-эстетические высказывания, обусловливала проблематику художественного творчества и даже его читательские вкусы, симпатии и антипатии.

### 2

21 ноября 1855 г. Толстой, приехав в Петербург и остановившись у Тургенева, сразу же попал в среду писателей, объединенных вокруг одного из лучших журналов эпохи — «Современника». С Некрасовым он уже переписывался до встречи и знал высокое мнение поэта о своем таланте. Тургенев также писал Толстому и выражал желание познакомиться с ним. На следующий день Толстой на обеде у Некрасова знакомится с А. В. Дружининым, 2 декабря — с И. И. Панаевым, 15 декабря — с В. П. Боткиным, в конце декабря — с П. В. Анненковым.

Из всех писателей и критиков круга «Современника» особое значение для выяснения литературно-эстетических взглядов Толстого пятидесятых годов имеют его отношения с Дружининым, Боткиным, Анненковым, и главным образом с двумя первыми. В течение всего 1856 г. Толстой постоянно встречается с ними. В письме к В. П. Боткину 20 января 1857 г. он говорит, что есть у него свой «бесценный триумвират: Боткин, Анненков и Дружинин, где чувствуешь себя глупым от того, что слишком много понять и сказать хочется». Писатель Елисей Колбасин, сообщая в письме к Тургеневу, что «Дружинин теперь звезда первой величины», писал: «Толстой просто на него чуть не молится. Благоговение, которое он питает к Дружинину как критику, комично в высшей степени».[11] И действительно, Толстой не только читает и расхваливает статьи Дружинина, но, может быть бессознательно для себя, воспроизводит их фразеологию в своих письмах этой поры. Он направляет Дружинину рукопись новой повести «Юность» и решение вопроса о ее дальнейшей судьбе ставит в прямую зависимость от его критической оценки. Естественно, что такой пиэтет со стороны Толстого льстил Дружинину, и он продолжал с ним все больше и больше сближаться. «Чем больше узнаю я и его и его талант, — писал Дружинин Тургеневу, — тем более я к нему привязываюсь. Вот настоящая юная и сильная натура, русская, светлая, привлекательная и в капризах и в ребячествах».[12] В таком же тоне говорит и Боткин о своем отношении к Толстому. Он просит Некрасова: «Поклонись Толстому: я чувствую к нему какую-то нервическую, страстную склонность».[13]

Но что мог получить Толстой от общения с этими литераторами, которых он восторженно именует своим «бесценным триумвиратом»?

Литературно-эстетическая позиция этой группы дворянских либералов с особой яркостью раскрылась в ходе полемики о пушкинском и гоголевском направлениях в русской литературе, которая внесла резкое размежевание в лагерь «Современника», наметившееся, впрочем, раньше, в связи с появлением в печати в 1855 г. магистерской диссертации Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности». Диссертация Чернышевского явилась подлинным манифестом материалистической эстетики, она утверждала новые демократические принципы развития искусства, говорила об его огромной общественно-преобразующей роли в жизни.

Естественно поэтому, дворянское крыло «Современника» встретило диссертацию Чернышевского с нескрываемой враждебностью, а на ее автора был обрушен поток самой низменной ругани. Противники Чернышевского, однако, не ограничивались только шумным выявлением своих «чувств», они стремились оказать давление на Некрасова, с тем чтобы он согласился на замену Чернышевского Ап. Григорьевым, более близким им критиком. В. П. Боткин писал Некрасову: «Сегодня был у меня Аполлон Григорьев — он непрочь от участия в «Современнике», но с тем, чтобы Чернышевский уже не участвовал в нем... При твоем контроле Григорьев был бы кладом для журнала... Притом он во всем нам ближе Чернышевского».[14] Тем временем Дружинин взывал к Тургеневу, умоляя его занять более твердую позицию в отношении Чернышевского; он настаивал на том, чтобы Тургенев, Толстой и Боткин «стали господами в журнале, отодвинувши как можно подальше всю его редакцию».[15]

Однако все попытки Дружинина, Боткина, Тургенева вытеснить Чернышевского из «Современника» не имели успеха. Некрасов по своим политическим симпатиям шел в одном русле с революционными демократами, поэтому он в период наиболее острых нападок на Чернышевского передал ему редактирование «Современника».

Дружинин еще осенью 1855 г. перешел в «Библиотеку для чтения», намереваясь как редактор сколотить около этого журнала блок против «Современника». Тургенев связывал с этим большие надежды. «Я много жду от «Библиотеки для чтения» под его командой»,[16] — писал он Боткину. Но журнал с приходом Дружинина, глубоко чуждого демократическим идеалам современности, начал выходить с аполитичным лозунгом на обложке: «ohne hast, ohne rast» (без поспешности, без отдыха), и «Библиотека для чтения» вскоре стала сереньким, бесцветным изданием, что дало основание тому же Тургеневу назвать ее впоследствии «темной и глухой дырой».[17]

Все эти события литературной жизни были хорошо известны Толстому, и он относился к ним далеко не безучастно. В пору своих неудач с разрешением «крестьянского вопроса», 2 июля 1856 г., он написал злое письмо Некрасову, в котором выразил недовольство тем, что редактор «Современника» упустил из журнала Дружинина и высказал свое резкое нерасположение к Чернышевскому. «У нас не только в критике, но в литературе, даже просто в обществе, утвердилось мнение, что быть возмущенным, желчным, злым очень мило. А я нахожу, что очень скверно. Гоголя любят больше Пушкина. Критика Белинского верх совершенства, ваши стихи любимы из всех теперешних поэтов. А я нахожу, что скверно, потому, что человек желчный, злой, не в нормальном положении».

Некрасов, отвечая Толстому, справедливо писал о том, что «здоровые отношения могут быть к здоровой действительности», а русская действительность такова, что дает немало поводов для «искренней злости». Он убеждал Толстого не гасить эти чувства в себе, напротив, «когда мы начнем больше злиться, тогда будем лучше, т. е. больше будем любить — любить не себя, а свою родину», — в этом была заключена другая концепция, другое решение вопроса об отношении к действительности, характерное для революционной демократии. И если Толстой решал проблему в плане личного самоусовершенствования, развития добрых чувств, то Некрасов высказывал мысль о необходимости преобразования самой действительности.

В разгар борьбы либералов против революционно-демократической линии в развитии «Современника» Чернышевский выступил с циклом статей под общим названием «Очерки гоголевского периода русской литературы».[18] В этой работе он наносил новые сокрушительные удары по теории «чистого искусства» и идеалистической эстетике, высказывая мысль, что «исключительно идеей прекрасного» не создано ни одного значительного произведения. При рассмотрении литературно-критического наследия прошлого он главное внимание уделяет центральной фигуре сороковых годов — В. Г. Белинскому. Характеризуя этапы философской и эстетической эволюции великого критика, Чернышевский, как идейный наследник и продолжатель его дела, глубоко разрабатывает материалистические идеи Белинского последнего периода, когда его критика «все более и более проникалась живым интересом нашей жизни...»[19] По его мнению, только литература передовых демократических идей, связанная с жизнью народа, могла выполнить свою роль одной «из главных сил» в общественном развитии.

Е. Я. Колбасин сообщал Тургеневу, что «Очерки гоголевского периода русской литературы» произвели «остервенелое бешенство на Боткина и Анненкова».[20] И это естественно, ибо они фальсифицировали идейное наследие великого критика, стремились загримировать Белинского под дюжинного либерала, совершенно под стать себе, Чернышевский же раскрывал революционно-демократическое и социалистическое содержание учения Белинского — в этом и состоял пафос его «Очерков».

Наиболее фанатичный защитник «чистого искусства» А. В. Дружинин призывал писателей не помнить «зла в жизни» и прославлять «одно благо».[21] Таким образом, критик давал решение проблемы соотношения искусства и жизни, диаметрально противоположное тому, которое было развито Чернышевским в своих работах, не «приговор» о явлениях жизни, а восхваление ее, какова бы она ни была — вот задача искусства в его понимании. В статьях Дружинина звучал откровенный призыв к примирению с действительностью, к отказу от разработки в литературе социальных проблем, к безидейности искусства. В статье «Критика гоголевского периода русской литературы и наше к ней отношение»[22] Дружинин пытался полемизировать с «Очерками» Чернышевского. Однако его статья, содержавшая откровенно реакционные утверждения, не шла ни в какое сравнение со статьями Чернышевского и даже среди лиц, сочувствовавших ему, она получила самую резкую оценку. «...От нее веет холодом и тусклым беспристрастием, — писал Тургенев Колбасину, — этими искусно спеченными пирогами с «нетом» никого не накормишь».[23]

### 3

В литературной полемике пятидесятых годов, в спорах о пушкинском и гоголевском направлениях в русской литературе, в борьбе вокруг наследства Белинского Толстой выступает вместе с «триумвиратом» против Чернышевского. Оформлявшееся в эти годы этическое учение Толстого отдельными своими сторонами несомненно было близко эстетическим теориям «триумвирата». Толстой решает умышленно искать в жизни «всего хорошего, доброго» и отворачиваться от «дурного», он полагает, что «можно ужасно многое любить не только в России, но у Самоедов».[24] Эта проповедь всеобщей любви носила откровенно реакционный характер, означала отказ от борьбы с социальной несправедливостью. В связи с этим ему, естественно, не нравилось, что современные читатели «Гоголя любят больше Пушкина».

Следует сказать, что сам Толстой, чтобы лучше разобраться в происходящей литературно-политической борьбе, все лето 1856 г. перечитывает в новых изданиях Пушкина и Гоголя и поверяет своему Дневнику впечатления от прочитанного. 31 мая он записывает: «Прочел Дон Жуана Пушкина. Восхитительно. Правда и сила, мною никогда не предвиденная в Пушкине».[25] В майской записной книжке за этот же год мы найдем запись и о Гоголе, отразившую размышления Толстого о разных типах писателей, об условиях популярности автора, которая определялась, по его мнению, степенью «любовного» отношения писателя к своим героям. Теккерей и Гоголь не любят своих героев, оттого они «верны, злы, художественны, но не любезны».[26] В дальнейшем записи о чтении Пушкина и Гоголя, перемежающиеся заметками об «упорстве» мужиков, не желающих принимать его предложений, продолжаются, но они не меняют общей линии оценок Толстого, хотя и осложнены неприятием некоторых произведений Пушкина[27] и восторженным отзывом о Гоголе: «Читал Мертвые души с наслаждением»;[28] решающим остается любовь к Пушкину и нерасположение к «злому» Гоголю, характерное и для его литературных друзей.

Продолжавшееся сближение Толстого с «триумвиратом» очень тревожило Чернышевского и Некрасова. Чернышевский видел в Толстом большого художника и не без основания опасался, как бы «литературные гастрономы» не погубили его талант, поэтому он старался воздействовать на писателя, чтобы «получить над ним некоторую власть, а это было бы хорошо и для него и для «Современника».[29]

Некрасов в свою очередь убеждал Толстого не изменять обличительному направлению, идущему от Гоголя, разрабатывать демократическую тематику в своих произведениях. «В нашем отечестве, — писал он Толстому, — роль писателя — есть прежде всего роль учителя и по возможности заступника за безгласных и приниженных».[30]

Однако Толстой оставался маловосприимчивым к этим призывам. После отъезда Некрасова за границу и перехода редактирования журнала к Чернышевскому он записывает в Дневнике: «Редакция «Современника» противна».[31] «Очерки гоголевского периода русской литературы» он презрительно называет «тухлыми яйцами».[32] Е. Колбасин сообщает Тургеневу, что у Толстого «озлобление адское» против Чернышевского и «доверия ни на грош»[33] к нему как к редактору «Современника».

Некрасову это известно, и своими грустными раздумьями он делится с Тургеневым: «Что сказать о Толстом, право не знаю... Панаева он не любит... при нынешних обстоятельствах естественно литературное движение сгруппировалось около Дружинина — в этом и разгадка. А что до направления, то тут он мало понимает толку. Какого нового направления он хочет? Есть ли другое — живое и честное, кроме обличения и протеста?.. Больно видеть, что Толстой личное свое нерасположение к Чернышевскому, поддерживаемое Дружининым и Григоровичем, переносит на направление, которому сам доныне служил и которому служит всякий честный человек в России».[34]

Вероятно, под свежим впечатлением некрасовского письма Тургенев, и ранее относившийся отрицательно к сближению Толстого с Дружининым, в письме к Толстому выражает надежду на скорое разочарование его в этом воплощении «элегантной и джентльменской воздержанности».[35] Имея в виду враждебность Толстого к Белинскому, шедшую в значительной мере от Дружинина, Тургенев горячо и взволнованно защищает перед ним великого критика. Он резонно указывает на то, что Толстой не застал времени Белинского, не пережил того огромного благодетельного влияния, которое критик оказывал на всех своих современников, поэтому он и не может быть справедливым судьей «заслугам Белинского». Тургенев одобряет «Очерки» Чернышевского, значительная часть которых была посвящена Белинскому, он пишет прочувствованные строки о великом критике, «который и радовался, и страдал, и жил в силу своих убеждений».[36] Тургенев в данном случае помогал Чернышевскому и Некрасову в борьбе за Толстого.

Эту задачу Чернышевский отчасти преследовал и в своих литературных выступлениях. Информируя Некрасова о составе двенадцатого номера «Современника» за 1856 г., он писал: «В критике — конец моих «Очерков» и моя статейка о «Детстве», «Отрочестве» и «Военных рассказах» Толстого, написанная так, что, конечно, понравится ему, не слишком нарушая в то же время истину».[37] Эта статья не могла не понравиться Толстому: она была проникнута чувством уважения к таланту писателя и давала изумительно верную и тонкую оценку его особенностей. Возможно, что она и вызвала у Толстого известные чувства симпатии к Чернышевскому. 18 декабря 1856 г. он поехал к Панаеву, «там Чернышевский, мил». А 11 января 1857 г. новая запись в Дневнике: «Пришел Чернышевский, умен и горяч».[38] Однако на этом основании нельзя говорить о каком-то идейном сближении Толстого с Чернышевским, нет, он попрежнему смотрел на него как на представителя другого лагеря, да и в самих записях Толстого преобладают категории чисто эмоционального восприятия личности критика («мил», «горяч»). Сам Чернышевский в письме к А. Н. Пыпину из Вилюйска в ответ на предложение последнего написать воспоминания

о писателях круга «Современника», выделив из этой группы Тургенева, о Писемском, Островском и Толстом сказал: «Мы знали друг друга в лицо, бывали в одних комнатах — вот и все».[39]

Литературно-политическая борьба эпохи самым непосредственным образом воздействовала на Толстого, для которого вопросы искусства приобретают в 1856—1858 гг. исключительную злободневность. Он садится за чтение Белинского. 26 декабря 1856 г. Дружинин сообщал Тургеневу, что Толстой «для того, чтобы понять все наше литературное движение, собирается перечитать все статьи Белинского».[40]

Чтение Белинского оставило глубокий след в творческом сознании Толстого. Оно помогло ему лучше понять и современную литературную жизнь с ее страстной борьбой за утверждение демократических идеалов.

Однако из этого не следует делать далеко идущих выводов. Чтение Белинского несомненно вызвало надлом в отношениях Толстого со своими литературными друзьями, но не принесло ему освобождения из плена их эстетических теорий, которые довлели над его сознанием еще в течение более двух лет. Если Дружинин в его глазах потускнел, оставался Боткин, который не менее упорно проповедывал теорию «чистого искусства». В конце 1856 г. Панаев писал Тургеневу: «Толстой дошел до того, что уверяет, будто шапка, описанная художественно, лучше, чем статья Щедрина... в «Современнике». Если бы издавать журнал по вкусу Толстого, он превратился бы мгновенно в литературный труп».[41]

Глубина расхождений эстетических позиций Толстого и революционных демократов с особой наглядностью раскрывается на их полярном истолковании назначения литературы, искусства в жизни. Чернышевский требовал от литературы активной защиты интересов народных масс, разъясняя, что произведения искусства призваны не бесстрастно протоколировать явления жизни, а судить их, утверждать демократические идеалы. Некрасов в свою очередь видел в русском писателе убежденного поборника интересов народа, он отводил ему высокую и благородную роль «заступника за безгласных и приниженных».[42] Толстой же, как бы полемизируя с основополагающими тезами эстетической теории Чернышевского и Некрасова, записывал в своем Дневнике: «Евангельское слово: не суди глубоко верно в искусстве: рассказывай, изображай, но не суди»[43]. Это утверждение объективистского отношения к жизни, этот идеал писателя-летописца, который, «добру и злу внимая равнодушно», создает произведения, очень милые для чтения, было глубоко чуждо всей материалистической эстетике революционных демократов, проникнутой духом страстной заинтересованности в жизни, духом неукротимой борьбы за воплощение народных идеалов.

Разумеется, эти эстетические «откровения» Толстого доходили до Чернышевского и вызывали в нем бурный взрыв негодования против его «литературных аристархов», «пошлые понятия»[44] которых об искусстве он усвоил. Великий критик, однако, был уверен в том, что Толстой со временем более серьезно будет смотреть на жизнь, иначе будет относиться к задачам искусства, Узнав об отъезде Толстого за границу, Чернышевский в письме к Некрасову выражал надежду на то, что путешествие, может быть, «собьет» с него «ту умственную шелуху, вред, которой он, кажется, начал понимать».[45] Получив, видимо, ряд благоприятных сообщений от Некрасова, Чернышевский в письме к А. С. Зеленому, датированному 15 апреля 1857 г., то есть спустя три месяца после свидания с Толстым, вновь возвращается к вопросу о его убеждениях: «Толстой, который до сих пор по своим понятиям был очень диким человеком, начинает образовываться и вразумляться... и, быть может, сделается полезным деятелем».[46] Этот процесс «вразумления» Толстого, под которым Чернышевский, видимо, понимал нарастание у него глубоко отрицательных суждений о современной политической жизни и известное сочувствие идеям демократии, нашел свое выражение в письмах и Дневнике писателя этой поры, а также в его памфлете «Люцерн». Но вместе с тем поездка за границу усилила стремление Толстого, возникшее еще во время общения со своими «литературными аристархами» истолковать искусство как своеобразный «монастырь», где можно и нужно спрятаться от «грязного потока» политической жизни. Наблюдая в Париже смертную казнь на гильотине, которая потрясла до основания все его верования, он испытывает отвращение к лживой и ханжеской буржуазной демократии и решает, что в этих условиях политической жизни только «законы искусства» дают «счастье всегда».

Боткин спешит уверить Толстого в правоте такого взгляда. «Из... современного политического и религиозного хаоса» он также видит «одно только спасенье — в мире искусства». Сообщая о своем чтении «Одиссеи» Гомера, он пишет: «Усладительная детская сказка, от которой веет чем-то успокоительным, умиряющим, гармоническим. Есть со мной и Илиада, тоже благодатный бальзам от современности».[47]

По возвращении в Россию, наблюдая вновь «патриархальное варварство, воровство и беззаконие», Толстой только укрепляется в своем глубоко отрицательном отношении к политической жизни. Он очень остро чувствует царящую в мире социальную несправедливость, но не находит путей для установления социальной гармонии, для защиты прав поруганной человеческой личности, ему кажется, что можно устраниться от борьбы с социальным злом, уйти от живой жизни за высокие стены искусства: «Благо, что есть спасенье — мир моральный, мир искусств, поэзии и привязанностей. Здесь никто, ни становой, ни бурмистр мне не мешают...»[48] Он следует рекомендации Боткина и всю осень 1857 г. читает Гомера тоже как «бальзам от современности». Но это была очередная иллюзия. Спастись в искусстве от жизни было невозможно. Ровно через два месяца после этого письма к А. А. Толстой он пишет 18 октября 1857 г. ей же о происшедшей у него перемене «во взгляде на жизнь». Смысл этой перемены заключался в решительном осуждении Толстым эгоистической «теории» спокойной жизни. «Мне смешно вспомнить, как я думывал и как вы, кажется, думаете, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаянья, без путаницы жить себе потихоньку и делать, не торопясь, аккуратно всё только хорошее. Смешно! Нельзя, бабушка. Всё равно, как нельзя, не двигаясь, не делая моциона, быть здоровым. Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость». Это письмо является ярчайшим документом во всем эпистолярном наследии великого писателя; в цитированном отрывке из него с предельной остротой выражены черты подлинно ищущей личности, эти слова могут быть отнесены к таким героям романов и повестей Толстого, как Оленин, Пьер Безухов, князь Андрей, Нехлюдов.

Этические рассуждения Толстого в этом письме и близком к нему по теме письме к Боткину и Тургеневу (от 21 октября — 1 ноября 1857 г.) пронизывает плодотворная мысль о том, что в основе воспитания подлинно человеческого характера должна лежать борьба, труд; только победа над трудностями жизни приносит человеку настоящее удовлетворение, «одно законное счастье есть честный труд и преодоленное препятствие».

Вместе с проповедью этического идеала вечно ищущего человека Толстой обращается к осмыслению важнейших проблем искусства. У него возникает замысел повести о бескорыстном талантливом служителе искусства, в окончательном своем виде получившей название «Альберт».

В ноябрьских и декабрьских письмах за 1857 г. к Некрасову содержатся ценные сведения о работе Толстого над этой повестью. «Альберт» является своеобразным трактатом об искусстве на языке искусства. На эту сторону своей повести Толстой обращал внимание Некрасова: «Это не повесть описательная, а исключительная, которая по своему смыслу вся должна стоять на психологических и лирических местах и потому не может нравиться большинству, в этом нет сомнения». В повести говорится о силе «заразительности» искусства, о его неограниченной власти над душой человека. Всех присутствующих в вале игра скрипача ошеломила, перенесла в совершенно другой мир. Альберт — это падший талантливый музыкант, он внешне непривлекателен, пьяница, но когда он играет, он весь преображается, становится властелином, он безраздельно отдается наслаждению искусством и покоряет других своей вдохновенной игрой. В заключительной главе повести художник Петров излагает в своей речи мысли об искусстве, близкие Толстому и всему кругу его литературных друзей. Он говорит о музыканте как о великом человеке, исполнившем в своей жизни «всё то, что было вложено в пего богом». «Он счастлив, он добр. Он всех одинаково любит или презирает, что всё равно, а служит только тому, что вложено в него свыше. Он любит одно — красоту, единственно-несомненное благо в мире». В этом была заключена целая программа, которую пропагандировали в своих статьях Боткин и другие защитники теории «чистого искусства». Во второй редакции повести злободневный характер темы и близость ее к внутренним переживаниям Толстого были выражены еще резче. Герой повести Делесов, подобно Толстому, пытается спастись в искусстве от «всех жизненных противоречий».[49]

Воинствующая защита искусства от влияния «злобы дня» подкрепляется в повести трактовкой проблем художественного творчества в духе идеалистической эстетики. Поэты, артисты далеки от вседневной суетной жизни, во всех своих замыслах и решениях они подчинены единственной инстанции — богу, он вложил в них «искру» творческого огня, поэтому они могут творить только в минуты «озарений» и, разумеется, «бессознательно». Все эти мысли Толстого находят опору в статьях Боткина. Последний в программной статье о стихотворениях А. Фета,[50] с которой Толстой познакомился еще в рукописи и назвал ее «поэтическим катехизисом поэзии», значительное внимание уделяет как раз вопросу о природе художественного творчества.

В соответствии с теорией «чистого искусства» процесс художественного творчества рисуется Боткиным как «невольный акт», как «невольное излияние души», как «бессознательное откровение». «Истинный поэт» свободен от всяких поучительных, общественных целей и задач и в своем творчестве «полон безотчетного стремления высказывать внутреннюю жизнь души своей». Жизнь души такого «избранника» определяется свыше, поэт выступает «как орудие таинственной, высшей силы», в той или другой форме воспроизводя «ее внушения».[51]

Разделяя эстетические теории своих «литературных аристархов», Толстой естественно очень раздраженно оценивает состояние современной русской литературы; его давнее нерасположение к сатире находит свое выражение в резкой неприязни к Щедрину, который был в эти годы самым популярным писателем. Толстой признается, что продолжает сохранять верность знамени «триумвирата». «Дружинин непоколебим. Про себя могу сказать, что я тоже не изменил своего взгляда, но у меня в том меньше заслуги».

Однако как писатель он ощущает себя выбитым из седла, новое направление литературы поддерживается другими людьми, а он и его «старые знакомые» оказались в стороне от столбовой дороги развития русской литературы. Толстого утешает только то, что у него есть другая опора в жизни, кроме литературы, более прочная — Ясная Поляна, есть другие занятия, кроме писания — ведение хозяйства. Он решительно восстает против профессионализации писателя. «Слава богу, я не послушал Тургенева, который доказывал мне, что литератор должен быть только литератор, — писал он Боткину 1 ноября 1857 г. — Эта было не в моей натуре. Нельзя из литературы сделать костыль, хлыстик, пожалуй, как говорил В. Скотт. Каково было бы мое положение, когда бы, как теперь, подшибли этот костыль. Наша литература, т. е. поэзия, есть, если не противузаконное, то ненормальное явление (мы, помнится, спорили с вами об этом) и поэтому построить на нем всю жизнь — противузаконно».

Тем не менее Толстой еще не отказывается от литературы. Резко осуждая «небывалый кавардак», который был поднят в русском обществе «вопросом эмансипации», вызвавшим крайнее возбуждение политических страстей, он с грустью вынужден заметить: «Изящной литературе положительно нет места теперь для публики». Он не на шутку встревожен судьбами искусства, опасаясь того, что «политический грязный поток» может «загадить» его. Поэтому Толстой спешит убедить Боткина в необходимости организовать с привлечением Тургенева и Фета издание чисто художественного журнала, призванного спасти гибнущее искусство. По замыслу Толстого, журнал должен стоять выше всех направлений, не вмешиваться в полемику совершенно, не считаться с запросами публики. «Цель журнала одна: художественное наслаждение, плакать и смеяться. Журнал ничего не доказывает, ничего не знает. Одно его мерило — образованный вкус».

У Тургенева идея издания журнала, посвященного «исключительно художеству», встретила сдержанный прием: он в это время думал «об основании журнала, исключительно посвященного разработке крестьянского вопроса».[52] Боткин, мало веря в успех журнала, отнесся отрицательно к затее Толстого. Дружинин же, сообщая Толстому о согласии Анненкова, Майкова и других принять участие в новом журнале, тут же писал, что большинство из них «клонит к аренде» «Библиотеки для чтения», что совершенно не устраивало Толстого; он думал, что новый журнал должен быть действительно новым, «без составившегося о нем мнения».[53] Журнал так и не состоялся.

Мысль об издании чисто художественного журнала была последней неудавшейся попыткой соединения всей «изящной словесности» «на одном пункте»,[54] и в то же время для Толстого в личном плане это был последний акт его дружбы с «триумвиратом».

Идея морально-этического истолкования искусства, возникшая у Толстого еще в самом начале его творческого пути, известное нерасположение к сатире («сатира не в моем духе», — записывал он в Дневнике) способствовали сближению писателя с эстетическими позициями «триумвирата», которые резко противостояли обличительному направлению в русской литературе и его главному представителю — Щедрину. Значение художника, равносильное жрецу или прорицателю, «избраннику» бога, как проповедывали Дружинин и особенно Боткин в своих статьях, также не могло не импонировать честолюбивым чаяниям Толстого.

Но для его литературных друзей было характерно отстранение от политической жизни, глубокая враждебность демократическим идеям, отрыв от народа, это были гурманы и эстеты, жившие в мире чисто литературных интересов. Толстой также пытается уйти от решения политических вопросов, он прямо и открыто декларирует: «Я не политический человек».[55] «Политические законы» для него «ужасная ложь», «я не вижу в них ни лучшего, ни худшего». Все это являлось проявлением не силы, а слабости писателя, доказывало его полную беспомощность в решении мучивших его политических вопросов современности. Однако, несмотря на то, что отдельные высказывания писателя этой поры перекликались со статьями Дружинина и Боткина, Толстой был по своим интересам неизмеримо шире всех их вместе взятых. «Литературные друзья» не могли дать ответы на социальные вопросы, волновавшие писателя, не в состоянии они были облегчить и морально-этические искания Толстого, поэтому, естественно, их дороги впоследствии резко разошлись.

### 4

Разрыв с демократическим крылом «Современника», увлечение, хотя и кратковременное, идеями «искусства для искусства» не могли не сказаться и сказались крайне отрицательно на творчестве Толстого. Произведения, написанные им в 1857—1859 гг., отличаются значительным обеднением тематики. От больших, общенациональных тем, поднятых в «Севастопольских рассказах», «Двух гусарах», в «Утре помещика», Толстой обратился к разработке второстепенных проблем, которые имели значение разве для узкого круга литературных интеллигентов.

В свое время «Севастопольские рассказы» явились выходом писателя из мира субъективных переживаний («Детство» и в значительной мере последующие части автобиографической трилогии) к широким, общенациональным проблемам; тогда Толстой осмысливал переживания своих героев в аспекте больших исторических задач, стоявших перед страной; в его творчество ворвалась широкая демократическая струя, шедшая от народа и определившая трактовку этических проблем этих рассказов. Произведения же, написанные в период увлечения идеями «чистого искусства», начиная с «Юности» и кончая «Семейным счастьем», каждое по-своему, являлись признаком несомненного снижения творчества Толстого. Этим в значительной мере и объяснялся полный неуспех его «милых» повестей. Реакционные идеи «чистого искусства» не могли оплодотворить творческую мысль Толстого, как и любого другого подлинного художника.

Некрасов со своим тонким критическим чутьем сразу же почувствовал новые тенденции в творчестве Толстого, чуждые принципам «натуральной школы». Делясь с Тургеневым своими огорчениями, вызванными резкими выпадами Толстого против Чернышевского и «обличительного направления», Некрасов отмечал вместе с тем, что Толстой ведь «сам доныне служил»[56] этому направлению. Это очень важно: в литературно-эстетической позиции Толстого произошли настолько значительные перемены, что Некрасов вынужден констатировать его отход от нового направления в литературе.

Письмо было написано 30 декабря 1856 г. В это время «Современник» вел Чернышевский. Еще в ноябрьских и декабрьских письмах к Некрасову он сообщал, что ожидает новую повесть Толстого для январской книжки журнала. 5 декабря 1856 г. он радостно писал Некрасову: «Первая книжка на следующий год будет, вероятно, очень хороша. В ней будет «Юность» Толстого, — вся, если Островский не пришлет своей повести, или половина, если получим во-время повесть Островского».[57] Островский не прислал своей повести, и «Юность» Толстого полностью появилась в январской книжке «Современника» за 1857 г.

Этому предшествовало следующее.

Закончив 24 сентября 1856 г. работу над повестью, Толстой находился в сильном сомнении: давать ей ход или не давать. Повесть ему не нравилась, «особенно по небрежности языка, растянутости», и он направил ее «своему» критику Дружинину. Последний прочитал повесть за несколько дней и уже 6 октября написал Толстому письмо, в котором содержалось немало критических замечаний, но общая оценка «Юности» была восторженной. Тем не менее даже Дружинин отмечал ограниченность той читательской аудитории, которую найдет новая повесть Толстого; по его мнению, «Юность» написана не «для массы читателей». «По замыслу и по сущности труда — ваша «Юность» будет гастрономическим куском лишь для людей мыслящих и чующих поэзию».[58] Это примечательные слова.

В ответном письме от 19 октября Толстой благодарит Дружинина за «славное, искреннее и дружеское письмо и слишком лестный суд» и обещает непременно, в соответствии с его указаниями, «исправить всё, что можно». Через неделю Толстой писал Панаеву, что он доволен его распоряжением поместить «Юность» в январской книжке: «Она одобрена моим критиком, чему я очень счастлив, и стало быть на нее Вы можете [рассчитывать] наивернейше».

Естественно, что повесть была с радостью встречена и В. Боткиным. 19 декабря Толстой записал в Дневнике: «У Панаева обедал, Боткин в восхищении от Юности».

Новая повесть Толстого как заключительная часть трилогии непосредственно примыкала к ранее вышедшему «Отрочеству», но в ней были и существенно новые идейные мотивы. Здесь впервые теория нравственного самоусовершенствования получила свое наиболее полное выражение. Она возникла как непосредственный отклик на современность и заключала в себе специфически толстовское решение проблемы личности и общества, выражала «новый взгляд на жизнь, ее цель и отношения». Здесь как в зерне таилось все этическое учение Толстого, разработанное им во всех своих деталях в восьмидесятые годы.

Герой «Юности», Иртеньев, ревностно исповедует религию «комильфотности». Он делит всех людей на «порядочных», к которым относились только аристократы, и «непорядочных», во втором разряде выделяя особо простой народ, не заслуживающий ничего кроме «презрения». Героя охватывали «ненависть и презрение к девяти десятым рода человеческого».[59]

Признания героя повести о пережитых им чувствах глубокого презрения к простому народу могли быть истолкованы в условиях второй половины пятидесятых годов как аристократическая реакция на демократическое движение в стране. Так именно и было это понято Чернышевским, который после ознакомления с «Юностью» высказал свое глубоко отрицательное суждение о ней в письме к Тургеневу. Это письмо имеет огромное значение для понимания причин падения репутации Толстого в демократических кругах «Современника», а также для объяснения последующих творческих неудач писателя, первооснову которых критик видел в пагубном влиянии реакционных идей «чистого искусства» на его творчество.

Чернышевский писал:

«Мне досадно, что Вы по своей доброте не обрываете уши всем этим господам нувеллистам и всем этим господам ценителям изящного, которые сбивают с толку людей подобных Толстому — прочитайте его «Юность». — Вы увидите, какой это вздор, какая это размазня (кроме трех-четырех глав) — вот и плоды аристарховых советов — аристархи в восторге от этого пустословия, в котором 9/10 — пошлость и скука, бессмыслие, хвастовство бестолкового павлина своим хвостом, — не прикрывающим его пошлой задницы, — именно потому и не прикрывающим, что павлин слишком кичливо распустил его. Жаль, а ведь есть некоторый талант у человека, но гибнет оттого, что усвоил себе пошлые понятия, которыми литературный кружок руководствуется при суждениях своих»[60].

Здесь все высказано с удивительной силой критической проницательности. «Ценители изящного», «аристархи» — это Дружинин, Боткин, Анненков, которые своими «пошлыми» суждениями об искусстве губили талант Толстого.

В последних главах «Юности» Толстой рисует общение Иртеньева с демократической, не «комильфотной» частью студенчества. Новые товарищи заронили в его сознание семена сомнения в истинности своих убеждений. Толстой объективно осуждал теорию «комильфотности», теорию дворянско-сословной, аристократической исключительности. Здесь уже содержались зерна последующей демократизации его творчества. Эти главы и были в числе тех трех-четырех, которые понравились Чернышевскому. В «Заметках о журналах» он писал: «В последних главах «Юности», которая напечатана в этой книжке «Современника», читатели, конечно, заметили, как с расширением сферы рассказа расширяется и взгляд автора. С новыми лицами вносятся и новые симпатии в его поэзию, — это видит каждый, припоминая сцены университетской жизни Иртеньева».[61]

Однако конец «Юности», отражая возможность появления новых тенденций в творчестве Толстого, естественно, не определял идейного лица повести. Последующие произведения подтвердили проницательность критических суждений Чернышевского. Действительно, продолжавшееся общение Толстого с «триумвиратом» приводило его все к новым и новым творческим срывам и неудачам.

Известным исключением из этого был «Люцерн», написанный на основе заграничных впечатлений Толстого и в этом смысле явившийся своеобразным творческим отчетом писателя о своей поездке. По значительности своей темы он стоит в ряду лучших произведений Толстого, это итог его раздумий над политическими проблемами, которые выдвинула перед ним европейская жизнь. В письмах к В. П. Боткину от 8, 9 и 21 июля 1857 г. писатель рассказал о возникновении замысла «Люцерна» и о работе над этим рассказом; письмо от 8 июля включает в себя и черновую редакцию «Люцерна».

Первые недели пребывания Толстого за границей проходят в наслаждении «социальной свободой», о которой он в России «не имел даже понятия»; за внешне демократическими формами политической жизни он не увидел еще всех кричащих противоречий буржуазного общества. Сильнейший удар по его благодушию был нанесен сценой гильотинирования. Весь демократический маскарад вдруг сразу исчез, и перед ним предстала во всей своей отвратительной наготе буржуазная действительность. За этим последовали другие «обстоятельства», которые окончательно разоблачили перед Толстым лживость буржуазной демократии и антинародную сущность буржуазной культуры. Факт с бродячим певцом, развлекавшим праздную публику и не получившим за это ни копейки, потряс Толстого, и он немедленно решил осмыслить свои наблюдения над жизнью буржуазной Европы. Так возник рассказ «Люцерн».

В «Люцерне» Толстой разоблачает ханжескую буржуазную демократию, все эти пресловутые буржуазные «свободы», которые существуют только для тех, кто богат, кто имеет деньги. В самой демократической стране Европы — Швейцарии — республиканские законы обращены против бедных. У писателя в связи с этим срываются гневные слова: «Паршивая ваша республика!.. Вот оно равенство».[62] Толстой защищает в бродячем певце человека, а бессердечные и чопорные английские буржуа не хотят признавать в нем человека. Капитализм душевно опустошает людей, калечит их, буржуазная толпа жестока и бессердечна.

Что же надо делать? Как бороться с существующим буржуазным порядком, искажающим природу человека? И кто должен руководить человеком в его стремлениях к добру? Толстой дает такой ответ на все эти вопросы, из которого впоследствии разовьется целое религиозно-этическое учение: «Один, только один есть у нас непогрешимый руководитель, всемирный дух, проникающий нас всех вместе и каждого, как отдельную единицу, влагающий в каждого стремление к тому, что должно». Человек обязан слушать голос совести и жить в соответствии с его велениями. Так уже здесь Толстой вслед за «Юностью» продолжает закладывать основы своей теории нравственного самоусовершенствования как панацеи от всех социальных зол. Так уже здесь обнаруживаются кричащие противоречия учения Толстого. С одной стороны, гневные обличения буржуазной цивилизации, калечащей человека, с другой стороны, усладительные рулады о всеобщем примирении и всеобщей любви, апелляции к «всемирному духу», заключавшие в себе глубоко реакционный смысл.

Однако Толстой не нашел достаточно выразительных художественных средств для воплощения темы критики капитализма в пятидесятые годы. Его «Люцерн» по своей художественной форме, по своему жанру своеобразно сочетает протокольную точность дневниковой записи и публицистическую обнаженность памфлета, — вот почему он, видимо, не произвел того впечатления на читателя, которого ожидал Толстой. Тургенев назвал «Люцерн» «морально-политической проповедью».[63] Да и сам Толстой, получив сентябрьскую книжку «Современника», пережил полное разочарование в своей «статье», как он называл «Люцерн». 11 октября 1857 г. он писал Некрасову: «Я совершенно надул себя ею да и вас кажется». Спустя некоторое время он записывает в Дневнике: «Репутация моя пала, или чуть скрыпит, и я внутренне сильно огорчился; но теперь я спокойнее, я знаю, что у меня есть что сказать, и силы сказать сильно; а там, что хочет, говори публика. Но надо работать, добросовестно положить свои силы, тогда пусть плюет на алтарь».[64]

Однако надежды Толстого «реабилитировать» себя, восстановить свое пошатнувшееся имя новыми произведениями, не оправдались. Появившийся в августовской книжке «Современника» за 1858 г. «Альберт» был встречен писателями и критикой холодно, последняя не посвятила ему ни одной сколько-нибудь значительной статьи. Причину этого хорошо раскрыл Некрасов в письме к Толстому от 16 августа 1857 г., когда мотивировал свой отказ поместить «Альберта» в «Современнике». В повести, по его мнению, описывается не жизнь, а ее исключения, не то, что имеет широкое значение, а то, что возбуждает интерес лишь у узкого круга «любителей изящного». «Эх! пишите повести попроще, — советовал Некрасов, обращая его внимание на необходимость демократизации тематики, — я вспомнил начало вашего казачьего романа (так называлась первоначально повесть «Казаки». — С. Б.), вспомнил двух гусаров — и подивился, чего вы еще ищете — у вас под рукою и в вашей власти ваш настоящий род, род, который никогда не прискучит, потому что передает жизнь, а не ее исключения...»[65] И сам Толстой понимал, что его повесть — «несчастный всеми забракованный музыкант» — «не может нравиться большинству». Здесь, быть может, сильнее всего сказался отход Толстого от общественно-значительных тем в своем творчестве.

Наиболее острый в социальном отношении рассказ этой поры «Три смерти»[66] также уводил читателя от больших социальных проблем современности в область религиозно-этических размышлений о смерти. Правда, в рассказе показано, что мужик Федор умирает значительно проще, чем кривляющаяся барыня, которая судорожно цепляется за жизнь, но еще проще и естественнее умирает дерево. Проблема смерти и бессмертия глубоко волновала Толстого, и это нашло свое отражение в рассказе. Но русского мужика волновали не религиозно-этические вопросы, не ритуал умирания, а глубочайшие и наиболее существенные вопросы жизни, и главнейший из них — вопрос о раскрепощении, о получении личной свободы и земли. Эти переживания мужика были отражены в Дневнике и переписке Толстого, но не стали темой его художественных произведений. Он не мог изобразить мужика «во весь рост» потому, что не знал еще с достаточной глубиной «нравственной жизни» народа, был оторван от него.

Роман «Семейное счастье», появившийся уже после окончательного разрыва Толстого с «Современником» на страницах «Русского вестника»,[67] тоже не отличался сколько-нибудь значительной тематикой.

Письма Толстого к В. В. Арсеньевой, помещенные в настоящем томе, с достаточной полнотой раскрывают автобиографическую основу этого романа. На склоне лет Толстой, в письме к П. И. Бирюкову от 27 ноября 1903 г., вспоминая о своих увлечениях в молодости, писал: «Потом главное, наиболее серьезное — это была Арсеньева Валерия. Она теперь жива, за Волковым была, живет в Париже. Я был почти женихом («Семейное счастье»), и есть целые пачки моих писем к ней».[68] Таким образом, основная тема романа была глубоко личной. Толстой собирался жениться, и поэтому его волновали вопросы будущих отношений с женой.

Если можно говорить о социальной теме в этом произведении, то это тема утверждения патриархальной усадебно-помещичьей жизни, которая противопоставлена свету, «праздности, роскоши глупого общества».[69] В романе высказывается мысль о пагубном влиянии светской жизни на «семейное счастье». Герой и героиня вели тихую и мирную жизнь, которая приносила им свои маленькие радости, и ничто не омрачало ее. Но стоило им прожить несколько месяцев в Петербурге, как все неузнаваемо переменилось. Уже не было прежней задушевности в отношениях между ними, напротив, появились холодность, отчужденность. Светская жизнь, таким образом, лишает человека чистоты и искренности переживаний и воспитывает в нем притворство, лживость, холодную, расчетливую любезность. Она разрушает «семейное счастье». Чистый эмоциональный мир героини после нескольких месяцев светской жизни оказывается загрязненным.

Существенный недостаток романа — в полном отсутствии социальной, общественной мотивировки душевной жизни героев, в нем нет воздуха эпохи. Героиня, ведя от своего имени повествование, главное — если не исключительное — внимание сосредоточивает на анализе своих собственных чувств и переживаний, на истории своей души, и в замкнутый мирок ее интимных волнений, естественно, почти не попадают социальные отражения эпохи. В художественном отношении роман явился свидетельством утраты Толстым своего собственного творческого лица — это был крайний результат пагубного влияния «литературных друзей».

Несмотря на серьезные недостатки, роман получил полное одобрение Боткина, настоявшего на том, чтобы Толстой его напечатал. И только в корректурах автор «увидал», «какое постыдное», «мерзкое сочинение» его роман, «во всем слова живого — нет. И безобразие языка, — вытекающее из безобразия мысли, невообразимое». Он укоризненно писал Боткину: «Вы меня подкузьмили, чтобы отдать это, будьте же за то и вы поверенным моего стыда и раскаянья! Я теперь похоронен и как писатель и как человек».

Боткин, разумеется, бросился утешать Толстого; во второй части его романа он нашел «большой внутренний драматический интерес», «превосходный психологический этюд», «глубоко схваченные изображения природы», однако, эти утешения слабо действовали на писателя. Толстой из своей последней творческой неудачи сделал далеко идущие выводы. Одновременно с письмом к Боткину 3 мая 1859 г. он писал А. А. Толстой: «Еще горе у меня. Моя «Анна», как я приехал в деревню, и перечел ее, оказалась такая постыдная гадость, что я не могу опомниться от сраму и, кажется, больше никогда писать не буду». 11 мая в ответном письме Боткину он признавался: «Поверите ли, как вспомню только содержание моей повести или читая найду что-нибудь напоминающее, краснею и вскрикиваю». Неудача с «Семейным счастьем» оставила глубокий след в сознании Толстого. Прошло лето 1859 г., наступила осень — время наибольшего подъема творческой энергии, но «конфуз» с романом не забыт, больше того, созрело решение окончательно оставить литературу. В начале октября Толстой пишет Фету: «...я вас люблю, дяденька, руку на сердце. А повести писать все-таки не стану. Стыдно, когда подумаешь: люди плачут, умирают, женятся, а я буду повести писать, «как она его полюбила».

Одновременно с этим (9 октября) на уговоры Дружинина дать ему для журнала новую повесть Толстой отвечал: «Теперь... как писатель я уже ни на что не годен. Я не пишу и не писал со времени Семейного Счастья и, кажется, не буду писать. Льщу себя, по крайней мере, этой надеждой. Почему так? Длинно и трудно рассказать. Главное же — жизнь коротка, и тратить ее в взрослых летах на писанье таких повестей, какие я писал — совестно. Можно и должно и хочется заниматься делом. Добро бы было содержание такое, которое томило бы, просилось наружу, давало бы дерзость, гордость и силу — тогда бы так. А писать повести очень милые и приятные для чтения в 31 год, ей-богу руки не поднимаются».

Это письмо очень важно для понимания идейных истоков духовного кризиса Толстого. Общение с «бесценным триумвиратом» привело его к полному творческому опустошению.

В исходе этого периода Толстой дошел до писания «милых» повестей для узкого круга любителей изящного, которые стали вызывать в нем глубокое раскаяние, у него даже проскальзывает мысль об отречении от всего написанного в эти годы.

Толстой понимает ложь теории «чистого искусства» и под натиском «обличительного направления» приходит к отказу от литературы, к поискам более существенных опор в жизни. Характерно, что несостоятельность теории «чистого искусства» он на первых порах воспринимает как кризис литературы вообще и на этой основе принимает решение о невозможности для себя продолжать художественное творчество.

Отказ от литературы был для Толстого тяжелым актом. Он пытался заполнить образовавшуюся душевную пустоту «то охотой, то светом, то даже наукой». Но тем не менее в нем происходил сложный процесс идейного самоопределения. Толстой мучительно освобождался от груза обветшалых эстетических теорий своих бывших «литературных друзей» и вырабатывал новые нормы отношения к литературе. Уже через несколько месяцев в его высказываниях о литературе появляются принципиально новые идейные моменты, он решительно осуждает литературу с морально-этических позиций и находит, что «писание повестей, приятных для чтения... дурно и неблагопристойно», а «самообольщение» так называемых художников есть «мерзейшая подлость и ложь». «Всю жизнь ничего не делать и эксплуатировать труд и лучшие блага чужие, за то, чтобы потом воспроизвести их — скверно, ничтожно, может быть, есть уродство и пакость, которой я слишком много видел вокруг себя мерзких примеров, чтобы не ужаснуться...»[70] Спустя полгода в письме к Фету он вновь повторит: «Искусство есть ложь, а я не могу любить прекрасную ложь»[71].

Так Толстой приходит к пониманию бесплодности идей «чистого искусства» и к окончательному разрыву со своими «литературными друзьями». Он обращает свои взоры к народу и в широком общении с ним черпает новые силы для возврата к подлинно эпическому творчеству.

### 5

Публикуемый том писем содержит неоценимый материал для изучения читательских вкусов Толстого. Наряду с кратко выраженными суждениями о только что прочитанных новых произведениях в письмах нередко можно найти развернутую оценку таланта писателя, характеристику его сильных и слабых сторон. Читательские интересы Толстого необычайно широки, от Фета до Некрасова все попадает в поле его зрения и сопровождается высказываниями, порой вносящими серьезные поправки в его отвлеченные литературно-эстетические суждения.

В письме к В. В. Арсеньевой от 7 декабря 1856 г. Толстой рекомендует ее вниманию «Обыкновенную историю» Гончарова: «прочтите эту прелесть». Он отмечает огромное познавательное значение этого произведения: «Вот где учишься жить. Видишь взгляды на жизнь, на любовь, с которыми можешь ни с одним не согласиться, но зато свой собственный становится умнее и яснее».

Толстого радуют успехи Островского-драматурга. «Доходное место», по его мнению, — «чудо». «Островский не шутя гениальный драматический писатель», — пишет он Боткину из Москвы 29 января 1857 г. В тот же день он признается А. Н. Островскому: «...я никогда не перестану любить тебя и как автора и как человека». Он восхищается лирическими стихотворениями Фета, удивляясь, «откуда у этого добродушного толстого офицера берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов»,[72] и находит сильные и хорошие слова для оценки некрасовской «Тишины»: «Это самородок и чудесный самородок».[73] Он верно судит о тургеневской «Асе»: «Самая слабая вещь из всего, что он написал»,[74] и в восторге от «Обломова»: «Обломов — капитальнейшая вещь, какой давно, давно не было».[75] В романе Тургенева «Отцы и дети» он не находит «ни одной страницы, которая брала бы за душу».

Но нужно заметить, что в этих оценках не все было справедливым: Толстой переоценил Фета и слишком сурово отнесся к Тургеневу, потому что проблематика его романов была далека от идейных запросов писателя.

При этом, разумеется, следует помнить, что читатель и писатель были в Толстом едины. В этой связи не лишено интереса признание Толстого в письме к Дружинину от 16 апреля 1859 г.; после восторженных слов о романе Гончарова «Обломов» он писал: «Я же с тех пор, как стал литератором, не могу не искать недостатков во всех больших и сильных вещах и об Обломове многое желаю поговорить».

Изучение огромного материала, заключенного в дневниках и письмах Толстого, позволит воссоздать формирование литературно-эстетических и критических взглядов Толстого во всей их сложной противоречивости.

Заключительная часть настоящего тома содержит письма, характеризующие педагогическую деятельность Толстого в начале шестидесятых годов.

Толстой стремится распространить опыт Яснополянской школы возможно шире. С этой целью, по его мысли, необходимо создать «общество народного образования», которое обязано будет открывать новые народные школы, издавать свой журнал и осуществлять другие просветительные мероприятия. Мотивируя необходимость самого широкого распространения образования среди народа, Толстой отмечает полное равнодушие царского правительства к этим вопросам. 12 марта 1860 г. он пишет Е. П. Ковалевскому: «...насущнейшая потребность Русского народа есть образование. Образования этого нет. Оно еще не начиналось и никогда не начнется, ежели правительство будет заведывать им».

Размышления Толстого над вопросами народного просвещения приводят его к широким социальным обобщениям. Ему кажется, что образование есть тот рычаг, при помощи которого можно изменить все общественное устройство к лучшему, но для этого нужно «слить все классы в знании науки». Перед ним во всей остроте возникает проблема, поставленная Белинским еще в «Литературных мечтаниях», о разобщенности народа и «образованного общества», порожденного в России реформами Петра I. Об эпохе Петра Толстой в письме к H. Н. Страхову 17 декабря 1872 г. заметит: «Весь узел русской жизни сидит тут». Одно из действенных средств преодолений сословной разъединенности он видит в широком распространении просвещения среди народа. «Не нам нужно учиться, а нам нужно Марфутку и Тараску выучить хоть немножко того, что мы знаем».[76] В письме к Боткину от 26 января 1862 г. он выдвигает типично просветительский тезис: «Покуда не будет большого равенства образования — не бывать и лучшему государственному устройству».

В настоящий том включены впервые опубликованные в 1941 г. письма Толстого к Герцену, имеющие исключительное значение для изучения отношения писателя к «крестьянской реформе», а также для творческой истории романа «Декабристы». Толстой, находясь за границей и пользуясь скудной информацией, тем не менее проницательно судит о крепостническом характере «реформы» и выражает известное сочувствие мужикам, надежды которых оказались обманутыми. 9 апреля 1861 г. он пишет Герцену: «Читали ли вы подробные положения о освобождении? Я нахожу, что это совершенно напрасная болтовня. Из России же я получил с двух сторон письма, в которых говорят, что мужики положительно недовольны. Прежде у них была надежда, что завтра будет отлично, а теперь они верно знают, что два года будет еще скверно, и для них ясно, что потом еще отложат и что всё это «господа» делают».

По возвращении в Россию Толстой принимает пост мирового посредника и возобновляет свои школьные занятия. В начале августа 1861 г. он сообщает А. А. Толстой: «Есть у меня поэтическое, прелестное дело, от которого нельзя оторваться — это школа». Ниже в том же письме он пишет и о своей деятельности мирового посредника: «Посредничество интересно и увлекательно, но нехорошо то, что всё дворянство возненавидело меня всеми силами души и суют мне des bâtons dans les roues[77] со всех сторон». Ненависть дворян к Толстому находит свое объяснение в том, что он как мировой посредник в конфликтах между помещиками и крестьянами своего участка нередко принимал сторону последних. Это подтверждается и текстом прошения дворян Крапивенского уезда предводителю дворянства Д. М. Щелину, которые требовали увольнения Толстого с должности мирового посредника на том основании, что все его действия и распоряжения для дворян «невыносимы и оскорбительны», возбуждают в крестьянах «враждебное расположение к помещикам» и приносят им «огромные потери» в хозяйстве.

Имея в виду эти «козни», Толстой 26 января 1862 г. писал Боткину, что он «заслужил страшное негодование дворян. Меня и бить хотят и под суд подвести, но ни то, ни другое не удастся. Я жду только того, чтобы они поугомонились, и тогда сам выйду в отставку». Его утешает, однако, мысль что самое существенное сделано: «В моем участке на 9000 душ в нынешнюю осень возникли 21 школа...»

В 1862 г. Толстой, помимо школы и посредничества, был занят также изданием педагогического журнала «Ясная Поляна». После выхода первого номера журнала он пишет письмо Чернышевскому и просит его высказать свое мнение о «Ясной Поляне». В третьем номере «Современника» за 1862 г. появилась рецензия на первые два номера журнала и на «книжки для детей». Чернышевский, высказывая свое сочувствие принципу свободы в образовании, на которой особенно настаивал Толстой, высказался отрицательно о педагогических идеях писателя, развитых им в статьях первого и второго номеров «Ясной Поляны», полагая, что он не знает, «чему и как учить», считая его мысль о постоянном противодействии народа образованию ошибочной. Критик находил, что и в содержании рассказов для чтения «отразился недостаток определенных убеждений, недостаток сознания о том, что нужно народу, что полезно и что вредно для него», рассказы ему понравились лишь с чисто языковой стороны: «Хорошо в них изложение. Оно совершенно просто; язык безыскусственен и понятен».

Школьная и посредническая деятельность Толстого вызвала установление за ним тайных наблюдений со стороны агентов Третьего отделения, которые завершились обыском в Ясной Поляне 6—7 июля 1862 г. Толстой находился в Башкирии, но, узнав об обыске, он пишет в конце июля и в августе гневные письма двоюродной тетке А. А. Толстой, в которых высказывает свою «злобу и отвращение» к «милому правительству» и к «разбойникам», состоящим у него на службе — Потаповым, Долгоруким, Аракчеевым. Эти письма примечательны не только силой выраженного в них чувства оскорбленного личного достоинства, но и прямой тревогой за свою репутацию в народе, мнением которого он дорожил уже в эти годы. Толстого мало беспокоит то обстоятельство, что обыск вызвал «стон восторга» у помещиков, главное «испорчена» вся его деятельность по линии народного просвещения, народ уже не может относиться к нему с прежним доверием. «Народ смотрит на меня уже не так, как на честного человека, мнение, которое я заслуживал годами, а как на преступника, поджигателя или делателя фальшивой монеты, который по плутоватости увернулся».

Толстой готов пойти на крайние меры: встретить жандармов оружием, навсегда уехать из России. 22 августа 1862 г. он обращается с письмом к Александру II, стремясь открыть «царю-батюшке» глаза на «злодейства» его дурных слуг. В результате Толстому было разъяснено, что главной причиной обыска явилось проживание в Ясной Поляне «молодых людей» без «письменных видов на жительство».

Школа и посредничество способствовали сближению Толстого с народом, открыли ему широкую возможность для более полного изучения «нравственной жизни» мужика. В идейном развитии писателя, в его движении к глубокому и полному постижению интересов крестьянских патриархальных масс эти годы сыграли огромную роль. Они вернули Толстого в литературу, разбудили в нем необычайную по своей мощи творческую энергию. Впереди его ждала напряженная многолетняя работа над «Войной и миром».

В статье, разумеется, невозможно было охарактеризовать всю многообразную и сложную тематику писем Толстого, собранных в этом томе, и мы сосредоточили внимание на наиболее существенных социальных, литературно-эстетических и творческих вопросах, которые составляли стержень идейной жизни писателя этого периода.

***

В настоящий том входят 55 писем за 1856 г., 52 письма за 1857 г., 24 письма за 1858 г., 38 писем за 1859 г., 30 писем за 1860 г., 58 писем за 1861 г. и 49 писем за 1862 г.; всего за эти семь лет 306 писем. Из них 121 письмо публикуется впервые, они отмечены одною звездочкою *. По автографам печатается 269 писем, по печатным источникам — 21, по копиям — 12 и по фотокопиям — 4. Все письма на русском языке, за исключением 22, написанных на французском языке. 2 письма за 1862 г. к С. А. Берс печатаются в 83 томе.

В разделе «Деловые бумаги и официальные документы» публикуются интересные материалы, характеризующие деятельность Толстого — мирового посредника, его частое заступничество за крестьян перед помещиками. Многие из этих документов появляются в печати впервые.

246 автографов и документов, по которым печатаются письма, хранятся в Государственном музее Л. Н. Толстого в Москве. Остальные хранятся в прочих архивохранилищах, указанных в комментариях к соответствующим письмам.

С. Бычков

## РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К ШЕСТИДЕСЯТОМУ ТОМУ.

При воспроизведении текста писем Л. Н. Толстого соблюдаются следующие правила.

Текст автографа воспроизводится с соблюдением всех особенностей правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях различного написания одного и того же слова все эти различия воспроизводятся.

Слова, не написанные явно по рассеянности, дополняются в прямых скобках.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это ударение не оговаривается в сноске.

Неполно написанные конечные буквы воспроизводятся полностью без каких-либо обозначений и оговорок.

Условные сокращения (так называемые абревиатуры) типа «к-ый», вместо «который», раскрываются, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: к[отор]ый.

Слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: т. к. — т[ак] к[ак]; б. — б[ыл].

Не дополняются: а) общепринятые сокращения: и т. п., и пр., и др., т. е.; б) любые слова, написанные Толстым сокращенно, если «развертывание» их резко искажает характер записи Толстого, ее лаконический, условный стиль.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводятся.

Описки (пропуски и перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в примечаниях, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в примечаниях.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?].

В случаях колебания между двумя чтениями в примечаниях дается другое возможное чтение.

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] или [2 неразобр.], где цифры обозначают количество неразобранных слов.

На месте слов, неудобных для печати, ставятся двойные прямые скобки [[4]], заключающие в себе цифры, означающие число устраненных слов.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

В случаях написания слов или отдельных букв поверх написанного или над написанным (и зачеркнутым) обычно воспроизводятся вторые написания без оговорок, и лишь в исключительных случаях делаются оговорки в примечаниях.

Из зачеркнутого, как слóва, так и буквы начатого и сейчас же оставленного слóва, воспроизводится в примечаниях лишь то, что найдет нужным воспроизводить редактор, причем знак сноски ставится при слове, после которого стоит зачеркнутое.

Зачеркнутое явно по рассеянности воспроизводится как незачеркнутое, но с оговоркой в примечаниях.

Написанное в скобках воспроизводится в круглых скобках.

Подчеркнутое воспроизводится курсивом. Дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в примечаниях.

При публикации не автографа, а подлинника, написанного рукой переписчика или на машинке, особенности написания этого подлинника не воспроизводятся (например, поставленное переписчиком обращение «Вы» заменяется характерным для Толстого «вы»), за исключением тех случаев, когда точно известно, что эти особенности скопированы с черновика-автографа. Соблюдается это и в тех случаях, когда письмо печатается по машинописным копиям и печатным текстам. В тех случаях, когда в подлиннике, переписанном с черновика-автографа, особенности написания автографа не сохранены, особенности эти не воспроизводятся.

В отношении пунктуации: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия, кроме случаев явно ошибочного написания; 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки (кроме восклицательного) в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях. При воспроизведении многоточий Толстого ставится столько же точек, сколько стоит их у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие абзацы в тех местах, где начинается разительно отличный по теме и характеру от предыдущего текст, причем каждый раз делается оговорка в примечании: «Абзац редактора». Знак сноски ставится перед первым словом сделанного редактором абзаца.

Рисунки и чертежи, имеющиеся в тексте, воспроизводятся факсимильно.

Адресаты, фамилии которых остались редакции неизвестными, обозначаются как «неизвестные». В тех случаях, когда известны лишь инициалы имени, отчества и фамилии или последняя известна лишь в сокращенном виде, наименование адресатов дополняется в скобках этими данными.

Все письма имеют редакторскую дату, которая печатается курсивом перед текстом письма. Дата письма, писавшегося в течение нескольких дней, обозначается первым и последним днем писания: «Апреля 14—16». Дата письма, датируемого редактором предположительно днем не ранее такого-то и не позднее такого-то дня, обозначается этими днями со знаком вопроса: «Апреля 14—16?» Вообще знак вопроса в редакторской дате указывает на то, что она предположительна и выведена редактором на основании разных данных и ряда соображений. В частности, в тех случаях, когда на не датированном самим Толстым письме имеется дата получения письма адресатом при отсутствии всяких других данных, от последней отсчитывается количество дней, в течение которых, по мнению редактора, письмо было в пути.

Все даты по 31 декабря 1917 г. приводятся по старому стилю; новый стиль в каждом случае оговорен, за исключением номеров заграничных периодических изданий. В иностранных письмах, датированных Толстым старым и новым стилем, редакторская дата дана в старом и новом стиле. С января 1918 г. даты только нового стиля.

В примечаниях «автографом» называется письмо, написанное Толстым собственноручно, «подлинником» — письмо, написанное рукой переписчика или на машинке и только подписанное Толстым. В тех случаях, когда редакции неизвестно, кем написано письмо (при публикациях с копий и печатных текстов), также употребляется выражение «подлинник».

Письма или впервые печатаемые в настоящем издании, или те, из которых печатались лишь отрывки или переводы, обозначены звездочкой.

В примечаниях приняты следующие условные сокращения:

АК — «Архив села Карабихи. Письма Н. А. Некрасова и к нему», изд. К. Ф. Некрасова, М. 1916.

Б. I; Б. II; Б. III; Б. IV — П. И. Бирюков, «Лев Николаевич Толстой», тт. I—IV.

I — 1-е изд., М. 1906 («Посредник»); 2-е изд., М. 1911 («Посредник»); 3-е изд., Берлин 1921 (Ладыжников); 4-е изд., М. 1923 (Госиздат).

II — 1-е изд., М. 1908 («Посредник»); 2-е изд., М. 1913 («Посредник»); 3-е изд., М. 1923 (Госиздат).

III — 1-е изд., Берлин 1912 (Ладыжников); 2-е изд., М. 1922 (Госиздат).

IV — М. 1923 (Госиздат).

Бир. 1912 — Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого, тт. I—XXII. Под ред. и с примечаниями П. И. Бирюкова, изд. Сытина, М. 1912—1913.

БЛ — Всесоюзная библиотека имени В. И. Ленина.

ГТМ — Государственный музей Л. Н. Толстого (Москва).

ПТ — «Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой», Спб. 1911, изд. Общества Толстовского музея.

ПТС, I; ПТС, II — «Письма Л. Н. Толстого, собранные и редактированные П. А. Сергеенко», изд. «Книга», I — 1910, II — 1911.

ПТТ — «Письма Толстого и к Толстому». Юбилейный сборник. Труды Всесоюзной библиотеки имени В. И. Ленина, М. — Л. 1928.

ТПТ — «Толстой. Памятники творчества и жизни»: 1 — Пгр. 1917; 2 — М. 1920; 3 — М. 1923; 4 — М. 1924.

ТТ — «Толстой и о Толстом», 1, 2, 3 и 4.

ТТП — «Толстой и Тургенев, переписка», изд. Сабашниковых, М. 1928.

## ИЛЛЮСТРАЦИИ

Фототипия с группы редакции журнала «Современник» — между 4 и 5 стр.

1

Т. 47, стр. 58.

2

«Русская старина», 1881, № 2, стр. 228.

3

T. 47, стр. 69.

4

T. 47, стр. 70.

5

Там же, стр. 74.

6

Там же, стр. 79.

7

Т. 5, стр. 255.

8

Т. 47, стр. 109.

9

Т. 5, стр. 268.

10

T. 5, стр. 270.

11

«Тургенев и круг «Современника», М.—Л. 1930, стр. 299, 2/ХІІ 1856 г.

12

Там же, стр. 193, 13/Х 1856 г.

13

«Голос минувшего», 1916, № 9, стр. 189.

14

«Голос минувшего», 1916, № 10, стр. 92—93.

15

«Тургенев и круг «Современника», стр. 206, 26/I 1857 г.

16

Сборник «XXV лет», стр. 493—494.

17

«Вестник Европы», 1885, 4, стр. 496.

18

«Современник», 1855, № 12, 1856, №№ 1, 2, 4, 7, 9—12.

19

Н. Г. Чернышевский, «Избранные философские произведения», М.—Л. 1938, стр. 473.

20

«Тургенев и круг «Современника», стр. 284, 18/Х 1856 г.

21

А. В. Дружинин, Собр. соч., Спб. 1865, т. VII, стр. 59, 60.

22

«Библиотека для чтения», 1856, №№ 11 и 12.

23

Первое собрание писем И. С. Тургенева, Спб. 1884, стр. 37, 14/ХІІ 1856 г.

24

См. в настоящем томе письмо Е. П. Ковалевскому от 1/Х 1856 г., № 26.

25

Т. 47, стр. 78. См. также в настоящем томе письмо М. Н. Толстой от 5/VІ 1856 г., № 13.

26

Т. 47, стр. 178.

27

8 июня Толстой, закончив чтение 2-й и 3-й частей сочинений Пушкина в издании Анненкова, записал в Дневнике: «Цыгане прелестны, как и в первый раз, остальные поэмы, исключая Онегина, ужасная дрянь» (т. 47, стр. 79).

28

Там же, стр. 87.

29

«Переписка Чернышевского с Некрасовым, Добролюбовыми А. С. Зеленым», М.—Л. 1925, стр. 36. Письмо Некрасову от 5/II 1856 г.

30

Некрасов, Соч., т. V, письма, М.—Л. 1930, стр. 257, 3/ІХ 1856 г.

31

Т. 47, стр. 98, 8/ХІ 1856 г.

32

См. ТТП, стр. 28.

33

«Тургенев и круг «Современника», стр. 297, 27/ХІ 1856 г.

34

Некрасов, Соч., т. V, стр. 273—274.

35

ТТП, стр. 23.

36

Там же.

37

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 347.

38

Т. 47, стр. 105, 110.

39

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 569.

40

«Тургенев и круг «Современника», стр. 2. Д. П. Маковицкий в своих неизданных «Яснополянских записках» 6 октября 1907 г. записал характерное признание Толстого, относящееся к этой поре. Толстой сказал, что Белинский служил одним из пунктов его «разногласий с Тургеневым» и что он читал статьи критика «только для того, чтобы с Тургеневым мог говорить про него».

41

«Тургенев и круг «Современника», стр. 60, 6/ХІІ 1856 г.

42

Некрасов, Соч., т. V, стр. 257, 3/ІХ 1856 г.

43

Т. 47, стр. 213, 10/ІV 1857 г.

44

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 360.

45

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», стр. 354, 13/II 1857 г.

46

«Переписка Чернышевского с Некрасовым, Добролюбовым и А. С. Зеленым», стр. 125.

47

ТПТ, 4, стр. 27—28, 29/VІ 1857.

48

См. в настоящем томе письмо А. А. Толстой от 18/VІІІ 1857 г., № 88.

49

T. 5, стр. 49.

50

«Современник», 1857, № 1.

51

В. Боткин, Соч., т. II, Спб. 1891, стр. 361, 362, 364.

52

ТТП, стр. 44, 29/I 1858 г.

53

К. Чуковский, «Люди и книги шестидесятых годов», стр. 260, 261.

54

Выражение Дружинина в письме к Толстому от 15/ІV 1858 г. См. К. Чуковский, «Люди и книги шестидесятых годов», стр. 260.

55

Т. 47, стр. 121.

56

Некрасов, Соч., т. V, стр. 273—274.

57

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 347.

58

Т. 2 настоящего издания, стр. 398.

59

T. 2, стр. 174.

60

«H. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 360,7/I 1857 г.

61

«Современник», 1857, № 1.

62

T. 5, стр. 19.

63

ТПТ, стр. 40.

64

Т. 47, стр. 161, 30/Х 1857 г.

65

Альманах «Круг», кн. 6-я, М. 1927, стр. 215—216.

66

«Библиотека для чтения», 1859, январь.

67

1859, №№ 7, 8.

68

T. 5, стр. 304.

69

Там же, стр. 122.

70

См. в настоящем томе письмо Б. Чичерину от 1/III 1860 г., № 164.

71

Там же, письмо Фету от 17/29 октября 1860 г., № 184.

72

См. в настоящем томе письмо Боткину от 9/21 VII 1857 г., №84.

73

Там же, письмо Некрасову от 11/Х 1857 г., №90.

74

Там же, письмо Некрасову от 21/I 1858 г., №103.

75

Там же, письмо Дружинину от 16/IV 1859 г., №132.

76

См. в настоящем томе письмо Фету от 23/II 1860 г., № 163.

77

Палки в колеса.