# Письма. 1861 г.

Толстой Л.Н.

## Лев Николаевич Толстой. Письма. 1861


Государственное издательство

художественной литературы

Москва — 1949


Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»


Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY


Подготовлено на основе электронной копии 60-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной

Российской государственной библиотекой


Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru


Предисловие и редакционные пояснения к 60-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании


Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

## Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.


Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая


Перепечатка разрешается безвозмездно.


ГРУППА ПИСАТЕЛЕЙ, февраль, 1856 г.

Стоят: Л. Н. Толстой, Д. В. Григорович

Сидят: И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, А. В. Дружинин, А. Н. Островский

## ПИСЬМА. 1861

ПОДГОТОВКА ТЕКСТА

И КОММЕНТАРИИ

М. А. ЦЯВЛОВСКОГО

О. В. ВОРОНЦОВОЙ-

ВЕЛЬЯМИНОВОЙ

и Н. С. РОДИОНОВА

### 1861

#### * 190. Гр. С. Н. Толстому.

1861 г. Февраля 17/марта 1. Париж.


Пишу тебе две строчки из кафе перед отъездом в Лондон. Ежели бы писать всё, то надо бы два тома. Получил я твое 2-е письмо[1] здесь, а первое искало меня везде по Италии и так где-то и застряло. Коли бы знал, как мне завидно тебе стало, прочтя твое письмо, но не могу еще сейчас вернуться. Остается неделя в Лондоне, недели 2 в Брюсселе и Германии и неделя в Петербурге. Ты увидишь Дьякова,[2] к[оторый] хотел заехать, и он тебе пораскажет про меня, как съумеет. Груди[3] наши ни хороши ни худы и зависят от нас самих в наши года. Один доктор весьма умно мне сказал, когда я говорил, что 2 брата потерял чахоткой, raison de plus pour que vous n’en mouriez pas.[4] Против закона вероятия. Я бы рад был, ежели бы тебе это так же показалось справедливо, как мне. А тебе, я боюсь, нужно подбодриться. Я иногда думаю, что я тебя подбодрю, а иногда боюсь, что ты меня опустишь. Во всяком случае жду не дождусь, когда я приеду в Ясную и застану твою красную подушку на рундуке. Недавно с Турген[евым] и Чич[ериным] мы беседовали о бессмертии души, и Тург[енев] цитировал свою [?] теорию света в светилах, и не вышло. Ежели ты говоришь про меня, что зачем он там ездит и себя уверяет, что какое то дело есть, то напрасно. Я так втянулся, что мне уж дело стало привычкой. А теперь моя главная цель в путешествии та, чтобы никто не смел мне в России указывать по педагогии на чужие края, и чтобы быть au niveau[5] всего, что сделано по этой части. —

По письмам, полученным от старосты,[6] я вижу, что в Ясной хаос и воровство — кто сколько захватит — идут страшные.

Притворись немножко, что ты занимаешься. Хоть бы до моего приезда не всё украли и погубили. Уж он, не говоря о том, что с прискорбием извещает, что денег нет, хотя я гроша медного не брал и что машина не молоте — хочет скотину продавать, будто бы кроме нет. Сделай, чтобы немного поддержать всё до моего приезда. И главное, чтобы отдать деньги Ауербаху[7] и ничего до весны не продавать скотины. — Прощай, целую руки у тетенек.[8] Завтра поздравляю тебя с моими именинами, послезавтра с именинами всех крепостных.[9] Говорят наверно. —


На конверте:

Russie (Toula). Monsieur Tolstoy.[10]

Его Сиятельству Графу Сергею Николаевичу Толстому. В Тулу.


Дата устанавливается словами письма: «Завтра поздравляю тебя с моими именинами». Толстой был именинник 18 февраля.


1 Письмо С. Н. Толстого от 22 января (ст. ст.) 1861 г.

2 Д. А. Дьяков.

3 C. Н. Толстой в своем письме, обращенном к Л. Н. и М. Н. Толстым, спрашивал: «Что ваши груди? Прошел ли твой кашель, Левочка?»

4 [большее основание, что вы от этого не умрете.]

5 [на уровне]

6 Письма яснополянского старосты неизвестны.

7 Г. А. Ауэрбах.

8 Т. А. Ергольская и П. И. Юшкова.

9 Крестьянская реформа 19 февраля 1861 г.

10 [Россия (Тула). Господину Толстому.]

#### * 191. Гр. С. Н. Толстому.

1861 г. Февраля 20/марта 9. Лондон.


9 Марта. Лондон.

Я с неделю тому назад приехал в Лондон, где мне пропасть дела, и со дня моего приезда мучаюсь зубами, как давно не мучался — должно быть, нарыв где-нибудь. Так что во всю эту неделю я не пересмотрел и не перечитал того, что бы я сделал в день, ежели бы был здоров. Остальное мое здоровье хорошо, т. е. как может быть хорошо с бессонными ночами и жаром. — И в Париже я пробыл дольше, чем думал,[1] и в Лондоне еще дольше. Всё это делает, что я с моими деньгами не доеду, не говоря уж о книгах и инструментах, которые я покупаю. Потому распорядись пожалуйста выслать мне сколько можно денег — не менее 500 и не более 1000 р. и поскорее пожалуйста. По последним письмам из Ясной я вижу, что там ничего нет, потому ссуди, ежели у тебя есть, или займи у Капылова[2] или Ауербаха.[3] Весной я расплачусь продажей лошадей и леса, которую я намерен сделать. Деньги вышли, т. е. адресуй в Брюссель в Посольство для передачи мне. — Ежели бы не зубы — и теперь рвут и ноят, что мочи нет — много бы было здесь приятно. Sirecourt,[4] муж Хлюстиной,[5] дал мне рекомендательные письма, которые меня ввели в самый центр аристократического и литературного круга, так что интересно многое; но теперь всё противно. Целуй руки у тетенек. Прощай, напиши мне в Брюссель поподробнее и напиши тотчас же, прежде отсылки, можешь ли, нет ли, как и сколько, с тем чтобы, не дождавшись твоего письма, я мог там занять, дав доверенность на получение тех денег, которые ты вышлешь. — Третьего дня, 6 Марта, я видел о тебе сон, который по моему суеверию означает, что в этот день с тобой что-нибудь случилось. Только хорошее или дурное? вот это то хочется знать. —


На конверте:

Russie. Monsieur Tolstoy. Toula.[6] Его Сиятельству Графу Сергею Николаевичу Толстому. В Тулу.


1 Толстой приехал в Париж за несколько дней до 15 (27) февраля 1861 г. См. письмо Тургенева к П. В. Анненкову от 15 (27) февраля 1861 г. (П. Анненков, «Литературные воспоминания», Спб. 1909, стр. 533— 534). На другой день, 16 (28) февраля, Тургенев писал гр. Е. Е. Ламберт: «Здесь был проездом Лев Толстой, писатель» («Письма И. С. Тургенева к графине Е. Е. Ламберт», стр. 113).

2 Копылов — тульский купец, которому Толстой продавал лес. См. т. 59.

3 Г. А. Ауэрбах.

4 Граф Адольф де Сиркур (1801—1879), муж А. С. Хлюстиной.

5 Анастасия Семеновна Хлюстина (1813—1863) — троюродная сестра Толстого, племянница Ф. И. Толстого-американца. Вращалась в литературных кругах. В бытность в Италии часто видалась с Мицкевичем. Живя в Париже, имела салон.

6 См. прим. 10 к п. № 190.

#### 192. Е. П. Ковалевскому.

1861 г. Mapтa 5/17 Лондон.


Ваше Высокопревосходительство

Милостивейший Государь

Евграф Петрович!

Любезное позволение Ваше адресовать из Нью-Йорка школьные книги на Ваше имя1 дает мне смелость при отсылке книг теперь из Франции и Англии поступить таким же образом.

Может быть, поступок мой неприличен, и я вперед прошу у Вас за него прощения. Одно, что успокоивает меня, это то, что дело, для которого мне нужны книги — льщу себя надеждой — будет полезно не для одного меня, и то, что эти посылки не причинят Вам более беспокойства, как приказание сохранить их в Министерстве до моего приезда. —

Через месяц, надеюсь лично благодарить Вас за Ваше ко мне снисхождение; теперь же с истинным и глубоким чувством уважения и преданности, имею честь быть Вашего Высокопревосходительства

покорнейший слуга

Гр. Л. Толстой.

Лондон. 5 Марта.


Печатается по автографу, хранящемуся в Центрархиве в деле № 158 (на 5 листах). В верхнем углу помета карандашом: «1 мар. 1861», в правом чернилами: «10 апреля 1861, Цен.», внизу первой страницы той же рукой чернилами: «№ 524 Испол. 19 апр.».


1 См. письмо Толстого от 13—25 августа 1860 г. из Киссингена и ответ на него Е. П. Ковалевского от 26 августа 1860 г. (п. № 178).

Первый ящик с книгами на имя Е. П. Ковалевского Толстой поручил отправить Б. Н. Чичерину, который сообщал ему из Парижа 4 марта 1861 г.: «Ящик твой отправляю в Петербург. Прудона вынул, но нашел только 9 études [этюдов], а это не всё. Ты в ящик положил ягдташ с дробью, вероятно для прибавления веса, и с капсулями, за которые можно было заплатить 500 фр. штрафу. Последние я вынул». Об отправке второго ящика с книгами на имя Ковалевского Чичерин писал Толстому от 9 марта 1861 г. Третий ящик был послан Чичериным с Иваном Петровичем Колошиным, служащим в Министерстве иностранных дел (в 1870-х гг. был посланником в Бадене), о чем сообщал в письме от 22 марта 1861 г. (см. ПТТ, стр. 283—285).

В не дошедшем до нас письме Толстой просил Чичерина выслать ему книги по философии, педагогии и другие (в том числе французского философа Виктора Кузена (1792—1867) и французского социолога Фредерика Ле-Плэ (Le Play) (1806—1882). К этому времени вышли его крупнейшие работы: «Les ouvriers européens» («Европейские рабочие») и «Voyage dans la Russie méridionale et la Crimée» («Путешествие в южную Россию и в Крым»).

Письма Чичерина к Толстому см. в сборнике ПТТ, №№ 12 и 15.

#### 193. А. И. Герцену.

1861 г. Марта 8/20. Брюссель.


20 Марта 1861.

Чувствую потребность написать вам словечко, хотя собственно, нечего мне сказать вам, любезный Александр Иваныч. Хочется сказать, что я очень рад, что узнал вас, и что, несмотря на то, что вы все искали меня на том конце, на котором бы не должен быть никто по всем вероятиям, мне весело думать, что вы такой, какой есть, т. е. способный сбегать за микстурой для Тимашева[1] и вследствие того способный написать то, что вы написали. Дай-то Бог, чтобы через 6 месяцев сбылись ваши надежды. Всё возможно в наше время; хотя я и возможность эту понимаю иначе, чем вы. Тесье[2] вам сказал, верно, что я уехал только вечером и не успел зайти к вам, что бы мне даже нужно было сделать для письма Прудону.[3] Тесье милый человек, но как он невыносимо льстит в глаза. Я пробыл с ним долго, но не знаю его, такого он напустил льстивого дыма — чаду, что ничего разобрать нельзя. Как-то сошла ваша иллюминация?[4] Здесь же, к удивлению моему, старые русские, как князь Дундук,[5] похваливают государя за его твердость. Влияние совершившегося факта будет страшно сильно. Все будут либералы теперь, когда интересы будут натыкаться только на стеснения, а не поддерживаться ими.

(Monnai).

Я буду здесь, должно быть, около недели, ожидая писем и посылок из Лондона, Парижа и России. Ежели захотите написать мне, то адресуйте в Hôtel d’Angleterre, Place Monnai.[6]

Жму руку всем вашим. Всё я хотел спросить у вас, что за человек ваша непонятная англичано-ненавистница гувернантка; и не успел. Вы к ней привыкли, а она престранная. Николай Платонычу крепко жму руку и имею честь донести по его части, что вчера, слушая Фауста Гуно, испытал весьма сильное и глубокое впечатление, хотя не мог разобрать, произведено ли оно было музыкой или этой величайшей в мире драмой, которая осталась так велика даже в переделке французского либрето. Но музыка в самом деле не дурна.

Толстой.


Александр Иванович Герцен (1812—1870).


Все три письма Толстого к Герцену (№№ 193, 195 и 197) впервые опубликованы Н. Н. Гусевым по фотокопиям в статье «Толстой и Герцен», «Литературное наследство», № 41—42, изд. Академии наук СССР, М. 1941, стр. 494—495, 496—497 и 498, 503.

Толстой лично познакомился с Александром Ивановичем Герценом посетив его в Лондоне в первых числах марта (по н. с.) 1861 г.

До своего отъезда 16 марта (н. с.) из Лондона, где в то время жил Герцен, Толстой постоянно виделся с Герценом и, как видно по публикуемым письмам и другим материалам, вел с ним оживленные беседы. Обоих писателей особенно волновали вопросы освобождения крестьян, поднятые в связи с только что опубликованным манифестом 19 февраля 1861 г.

О Толстом и Герцене подробнее см. в статье H. H. Гусева в № 41—42 «Литературного наследства».


1 Под «микстурой для Тимашева» Толстой подразумевает статью Герцена в новогоднем, за 1861 г., номере «Колокола», написанную по поводу приезжавшего в Лондон шефа жандармов и начальника III отделения генерала Александра Егоровича Тимашева (1818—1893). По возвращении своем из-за границы Тимашев был с понижением переведен в Пермь на должность генерал-губернатора. Впоследствии (1868—1877) был министром внутренних дел.

2 Мари-Эдмон Тесье дю Моттэ — французский ученый, участник февральской революции, друг Герцена.

3 Пьер-Жозеф Прудон (1809—1865) — французский экономист, теоретик анархизма. Герцен приготовил рекомендательное письмо для Толстого, но так как Толстой не зашел перед своим отъездом за письмом, Герцен отправил письмо по почте. О свидании своем с Прудоном и их разговоре, в котором Прудон говорил: «вам, русским, принадлежит будущность», Толстой писал в своей статье «О значении народного образования». См. т. 8, стр. 405.

4 Под «иллюминацией» Толстой подразумевал затеваемый Герценом торжественный банкет по случаю освобождения крестьян в России.

5 Кн. М. А. Дондуков-Корсаков. См. п. № 198.

6 [Английская гостиница. Монетная площадь.]

#### * 194. Гр. С. Н. Толстому.

1861 г. Марта 12/24. Брюссель.


24 Марта. Брюссель.

Каждый день я пишу письма всем, исключая тебе, именно от того, что слишком много нужно сказать и что на письменном языке не умею сказать всё, что бы хотел. Впечатлений Рима, Парижа, Лондона и людей, к[оторых] видел мильоны, но как и к чему писать, когда через 3 недели думаю видеть тебя. Я с неделю уже живу в Брюсселе, ожидаю ответа на мое письмо из Лондона и «вложения», но дальше 18/30 дожидаться не стану и, заняв деньги, еду; поэтому отвечай пожалуйста в Дрезден (post restante),[1] отвечай именно хоть вкратце на следующие вопросы: 1) Здоровье твое, как и каковы твои мысли о здоровье? 2) Что Эмансипация?[2] Как ее приняли мужики и как землю наделяют? Я тебе не писал еще, кажется, что я возвращаюсь с планом издания журнала при школе Ясной Поляны и что в Петербурге я беру разрешение и начинаю тотчас по приезде.[3] —

Ты, должно быть, видел Дьякова, он тебе рассказал, что и как. Мое же здоровье ничего. Т. е., исключая громового удара и т. п., зависит от меня самого, равно и твое. С Тургеневым я, к удовольствию моему, кажется сошелся, и эти мальчики в глазах перестали бегать. В Лондоне я пробыл всего 20 дней и был в тумане и в положительном и в переносном смысле от нездоровья и пропасти дел, которые нужно было сделать. Здесь я, напротив, живу очень тихо, это уездный городок в сравнении с Лондоном и здесь у меня знакомые Дундуковы, старик, старуха,[4] две больные дочери[5] и одна 15 лет,[6] стало быть ничего нет по части Гименея. Впрочем по этой части уж очень плоха надежда, так как последние зубы поломались. Но дух бодр. Особенно нынче, окно отворено, и просто летний жаркий день. С Машенькой я регулярно переписываюсь, у ней, кажется, всё благополучно, исключая ее планов отдать Николеньку[7] в Париж к брату ее гувернантки. Но план этот рушился. Вообще она так пришлась к кн. Голицыной, к[оторая] там, что лучше требовать нельзя. Это еще говорил Николинька.[8] Коли бы летом они поехали вместе на воды, это бы было превосходно. — Прощай, напиши пожалуйста и в Дрезден и в Петербург (Давыдову).[9]

Je vous baise les mains, chère tante, et vous prie de me pardonner si je ne vous écris pas aujourd’hui, mais vous saurez tout d’après la lettre de Serge. Si vous m’écriviez un mot à Dresden vous me feriez un grand plaisir. Comment allez vous et comment vont toutes les choses[10] à Ясная. Как вы помирились с эмансипацией? И не правда ли, что ничего страшного нет. Tante Pauline[11] целую руки.


На конверте:

Russie Toula.[12] Его Сиятельству Графу Сергею Николаевичу Толстому. В Тулу.


1 [до востребования]

2 Крестьянская реформа 19 февраля 1861 г.

3 Педагогический журнал «Ясная Поляна» Толстой начал издавать с января 1862 г.

4 Михаил Александрович и Мария Никитична Дондуковы-Корсаковы.

5 Кж. Софья Михайловна и Ольга (или Мария) Михайловна Дондуковы-Корсаковы.

6 Надежда Михайловна Дондукова-Корсакова.

7 Николай Валерьянович Толстой.

8 Умерший брат Толстого Николай Николаевич.

9 Книгопродавец в Петербурге.

10 [Целую ваши ручки, дорогая тетенька, и прошу вас простить мне, что я не пишу вам сегодня, но вы узнаете всё из письма к Сереже. Если бы вы написали мне словечко в Дрезден, вы сделали бы мне большое удовольствие. Как вы поживаете и как идут дела]

11 [Тетушке Полине]

На письмо Толстого С. Н. Толстой отвечал 23 марта.

12 [Россия Тула.]

#### 195. А. И. Герцену.

1861 г. Марта 14/16. Брюссель.


Только что собирался вам писать, любезный Александр Иваныч, как получил ваше письмо.[1] Писать же собирался вам о Полярн[ой] Зв[езде], к[оторую] теперь только прочел всю как следует. Превосходная вся эта книга,[2] это не мое одно мнение, но всех, кого я только видел. Вы всё говорите — «полемику давайте». Какую полемику? Ваша статья об Овене, увы! слишком, слишком близка моему сердцу.[3] Правда — quand même,[4] что в наше время возможно только для жителя Сатурна, слетевшего на землю, или Русского человека. Много есть людей, и русских 99/100, к[оторые] от страху не поверят вашей мысли (и в скобках буде сказано, что им весьма удобно, благодаря слишком легкому тону вашей статьи. Вы как будто обращаетесь только к умным и смелым людям). Эти люди, т. е. не умные и не смелые, скажут, что лучше молчать, когда пришел к таким результатам, т. е. к тому, что такой результат показывает, что путь был не верен. И вы немного даете право им сказать это — тем, что на место разбитых кумиров ставите самую жизнь, произвол, узор жизни, как вы говорите. На место огромных надежд бессмертия, вечного совершенствования, исторических законов и т. п., этот узор ничто — пуговка на месте колосса. Так лучше бы было не давать им этого права. Ничего на место. — Ничего, исключая той силы, которая свалила колоссов. —

Кроме того, эти люди — робкие — не могут понять, что лед трещит и рушится под ногами — это самое доказывает, что человек идет; и что одно средство не провалиться — это идти не останавливаясь.

Вы говорите, я не знаю России. Нет, знаю свою субъективную Россию,[5] глядя на нее с своей призмочки. Ежели мыльный пузырь истории лопнул для вас и для меня, то это тоже доказательство, что мы уже надуваем новый пузырь, который еще сами не видим. И этот пузырь есть для меня твердое и ясное знание моей России, такое же ясное, как знание России Рылеева[6] может быть в 25 году. Нам, людям практическим, нельзя жить без этого. —

Как вам понравился манифест?[7] Я его читал нынче по-русски и не понимаю, для кого он написан. Мужики ни слова не поймут, а мы ни слову не поверим. — Еще не нравится мне то, что тон манифеста есть великое благодеяние, делаемое народу, а сущность его даже ученому крепостнику ничего не представляет, кроме обещаний.

Кроме общего интереса, вы не можете себе представить, как мне интересны все сведенья о декабристах в «П[олярной] З[везде]». — Я затеял месяца 4 тому назад роман, героем которого должен быть возвращающийся декабрист. Я хотел поговорить с вами об этом, да так и не успел. — Декабрист мой должен быть энтузиаст, мистик, христианин, возвращающийся в 56 году в Россию с женою, сыном и дочерью и примеряющий свой строгой и несколько идеальной взгляд к новой России.[8] — Скажите пожалуйста, что вы думаете о приличии и своевременности такого сюжета. Тургеневу, кот[орому] я читал начало, понравились первые главы. —

Кланяюсь всему вашему милому (по правилу Тесье и по собственному размышлению) орсетскому подворью[9] и посылаю вам и Огареву обещанные карточки,[10] ожидая в замен ваших. —

Л. Толстой.

26 Марта. —

Пожалуйста, ежели вам не хочется, не отвечайте мне. Мне просто хотелось болтать с вами, а не вызывать на переписку знаменитого изгнанника. Вздумается, напишите строчку. Главное, боюсь быть indiscret[11] с вашим временем.


1 Письмо Герцена к Толстому не сохранилось.

2 Шестая книжка «Полярной звезды» за 1861 г., где напечатаны материалы о декабристах, о Пушкине и глава из «Былого и дум».

3 Глава IX из т. 4 «Былого и дум» — «Роберт Оуэн».

4 [несмотря на то,]

5 «Субъективной Россией» Толстой называл русский народ.

6 Кондратий Федорович Рылеев (1795—1826) — поэт, один из главных деятелей восстания декабристов 1825 г.

7 Манифест 19 февраля 1861 г.

8 Из этого письма можно установить, что роман «Декабристы» был начат Толстым в ноябре — декабре 1860 г. и первые главы его уже тогда Толстой читал Тургеневу. Видимо, «Декабристы» были начаты вскоре после личного знакомства Толстого с вернувшимся из ссылки декабристом С. Г. Волконским во Флоренции на обеде у кн. Н. А. Долгорукова. См. об этом А. Б. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», 1, М. 1922, стр. 126—127.

9 Так Толстой называет дом «Orsett House», в котором жил Герцен в Лондоне.

10 Герцен послал Толстому фотографическую карточку свою и Огарева. Она хранится в музее-усадьбе Ясная Поляна; воспроизведена на стр. 511 № 41—42 «Литературного наследства».

11 [нескромным]

#### * 196. Гр. С. Н. Толстому.

1861 г. Марта 17/29. Брюссель.


29 Марта.

Пришли мне пожалуйста как можно скорее дагеротипный портрет Николиньки в Брюссель на имя:

Bruxelles. Monsieur Geefs (sculpteur) Searbeck.[1]

Я заказал здесь бюст Николиньки, и ему нужен портрет для работы. — Портрет, разумеется, он возвратит в целости. —

Я здоров, веду скромную жизнь, занимаюсь, целую ручки тетинек и тебе. Прощай.

Л. Толстой.


Год определяется содержанием: в марте 1861 г. скульптору Гифсу в Брюсселе Толстой заказал бюст покойного брата Н. Н. Толстого.


1 [Брюссель. Господину Гифсу (скульптору). Сербек.] Виллем Гифс (1806—1883) — бельгийский скульптор.


С лица Н. Н. Толстого после его смерти была снята гипсовая маска, и, пользуясь ею, Толстой хотел заказать бюст покойного брата. Первоначально Толстой обратился за помощью к Б. Н. Чичерину, на что последний ответил письмом из Парижа от 4 марта 1861 г.: «Любезный друг, я справлялся насчет бюста у своего приятеля, живописца Perin. Он мне советует отнюдь не брать этого на себя, потому что тут необходимо руководство кого-либо из членов семейства, который бы хорошо знал форму головы и с любовью входил бы во все подробности. Маска дает только переднюю часть лица, но для бюста этого недостаточно. Стало быть, тебе необходимо велеть это сделать при себе» (ПТТ, стр. 283—284).

Не получив ответа, Б. Н. Чичерин 9 марта снова писал Толстому (там же, стр. 284—285).

Наблюдение за работой было поручено кн. М. А. Дондукову-Корсакову.

Гифсом были выполнены два бюста Н. Н. Толстого, один в мраморе (высота 46 см.), другой в гипсе (высота 23 см.), о чем скульптор извещал М. А. Дондукова-Корсакова письмом от 12/24 августа 1861 г. Оба бюста находятся в яснополянском доме Толстого.

#### 197. А. И. Герцену.

1861 г. Апреля 9. Франкфурт-на-Майне.


В тот самый день, как я получил ваше письмо,[1] любезный Александр Иваныч, я получил письмо от Тургенева,[2] обещавшего через два дня приехать в Брюссель. Tremendous light sir3 и т. д. и меня так пленило, что я намеревался по приезде Тургенева предложить ему съездить на ваш пир. Но приезд этот, к несчастью, не последовал по случаю кашля и наклеенной мушки, над которой я не могу смеяться, ибо сам в то время был оклеен мушками. — Потом почему-то два или три письма, в которых я писал к вам про Лелевеля[4] и про впечатленье, произведенное им на меня, я разорвал. — Теперь, чтобы не случилось того же, не буду писать и про это. Пишу только, чтобы вас поблагодарить за Колокол и добрый совет о романе.[5] За слишком лестное мнение о мне не благодарю. Оно вредно. Огарева воспоминания[6] я читал с наслаждением и очень был горд тем, что, не знав ни одного декабриста, чутьем угадал свойственный этим людям христианский мистицизм. Из брабантских кружев я вчера вырвался и нынче ночую в Ейзенахе, день в Иене, 2 дня в Дрездене и в Варшаву, которая всё больше и больше интересует меня. Ежели найду случай, напишу вам из Варшавы. Читали ли вы подробные положения о освобождении? Я нахожу, что это совершенно напрасная болтовня. Из России же я получил с двух сторон письма,[7] в которых говорят, что мужики положительно недовольны. Прежде у них была надежда, что завтра будет отлично, а теперь они верно знают, что два года будет еще скверно, и для них ясно, что потом еще отложат и что всё это «господа» делают. Кланяюсь вашей дочери,[8] Николай Платон[ычу] и его жене,[9] и вам дружески жму руку, надеясь так или иначе до свиданья.

Ежели захотите мне прислать что-нибудь в скором времени, то в Дрезден poste restante, а то через Киснена.

Л. Толстой.

9 Апреля.

Франкфурт.


1 Письмо Герцена не сохранилось.

2 От 4 апреля (н. с.) 1861 г., см. ТТП, стр. 60.

3 Буквально — «потрясающее освещение» — «иллюминация», см. прим. 4 к п. № 193.

4 Иоахим Лелевель (1786—1861) — польский революционный демократ, профессор-историк.

5 О романе Толстого «Декабристы» см. письмо № 195.

6 «Кавказские воды», в шестой книге «Полярная звезда» за 1861 г.

7 Известно лишь одно из тех писем, о которых пишет Толстой Герцену, — письмо брата Толстого Сергея Николаевича от 12 марта 1861 г.

8 Наталия Александровна Герцен.

9 Николай Платонович Огарев (1813—1877) и Наталия Александровна Огарева, рожд. Тучкова (1829—1913).

#### * 198. Кн. А. Н. Дондуковой-Корсаковой. Неотправленное.

1861 г. Марта 28/апреля 9. Франкфурт-на-Майне.


Тайна.

Я для того написал это слово, чтобы, ежели вам случится получить это письмо при Князе,[1] вы бы не сказали ему от кого, не читав письма. Вот в чем дело, любезная Княгиня Аделаида Николаевна, и просьба моя к вам: есть новое Герценовское издание всех запрещенных в России стихов.[2] Так как Князь любит иметь все новости, я боюсь, чтобы он не купил эту книгу, а в ней есть глупые ребяческие стихи Пушкина на Князя Дундукова, хотя и не очень злые, но пошлые и насмешливые.[3] Мне бы хотелось избежать этой неприятности для него и, зная вашу практичность и спокойствие, не говоря о других качествах, которые вы разделяете со всем семейством, я обращаюсь именно к вам. — Отвратите от него как-нибудь эту во всех отношениях мерзкую книгу, или вырвите этот листок, ежели он ее купит. —

Я благополучно и приятно доехал до Франкфурта и нынче еду ночевать в Ейзенах. Позволяю себе дружески жать вашу руку и надеюсь, что до свидания.

Л. Толстой.

9 Апреля.


Год определяется содержанием. Упоминаемое в этом письме «новое издание запрещенных в России стихов» вышло в 1861 г. Так как письмо сохранилось в архиве Толстого, то, вероятно, оно не было отправлено.

Аделаида Николаевна Дондукова-Корсакова, рожд. Окунева, — замужем за кн. Никитой Михайловичем Дондуковым-Корсаковым.


1 Михаил Александрович Дондуков-Корсаков.

2 Имеется в виду «Русская потаенная литература XIX столетия», отдел 1, стих. часть 1, с предисловием Н. Огарева, Лондон 1861.

3 Толстой разумеет известное стихотворение А. С. Пушкина «Князю Дондукову-Корсакову».

#### 199. Т. А. Ергольской.

1861 г. Апреля 6/18. Дрезден.


Je viens de recevoir votre lettre[1], chère tante, ici à Dresden, où j’arrive ce matin. Je crois que vous avez dû recevoir plusieurs de mes lettres, et que vous êtes tranquillisée sur mon compte.[2] Je me porte bien et brule d’envie de retourner en Russie. Mais une fois en Europe et ne sachant quand j’y retournerai vous comprenez que j’ai voulu profiter autant que possible de mon voyage. Et je crois l’аѵоіг fait. Je rapporte une si grande quantité d’impressions de connaissances que je devrais travailler longtemps, avant de pouvoir mettre tout cela en ordre dans ma tête. Je compte rester à Dresden jusqu’au 10/22 et pour Pacques dans tous les cas je me propose d’être à Ясное.[3] D’ici si vers le 25 la navigation n’aura pas commencé j’irais par Varsovie à Pétersbourg, où il faut que je sois pour obtenir la permission pour le journal[4] que je compte rédiger à l’école de Ясное. Ecrivez moi je vous prie un môt à Pétersbourg (Давыдову, в книжный магазин, на Невском) et dites moi comment vous vous portez ainsi que tante Pauline (je lui baise les mains) et Serge et tout à Ясное, чтобы я мог с веселым и спокойным духом возвращаться. —

Adieu, je vous baise les mains. Я везу с собой немца из Университета учителя и прикащика, очень милого и образованного, но еще очень молодого и непрактического человека.[5]

Л. Толстой.

18 Апреля.

Дрезден.


На конверте:

Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской.


Только что получил ваше письмо,[1] дорогая тетенька, здесь в Дрездене, куда приехал сегодня утром. Думаю, что вы уже должны были получить несколько моих писем и успокоились относительно меня.[2] Я здоров и сгораю от нетерпения вернуться в Россию. Но, попав в Европу и не зная, когда снова попаду сюда, вы понимаете, что я всячески стараюсь как можно больше воспользоваться моим путешествием. И, кажется, мне это удалось. Я везу с собой столько впечатлений и столько знаний, что мне придется долго работать, чтобы уместить всё это в порядке в голове. В Дрездене рассчитываю пробыть до 10/2, а к Пасхе во всяком случае быть в Ясном.[3] Ежели к 25-му здесь не откроется навигация, я поеду через Варшаву в Петербург, где я должен быть для получения разрешения на журнал,[4] который собираюсь издавать в школе в Ясном. Черкните мне, пожалуйста, словечко в Петербург (Давыдову, в книжный магазин на Невском) о своем здоровье, о тете Полине (целую ее ручки), о Сереже и обо всем в Ясном, чтобы я мог с веселым и спокойным духом возвращаться. —

Прощайте, целую ваши ручки.


Впервые опубликовано в Б. I, 1, стр. 394—395.


1 Письмо Т. А. Ергольской от 11 февраля 1861 г., где она писала, что очень беспокоится, не получая писем Толстого.

2 Эти письма не сохранились.

3 Толстой вернулся в Ясную Поляну в начале мая. Первый день пасхи в 1861 г. приходился на 23 апреля.

4 Журнал «Ясная Поляна. Школа. Журнал педагогический, издаваемый гр. Л. Н. Толстым». Вышли №№ 1—12. Подробнее см. в т. 8.

5 Густав Федорович Келер. См. №№ 201 и 282.

#### 200. Б. Н. Чичерину. Неотправленное.

1861 г. Апреля 6/18. Дрезден.


18 Апреля.

Дрезден.

Воспоминанье о нашей последней переписке и твои два письма, которые я нашел в Дрездене,[1] заставили меня еще раз серьезно задуматься о наших отношениях. Мы играли в дружбу. Ее не может быть между двумя людьми, столь различными, как мы. Ты, может быть, умеешь примирять презренье к убежденьям человека с привязанностью к нему; а я не могу этого делать. — Мы же взаимно презираем склад ума и убежденья друг друга. Тебе кажется увлечением самолюбия и бедностью мысли те убежденья, которые приобретены не следованием курса и аккуратностью, а страданиями жизни и всей возможной для человека страстью к отъисканию правды, мне кажутся сведения и классификации, запомненные из школы, детской игрушкой, неудовлетворяющей моей любви к правде; поэтому лучше нам разойтись и каждому идти своей дорогой, уважая друг друга, но не пытаясь войти в те близкие отношения, которые даются только единством догматов веры, т. е. тех оснований, которые уж не подлежат мысли. А эти основания у нас совершенно различны. И я не могу надеяться придти к твоим, потому что уж имел их. Не могу тоже надеяться, чтобы ты пришел к моим, потому что ты слишком далеко уж зашел по своей соблазнительной битой дороге. Тебе странно, как учить грязных ребят. Мне непонятно, как, уважая себя, можно писать о освобождении — статью.[2] — Разве можно сказать в статье одну мильонную долю того, что знаешь и что нужно бы сказать, и хоть что-нибудь новое и хоть одну мысль справедливую, истинно справедливую. А посадить дерево можно и выучить плести лапти наверно можно. —

Это лучший пример различия наших существ.

Повторяю, мы можем уважать друг друга, интересоваться друг другом, дискютировать; но как только мы, как человек с человеком, попробуем сойтись — пучина между нами. — Я с своей стороны убежден в этом, как и в том, что и твой характер, и твоя деятельность, честные и искренние, никогда не перестанут интересовать меня, и желал бы, чтобы ты с своей стороны удержал бы ко мне те же отношения. А то мы уж стары, чтоб играть в чувства и заблуждаться. Прощай, жму тебе руку и жду с нетерпением твоего ответа в Петербург к Давыдову или в Тулу.


Впервые опубликовано в ПТТ, стр. 22—23. Год определяется содержанием и записью в Дневнике под 6/18 и 7/19 апреля 1861 г. (т. 48). Судя по тому, что автограф письма сохранился в бумагах Толстого, письмо отправлено не было.


1 «Последняя переписка» и два письма, найденные Толстым в Дрездене, включают в себя письма Чичерина из Парижа за март — апрель 1861 г. (напечатанные в сборнике ПТТ, стр. 283—291, №№ 9—16).

В последующих письмах Чичерин всячески просил Толстого не сетовать на него и верить в дружбу, позволяющую говорить всё, что думаешь.

2 В письме от 8 апреля (н. с.) Чичерин сообщал: «Дописываю статейку

об освобождении крестьян, которую должен вручить завтра».

«Статейка» Чичерина — «L’abolition du servage en Russie» («Отмена крепостной зависимости в России»). Была напечатана в журнале «La critique française» [«Французская критика»].

#### 201. Г. Ф. Келеру.

1861 г. Апреля 7/19 Дрезден.


Ich habe in Dresden den Herrn, den ich sehen wolte, nicht gefunden und ohnedem habe mich ents[c]hlossen in jedem Falle ueber Berlin (mit dem Dampfschiff oder mit der Eisenbahn ueber Königsberg) zu reisen. Ich schicke Ihnen also die 15 Tl., die Sie viel[l]eicht brauchen werden und bitte Sie direct nach Berlin zu kommen.[1] Wenn ich nicht vor Montag Zeit habe, Ihnen von Berlin zu schreiben um meine Adresse zu geben, so fragen Sie nach meiner Wohnung in der Russischen Gesandschaft. Also auf Wi[e]dersehen lieber Herr Kehler.

Wenn unglücklicher Weise etwas Sie noch abhalten konnte, so schreiben Sie es mir gleich. Ich glaube, wenn ich nicht einige Tage für das Dampfschiff warten muss, Dienstag abzureisen. — Übergeben Sie, ich bitte, Ihrer Frau Mutter, meinen freundlichen Gruss und versichern Sie, das ich für Ihre Gesundheit und Wohlsein, auf der Reise, so wie zu Hause, so viel als möglich sorgen werde.[2]

G. L. Tolstoy.

19 April.


Я не нашел в Дрездене того господина, которого я хотел видеть, и, кроме того, я решил во всяком случае ехать через Берлин (пароходом или железной дорогой через Кенигсберг). Итак, я посылаю вам

15 талеров, которые вам, быть может, понадобятся, и прошу вас приехать прямо в Берлин.[1] Если до понедельника у меня не будет времени написать вам из Берлина, чтобы сообщить мой адрес, то спросите о моем местожительстве в русском посольстве. Итак, до свидания, милый господин Келер.

Если вас, к несчастью, что-либо еще могло бы задержать, то напишите мне тотчас же. Если мне не придется несколько дней ждать парохода, я предполагаю выехать во вторник. Передайте, пожалуйста, вашей матушке мой дружеский привет и заверьте ее, что я позабочусь, как только смогу, о вашем здоровье и благополучии как во время путешествия, так и дома.[1]

Гр. Л. Толстой.

19 апреля.


1 Густав Федорович Келер (см. № 282) приехал в Берлин 10/22 апреля, о чем Толстой отметил в своем Дневнике (т. 48), и вместе с Толстым отправился в тот же день в Россию.

2 5/17 апреля в Веймаре Толстой видался с матерью Г. Ф. Келера и записал в Дневнике: «Потом... Келер с матерью. Увидав ее, я понял, что ответственность я на себя беру, увозя его» (т. 48).

#### * 202. Неизвестному. Неотправленное.

1861 г. Март — апрель.


Любезный друг!

Я теперь почти кончаю мое путешествие по школам Европы — часть Германии, Франция, Англия, Италия, Бельгия — уже осмотрены мною[1] — и мне страшно дать не только тебе и педагогическому миру — но страшно самому себе дать отчет в том убеждении, к которому я приведен всем виденным. <Я не могу высказать прямо это убеждение, ты бы засмеялся и перестал читать дальше. Я должен приготовить тебя. — Начал я свое путешествие с деревенских школ в Германии. В Насауском,[2] в Дармштатском,[3] в Саксен Мейнингемском,[4] где особенно славятся школы, и нашел везде одно и то же с малыми изменениями. Вот> Heraus damit.[5] Вот оно. Только мы, русские варвары, не знаем, колеблемся и ищем разрешения вопросов о будущности человека и лучших путях образования, в Европе же эти вопросы решенные и, что замечательнее всего, разрешенные на 1000 различных ладов. В Европе знают не только законы будущего развития человека, знают пути, по которым оно пойдет, знают, в чем может осуществиться счастье отдельной личности и целых народов, знают, в чем должно состояться высшее гармоническое развитие человека, и как оно достигается. Знают, какая наука и какое искусство более или менее полезны для известного субъекта. Мало того, как сложное вещество, разложили душу человека на — память, ум, чувства и т. д. и знают, сколько какого упражненья для какой части нужно. Знают, какая поэзия лучше всех. Мало того, верят и знают, какая вера самая лучшая. — Всё у них предусмотрено, на развитие человеческой природы во все стороны поставлены готовые, неизменные формы. И это совсем не шутка, не парадокс, не ирония, а факт, в котором нельзя не убедиться человеку свободному, с целью поучения наблюдающему школы одну за другою, как я это делал, хоть бы в одной Германии, хоть бы в одном городе Франкфурте на М[айне].[6] —

Вы приходите в протестантскую, в жидовскую, в католическую школу. В малолетнюю, взрослую, женскую или мужскую, классическую или научную, промышленную, всё равно — одну общую всем, неизменную черту определенности вы находите во всех этих школах. Положим, в первоначальной протестантской школе вы находите, что учитель имеет предписание не только насчет той последовательности предметов, которую он должен принять, числа часов, которые он должен посвятить молитве, каждому предмету и каждому упражнению, но вы видите, что даже те руководства, т. е. приемы, которые он может употреблять, определены и назначены вперед. Мало того, сам учитель образован в известной школе, семинарии, так что только эти известные приемы понятны для него. — Вы начинаете разбирать эти предписания и утвержденные руководства и находите для обучения чтению и письму иногда методу складов, иногда новую Lautir methode[7] для обучения катехизиса и священной истории заучиванье наизусть, для истории[8] и географии заучиванье имен и сокращения, уничтожающие смысл, для обучения математики упражнения, направленные преимущественно на самые действия с отвлеченными числами, а не на переведение чисел, взятых в действительности в отвлеченные величины и т. д. Одним словом, вы находите недостатки (так вам кажется) и в самом преподавании и в последовательности его. — Но вы не верите своему суждению. Вы говорите себе, что la critique est aisé[e] mais l’art est difficile[9], что приемы эти, руководства могут быть далеки от совершенства, но они всё же [должны] быть наилучшими возможными. Что они могут казаться несовершенными в теории, но оправдываться в практике результатами на учащихся. Вы обращаетесь к учащимся, чтобы подтвердить свои сомнения, и хотите проследить за процессом воспринимания этого преподавания. Но здесь вам10 трудно сразу понять эти результаты. Организация школы такова, что результаты учения скрыты от учителя. Сто, двести мальчиков в известный час входят, совершают молитву, садятся по лавкам и все двести начинают делать одно и то же. Мальчик не только не может выразить в школе того, что ему понятно или непонятно, приятно или не приятно то или другое, но он не может выразить словом то, что он знает или не знает то или другое, или что ему хочется. Всё разнообразие его мысли во время класса подведено к выражениям «могу» — «хочу», которые он передает поднятием руки. Итак, во время чтения учителя, вы не можете следить за воспринятием преподаваемого. Всё, что вы видите, это скучающие лица. Детей, насильно вогнанных в училище, нетерпеливо ожидающих звонка и вместе с тем со страхом ожидающих вопроса учителя, делаемого для того, чтобы против воли принуждать детей следить за преподаванием. Здесь ничего ни под[т]верждает, ни разрушает ваши сомнения. Вы прибегаете к другому способу — вопросов и задач математических и сочинений. Но ежели вы при этом поручите ведение вопросов учителю, то результаты ваши будут[11]


Полностью публикуется впервые. Датируется содержанием: «почти кончаю мое путешествие по школам Европы». Толстой выехал в Россию после своего второго заграничного путешествия 10/22 апреля 1861 г. Этот отрывок, начатый Толстым в форме письма к неизвестному другу, остался недописанным.


1 Из Франции Толстой поехал в Италию, оттуда обратно во Францию, затем в Англию и Бельгию. За это время он не вел Дневника и лишь под 13 апреля 1861 г. сделал короткую запись (см. т. 48).

Писем Толстого за это время дошло до нас очень малое количество, так что этот период его жизни известен только по отрывочным сведениям.

Во Флоренции Толстой познакомился с декабристом С. Г. Волконским, отбывшим 30 лет каторги и ссылки (см. А. Б. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», 1, стр. 126—127). Впечатления об Италии Толстой описал в письмах к П. Д. Голохвастову весною 1876 г., напечатанных в журнале «Русский вестник» за 1904 г., № 11 (см. т. 61).

В Париже Толстой виделся с Чичериным, Боткиным и Тургеневым.

В Лондоне Толстой посещал Кенсингтонский музей, побывал на литературном вечере, где читал Диккенс. О своих впечатлениях об Англии он писал Тургеневу и Чичерину, но письма эти до нас не дошли, и мы знаем о них только по ответным письмам последних (см. список недошедших писем №№ 121 и 122). В Лондоне Толстой познакомился с А. И. Герценом. В Брюсселе, с рекомендацией Герцена, Толстой посетил Прудона, который в изгнании жил в Брюсселе, и Иоахима Лелевеля, бывшего профессором истории в Виленском и потом Варшавском университетах, а в 1830 г. — членом польского временного правительства.

Из Брюсселя Толстой поехал в Германию — в Тюрингию, в Веймар, где осмотрел школы и детские сады по системе Фребеля. Из Веймара 18 апреля 1861 г. поехал в Дрезден, а оттуда в Берлин, где в первый же день (21 апреля) посетил Бертольда Ауэрбаха, а 22 апреля 1861 г. выехал в Россию и 23 апреля переехал границу (подробнее о втором заграничном путешествии Толстого см. H. Н. Гусев, «Молодой Толстой», М. 1927, стр. 363—380).


2 Нассау — германское герцогство, существовавшее до 1886 г.

3 Дармштадт — главный город великого герцогства Гессен.

4 Саксен-Мейнинген — герцогство и союзное государство Германии.

5 [Вот он.]

6 Франкфурт-на-Майне — старинный торговый город в центральной Германии, на реке Майне.

7 [Звуковой метод обучения грамоте]

8 На полях против этой фразы Толстым написано: «Науке дела нет до традиции, что и доказывает, чт[о] это не ее дел[о]».

9 [критика легка, но искусство трудно,]

10 Зачеркнуто: (видит) ничего не увидите.

11 Разочарование Толстого в европейских школах отразилось в его Дневнике (см. т. 48) и в его педагогических статьях: «О народном образовании», «Прогресс и определение образования» и др. См. т. 8.

#### 203. Гр. А. А. Толстой.

1861 г. Апреля 17—20? Петербург.


Какой-то злой дух преследует меня и лишает тех коротких часов, которые бы я мог провести с вами. Не только зубы, но голова и лихорадка совсем свалили меня вчера, и нынче, боюсь, не выпустят меня. Я еще не знаю, буду ли в состоянии нынче приехать к вам, потому не ждите меня. Ежели я выеду, то приеду к вам и буду сидеть целый день, пользуясь теми минутами, которые вам можно будет дать мне.

Л. Толстой.


Впервые опубликовано в ПТ, № 32. Дата определяется записями в Дневнике (см. т. 48, записи под 14, 15, 16, 17—20 и 21 апреля 1861 г.).

#### 204. Гр. А. А. и Е. А. Толстым.

1861 г. Апреля 23. Москва.


23 Апреля.

Христос воскресе! Милые бабушки. Хорошо ли встретили праздник вы, и Пр[асковья] Вас[ильевна],[1] и С[офья] А[ндреевна]?[2] — перед которыми заступитесь за меня. Теперь это прошло, и две мечты занимают меня относительно вас. Первая то, что Пр[асковья] Вас[ильевна] заедет в Ясную, ехавши к Вадбольским,[3] вторая, что вы поедете в Глубокое,[4] и я приеду к вам и поеду с вами. Пожалуйста, сделайте, чтобы это сбылось. Я торопился ужасно, уезжая, и Василий мне много помог, но случилась еще следующая путаница: когда я заплатил счет, мне показалось мало денег, и я послал его к Волконским[5] за деньгами, которые он привез или нет — не знаю, ибо больше его не видал. Ежели он привез деньги, то велите ему отвезти их назад. По той же причине я не рискнул заезжать к отвлеченной M-me Ауербах[6] и встретил вчера праздник на рауте, в церкви Вдовьего дома.[7] — Не только я, но, я уверен, никто в этом заведении не испытал и искры религиозного чувства, и вовсе не затем ехал туда; а как раут, тоже стеснительно, потому что в середине приятного разговора вдруг выходит священник и притворяется, что что-то служит. — Платок посылаю по почте. Целую ваши руки и до свиданья, милые бабушки.

Скобликову профессор химии петерб[ургского] университета,[8] желает быть переведен на юг, или хоть в Москву цензором. Семейство и чахотка. Адрес: в Москву, на Театральной площади, дом Челышева, отделение 3-е.[9]

Л. Толстой.

Может быть, что я пробуду всю Святую.


Впервые опубликовано в ПТ, № 33. См. Дневник Толстого от 23 апреля 1861 г., т. 48.


1 П. В. Толстая — мать А. А. Толстой.

2 С. А. Толстая (1824—1895) — сестра А. А. Толстой.

3 Екатерина Васильевна Вадбольская, сестра гр. П. В. Толстой, рожд. Барыкова.

4 Глубокое — имение М. А. Дондукова-Корсакова в Опочецком уезде Псковской губ. Толстой обещал Дондукову-Корсакову, будучи за границей, приехать погостить к нему в Глубокое. Намерение его выполнено не было.

5 А. А. и Л. И. Волконские.

6 Ю. Ф. Ауэрбах.

7 Церковь Вдовьего дома на Садово-Кудринской в Москве, дом № 1 принадлежала к церквам, особенно посещавшимся аристократией.

8 Михаил Васильевич Скобликов (1825—1861) — химик и технолог, профессор Петербургского университета (с 1857 г.). Умер от чахотки в Гиере в декабре 1861 г. Толстой, повидимому, познакомился с ним в Гиере. М. Н. Толстая писала 26 апреля (8 мая) Толстому из Женевы: «Скобликов еще в Гиере; он всё плох, но и не хуже».

9 Ныне гостиница «Метрополь», площадь Свердлова.

#### * 205. Гр. М. Н. Толстой. Черновое.

1861 г. Мая 10—11? Я. П.


Comtesse Marie Tolstoy.

Suisse, Bex, Union.

1500 roubles enverrai la fin du mois. Serge absent. Valérien rien envoyé. Tante bien portante.

Léon.


Графине Марии Толстой. Швейцария. Бe.

1500 рублей вышлю в конце месяца. Сережи нет. Валериан ничего не присылал. Тетенька хорошо себя чувствует.

Лев.


Телеграмма печатается по автографу. Текст телеграммы написан на полулисте почтовой бумаги рукой Толстого. Датируется предположительно содержанием.

#### * 206. П. Е. Воробьеву.

1861 г. Мая 11? Я. П.


Петр Евстратов!

Прошу тебя принять Германа Андреевича Ауербаха как меня и главное покажи ему все планы земли и т. д. И приказания его все исполни.

Граф Лев Толстой.


Датируется ответным письмом П. Е. Воробьева от 13 мая 1861 г., где сказано, что письмо Толстого было получено им через Г. А. Ауэрбаха 12 мая.

#### 207. А. А. Фету.

1861 г. Мая 12. Я. П.


Обнимаю вас от души, любезный друг Аф. Аф., за ваше письмо[1] и за вашу дружбу и за то, что вы есть Фет. Ив[ана] Сер[геевича] мне хочется видеть, а вас в десять раз больше. Так давно мы не видались, и так много с нами обоими случилось с тех пор. Вашей хозяйственной деятельности я не нарадуюсь, когда слышу и думаю про нее. И немножко горжусь, что и я хоть немного содействовал ей. Не мне бы говорить, не вам бы слушать — друг — хорошо; но он умрет, он уйдет как-нибудь, не поспеешь как-нибудь за ним; а природа, на которой женился посредством купчей крепости, или от кот[орой] родился по наследству, еще лучше. Своя собственная природа. И холодная она, и неразговорчивая, и важная, и требовательная, да зато уж это такой друг, которого не потеряешь до смерти, а и умрешь, всё в нее же уйдешь. Я впрочем теперь меньше предаюсь этому другу — у меня другие дела, втянувшие меня; но всё без этого сознания, что она тут, как повихнулся — есть за кого ухватиться, — плохо бы было жить. Дай вам Бог успеха, успеха, чтобы радовала вас ваша Степановка. Что вы пишете и будете писать, в этом я не сомневаюсь. М[арье] П[етровне] жму руку и прошу меня не забывать. Особенно будет несчастье, ежели я не побываю у вас нынче летом, а когда, не знаю.

Л. Толстой.


Впервые опубликовано А. А. Фетом в «Русском обозрении», 1890, I, стр. 66, и затем им же в «Моих воспоминаниях», I, стр. 368—369. Датируется по записи в Дневнике под 12 мая (т. 48).

Письмо это было послано А. А. Фету Толстым с Тургеневым вместе с письмом к последнему (несохранившимся). Через день после своего возвращения из-за границы Тургенев писал Толстому 2 мая 1861 г. из Петербурга (см. ТТП, стр. 61).

Письмо к Тургеневу не сохранилось. Тургеневым настоящая записка была отослана Фету 19 мая (см. А. Фет, «Мои воспоминания», I, стр. 368).


1 Письмо А. А. Фета не сохранилось.

#### 208. Гр. А. А. Толстой.

1861 г. Мая 12—14. Я. П.


14 Мая. Ясная Поляна.

Я ужасно виноват перед вами, любезной друг Alexandrine, за то, что не отвечал вам давно и на такое славное, славное письмо.[1] В Москве я был болен, а здесь в деревне я был так счастлив и так занят, что только теперь начинаю опоминаться. — Счастлив я был от того, что, напуганный несчастьем,[2] я с трепетом подъезжал к дому, — мне всё казалось, что меня еще ждет какое-нибудь горе. И вышло напротив: и тетка, и брат здоровы, особенно брат — он даже поправился. И все меня любят, и мои друзья Тульской гимназии, и мои школьники, и даже мои мужики так хорошо притворились, что обрадовались, что я было поверил. Не говоря уж об этой толпе воспоминаний, которые, как и всегда, обхватили меня при возвращении. Занят же я был, во-первых, делами, во-вторых, школой, которую надо было с самого начала поставить на новую, лучшую ногу, в 3-х, меня назначили мировым посредником, и я не почел себя вправе отказаться. Так что теперь я, после годовой свободы, не без удовольствия чувствую на себе: 1) хозяйственный, 2) школьной, 3) журнальный и 4) посреднической хомуты, которые, не знаю хорошо или дурно, но усердно и упорно я намерен тянуть, насколько хватит жизни и силы. Так что надевать пятый хомут — брачный, я надеюсь, и не почувствую необходимость. Москву я в этом отношении проехал благополучно. Прекрасная девушка К.[3] — слишком оранжерейное растение, слишком воспитана на «безобязательном наслаждении», чтобы не только разделять, но и сочувствовать моим трудам. Она привыкла печь моральные конфетки, а я вожусь с землей, с навозом. Ей это грубо и чуждо, как для меня чужды и ничтожны стали моральные конфетки. — А за что вы хотите, чтоб когда-нибудь я для вас стал отрезанный ломоть, это я не знаю. Во-первых, внутренний секретарь мой, кажется, засох или разучился говорить, не имея практики, а во-вторых, потому что мне трудно себе представить приятную жизнь без сознания, что есть вон там в гадком Петербурге, в еще более гадком дворце, существо, которое верно меня любит, которое я люблю, и мне веселей идти, как легче идти через перекладинку, когда знаешь, что есть рука, за которую можно ухватиться.

Одно я бы желал более чувствовать, что моя протянутая рука вам так же нужна, как мне ваша. Для этого мне больше и больше и нужно знать вас. И я всё узнаю, и всё хорошо и еще лучше. И надеюсь, будет так до тех пор, пока мы не превратимся в азот и кислород, как говорят умные люди. — Прощайте, целую вашу руку и Лиз[аветы] Андреевны.[4]

Я очень обрадовал тетеньку обещанием вашей матушки заехать к нам. Попросите ее от всех нас, чтобы она нас не огорчила, проехавши мимо.[5] Не знаете ли что про мой журнал и нельзя ли попросить через гр. Блудову,[6] поторопить? Борису Алексеевичу[7] пожмите руку за меня. Я не могу себе представить вас и не видеть его славное лицо. Не забудьте карточку его. Что ваше заведение?[8] Моя школа идет отлично, и, ежели вам интересно, я вам напишу в следующем письме подробно. А главное, что наша поездка в Лубянки?[9] Теперь мне чем позже летом, тем лучше.

Письмо это было написано, когда я получил ваши два из Москвы.[10] Грустно, что я не дождался вас в Москве — но, видно, до Лубянок. Карточки обе прелесть, и я вчера не мог нарадоваться на них.[11]

До свидания.


Печатается по автографу, за исключением трех последних абзацев, печатающихся по печатному тексту, впервые опубликованному в ПТ, № 35. См. запись в Дневнике под 12 мая (т. 48).


1 Ответ на письмо А. А. Толстой от 8 мая 1861 г. См. ПТ, № 34.

2 Подразумевается смерть Н. Н. Толстого.

3 Екатерина Федоровна Тютчева.

4 Е. А. Толстая — сестра А. А. Толстой.

5 П. В. Толстая предполагала заехать в Ясную Поляну. В ответном письме от июня 1861 г. А. А. Толстая писала, что планы ее матери на этот год изменились и она не может приехать в Ясную Поляну, так как поджидает на июнь месяц сына И. А. Толстого (см. ПТ, стр. 151—152).

6 А. Д. Блудова, которая была знакома с братьями Ковалевскими.

7 Б. А. Перовский.

8 «Заведение» — вероятно, убежище для уличных женщин во имя Марии Магдалины, в котором А. А. Толстая была попечительницей. См. письмо к ней Л. Н. Толстого от 23 января 1865 г. (ПТ, стр. 199).

9 Лубянки — имение А. А. Толстой и ее матери.

10 Эти письма А. А. Толстой не сохранились.

11 В письме от 8 мая 1861 г. А. А. Толстая сообщала, что посылает две свои фотографии.

#### * 209. П. Е. Воробьеву.

1861 г. Мая 16—18? Я. П.


Петр Евстратьевичь!

Алексей Ляхин,[1] ежели желает служить у меня, то пусть приедет в Ясную. Ежели же нет, то может взять вольную, билет и избрать, какой хочет, род жизни. Прилагаемое письмо отправь нынче же в Спасское. Во всем остальном поступай так, как мы переговорили.

Гр. Л. Толстой.


На четвертой странице:

Петру Евстратовичу Воробьеву.


Судя по тому, что Толстой видался с Воробьевым в Никольском, как это видно из Дневника (т. 48), 15 мая, данное письмо могло быть написано в один из ближайших трех дней после этого.


1 Алексей Ляхин — слуга Н. Н. Толстого.

#### 210. И. С. Тургеневу.

1861 г. Мая 27. Новоселки.


Надеюсь, что ваша совесть вам уже сказала, как вы не правы передо мной, особенно в глазах Фета и его жены. Поэтому напишите мне такое письмо, которое бы я мог послать Фетам. Ежели же вы находите, что требование мое несправедливо, то известите меня. Я буду ждать в Богуславе.[1]

Л. Толстой.


Впервые опубликовано в ТТП, № 20. Письмо написано из Новоселок, куда Толстой приехал в день ссоры с Тургеневым, 27 мая 1861 г.

26 мая к Фету в Степаповку приехали из Спасского Тургенев и Толстой. На другой день за утренним кофе между ними произошло резкое столкновение, о чем рассказывает Фет в своих воспоминаниях: «Утром в наше обычное время, т. е. в 8 часов, гости вышли в столовую, в которой жена моя занимала верхний конец стола за самоваром, а я, в ожидании кофея, поместился на другом конце, Тургенев сел по правую руку хозяйки, а Толстой по левую. Зная важность, которую в это время Тургенев придавал воспитанию своей дочери, жена моя спросила его, доволен ли он своей английской гувернанткой. Тургенев стал изливаться в похвалах гувернантке и между прочим рассказал ей, как гувернантка с английскою пунктуальностью просила Тургенева определить сумму, которою дочь его может располагать для благотворительных целей. — Теперь, — сказал Тургенев, — англичанка требует, чтобы моя дочь забирала на руки худую одежду бедняков и, собственноручно вычинив оную, возвращала по принадлежности.

— И это вы считаете хорошим? — спросил Толстой.

— Конечно; это сближает благотворительницу с насущною нуждой.

— А я считаю, что разряженная девушка, держащая на коленях грязные и зловонные лохмотья, играет неискреннюю, театральную сцену.

— Я вас прошу этого не говорить! — воскликнул Тургенев с раздувающимися ноздрями.

— Отчего же мне не говорить того, в чем я убежден, — отвечал Толстой.

Не успел я крикнуть Тургеневу: «перестаньте!», как, бледный от злобы, он сказал: «Так я вас заставлю молчать оскорблением». Так передает Фет. С. А. Толстая, со слов мужа, в своем дневнике 23 января 1877 г., сообщает следующую фразу Тургенева: «А если вы будете так говорить, я вам дам в рожу» («Дневник Софьи Андреевны Толстой», М. 1928, стр. 45). «С этими словами, — рассказывает далее Фет, — он вскочил из-за стола и, схватившись руками за голову, взволнованно зашагал в другую комнату. Через секунду он вернулся к нам и сказал, обращаясь к жене моей: «Ради бога извините мой безобразный поступок, в котором я глубоко раскаиваюсь». С этим вместе он снова ушел.

Поняв полную невозможность двум бывшим приятелям оставаться вместе, я распорядился, чтобы Тургеневу запрягли его коляску, а графа обещал доставить до половины дороги к вольному ямщику» (см. А. Фет, «Мои воспоминания», I, М. 1890, стр. 370—371).

Тургенев поехал к себе в Спасское, Толстой — в Новоселки к И. П. Борисову, откуда и было написано Толстым настоящее письмо Тургеневу.


1 Богослов — почтовая станция на полпути по большой дороге между Мценском и Чернью и между имениями Толстого Никольское-Вяземское и Спасское Тургенева.

На это письмо Толстого Тургенев ответил сейчас, же, то есть 28 мая: «Милостивый государь, Лев Николаевич! В ответ на Ваше письмо я могу повторить только то, что я сам почел своей обязанностью объявить Вам у Фета: увлеченный чувством невольной неприязни, в причины которой теперь входить не место, я оскорбил Вас безо всякого положительного повода с Вашей стороны и попросил у Вас извинения. — Это же самое я готов повторить теперь письменно — и вторично прошу у Вас извинения. — Происшедшее сегодня поутру доказало ясно, что всякие попытки сближения между такими противоположными натурами, каковы Ваша и моя, не могут повести ни к чему хорошему; а потому я тем охотнее исполняю мой долг перед Вами, что настоящее письмо есть, вероятно, последнее проявление каких бы то ни было отношений между нами. От души желаю, чтоб оно Вас удовлетворило, и заранее объявляю свое согласие на всякое употребление, которое Вам заблагорассудится сделать из него.

С совершенным уважением, имею честь остаться, Милостивый Государь! Ваш покорнейший слуга

Ив. Тургенев.

С. Спасское. 27 мая 1861. 101/2 ч. ночи».

Иван Петрович сейчас привез мне мое письмо, которое мой человек по глупости отправил в Новоселки, вместо того, чтобы отослать его в Богослов.

Покорнейше прошу Вас извинить эту невольную неприятную оплошность. — Надеюсь, что мой посланный застанет Вас еще в Богослове».

Как видно из приписки, письмо это из Спасского пошло ошибочно в Новоселки, откуда его привез обратно в Спасское И. П. Борисов, а затем было отправлено Тургеневым в Богослов. Пока все это происходило, Толстой в Богослове, как он писал Фету 28 мая, «по промедлению... послал другое письмо довольно жестокое, с вызовом» (см. п. № 211). Письмо это до нас не дошло, но в записи С. А. Толстой об этом рассказано так: «Оттуда [т. е. из Богослова] Лев Николаевич послал за ружьями и пулями, а к Тургеневу — письмо с вызовом за оскорбление. В письме этом он писал Тургеневу, что не желает стреляться пошлым образом, т. е. чтобы два литератора приехали с третьим литератором, с пистолетами, и дуэль бы кончилась шампанским, а желает стреляться по-настоящему и просит Тургенева приехать в Богослов к опушке леса с ружьями».

«Всю ночь Лев Николаевич не спал и ждал, — записывает С. А. Толстая. — К утру только пришло письмо от Тургенева». Это был ответ на первое письмо Толстого из Новоселок, которое задержалось по вине слуги Тургенева. На обороте этого же письма и, повидимому, в день его получения, то есть 28 мая, Толстой написал А. А. Фету, следующее письмо.

#### 211. А. А. Фету.

1861 г. Мая 28. Богослов.


Я не удержался, распечатал еще письмо от Г. Т[ургенева] в ответ на мое.

Желаю вам всего лучшего в отношении с этим человеком, но я его презираю, что я ему написал, и тем прекратил все сношения, исключая, ежели он захочет, удовлетворения. Несмотря на всё мое видимое спокойствие, в душе у меня было не ладно; и я чувствовал, что мне нужно было потребовать более положительного извинения от Г-на Тургенева, что я и сделал в письме из Новоселок. Вот его ответ, которым я удовлетворился, ответив только, что причины, по кот[орым] я извиняю его, не противоположности натур, а такие, которые он сам может понять. Кроме того, по промедлению, я послал другое письмо довольно жестокое, с вызовом, на которое еще не получил ответа, но ежели и получу, то не распечатав возвращу назад.[1] Итак, вот конец грустной истории, которая ежели перейдет порог вашего дома, то пусть перейдет и с этим дополнением.


Впервые опубликовано А. А. Фетом в «Русском обозрении», 1890, І, стр. 70, а затем им же в «Моих воспоминаниях», I, стр. 373. Дата определяется письмом Тургенева к Толстому, полученным последним на другой день после ссоры, то есть 28 мая. На обороте письма Тургенева Толстой, повидимому, в тот же день написал настоящее письмо и отправил его А. А. Фету.


1 Письмо Толстого Тургеневу, в ответ на первое письмо Тургенева, до нас не дошло. Не получая ответа на свое письмо, Толстой отправил в Спасское нарочного с требованием ответа. Тургенев отвечал ему следующим письмом от 28 мая: «Ваш человек говорит, что вы желаете получить ответ на ваше письмо; — но я не вижу, что бы я мог прибавить к тому, что я написал. Разве то, что я признаю совершенно за вами право потребовать от меня удовлетворение вооруженной рукой. Вы предпочли удовольствоваться высказанным и повторенным моим извинением — это было в вашей воле. — Скажу без фразы, что охотно бы выдержал ваш огонь, чтобы тем загладить мое действительно безумное слово. То, что я его высказал, так далеко от привычек всей моей жизни, что я могу приписать это ничему иному, как раздражению, вызванному крайним и постоянным антагонизмом наших воззрений. — Это не извинение, я хочу сказать — не оправдание, а объяснение. — И потому, расставаясь с вами навсегда, — подобные происшествия неизгладимы и невозвратимы, — считаю долгом повторить еще раз, что в этом деле правы были вы, а виноват я. Прибавляю, что тут вопрос не в храбрости, которую я хочу или не хочу показать, а в признании за вами права привести меня на поединок, разумеется, в принятых формах (с секундантами), как и права меня извинить. Вы избрали, что вам было угодно, и мне остается покориться вашему решению.

Снова прошу вас принять уверение в моем совершенном уважении. Ив. Тургенев» (ТТП, № 22).

По словам С. А. Толстой, Лев Николаевич на это письмо отвечал Тургеневу: «Вы меня боитесь, а я вас презираю и никакого дела с вами иметь не хочу». Письмо Тургенева Толстой отослал Фету.

5 июня 1861 г. Тургенев писал Фету: «Любезнейший Афанасий Афанасьевич. Позвольте вам написать — надеюсь окончательное слово в известном вам неприятном деле. Оказывается, что граф Толстой оскорбился формализмом моих извинений. — Быть может, он прав; но, желая, прежде всего, быть искренним — я не мог извиниться иначе. Моя обязанность состояла в том, чтобы сделать эти формальные извинения как можно более полными, несомненными и гласными — и я так и сделал. Граф Толстой мог не принять такого рода извинения; по требовать другие — или, приняв их, оскорблять меня — уже выходило из черты того, что я признаю его правом. — Однако, так как вызвать его было бы с моей стороны и смешно и странно, притом же я чувствую, что в его раздражении есть сторона законная, — то мне не остается ничего более, как предать это дело забвению — и предоставить графу Толстому судить обо мне как ему угодно. Остаюсь любящий вас Ив. Тургенев». См. Дневник 1861 г. (записи от 13 мая, 25 июня, 22 и 23 сентября, т. 48).

#### 212. М. Н. Каткову.

1861 г. Июня 29. Я. П.


29 Июня. Ясн[ая] П[оляна].

Любезный М[ихаил] Н[икифорович]!

Посылаю вам программу моего журнала[1] и прошу вас ее велеть напечатать и разослать.[2] Т. е. поручить это дело кому-нибудь и кому-нибудь прислать мне отчет издержек, по которому я тотчас вышлю деньги. — Вы мне, кажется, обещали, и очень меня одолжили, во всяком случае, [прошу] тотчас мне ответить. Разрешение журнала предписано о...[3] Московскому цензурному Комитету, дано 16 мая.[4] О числе оттисков и объявлений я решительно не знаю и опять вас прошу распорядиться как лучше. —

Повесть, которую я вам обещал,[5] до сих пор лежит нетронутою за кучею дел, заваливших меня со дня приезда, —6 хозяйство, школы, будущий журнал и Мир[овое] Посредничество. Теперь я сдал должность кандидату, по болезни.[7] Пользуясь болезнью, принимаюсь за кабинетные работы. — Обещать не люблю положительно, но самому хочется спихнуть с шеи неоконченную работу, а что печатать негде, кроме в Русском Вестнике, в этом вы сами виноваты. — Ежели бы возможно всё печатать, что здесь делается моими милыми товарищами М[ировыми] Поср[едниками], волос бы стал дыбом у всей публики, а [вместе]8 с тем, благодаря здравому смыслу народа, [дело]8 идет и в других участках хорошо. —

Прощайте, жму вашу руку и ожидаю ответа. —

Ваш Л. Толстой.


Печатается по рукописной копии писарской рукой из архива Каткова (тетрадь № 21), хранящейся в БЛ. Впервые опубликовано в «Литературном наследстве», М. 1939, № 37/38, стр. 194.

Год определяется содержанием: упоминанием о «программе» журнала «Ясная Поляна» и о службе Толстого мировым посредником.


1 «Ясная Поляна». «Программу» эту см. в т. 8, стр. 370—372.

2 Объявление об «Ясной Поляне» было напечатано в № 31 (август) «Современной летописи» «Русского вестника». См. ниже ответ Каткова на письмо Толстого.

3 Пропуски в копии.

4 Прошение Толстого министру народного просвещения Е. П. Ковалевскому о разрешении ему издания журнала «Ясная Поляна», поданное 20 апреля 1861 г., рассматривалось Главным управлением цензуры 6 мая, постановившим: «Разрешить, если не будет препятствия от 3-го отделения, с цензированием в московском цензурном комитете». 8 мая Главное управление по делам цензуры запросило начальника III отделения, «не встречает ли он препятствий к разрешению отставному поручику артиллерии гр. Л. Н. Толстому издавать журнал «Ясная Поляна». 11 мая начальник III отделения кн. Долгоруков уведомил Главное управление цензуры: «К разрешению отставному поручику графу Льву Толстому быть редактором предполагаемого им к изданию журнала «Ясная Поляна» по делам вверенного мне управления препятствий нет». 16 мая Главным управлением цензуры были отправлены два отношения: одно в Московский цензурный комитет и другое — Толстому с сообщением о разрешении журнала. См. Дело Главного управления цензуры 1861 г. № 176 (Ленинград, Архив Главного управления цензуры Министерства народного просвещения).

5 «Казаки».

6 Толстой вернулся в Ясную Поляну из заграничного путешествия в первых числах мая 1861 г.

7 Болезнь Толстого, по-видимому, была кратковременна. Как видно из следующего письма, 30 июня он уже занимался посредническими делами, и других материалов о замещении его в должности мирового посредника летом 1861 г. пока не найдено.

8 Пропущенные в копии слова условно восстанавливаем по смыслу.

На письмо Толстого Катков ответил письмом от 30 июля 1861 г. Письмо Каткова напечатано в № 37/38 «Литературного наследства», стр. 195.

#### 213. Н. А. Костомарову.

1861 г. Июня 30. Я. П.


Милостивый Государь, Николай Андреевич! ваши люди Алексей Филиппов и Никита Моисеев объявили мне сегодня, что вы хотите, отобрав у них землю, которою они пользовались, взять их на барский двор. Поэтому уведомляю вас, что, согласно Положению об устройстве дворовых людей § 6, они имеют право на надел земли наравне с крестьянами, и, следовательно, вы не можете взять их к себе.[1] Примите уверение в моем к вам уважении. Гр. Лев Толстой.

P. S. Крестьянин ваш Николай Семенов просил меня о даровании ему льготы для перенесения оставшихся его строений на прежнем месте. Ежели справедливо его показание, что оно перенесено нынешнею весною, то я бы покорнейше просил вас, милостивый государь, исполнить его желание; в противном случае удостоить меня уведомлением о сущности этого дела. С совершенным почтением имею честь быть, ваше превосходительство, покорный слуга гр. Л. Толстой.


Печатается по тексту, опубликованному в статье Д. Успенского «Архивные материалы для биографии Л. Н. Толстого», «Русская мысль», кн. IX, М. 1903, стр. 97, по материалам, хранившимся в Тульском архивном бюро (дело это погибло). Дата указана в статье Успенского, очевидно, по датировке настоящего письма самим Толстым.

Николай Андреевич Костомаров (ум. в 1863 г.) — генерал-майор, владелец деревни Харинки, Крапивенского уезда Тульской губернии.


1 По этому делу, вследствие ходатайства Н. А. Костомарова, мировым съездом было постановлено поручить мировому посреднику 3-го участка Фере произвести «дознание на месте о мере справедливости изложенных в письме г. Костомарова обстоятельств». Оказалось, что крестьяне Моисеев и Алексеев по последней ревизии значились дворовыми людьми, а следовательно, надела земли не имеют. Женившись (Моисеев весной 1860 г., Алексеев в январе 1861 г.), они поступили в дом своих тестей и по слабости здоровья последних, с разрешения помещика, отрабатывали за них полевую барщину. Мировой съезд в заседании 3 сентября 1861 г. постановил: «Филипп Алексеев и Никита Моисеев, как дворовые люди, должны быть возвращены к прежним их занятиям с предоставлением помещику их г. Костомарову права, если он пожелает, перевести их на жительство в другое имение; убытки же, понесенные г. Костомаровым, представить ему отыскивать порядком, изложенным в гражданских законах». Настоящее постановление 8 сентября было сообщено крапивенскому исправнику для приведения в исполнение. Но вследствие представления Толстого от 28 октября 1861 г. за № 343 на имя начальника губернии и уездного съезда от 10 января 1861 г. за № 6 настоящее дело перешло на рассмотрение в губернское присутствие.

#### 214. А. П. Артюховой.

1861 г. Июнь. Я. П.


Милостивая государыня Александра Павловна! Статья 232 мне давно известна; она говорит о тягольных, — заглавие ее: О особых видах издельной повинности (барщины), и потому не относится к Марке.[1] К Марке же и его жене[2] относится следующее: Марк немедленно, по моему приказанию, уйдет с женою, куда ему угодно. Вас же я покорнейше прошу: 1) удовлетворить его за прослуженные у вас противозаконно со времени объявления Положения три месяца с половиной и 2) за побои, нанесенные его жене, еще более противозаконно. Ежели вам не нравится мое решение, то вы имеете право жаловаться на мировой съезд и в губернское присутствие.[3] Я же по этому предмету более объясняться не буду.

С совершенным почтением имею честь быть ваш покорный слуга гр. Л. Толстой.


Печатается по тексту, опубликованному в «Русской мысли», 1903, IX, стр. 77. Автограф хранился в Тульском архиве (дело это погибло). Дата определяется содержанием и состоявшимся постановлением по этому делу мирового съезда на заседании от 3 июля 1861 г.

Александра Павловна Артюхова — помещица Крапивенского уезда Тульской губернии.


1 Марк Григорьев — крестьянин, садовник в имении Артюховой.

2 Григорьева — жена Марка, ключница помещицы Артюховой.

3 В ответ на распоряжение Толстого Артюхова подала в Крапивенский уездный мировой съезд прошение, в котором заявляла об уходе от нее, «по внушению и приказанию гр. Толстого», садовника Марка Григорьева, утверждавшего, что теперь он «совершенно свободный», ссылаясь на ст. 8 Местного положения, а затем на письменное ее указание на ст. 232 того же Положения. По заявлению жалобщицы, Толстой, толкуя по-своему и непонятно для нее статью эту, берет уже самовольно роль судьи над нею, штрафует и присуждает ее. Артюхова отрицает факт нанесения побоев жене Марка, а также указывает на неприменимость к Марку Григорьеву ст. 8 и нарушение Толстым ст. 58 Правил о порядке приведения в действие Положения о крестьянах, так как он «мерами своими произвел волнение и между прочими дворовыми людьми ее и людьми опекаемого ею имения г-жи Лопатиной», просит «рассмотреть дело и права Марки Григорьева и сделать распоряжение, чтобы впредь по всем делам, до мирового посредника касающимся, она подлежала бы не гр. Толстому, а кому-либо из других посредников Крапивенского уезда», так как она убеждена, что все действия гр. Толстого, до нее касающиеся, будут враждебны.

Мировой съезд, рассмотрев жалобу Артюховой, не одобрил действия посредника. Толстой же объявил, что, несмотря на несогласие мирового съезда, решение свое приведет в исполнение. В заседании от 3 июля 1861 г. мировой съезд постановил: «Представить об изложенном губернскому по крестьянским делам присутствию и просить оное войти в рассмотрение действий мирового посредника гр. Толстого и принять во внимание, что подобные действия должны иметь весьма вредные последствия, ослабляя доверенность крестьян к прочим мировым посредникам, не решающимся действовать самопроизвольно, а поступающим — выслушав обе стороны, примирительно и во всем согласно с высочайше утвержденным Положением о крестьянах».

Губернское присутствие определило: «Решение мирового посредника, по которому крестьянин Марк Григорьев и жена его уволены от исполнения прежних обязанностей, утвердить; заключение же мирового съезда, как последовавшее по делу, не подлежащему его ведомству, отменить со всеми его последствиями. Относительно же вопроса об удовлетворении Марка Григорьева за прослуженные со времени обнародования Положения 31/2 месяца и за побои, будто бы нанесенные его жене, губернское присутствие заявило, что такого рода вопросы не подлежат его рассмотрению, а относятся к тому разряду дел, которые представлены ведомству мировых посредников, под названием дел «по спорам, жалобам и недоразумениям» (ст. 24). По этим делам решения мировых посредников или приводятся в исполнение (ст. 77), или поступают на рассмотрение мировых съездов (ст. 73 и 106)». Вопрос о причислении имения Артюховой к другому ближайшему мировому посреднику губернское присутствие нашло неосновательным.

#### * 215. Т. А. Ергольской.

1861 г. Июнь. Я. П.


Chère tante!

Я ошибся, вложив в письмо 37 рублей, нужно только 30, и адрес я надписал Михаилу <Александ> Николаевичу, а нужно Александровичу.[1] Выньте пожалуйста 7 рублей и велите переписать адрес. А еще пришлите мне письма и газеты, которые привезут из Тулы. Je vous baise les mains.[2]

Л. Толстой.


Дата определяется предположительно по счету, сделанному на обороте письма рукой Ергольской с датой: «1 июля 1861 г.».


1 Кто такой «Михаил Александрович», не установлено.

2 [Целую ваши ручки.]

#### 216. В. И. Михаловскому.

1861 г. Июля 12. Я. П.


Г. Валериану Ильичу Михаловскому от мирового посредника 4 участка гр. Толстого. 1) До назначения и смены волостного старшины помещикам нет никакого дела.[1] 2) Крестьянин Анисим,[2] со дня обнародования Положения, имеет право избрать род жизни и ни к каким повинностям помещику не обязан. 3) Ежели помещик не согласен простить крестьянам взыскание за потраву лугов, то и крестьяне не обязаны простить помещику штрафы за взятые с них, противно Положению, двуконные дни и караулы со дня обнародования положения. 4) Назначать цену за потраву имеет право посредник с помощью добросовестных, но никак не помещик.[3] 5) Назначение количества денег, следуемых увольняемым дворовым людям, делается не помещиком, а посредником, а потому вторичное представление актов, не утвержденных посредником, бесполезно. Рассчет, во второй раз сделанный, теперь уже письменно, при сем прилагается. 6) О выдаче старшиною билетов существуют узаконения, утвержденные высшею властью, а потому новые правила, изобретаемые помещиками, остаются без всякого внимания. 7) Все лица, имеющие дело с мировым посредником, обязаны ему уважением, а потому не должны ни говорить в его присутствии неприличных вещей, ни, еще менее, по делам писать ему неприличные письма. В противном случае виновные подвергаются штрафу.


Печатается по тексту, опубликованному в «Русской мысли», 1903, IX, стр. 87—88 (пятый пункт настоящей бумаги кроме того был выделен на стр. 81, а 3 и 4 пункты на стр. 86). Впервые было опубликовано в «Неделе», 1901, 20, отд. V, столб. 679. Текст этого документа, в копии В. И. Михаловского, хранился в Тульском архиве (дело это погибло). Местонахождение автографа Толстого неизвестно. Дата определяется содержанием и прошением Михаловского на имя губернского по крестьянским делам присутствия, где он упоминал, что документ, вместе с которым была получена настоящая бумага Толстого, относится к 12 июля 1861 г.

Валерьян Ильич Михаловский, помещик Крапивенского уезда, штабс-капитан, вел дела с мировым посредником Толстым по доверенности своей жены Марии Александровны Михаловской.


1 Распоряжение Толстого о смене старшины с. Панина см. список недошедших писем № 151.

2 Анисим — крестьянин с. Панина (Крапивенского уезда Тульской губернии).

3 Эти два пункта (3 и 4) являются, ответом на жалобу В. И. Михаловского от 8 августа 1861 г., на имя Крапивенского мирового съезда о потраве крестьянами с. Панина лугов в имении его жены, в которой он сообщал, что Толстой «действие свое по жалобе моей на первый раз ограничил тем, что просил управляющего имением простить крестьянам следуемое с них денежное взыскание за потраву луга», на что управляющий «объявил гр. Толстому, что согласиться на его просьбу не может по неимению на то права. Гр. Толстой, недовольный этим отказом, уехал из имения, но постановив на сей раз никакого заключения до делу о набеге крестьян на господские луга». В своем вторичном обращении к Толстому Михаловский известил его, что лугов потравлено четыре десятины и что цену за каждую потравленную десятину он назначает в 20 руб. Толстой вторично «прибыл в село Панино, собрал трех крестьян ближайшего села Бородина в качестве добросовестных и с ними отправился на место потравленного луга. Добросовестные, коим гр. Толстой предложил оценить луг, объявили, что потравленного луга должно быть десятины 3 и что цену потравы они полагают назначить за каждую десятину по 10 руб. серебром. Гр. Толстой с оценкою этого не согласился и предложил добросовестным ценить десятину в 5 р., не более. Добросовестные гр. Толстому не противоречили в этом». Признавая действия Толстого незаконными, Михаловский говорит: «Смело уверен в том, что правосудное правительство, озабоченное улучшением быта крестьян, не потерпит, чтобы улучшение это, обогащение крестьян, шло путем, указываемым мировым посредником гр. Толстым».

Уездный мировой съезд по прошению Михаловского потребовал от Толстого сведения, но Толстой, от 16 сентября 1861 г., ответил съезду, что на основании ст. 29, 31 и 32 Положения, не считает нужным давать никаких сведений (см. список недошедших писем № 152). Последовавшее после этого представление уездного съезда в губернское присутствие без всякого письменного доклада было помечено: «к делу».

#### 217. В. И. Михаловскому.

1861 г. Июля 12. Я. П.


1) Прохору Леонову по болезни следует 75 коп. в месяц; Марье и Анне 1 руб. 20 коп. в месяц; 2) Ивану Ефимову следует 3 руб. в месяц, и он может быть отпущен только один. Рассчеты Александра Иванова и Алексея Андреева[1] верны, и увольнительные акты их могут быть утверждены при представлении денег и самих увольняемых людей.


Опубликовано в «Русской мысли», 1903, IX, стр. 81. Текст этого расчета приведен в жалобе В. И. Михаловского, хранящейся в Тульском архиве. Местонахождение автографа Толстого неизвестно. Датируется содержанием и жалобой В. И. Михаловского, в которой этот расчет помечен 12 июля 1861 г.


1 Все упоминаемые здесь лица являются крепостными дворовыми людьми помещицы М. А. Михаловской.

В. И. Михаловский в прошении на имя губернского присутствия писал, что гр. Толстой возвратил ему четыре увольнительных акта, составленных на дворовых людей его жены, причем оказалось, что «один акт, на Александра Иванова, оставлен без всяких отметок, а остальные три акта на другие семейства дворовых людей возвращены были с своеручными гр. Толстого отметками карандашом. Так, акт Прохора Леонова заключает в себе следующие отметки: 75 — 1 — 20 + 150 — 85; акт Ивана Ефимова с отметкой — 3; — 75 + 3 = 75 и, наконец, акт Алексея Андреева Варварина с 75 или 3 руб.». Столь странный способ письмоводства карандашом и формулами, говорит Михаловский, поставил его в необходимость снова представить эти акты на утверждение Толстого. «В ответ на это гр. Толстой вторично возвратил мне акты при письменном отзыве, в 5 пункте коего объясняет...» Далее Михаловский приводит текст 5 пункта — см. № 216.

28 июля 1861 г. Толстым был сделан другой расчет (см. список недошедших писем и документов № 145), где он просил прислать деньги и за сына Андрея Андреева Варварина и указывал на то, что Александр Иванов объявил ему о совершенной неспособности к работе и о болезненности жены его, почему акт не может быть утвержден впредь до удостоверения справедливости его показания. Этот второй перерасчет вызвал неудовольствие и недоверие со стороны Михаловского. В своей жалобе на посредника Толстого, поданной на имя губернского присутствия, Михаловский говорит, что, «видя непостоянство и разноречие заключений гр. Толстого об одном и том же предмете, считаю себя в праве в изложенном деле не полагаться более на медицинские показания его сиятельства для определения степени болезненности дворовых людей, вымогающих способом притворства и вымышленными болезнями не следуемые им на содержание деньги».

Губернское присутствие, выслушав прошение Михаловского, постановило: «Для прекращения недоразумений, возникших при засвидетельствовании актов, выдаваемых г. Михаловским дворовым людям, увольняемым от обязательных отношений, поручить гр. Толстому постановить вновь решение о суммах вспомоществования, следуемых увольняемым дворовым людям, и объявить это решение г. Михаловскому; затем, буде г. Михаловский изъявит на решение неудовольствие, то представить как решение, так и возражение на оное в губернское присутствие для дальнейших распоряжений. При сем пояснить г. мировому посреднику, что сумма вспомоществования на детей моложе 12 лет должна назначаться только до полного 12-летнего возраста».

#### * 218. П. Е. Воробьеву.

1861 г. Июль. Я. П.


Петр Евстратьевич!

Ежели я плачу деньги управляющему, то желаю, чтобы управляющий исполнял мои требования, а не делал мне наперекор. Я два месяца уже исполняю должность Посредника и утвердил более 50 увольнительных актов. Формы никакой не требуется, ни примет, ни подписи свидетелей. Поэтому возвращая акты с припиской примет и пожалуй с припиской свидетелей, которых ты можешь найти у Борисова и Дьякова, я прошу тебя, немедленно отвезя к Посреднику, передать ему деньги на прокормление детей и старых, сколько он назначит по правилам Губернского Присутствия, и просить его утвердить; в противном же случае письменно объяснить причину своего отказа. С тем вместе проси его объяснить дворовым, что сроку пребывания на старых местах я им даю на один месяц. Прошу тебя очень, не вводя меня в неприятности, всё это исполнить.

Гр. Л. Толстой.

При сем прилагаю письмо г-ну Посреднику.[1]


Дата определяется словами в письме: «Я два месяца уже исполняю должность Посредника». Толстой вступил в должность мирового посредника в начале мая 1861 г.


1 Письмо это не сохранилось.

#### * 219. П. Е. Воробьеву.

1861 г. Июль — август до 5. Я. П.


Любезный Петр Евстратов.

Увольнительные акты вновь посылаю тебе и прошу настоять у Посредника, чтобы он их утвердил, с приплатою того количества денег, которое назначит Посредник. Что же касается до твоего замечания насчет необходимости людей, то увольнительные акты не мешают нанять тех же или других людей, ежели они необходимы. Дома же прошу продать тому, кто даст больше и — на своз. —

Желание Андреевича[1] исполняй, по возможности. В случае увольнения людей тотчас же меня уведомь. —

В остальном поступай по своему усмотрению. —

Гр. Л. Толстой.


На четвертой странице:

Милост[ивому] Госу[дарю] Петру Евстратиевичу Воробьеву.


Дата определяется соотношением с письмом № 218. Ответ на неизвестное письмо Воробьева, в котором он, очевидно, возвращал Толстому не утвержденные чернским мировым посредником увольнительные акты на крестьян села Никольского-Вяземского.


1 Герман Андреевич Ауэрбах.

#### * 220. П. Е. Воробьеву.

1861 г. Августа 5. Я. П.


Петр Евстратьич!

Прошу тебя в наискорейшем времени выслать мне сколько можешь денег. Я, слава Богу, жив и здоров и в конце Августа приеду к тебе распорядиться и пожить. —

Что дворовые? —

Деньги, что есть, можешь поручить сему подателю.

Гр. Л. Толстой.

5 Августа.


На четвертой странице:

В Никольское. Петру Евстратовичу Воробьеву.


Дата определяется сопоставлением с письмом № 219.

#### 221. Гр. А. А. Толстой.

1861 г. Августа начало. Я. П.


Ослица Валаама[1] и копна заговорили.[2] Нет, вы не сердитесь на меня — никогда не сердитесь. Разве не всё равно, что я всякий раз, как получаю от вас строчку, томы ответов записываю в своем сердце? Это вы должны знать. Да и зачем вам от меня письма? У вас есть Мальцева,[3] у вас есть Перовский,[4] у вас Вяземская[5] — всё у вас есть. Зачем вам мою каплю в вашем море? Вот я, так другое дело. Я приеду из участка, после толкования крестьянам о том, что не только в кровь не надо друга друга бить, но не надобно и просто драться, — или о том, что помещикам не следует уже насильно выдавать замуж девиц и т. п., — и получу ваше письмо. Впрочем, не должен и я жаловаться. Есть и у меня поэтическое, прелестное дело, от которого нельзя оторваться — это школа. Вырвавшись из канцелярии и от мужиков, преследующих меня со всех крылец дома, я иду в школу, но так как она переделывается,[6] то классы рядом в саду под яблонями, куда можно пройти только нагнувшись, так всё заросло. И там сидит учитель, а кругом школьники, покусывая травки и пощелкивая в липовые и кленовые листья. Учитель учит по моим советам, но все-таки не совсем хорошо, что и дети чувствуют. Они меня больше любят. И мы начинаем беседовать часа 3—4, и никому не скучно. Нельзя рассказать, что это за дети — надо их видеть. Из нашего милого сословия детей я ничего подобного не видал. Подумайте только, что в [продолжение] двух лет, при совершенном отсутствии дисциплины ни один и ни одна не была наказана. Никогда лени, грубости, глупой шутки, неприличного слова. Дом школы теперь почти отделан. Три большие комнаты — одна розовая, две голубые заняты школой. В самой комнате кроме того музей. По полкам, кругом стен разложены камни, бабочки, скелеты, травы, цветы, физические инструменты и т. д. По воскресениям музей открывается для всех, и немец из Иены (который вышел славный юноша) делает эксперименты.[7] Раз в неделю класс ботаники, и мы все ходим в лес за цветами, травами и грибами. Пения четыре класса в неделю. Рисования шесть (опять немец), и очень хорошо. Землемерство идет так хорошо, что мальчиков уже приглашают мужики. Учителей всех, кроме меня, три.[8] И еще священник два раза в неделю.[9] А вы всё думаете, что я безбожник. И я еще учу священника, как учить. Мы вот как учим: Петров день — мы рассказываем историю Петра и Павла и всю службу. Потом умер Феофан[10] на деревне — мы рассказываем, что такое соборование и т. д. И так, без видимой связи, проходим все таинства, литургию и все ново и ветхозаветные праздники. Классы положены с 8-ми до 12-ти часов и с 3-х до 6-ти, но всегда идут до двух, потому что нельзя выгнать детей из школы — просят еще. Вечером же часто больше половины останется ночевать в саду, в шалаше. За обедом и ужином и после ужина мы — учителя — совещаемся. По субботам же читаем друг другу наши заметки и приготовляем к будущей неделе.

Журнал я думаю начать в сентябре. Посредничество интересно и увлекательно, но нехорошо то, что всё дворянство возненавидело меня всеми силами души и суют мне des batons dans les roues[11] со всех сторон.

Прощайте, дорогой друг, — пишите, пишите мне, а я всегда буду неакуратен.

Л. Толстой.


Печатается по печатному тексту, впервые опубликованному в ПТ, № 37. Местонахождение автографа неизвестно. Дата определяется ответным письмом А. А.Толстой от 22 августа 1861 г. См. ПТ, № 38.


1 Ослица Валаама, по библейскому сказанию, заговорила человеческим голосом, предостерегая месопотамского волхва Валаама от проклятия израильтян.

2 А. А. Толстая в своем последнем письме, датированном июнем 1861 г., писала Толстому: «Переписываться с вами всё равно, что играть в мячик, бросая его в копну сена», и кончала письмо словами: «До свиданья, копна» (оригинал по-французски, см. ПТ, № 36).

3 А. Н. Мальцева.

4 Б. А. Перовский.

5 Кн. Мария Аркадьевна Вяземская, рожд. Столыпина (1819—1889), двоюродная сестра севастопольского товарища Толстого А. Д. Столыпина.

6 Для школы был отведен второй флигель большого дома, существующий поныне.

7 Г. Ф. Келер.

8 Учителями в Яснополянской школе в это время были П. В. Морозов, Г. Ф. Келер и Владимир Александрович, отставной солдат, фамилия которого неизвестна.

9 Константин Иванович Пашковский, священник села Кочаки.

10 Феофан Титович Пелагеюшкин (1813—1861) — яснополянский крестьянин.

11 [палки в колеса]

#### 222. И. С. Тургеневу.

1861 г. Октября 8. Я. П.


Милостивый Государь,

Вы называете в письме своем мой поступок бесчестным, кроме того, вы лично сказали мне, что вы «дадите мне в рожу», а я прошу у вас извинения, признаю себя виноватым — и от вызова отказываюсь.

Гр. Л. Толстой.

8 Октября 1861.

Ясная Поляна.


Впервые опубликовано в Б. I, 1, 406. В «Огоньке», 1926, № 9, дан факсимильный снимок.

Письмо Толстого является ответом на следующее письмо Тургенева от сентября 1861 г. из Парижа: «М. Г. Перед самым моим отъездом из Петербурга, я узнал, что вы распространили в Москве копию с последнего вашего письма ко мне, причем называете меня трусом, не желавшим драться с вами и т. д. Вернуться в Тульскую губ. было невозможно, и я продолжал свое путешествие. Но, так как я считаю подобный ваш поступок после всего того, что я сделал, чтобы загладить сорвавшееся у меня слово — и оскорбительным и бесчестным, то предваряю вас, что я на этот раз не оставлю его без внимания» и, возвращаясь будущей весной в Россию, потребую от вас удовлетворения. Считаю нужным уведомить вас, что я известил о моем намерении моих друзей в Москве для того, чтобы они противодействовали распущенным вами слухам. И. Т.» (ТТП, № 23). См. запись в Дневнике Толстого от 9 октября 1861 г. (т. 48); «Дневники С. А. Толстой», 1, М. 1928, стр. 46; А. Фет, «Мои воспоминания», I, М. 1890, стр. 381.

#### 223. Б. Н. Чичерину.

1861 г. Октября 28. Я. П.


Дело, о котором я прошу тебя, первой важности для меня. Я желаю это внушить тебе прежде объяснения самого дела; для того, чтобы ежели только ты расположен что-нибудь сделать для меня и для общей пользы, употребил бы всё, [что] от тебя зависит, для того, чтобы исполнить мою просьбу.

В участке, где я посредником, весьма быстро приняли устав для школ, предложенный мною.[1] Устав основан на откупе, на который я беру школы, и на плате 50 к. в мес[яц] с ученика без различия волости, сословия и уезда. — Три школы[2] открыты, потому что у меня были 3 образованных и честных человека, из к[оторых] двух я привез из Москвы. Еще школ 10 должны быть открыты. — 3 уже готовы, и мне некем заместить их.[3] Положение учителей следующее: я отвечаю за minimum 150 р. с. жалов[ания], ежели же учитель хочет взять содержание школы на себя, тогда условия выгоднее, это зависит от него. Тем более, что успех зависит от него, и самый успех, популярность, может быть порядочное вознаграждение, пот[ому] ч[то] в каждом округе, где бывает до 30 учен[иков], может быть 50 и более, что составит 25 руб. в месяц. Притом могут быть еще другие выгодные усл[овия]. Вчера я поместил учителя, кот[орый] будет жить на всем готовом, получать за кондицию 100 р. и 220 от школы. Кроме того, по воскресеньям все учителя собираются в Ясн[ую] Пол[яну] для совещания по общему делу школ и журнала.[4] Само собой разумеется, что почти все журналы и библиотека моя к их услугам. Главное же — ежели ты пробежал мою программу, деятельность всякого учителя, порядочн[ого] человека, даст непременно материал для статей в журнале Я[сная] П[оляна]. — А статьи дают minimum 50 р. за лист. — Ради Бога, ради Бога, похлопочи об этом, поговори сам, ежели знаешь таких, сообщи Рачинским[5] и Дмитриеву,[6] кот[орые] мне обещались. Совершенств не бывает, и я не требователен. Полуобразованный студент 2—3 курса, не негодяй, вот всё что я желаю. Я знаю, что из 10 выйдет 2 дельных, но для этого начать с 10. Ежели не будет студентов, я точно так же должен буду на риск брать из семинаристов, и тогда риск будет в 10 раз больше. Ежели найдутся такие, то посылай их ко мне. Проезд стоит 10 р. Я плачу за него. А ты дай эти деньги; ежели у тебя нет, то напиши, я вышлю. Душа моя, пожалуйста пожелай это сделать, и я уверен, что ты успеешь.

О Тургеневе,.......[7] что мне от ду[ши жалко?]7 его и что я всё возможное сделал, чтобы его успокоить. Драться же с кем-нибудь, и особенно с ним, через год, за 2000 верст столько же для меня возможно, как, нарядившись диким, плясать на Тверской улице. Прощай, обнимаю тебя и жду ответа. — Что студенческие[8] и Михайловская история?[9] Хоть вкратце напиши последние факты. Я ничего не знаю, а тульским слухам не верю.

Л. Толстой.

28 Октября.

Пожалуйста сообщи мою просьбу Рачинскому[7]... и Дмитриеву.

Гр. Л. Толстой.


Впервые опубликовано в ПТТ, стр. 23—24. Год определяется содержанием и записью в Дневнике под 28 октября 1861 г. (т. 48).


1 Об этом уставе ничего неизвестно, кроме того приложения, которое дается при отношении Толстого в Тульское губернское по крестьянским делам присутствие от 12 ноября 1861 г. за № 373 (см. № 297).

2 Толстой подразумевает следующие три школы: Головеньковская, Житовская и Ломинцевская (см. статью Толстого «О свободном возникновении и развитии школ в народе» («Я. П.», февраль, стр. 34—43. См. журнал «Ясная Поляна», 1862).

3 Имеются в виду учителя: А. П. Сердобольский (в Головеньковской школе), И. И. Авксентьев (в Житовской школе) и А. Ив. Шумилин (в Ломинцевской школе).

4 Журнал «Ясная Поляна».

5 Толстой имеет в виду С. А. и К. А. Рачинских.

Сергей Александрович Рачинский (1833—1902) — профессор Московского университета по кафедре физиологии растений, в 1867 г., вместе с Чичериным и другими профессорами-единомышленниками, демонстративно покинувший университет.

Константин Александрович Рачинский (1838—1909) — брат предыдущего; в 1860—1861 гг. адъюнкт и затем доцент Московского университета по кафедре физики и физической географии; в 1864—1877 гг. земский деятель и в 1894—1904 гг. директор Петровского сельскохозяйственного института.

6 Федор Михайлович Дмитриев (1829—1894) — историк права, профессор Московского университета.

7 Письмо оборвано — истлело.

8 Речь идет о студенческих беспорядках в Москве, явившихся отголоском студенческих волнений в Петербурге, вызванных деятельностью министра народного просвещения Е. В. Путятина.

9 Михаил Илларионович Михайлов (1826—1865) — поэт и переводчик, был арестован за распространение прокламаций «К молодому поколению». Приговоренный к каторжным работам, был сослан в Сибирь, где и умер.

На это письмо Толстого Б. Н. Чичерин ответил письмом от 14 ноября 1861 г. См. ПТТ, стр. 292—293.

#### 224. Харинскому сельскому старосте.

1861 г. Октября 30. Я. П.


На вопрос твой о дворовых людях г. Костомарова Никите Моисееве и Филиппе Алексееве сим даю тебе знать, что они должны находиться в крестьянстве и жить у своих тестей, так как последнего постановления о них крапивенского мирового съезда мне неизвестно. 30 октября 1861 г. Мировой посредник гр. Л. Толстой.


Опубликовано в «Русской мысли», 1903, IX, стр. 99, по материалам, хранившимся в Тульском архивном бюро (см. вступительные примечания к письму Толстого к Н. А. Костомарову, № 213).

#### 225. В. Н. Чичерину.

1861 г. Ноября 16—20? Я. П.


Очень тебе благодарен, любезный друг, за студентов. Еще они не приезжали, но я уверен, что из 3-х тобой рекомендованных 2 будут хороши.[1] Посылаю тебе 30 р., кот[орые] ты им дал. — О твоей 1-й лекции скажу, что она — отличная лекция;[2] о статьях же против Костомарова,[3] откровенно скажу, что мало того, что я несогласен с ними — они мне не нравятся. В них есть консерватизм во что бы то ни стало очевидно вызванный крайностями. Вам, живущим в середине движенья, надо оберегаться этого увлеченья — хвастовства своей независимостью. Причины же несогласия моего с тобой я не могу высказать в письме, но ты их найдешь в 1-м № Ясн[ой] Пол[яны].[4] Коротко сказать, по моему, ни перестраивать университет, ни оставлять его таким, как есть, нельзя, не спросившись у всей иерархии образования (не административной внешней, а сложившейся само собою в народе), а главное, у низшей ступени и потому у краеугольного камня этой иерархии — народной школы. Поэтому вопрос для меня только в том, соответствует ли университет этой низшей ступени, или нет? Я отвечаю: нет. Другой вопрос: указывает ли теперь народная школа, каковы должны быть университеты? — Нет. — И потому изменение или оставление их в том же виде для меня и для народа совершенно лишено интереса и значения. — Впрочем, мы успеем еще поспорить об этом, ежели только моя статья покажется тебе стоющей того. Возражай самым жесточайшим образом, и я с радостью помещу твои воз[ражения] в Ясн[ой] Пол[яне]. Прощай, жму тебе руку и кланяюсь всем нашим общим знакомым. Ежели еще попадутся студенты — посылай, мне еще нужно трех.

Гр. Л. Толстой.


Впервые опубликовано в ПТТ, стр. 25—26. Дата определяется содержанием: оно является ответом на письмо Б. Н. Чичерина от 14 ноября 1861 г.


1 Чичерин направил в Ясную Поляну трех рекомендованных им учителей для Яснополянской школы Толстого, — студентов: Митрофана Федоровича Бутовича, Алексея Павловича Соколова и Альфонса Александровича Эрленвейна.

2 Вступительная лекция Б. Н. Чичерина в курс государственного права была напечатана в № 238 «Московских ведомостей» за 1861 г., а затем перепечатана в книге «Несколько современных вопросов», изд. Солдатенкова, М. 1862.

3 Речь идет о статьях Чичерина, первоначально напечатанных в «Московских ведомостях» и «Нашем времени» и вошедших потом в книгу «Несколько современных вопросов» (М. 1862, изд. Солдатенкова) под заглавием: «Что нужно для русских университетов?» В своих статьях Чичерин возражал Н. И. Костомарову (1817—1885), профессору Петербургского университета, поместившему две статьи в №№ 237 и 268 «Петербургских ведомостей». Костомаров доказывал, что наши университеты нуждаются в коренном преобразовании: они не должны быть закрытыми школами, а совершенно открытыми учебными заведениями, в которых читаются лекции для всех желающих; необходимо допустить в университет женщин; никакого корпоративного начала среди слушателей не должно быть; служебные преимущества, связанные с окончанием университета, подлежат отмене.

4 Толстой разумеет свою статью «О народном образовании», помещенную в № 1 журнала «Ясная Поляна» 1862 г., вышедшем в свет 5 февраля 1862 г. (см. т. 8).

На это письмо Толстого Чичерин ответил 6 декабря 1861 г. (напечатано в ПТТ, стр. 294—295).

#### 226. М. Н. Каткову.

1861 г. Ноября 23—24? Москва.


Возвращаю Вам «Отцы и Дети»[1] с великою благодарностью. Насчет же объявления[2] думаю так: напечатать новое объявление[3] со слов: «с 1-го Января по общему обычаю» включительно и продолжать прежним объявлением, пропустив первые пять строк, т. е. начиная со слов: «Ежемесячное издание» и т. д. — Очень Вам благодарен за Вашу обязательность и желаю Вам всего лучшего.

Л. Толстой.

Два №-а Совр[еменной] Лет[описи] взяты мною у Фрейданга,[4] который обещал, но не заехал ко мне. —


Печатается по рукописной копии писарской рукой из архива М. Н. Каткова (тетрадь № 21), хранящейся в БЛ.

Опубликовано впервые в «Литературном наследстве», № 37/38, М. 1939, стр. 195.

Письмо в копии не датировано. По содержанию этого письма, имеющего характер записки, и по ответу Каткова от 26 ноября видно, что оно написано в Москве. Толстой был в Москве 23—24 ноября 1861 г. и останавливался в гостинице «Дрезден» на Тверской, угол Космодамианского переулка.


1 Катков дал Толстому прочесть роман в рукописи.

2 Повидимому, вопрос о новом объявлении в журнале «Ясная Поляна» обсуждался Толстым с Катковым при личном свидании.

3 Первое объявление «Об издании нового журнала» было напечатано в № 31 «Современной летописи» (цензурное разрешение 2 августа). Здесь Толстой объявил об издании «Ясной Поляны» с 1 октября 1861 г. Второе объявление появилось в № 39 «Современной летописи»; текст его следующий:

«От редакции «Ясной Поляны». Занятия по должности мирового посредника поставили меня, против моего ожидания, в необходимость открыть издание «Ясной Поляны» не с 1-го октября 1861 г., как предполагалось, а с 1-го января 1862 г., по общему обычаю. Подписка принимается там же и на тех же условиях, как было объявлено. Граф Л. Толстой».

4 Фрейданг — заведующий конторой «Русского вестника».

Катков отвечал Толстому 26 ноября. Ответ его напечатан в «Литературном наследстве», № 37/38, стр. 195—196.

#### * 227. П. Е. Воробьеву.

1861 г. Май — декабрь?


Петр Евстратьевич!

Прошу тебя выдать сему подателю 100 р. сер., ежели у тебя есть деньги, ежели нет, то достань и отдай. При сем посылаю конверт с свидетельством о кончине бр[ата] Ник[олая] Ник[олаевича], который прошу передать в Уездный суд.

Гр. Л. Толстой.


Датируется предположительно временем пребывания Толстого в Ясной Поляне после смерти брата Николая Николаевича.

## ДЕЛОВЫЕ БУМАГИ. И ОФИЦИАЛЬНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

### * 282. Г. Ф. Келеру.

1861 г. Апреля 4/16. Веймар.


[Договор]

Zwischen Sr. Excellenz dem Herrn Grafen Tolstoi und dem zeitherigen Studenten und Polytechniker Gustav Kaehler ist nachstehender Kontrakt vom heutigen Tage verabredet und beschlossen worden.

Es verspricht d. g. Kaehler dem Herrn Grafen Tolstoi bei Ausführung der physikalischen und chemischen Experimente behülflich und überhaupt in Angelegenheit der Schule tätig zu sein, wogegen sich S. Excellenz der Herr Graf Tolstoi verbindlich macht, dem G. Kaehler freie Station (nebst Wohnung, Kost usw) und in Voraussicht eines höheren Honorars eine Summe von jährlich dreihundert Talern vom Tage der Ankunft in Toula gerechnet; sowie freie Preise von Weimar bis Toula zu gewahren.

Graf Leo Tolstoy.

Weimar den 16. April 1861.

Am 14-ten dieses Monats vergaß ich meine Zeugniße zurückzunehmen, ich bitte deshalb dieselben gefälligst mit beizulegen. Sollte S. Excellenz etwas zu ergänzen und zu verbessern haben, so bitte das zu bemerken, sowie mir gefälligst den Namen des Hotels in Dresden zu notieren.

In ausgezeichnetester Hochachtung

Gustav Kaehler.


Между его сиятельством графом Толстым и бывшим студентом — слушателем политехникума Густавом Келером с сего дня заключен нижеследующий договор.

Г. Келер обязуется помогать г-ну графу Толстому при проведении физических и химических опытов и вообще в его работе в школе, на что его сиятельство граф Толстой обязуется предоставить г. Келеру готовый стол и квартиру, оплатить путевые расходы по переезду из Веймара в Тулу, а также выплачивать ему ежегодно гонорар и сумме 300 талеров, считая со дня прибытия в Тулу — с сохранением возможности повышения гонорара в дальнейшем.

Граф Лев Толстой.

Веймар, 16 апреля 1861.

14-го сего месяца я забыл взять мой аттестат и потому прошу Вас оказать мне любезность и принять таковой.

Если В. сиятельство сочтет необходимым что-либо дополнить или исправить, прошу это здесь указать, а также будьте столь любезны сообщите название отеля в Дрездене.

С глубочайшим почтением

Густав Келер.


Договор написан на немецком языке готическим шрифтом и подписан собственноручно Толстым.

Густав Федорович Келер (Gustaw Kaehler, 1839—1904). Учился в Иенском университете на математическом факультете и затем в Политехническом институте в Карлсруэ. Толстой, познакомившись с ним в Веймаре, пригласил его преподавателем в свою Яснополянскую школу. В «Дневнике Яснополянской школы за 1862 год» рукою Келера сделан ряд записей и чертежных рисунков (см. т. 8, стр. 455—486 и 622). Им же написан отчет о преподавании рисования, включенный Толстым в третью статью «Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы» (т. 8, стр. 116—119 и 509). Кроме того, Келер помогал в написании статьи «О народном образовании» — писал под диктовку Толстого. См. т. 8, стр. 526.

В Яснополянской школе Толстого Келер занимался до ноября 1862 г., затем был воспитателем сына С. Н. Толстого, Григория, а весной 1865 г. поступил в Тульскую мужскую гимназию, где в течение 39 лет (до своей смерти) преподавал немецкий язык. О нем см. также воспоминания В. В. Вересаева «В юные годы», М. 1930, стр. 166.

### 283. Министру народного просвещения Е. П. Ковалевскому.

1861 г. Апреля 20. Петербург.


Его высокопревосходительству г. министру народного просвещения, Евграфу Петровичу Ковалевскому

Отставного Артиллерии Поручика Графа Льва Николаевича

Толстого

Прошение.

Прилагая при сем программу журнала Ясная Поляна, имею честь покорнейше просить Ваше Высокопревосходительство о разрешении мне означенного издания.

Гр. Лев Николаев Толстой.

20-го апреля 1861 г.

Жительство имею Крапивенского уезда Тульской губернии в сельце Ясной Поляне.

Программа журнала

«Ясная Поляна».

Журнал «Ясная Поляна» будет выходить с 1 июля 1861 года, в сельце Ясной Поляне, Тульской Губернии, Крапивенского уезда, ежемесячно двумя отдельными выпусками:

Журнал выходит не в столице и не в губернском городе, а в сельце Ясной Поляне, потому, что всё значение его и содержание должна составлять частная школа для детей и для взрослых обоих полов, основанная в 1859 году в сельце Ясной Поляне.

Цель журнала — педагогическая; но с тою особенностью, что для того чтобы сделаться наукой, и плодотворной наукой, педагогике, по нашему убеждению, нужно перестать основываться на абстрактных теориях, а принять за основание путь опыта и выводить свои положения от частных к общим, а не наоборот. Поэтому-то журнал наш, чтобы не впасть в отрешенность от жизни и от потребностей народа, и в неприложимые отвлеченные педагогические теории, должен постоянно руководиться живою действительностию, не терять из вида тех, с кем он имеет дело, и для этого должен издаваться в деревне и при деревенской школе. Собственно же школа Ясной Поляны избрана нами потому, что по свойствам народонаселения этой местности и по материальным средствам, которыми владеет школа, школа эта одна из таких, в которых результаты опытов могут быть применимы к большинству числу местностей.

Один отдел журнала будет называться школа Ясной Поляны, другой — Книжка Ясной Поляны.

Ежемесячный отдел Школы будет заключать в себе:

1) Отчет о ходе Яснополянской школы: описание опытов, неудач и удач приемов преподавания и замечательнейших явлений между учителями, родителями учеников и самими учениками.

2) Отчет и мнения наши, поверенные опытами учеников о всех книгах и журналах, назначаемых для народа.

3) Педагогические статьи, как отечественные, так и иностранные, но только такие, которые будут вносить в науку новые факты, взятые из опыта, а не новые воззрения, взятые из отвлеченного мышления.

Ежемесячный отдел Книжки будет заключать в себе статьи оригинальные, переделанные и переводные по всем частям литературы, ученой и изящной, начиная от пословицы и сказки до популярной химии и механики, но только такие статьи, которые с одной стороны будут удовлетворять нашим требованиям от народной литературы нравственного или научного содержания; с другой стороны — и главное условие — только такие, которые еще в рукописи пройдут через испытания наших учеников, т. е. такие, которые без учителя и толкователя в состоянии будет понимать и читать с интересом человек или ребенок, стоящий на первой степени образования.

Цена всему изданию будет 9 рублей. Книжкам отдельно по 25 коп. за выпуск.

Сотрудники Господа: Гаярин,[1] Марков,[2] Ауэрбах,[3] Скопин[4] и Головачев.[5]

Объем издания, в обоих выпусках, будет от 15 до 20 листов, ежемесячно.

Редактор: Граф Лев Николаевич Толстой.


Печатается по автографу, хранящемуся в Ленинграде в Деле главного управления цензуры 1861 г. № 176 «по прошению отставного артиллерии поручика, графа Толстого, о разрешении ему издавать журнал Ясная Поляна (нач. апр. 21 1861 г. — оконч. мая 16 1861 г.)». Впервые опубликовано В. Евгеньевым в статье «Новые данные об «Ясной Поляне» Л. Н. Толстого» — «Биржевые ведомости», 3 февраля 1917, № 16078, стр. 5. Текст написан рукою неизвестного, а Толстому принадлежит подпись: «Гр. Лев Николаевич Толстой» и приписка, начиная со слов: «Жительство имею». На подлиннике неизвестной рукой надпись: «Главное Управление Цензуры постановило: Разрешить, если не будет препятствия от III Отделения — с цензированием в Московском цензурном комитете. 6 мая 1861».

Программа переписана писарской рукой и только подписана Толстым. Была впервые напечатана в «Деле (1862 года. 1-й экспедиции. № 230) ІІІ-го отделения собственной его императорского величества канцелярии. О графе Льве Толстом». Отдельный оттиск июньской книжки журнала «Всемирный вестник», Спб. 1906, стр. 14—15. Кроме того, повторена В. Евгеньевым в «Биржевых ведомостях».


1 Иван Федорович Гаярин — педагог, директор тульской гимназии.

2 Евгений Львович Марков (1835—1903) — педагог и писатель, в то время учитель тульской гимназии.

3 Герман Андреевич Ауэрбах.

4 Владимир Петрович Скопин — учитель русского языка и словесности в тульской гимназии.

5 Григорий Филиппович Головачев (1818—1880) — сотрудник «Русского вестника» и «Детского чтения».

### * 284. Доверенность В. И. Трубецкому.

1861 г. Июля 2. Я. П.


Василий Иванович,

Так как мы по делам нашим не можем сами лично подать уставную грамоту, по имению нашему, Курской губернии, Суджанского уезда Сельцу Щербачевке, а время окончательного представления грамот должно скоро окончиться, то на основании 24 статьи правил о порядке приведения в действие Положения о крестьянах, сим верющим письмом доверяем тебе уставную грамоту по вышеписанному имению нашему за нас составить, куда следует представить и вообще иметь хождение по этому делу, почему и подавать за нас от себя, куда следовать будет, все какие потребуются, бумаги и отзывы, и всё, что ты по этому делу законно учинишь, мы в том спорить и прекословить не будем; верющее письмо сие удостоверяем подписом нашим при удостовереньи двух свидетелей.

1861 года, июля 2 дня.

Штабс-капитан граф Сергей Николаев сын Толстой. Поручик граф Лев Николаевич Толстой, коллежский регистратор Иосиф Александров Воейков. При даче сего верющего письма свидетелем был и руку приложил Суджанский помещик поручик Петр Матвеев сын Самойлов.


Доверенность сия принадлежит временно обязанному дворовому человеку Тульской губернии Крапивенского уезда села Пирогова штабс-капитана графа Сергея Николаевича Толстого Василию Иванову Трубецкому.


Печатается по подлиннику, хранящемуся в Курском архивном бюро, в фонде № 68, дело Курского губернского по крестьянским делам присутствия за № 45 «Уставная грамота по имению Курской губернии Суджанского уезда сельца Щербачевки, Ржава тож, помещиков графов Толстых». Доверенность написана писарской рукой; подпись Толстого собственноручная.

Василий Иванович Трубецкой — дворовый отца Толстого. Был буфетчиком в Ясной Поляне; еще во времена раннего детства Толстого переведен приказчиком в Щербачевку. Толстой рассказывает о нем в своих «Воспоминаниях» (см. т. 34). Письмо Трубецкого к H. Н. Толстому от 4 февраля 1850 г. сохранилось.

### 285. Тульскому губернатору.1. Губернскому присутствию. Генерал-майору графу Ламберту.2

1861 г. Июля середина. Я. П.


Участка моего Долговской волости, сельца Хомяковки, мелкопоместный помещик, Василий Николаевич Осипович, просил меня о ходатайстве за его крестьян, потому что они сгорели, а он не может дать им не только какой-либо помощи, но даже уступить им те три дня, которые они должны отрабатывать по Положению. Я сам ездил туда и, действительно, нашел как мужиков, так и барина в самом бедственном положении. Представляя об этом, имею честь просить: не благоугодно ли будет оказать пособие крестьянам г. Осиповича в той мере, в которой это делается для крестьян государственных имуществ, потому что без этого я не вижу возможности для означенных крестьян отбывать казенные и помещичьи повинности.


Печатается по тексту, опубликованному в «Русской мысли», 1903, кн. IX, стр. 90, по делу губернского по крестьянским делам присутствия, хранившемуся в Тульском архиве (дело это погибло). Датируется содержанием и отношением Крапивенского мирового съезда крапивенскому исправнику (см. № 287), в котором указывается, что пожар в Хомяковке произошел 23 мая 1861 г., а 28 июля Толстым была написана бумага в губернское присутствие по вопросу о перенесении усадьб погоревших крестьян в имении Осиповича (см. № 287). Кроме того, в постановлении губернского присутствия от 10 марта 1862 г. говорится о настоящем отношении Толстого, как написанном в июле 1861 г.


1 Петр Михайлович Дараган.

2 Гр. Карл Карлович Ламберт (1815—1865).


Губернское присутствие, заслушав это представление Толстого, не нашло возможным ходатайствовать о просимом Толстым вспомоществовании «по неимению в виду источников, из которых оное может быть сделано», так как «государственным крестьянам оказывается вспомоществование из сумм, собираемых на основании правил взаимного застрахования, которого между временно обязанными крестьянами еще не существует», но присутствие нашло «вполне уместным обратиться к местному уездному дворянству, пригласив оное к добровольному пожертвованию по подписке».

### * 286. В Тульское губернское по крестьянским делам присутствие.

1861 г. Июля 25. Я. П.


В Тульское Губернское по Крестьянским делам Присутствие

Мирового Посредника 4-го

участка Крапивенского Уезда

Представление.

Имею честь представить при сем в оное Присутствие выкупной договор, мирской приговор и обязательство, подписанные обществом временно обязанным крестьянам Ясенковской волости Сельца Телятинок имения Коллежской Ассесорши Прасковьи Матвеевны Марсочниковой, — к представленной мною 10-го числа сего июля уставной грамоте, и покорнейше просить сделать надлежащее распоряжение о выдаче выкупной ссуды Г. Марсочниковой.

Гр. Л. Толстой.

№ 87.

Июля 25 дня 1861 г.


Печатается по подлиннику, находящемуся в деле Тульского архивного бюро в фонде Тульского губернского по крестьянским делам присутствия. Дело без обложки, на 47 листах. Написано писарской рукой; Толстому принадлежит только подпись.

### 287. В Тульское губернское по крестьянским делам присутствие.

1861 г. Июль. Я. П.


№ 83.

Пристав 2 стана, Крапивенского уезда,[1] лично объяснил мне, что 18 числа сего июля месяца, по предписанию г. исправника, он во вверенном мне участке сделал распоряжение противное тому, которое сделано мною 17 числа сего июля месяца.

В объяснение сего поступка он, г. пристав, предъявил мне следующее отношение крапивенского уездного мирового съезда крапивенскому исправнику.[2]

«Г. мировой посредник 4 участка, граф Толстой, передал 3 июля сего месяца крапивенскому мировому съезду объявление коллежского секретаря Василия Николаевича Осипович, в коем помещик объяснил: дворы временно обязанного крестьянина его сельца Хомяковки Наума Семенова и временно обязанных крестьян жены его Александры Осиповичевой[3] Евсея Казьмина, Ивана Иевлева, Лаврентия Корнеева, Феодора Пименова, Ивана Родионова и Кирилла Осипова — 23 числа мая месяца сего года сгорели. Из числа погоревших домов усадьбы Евсея Казьмина, Ивана Иевлева и Лаврентия Корнеева находятся рядом с господскою усадьбою. При убеждении его означенных крестьян Казьмина, Корнеева и Иевлева для безопасности от пожаров переселиться на пустопорожние усадьбы, находящиеся, между дворами крестьянскими, они добровольного своего согласия на предположенное им г. Осиповичем пособие, по 50 р. сер. на каждый двор, не изъявили, а просят 500 руб. на 3 двора и 200 корней лесу, которого в имении г. Осиповича и жены его нет. Усадьбы этих крестьян, по близости к господским строениям, расстоянием менее 50 сажень, г. Осипович находит необходимым перенести на новые места пустопорожние между прочими крестьянскими дворами, потому что соседство их, в случае пожара, угрожает его постройкам, так что в пожаре 23 мая сгорели все господские службы, а в хозяйстве служит к неудовольствиям и будет препятствовать удобному разделу господских полей от крестьянских. Почему заявив г. посреднику гр. Толстому о необходимости постройки означенных трех дворов на новых усадьбах, г. Осипович просит его, на основании 75 и 76 ст. Общ. Полож., представить требование его об обязательной перемене этих усадьб на разрешение крапивенского уездного мирового съезда в самом непродолжительном времени, так как крестьяне эти приступают самовольно к постройке на старых усадьбах, причем присовокупил: ему кажется, не излишне было бы со стороны посредника сделать распоряжение и указать и прочим погоревшим крестьянам места для постройки, для избежания пожаров в прямой линии. При слушании этого объявления г. Осипович лично объяснил мировому съезду, что он согласен, при обязательной перемене усадьбы на другие в том же селении, выдать им пособие на каждый двор по 50 р. сер., отрезать им земли в замен отходящих усадеб к их наделу на другом конце усадьб крестьянских в количестве 1 десятины 600 саж., по размеру прежней усадьбы, и предоставить им в пользование настоящие усадьбы на три года. Г. посредник гр. Толстой объявил, что он признает требование крестьян 500 р. сер. и 200 корней лесу на три двора неумеренным, причем объявил свое заключение по этому поводу следующего содержания: «Сверх 50 р. на двор вознаградить крестьян за отходящую по случаю переселения землю, — землею одинакового качества, а крестьянам, ежели они, несмотря на это вознаграждение, не захотят переселиться, разрешить строиться на старых местах, с предоставлением помещице права перенести их строения после постройки, на основании 75 ст., I п. местн. велик. Пол.» Крапивенский мировой съезд 3 июля постановил: «в I п. 75 ст. местн. велик. Пол. предоставляется помещику право требовать обязательного для крестьян переселения усадьб без согласия на то их, если усадебное строение находится ближе 50 сажен от существующих помещичьих строений, которые возведены до обнародования положения по 76 ст. того же Положения; решение мирового съезда в этом случае считается окончательным. Г. Осипович объявил мировому посреднику гр. Толстому требование о перемене старых усадьб трех погоревших домов крестьян жены его сельца Хомяковки Евсея Казьмина, Ивана Иевлева и Лаврентия Корнеева на новые усадьбы в том же селении, подле земли, находящейся в пользовании крестьян на другом конце деревни, с вознаграждением на каждый двор по 50 р. серебром, с отрезкою им земли в замен усадьбы, в количестве одной десятины и 600 саж., по размеру прежней усадьбы, и с предоставлением переселяемым крестьянам пользоваться прежними усадьбами в течение трех лет. Г. Осипович требует обязательной перемены означенных крестьян по тому случаю, что настоящие усадьбы их находятся ближе 50 саж. от господских строений жены его. Требуемое крестьянами вознаграждение в 500 р. серебром и 200 корней лесу признает мировой посредник гр. Толстой неумеренным. В 85 и 86 ст. возложена на помещика обязанность делать переселяемым крестьянам новые постройки и воспользоваться старыми их строениями или перенести крестьянские строения с добавкою нового материала взамен негодного. У крестьян же г. Осиповича всё старое строение сгорело. Г. Осипович не может воспользоваться им или добавить новый материал к старому годному, и крестьяне должны принять делаемое им г. Осиповичем, с его стороны необязательное, пособие, по 50 руб. сер. на двор, о благодарностью, как милость; почему мировой съезд полагает перенести усадьбы погоревших крестьян г-жи Осипович Евсея Казьмина, Ивана Иевлева и Лаврентия Корнеева на новые места, назначаемые им г. Осипович, с тем, чтобы он выдал им пособие по 50 р. сер. на каждый двор, — взамен усадьб нарезать землю крестьянам к их наделу на другом конце той же деревни, то же количество, какое теперь у них находится — 1 дес. 600 саж., — предоставить им пользование, в продолжение трех лет со времени перемены усадьб, старыми усадьбами. Таковое решение мирового съезда объявить г. Осипович и переселяемым крестьянам и поручить вам привести в исполнение, на основании 113 ст. Полож. о губ. и уездн. учр., причем просить вас, при постройке погоревших крестьян г-жи Осипович, наблюсти, чтобы строения были произведены согласно строительного устава в порядке и с интервалами. О таковом постановлении мирового съезда честь имею сообщить вам для надлежащего с вашей стороны исполнения. Предводитель дворянства Д. Щелин».

Постановление это совершенно несправедливо, во-первых, потому, что, по толкованию мирового съезда 85 и 86 ст., помещик обязан перенести только погорелые столбы и вследствие пожара освобождается от обязанности вознаградить крестьян за переселение и, как милость, дает им по 50 р. на двор; по смыслу же закона помещик обязан не только вознаградить крестьян деньгами за переселение, но и дать сверх того три льготных месяца, и мера вознаграждения за теряемые усадьбы необходима для всех вообще крестьян; тем более необходима для крестьян, сгоревших и почти всё потерявших при пожаре. Во-вторых, — потому, что сгоревшие надворные строения, от пепелища которых считает г. Осипович 50 саж., были построены не помещиком, а перешли в его собственность от крестьян, переведенных в дворовые.

Постановление это незаконно, во-первых, потому, что в заседании мирового съезда, на основании ст. 119 Полож. о губ. и уездн. по крестьянским делам учрежден., оно не было составлено и не сообщено ни мне, ни помещику, ни крестьянам, что доказывается уже тем, что после 3 июля, дня сбора крапивенского мирового съезда, г. Осипович подавал прошение о том же деле в губернское по крестьянским делам присутствие. Во-вторых, потому, что в заседании 3 июля, на котором я присутствовал, словесно было сделано о деле г. Осиповича совершенно другое постановление; но в журнал во время заседания записано не было и никакого другого постановления, кроме постановлений о приеме землемера Антонова и мною не подписанного о том, что исправник без суда имеет право наказывать присылаемых к нему дворовых людей. На квартире же г. предводителя в числе подписанных мною и г. посредником Игнатьевым,[4] перед отъездом нашим, журналов — журнала о деле г. Осиповича не было, почему я и не могу предположить, чтобы состоялось новое заседание 3 числа. В-третьих, потому, что, для разрешения вопроса об обязательном переселении крестьян г. Осиповича нужно было предварительно решить сделанный мною вопрос о том, считать ли 50 саж. от господского дома, или от надворных строений, — на что не положено никакого решения.

Постановление это не имеет смысла и не может быть приведено в исполнение, во-первых, потому, что г. Осипович просит о помещении сселяемых дворов в проулках деревни, а постановление мирового съезда, исполняя его желание, предписывает отвести места для построек всем погоревшим по строительному уставу. Во-вторых, потому, что земля по другой бок деревни, которую, взамен отходящей в его пользу усадебной земли, по смыслу постановления, должен отрезать крестьянам помещик, и без того принадлежит крестьянам и засеяна их хлебом. В-третьих, потому, что, зная положение крестьян г. Осиповича, я не предвижу возможности этим крестьянам построиться на новых местах и перенести их оставшиеся риги без пособия свыше 50 р. и трех льготных месяцев.

Почему покорнейше прошу губернское по крестьянским делам присутствие произвести дознание: во-первых, каким образом составилось вышеописанное постановление мирового съезда 3 числа июля, в заседании которого я присутствовал, и в котором находился лично г. Осипович, и почему ни мне, ни г. Осиповичу постановление это не было сообщено, по смыслу 119 ст.; во-вторых, сделать распоряжение, чтобы на будущее время чиновник от правительства присутствовал на мировом съезде Крапивенского уезда и следил бы за порядком действий на оном. В-третьих, принять меры, чтобы земская полиция не могла без моего ведома делать противные моим распоряжения во вверенном мне участке по делам, относящимся исключительно до мировых учреждений. В-четвертых, сделать окончательное заключение по делу г. Осиповича, нетерпящему отлогательства, в которое я, равно как и в другие споры дела, впредь до разрешения мне вышеозначенных недоразумений, вступаться не буду из опасения, что сделанное мною постановление будет опровергнуто без моего ведома состоявшимся заседанием мирового съезда.


Печатается по тексту, опубликованному Д. Успенским в «Русской мысли», 1903, IX, стр. 91—94, по делу губернского по крестьянским делам присутствия (см. вступ. прим. к п. № 285) (дело это погибло). Дата и номер (83) указаны Успенским; повидимому, настоящее отношение было датировано самим Толстым.


1 Н. А Голоушев.

2 Штабс-капитан Михаил Иванович Чернов (1805—1886).

3 Александра Осипович — жена помещика В. Н. Осиповича. Ей принадлежала часть имения при сельце Хомяковка, Крапивенского уезда Тульской губернии.

4 Николай Григорьевич Игнатьев (1817—1870) — штаб-ротмистр, мировой посредник 1-го участка Крапивенского уезда.

Выслушав сообщение Толстого и приведя на справку свое отношение от 12 июля 1861 г., в котором разъяснялось Толстому, что «расстояние 50 саж. следует считать от погоревших надворных строений г. Осиповича, а не от частокола, находящегося при доме помещика», губернское присутствие нашло, что постановление Крапивенского мирового съезда о переселении погоревших крестьян Осиповича, состоявшееся по большинству голосов, должно считать окончательным.

На заседании же мирового съезда 3 августа 1861 г. Толстой заявил, что постановления по делу о переселении погоревших крестьян Осиповича 3 июля 1861 г. заслушано не было, и, когда председатель мирового съезда, Д. М. Щелин, и мировые посредники 1-го, 2-го и 3-го участков отвечали ему, что то самое постановление, копию с которого он получил от станового пристава, по большинству голосов состоялось 3 июля, и напомнили ему о всех, бывших по сему делу, рассуждениях, Толстой самовольно оставил присутствие, не подписав постановления по делам, слушанным 3 августа.

Мировой съезд обжаловал поступок Толстого в губернское присутствие, которое представление это пометило: «к делу» и оставило без последствий.

### 288. Постановление по делу о смене сельского старосты села Панина по жалобе В. П. Михаловского.

1861 г. Июля конец — августа начало. Я. П.


Имения помещицы Михаловской, с сельского старосты с. Панина, Ивана Иванова,[1] вследствие принесенных на него жалоб доверителем помещицы Марьи Александровны Михаловской, заключено: старосту Иванова за беспорядки, допущенные им в обществе, именно: за неотбывание работ как следует, несвоевременное взыскание с крестьян за подмен муки землею и за побитый луг, — взыскать в общественные суммы штраф три рубля серебром с тем, чтобы упущенные им работы были исполнены и исправлены. К смене же его достаточных причин не найдено тем более, что из этого сельского общества кандидата в виду не имелось.


Печатается по тексту, опубликованному в «Русской мысли», 1903, IX, стр. 84. Настоящее постановление Толстого хранилось в Тульском архиве (дело это погибло). Датируется содержанием и постановлением по этому делу губернского присутствия от 17 августа 1861 г.


1 Иван Иванов — крестьянин, сельский староста села Панина, Крапивенского уезда Тульской губернии, впоследствии волостной старшина, уволенный с этой должности по жалобе В. И. Михаловского в августе 1861 г.

Михаловский остался недоволен постановлением мирового посредника Толстого, так как Иван Иванов вскоре был избран в волостные старшины, т. е., вместо наказания в виде отстранения от занимаемой им должности, он получил повышение. На просьбу Михаловского не утверждать крестьянина Иванова в волостные старшины как человека недостойного. Толстой, по словам Михаловского, ответил: «До назначения и смены волостного старшины помещикам нет никакого дела». Выбранный же на его место новый сельский староста, «видя в предместнике своем пример награждения противозаконных действий — служение свое повел тем же путем разорительных для помещика беззаконий, коим следовал крестьянин Иван Иванов». В своей жалобе Михаловский писал губернскому присутствию, что гр. Толстой своими действиями окончательно разрушил «патриархальные отношения» помещицы Михаловской «с ее крестьянами» и «поселил в крестьянах уверенность в поощрении всяких отступлений с их стороны от требований закона», просил губернское присутствие как сельского старосту, так и волостного старшину Ивана Иванова от занимаемых ими должностей удалить. При слушании настоящего дела губернским присутствием, в заседании от 17 августа 1861 г., Толстой объявил, что «о сменении Иванова по новой жалобе г. Михаловского им представлено уже крапивенскому мировому съезду». Губернское присутствие постановило: «О сем объявить г. Михаловскому, а дело почислить конченным» (см. там же, стр. 84—85).

### 289. В Крапивенский уездный мировой съезд.

1861 г. Августа 15. Я. П.


№ 44

Мирового Посредника

4-го участка

Крапивенского уезда

№ 183

15 августа 1861 г.


18 августа 1861 г.

В Крапивенский Уездный Мировой Съезд.

Отношение Мирового Съезда за № 52-м от 5-го Августа[1] писано столь непонятным и неприличным образом, что я на оное не нахожу нужным отвечать и покорно прошу Господина Крапивенского Предводителя Дворянства[2] отнестись ко мне о деле Г-жи Заслониной,[3] ежели он найдет в том надобность, другим более приличным образом.

Мировой Посредник Граф Л. Толстой.


Печатается по подлиннику, хранящемуся в Тульском архивном бюро. Впервые опубликовано в «Русской мысли», 1903, IX, стр. 89. Текст написан канцелярским почерком и подписан Толстым. С левой стороны на полях карандашом рукою предводителя дворянства Д. Щелина наложена следующая резолюция: «Со справкой уведомить и просить посредника возвратить постановление Мирового съезда для рассмотрения его, посланное 5 августа за № 52».


1 Отношение на имя посредника Толстого от 5 августа 1861 г. за № 52 в делах Тульского архивного бюро нет.

2 Дмитрий Матвеевич Щелин — крапивенский уездный предводитель дворянства.

3 Надежда Васильевна Заслонина — помещица Тульской губернии, Крапивенского уезда. Ее имение, состоявшее из 18 ревизских душ, находилось при сельце Кривцове (или Крыльцове, в 5 верстах от Ясной Поляны). Муж ее, Гавриил Васильевич Заслонин — титулярный советник, помещик, которому принадлежала 21 душа при том же сельце Кривцове.

Дело Заслониных состояло в неправильной выдаче Толстым паспорта бывшему крепостному крестьянину Евграфу Васильеву, принадлежавшему Н. В. Заслониной. Воспользовавшись выданным документом, Васильев отказался платить оброк и ушел от Заслониной неизвестно куда. Его примеру последовали и два других временно обязанных крестьянина. Заслонин обжаловал действия Толстого письмом от 20 июля 1861 г. на имя крапивенского предводителя дворянства Д. М. ІЦелина и через последнего в крапивенский мировой съезд. В дальнейшем смысл жалобы сводится к тому, что имение Н. В. Заслониной «состоит из 18 ревизских душ», а потому, по правилам об имениях мелких владельцев, Евграф Васильев и другие крестьяне не подлежат наделению землей и должны приравниваться к дворовым, которые, пишет Заслонин, «во время обнародования положения, состоящие во услужении у владельцев, переходят на оброк и получают паспорт в течение срока обязательных отношений не иначе, как с согласия помещика, и обязаны платить оброк по договору с владельцем». «Во всех положениях о крестьянах, — продолжает Заслонин, — мировым посредникам не предоставлено права выдавать паспорта крестьянам». Таким образом Толстой «действовал в этом случае по своему произволу и самоуправно». Далее жалобщик просит устранить Толстого от разрешения всех других дел по имениям Заслониных, так как из действий Толстого он усматривает, «что и будущие действия его будут также враждебны».

Это письмо Заслонина было заслушано в заседании крапивенского уездного съезда 3 августа 1861 г., причем в журнале заседания говорится: «При слушании сего граф Толстой объявил, что это сделано им по ошибке, так как в сельце Кривцове состоит за г. Заслониной 17 душ, а за мужем ее 21 душа, то он, граф Толстой, считал г-жу Заслонину не мелкопоместной, почему он удовлетворит справедливое требование г-жи Заслониной». Дело же об устранении Толстого по делам имения Заслониных было поставлено представить на рассмотрение Тульскому губернскому по крестьянским делам присутствию, которое в уведомлении от 1 сентября 1861 г. на имя крапивенского мирового съезда сообщило, «что, не находя законных оснований, на устранение графа Толстого по делам имения г. Заслонина согласиться не может».

Печатаемая бумага является ответом на отношение мирового съезда от 5 августа 1861 г. за № 52, которое не сохранилось.

Мировой съезд ответил 6 сентября 1861 г. бумагой за № 62, в которой говорится, что, заслушав обращение Толстого от 15 августа, съезд постановил: «Просить вас объяснить, в чем именно, по мнению вашему, непонятно и неприлично постановление мирового съезда по делу г-жи Заслониной, состоявшееся 3 августа, доставив в мировой съезд подлинное отношение его от 5 августа за № 52, также просит вас уведомить мировой съезд, удовлетворены ли вами убытки г. Заслониной».

### 290. Крапивенскому уездному мировому съезду.

1861 г. Сентября 16. Я. П.


Крапивенскому Уездному Мировому Съезду.


Посредника

Графа Толстого.

4-го Мирового участка.

16 сентября 1861 года.

№ 326-й.


На отношение Крапивенского Мирового съезда от 6 сентября за № 62 имею честь уведомить, что объяснить в чем именно, по мнению моему, неприлично и непонятно (не постановление Мирового съезда, как значится в отношении за № 62), а отношение Крапивенского Предводителя Дворянства за № 52 не считаю нужным, равно как — и доставлять в Мировой Съезд означенное отношение. Потому, что копия с отношения, или журнал, на основании которого оно составлено, должен находиться в канцелярии Мирового съезда. По делу же Г-жи Заслониной имею честь уведомить, что требования Г-жи Заслониной тогда же были мною удовлетворены.

Гр. Л. Толстой.


Печатается по подлиннику, хранящемуся в Тульском архивном бюро. Впервые опубликовано Д. Успенским в «Русской мысли», 1903, IX, стр. 89, по копии. По подлиннику (сохранившемуся в деле мирового съезда) печатается впервые. Текст написан канцелярским почерком и подписан Толстым. На первой странице на полях с левой стороны рукою Щелина карандашом помечено: «Предложить мировому съезду».

Настоящее отношение Толстого является ответом на бумагу мирового съезда от 6 сентября 1861 г. за № 62.

Данное обращение Толстого к мировому съезду обсуждалось 3 октября, когда было постановлено оба его обращения «представить в губернское по крестьянским делам присутствие на рассмотрение». Это было исполнено при отношении от 6 октября 1861 г. за № 7 (в первой публикации, очевидно, ошибочно указано: «16 октября за № 7») с приложением копии постановления мирового съезда от 3 августа 1861 г.

Как реагировало на это представление губернское присутствие, в деле сведений не имеется, но из статьи Д. Успенского можно заключить, что оно было помечено «к делу», то есть вовсе не рассматривалось.

### 291. В Тульское губернское по крестьянским делам присутствие.

1861 г. Октября 21. Я. П.


№ 329.

При разборе поступивших ко мне претензий и жалоб, в особенности по имениям ГГ. Перцева и Михаловского, встречается вопрос, как решать жалобы крестьян о нанесении им побоев или самими владельцами, или их управляющими, а также посторонними должностными лицами, в случае отказа сих последних от окончания дел тех миролюбиво. Вопрос этот представляя тульскому губернскому присутствию покорно прошу оное о постановлении своем по этому предмету меня уведомить.


Печатается по тексту, опубликованному в «Русской мысли», 1903, IX, стр, 96.

Губернское присутствие запросило Толстого от 30 октября 1861 г. за № 1978 об обстоятельствах, послуживших поводом к возбуждению предложенного вопроса, на что Толстой ответил представлением от 14 ноября 1861 г.

### * 292. В Тульское губернское по крестьянским делам присутствие.

1861 г. Октября 21. Я. П.


В Тульское Губернское по Крестьянским делам Присутствие.


М. В. Д.

Мирового Посредника IV

участка Крапивенского

Уезда Октября 21 дня

1861 года № 331.


Возвращая присланные при отношении оного Присутствия от 12 Сентября за № 1514, для дополнения, выкупной договор сельского Телятинского общества и коллежской Ассесорши Марсочниковой, мирской и обязательство, уведомить честь имею, что в действительности количества представляемой крестьянам сельца Телятинок на выкуп земли я удостоверился по прилагаемой при сем копии с уставной грамоты, по имеющемуся у Г. Марсочниковой плану и по признанию обществом крестьян сельца Телятинок действительности количества земли, показанного в уставной грамоте.

Мировой Посредник Гр. Л. Толстой.


Печатается по подлиннику, хранящемуся в том же деле как № 281. Подпись Толстого собственноручная. Остальное написано писарской рукой.

Далее в деле имеется выкупной договор Марсочниковой телятинскими крестьянами в количестве шестидесяти человек от 25 июля 1861 г. на 180 десятин удобной земли 60 крестьянам. Договор составлен по обычной форме. В конце его следующий автограф Толстого:


Что договор сей составлен по добровольному согласию крестьян сельца Телятинок и Г-жи Марсочниковой, в том свидетельствую.

Мировой посредник Гр. Л. Толстой.

Губернское по крестьянским делам присутствие 22 августа вернуло выкупной договор Толстому, так как не были засвидетельствованы подписи владелицы и крестьян.

### 293. Тульскому губернатору.1

1861 г. Октября 28. Я. П.


№ 343.

По жалобе дворовых людей г. Костомарова Филиппа Алексеева и Никиты Моисеева на требование помещика обязательной от них службы — мною письмом сообщено г. Костомарову[2] 18 прошлого июня,[3] что, на основании ст. Полож[ения] о дворовых людях, Алексеев и Моисеев не обязаны служить во дворе помещику и должны получить надел. Письмо и решение мое г. Костомаровым представлено было с жалобою в мировой съезд, а оным постановлено поручить г. Фере[4] переследовать это дело и донести мировому съезду. Так как мировой съезд, несмотря на постановление тульского губернского по крестьянским делам присутствия от 3 октября, за № 1728, коим постановлено просить крапивенский мировой съезд уведомлять мировых посредников о своих постановлениях, которые будут исполнены помимо посредника, — не считает нужным извещать о своих решениях, то мне только частным образом известно, что г. Фере мое решение нашел справедливым и вновь приказал этим дворовым людям оставаться в крестьянстве. 14 числа сего октября сельский Харинский староста донес мне, что люди эти становым приставом взяты в Крапивну, но для чего или за что — на требование сельского старосты ему, а равно и тем дворовым людям не объяснено никем. Тогда же о причинах арестования сказанных людей мною посланы два отношения приставу 2 стана Крапивенского уезда, за № 303, и в крапивенский земский суд, за № 308; но на оба отношения ответа не получено.[6]

28 числа сельский староста, явившись ко мне с одним из дворовых людей, показали следующее: «спустя месяца три после приезда в село Харинское посредника 2 мирового участка г. Фере, которым после исследования этого дела в то же время нам приказано оставаться в крестьянах, — прибыл г. пристав 2 стана Крапивенского уезда и приказывал нам опять идти к помещику в дворовые, но они отвечали, что «пойдем в дворовые тогда только, когда нам прикажет это наш мировой посредник». После этого становой пристав передал нас ближайшему сотскому, а сей препроводил в крапивенский земский суд, где мы содержались три недели, не получая ни куска хлеба, и для прокормления себя должны были продать имевшееся на нас платье; по прошествии трех недель нас привели в суд и по снятии с нас допроса, отпустили к тестям нашим, которые состоят крестьянами; но помещик по возвращении опять нас требует к себе в услужение, потому мы находимся вынужденными искать защиты прав наших у начальства».

Находясь в недоумении, что всё это значит: законное ли преследование виновных, или произвольное насилие подкупленной полиции, представляю при сем самых людей и всё дело это на рассмотрение Вашего превосходительства и покорно прошу в обоих случаях меня уведомить.


Печатается по тексту, опубликованному в «Русской мысли», 1903, IX, стр. 98—99.


1 Губернатором был П. М. Дараган.

2 О Н. А. Костомарове см. п. № 213.

3 Толстой ошибся: письмо к Костомарову было не от 18 июня, а от 30 июня 1861 г. (см. № 213).

4 Юлий Егорович Фере — мировой посредник 2-го участка Крапивенского уезда Тульской губернии.

5 Оба эти отношения Толстого (приставу 2-го стана Крапивенского уезда и в Крапивенский земский суд) не сохранились.

Кроме этого отношения Толстого в губернское присутствие были направлены мировым съездом: записка по делу сына Костомарова — полковника А. Н. Костомарова, и приказ Толстого харинскому старосте. Костомаров сообщал, что член полиции, прибыв на место для приведения крестьян Моисеева и Алексеева в повиновение, встретил с их стороны явное сопротивление, за что они и были «препровождены в земский суд и отданы уголовному суду», просит «положить конец произволу мирового посредника 4 участка, который, как видно из настоящего дела, не признает никакой законности, не обращает никакого внимания на решения мирового съезда и приказами своими только поощряет людей, отданных уже под суд уголовный за ослушание земской полиции, к новым, большим еще, противлениям, и ведет себя до того произвольно, что помещикам невозможно иметь никаких сношений по мировым учреждениям». Приказ Толстого харинскому старосте см. № 224.

На деле этом сделана помета карандашом: «Оставить без последствий по приказанию губернатора».

### * 294. Тульскому губернатору.

1861 г. Ноября 4. Я. П.


Его Превосходительству, Господину Начальнику Тульской Губернии.


М. В. Д.

Мирового посредника IV участка

Крапивенского уезда.

Ноября 4 дня 1861 года.

№ 349.


В прошедшем октября месяце мною сообщено было приставу 2 стана Крапивенского уезда об исполнении постановления моего касательно отдачи Крапивенским купцом Борхуновым долга крестьянину д. Воробьевки Мирону Никитину, но постановление это до сего времени не исполнено.

Считаю долгом о такой ежемесячно повторяющейся неисполнительности местной полиции довести до сведения Вашего Превосходительства.

Мировой Посредник Гр. Л. Толстой.


Печатается по подлиннику, хранящемуся в Тульском архивном бюро. Началось 6 ноября 1861 г. Окончено 14 ноября 1861 г. На 7 листах.

Написано писарской рукой; подпись Толстого собственноручная.

Канцелярия губернатора в тот же день запросила пристава о причинах невыполнения им требований мирового посредника гр. Толстого. Пристав 8 ноября доложил, что всё исполнено, 15 ноября от начальника Тульской губернии последовал циркуляр градским и земским полициям и градским думам в том, чтобы все законные требования мировых посредников выполнять неупустительно и с особым вниманием, как к предмету первой важности в настоящее время.

### * 295. В Тульское губернское по крестьянским делам присутствие. Непосланное.

1861 г. Ноября 8. Я. П.


М. В. Д.

Мирового посредника

IV участка

Крапивенского уезда.

Ноября 8 дня 1861 года.

№ 354.


В Тульское Губернское

по крестьянским делам

Присутствие.


В прошедшем Августе месяце 16 числа лично объяснено мною Губернскому по крестьянским делам Присутствию, что я не считаю возможным участвовать в Крапивенском Мировом Съезде, и предложен вопрос, имеет ли Посредник право никогда не бывать на Мировом Съезде? Мне было отвечено, что хотя Посредник и не обязан постоянно посещать Мировой Съезд, но официально заявлять этого не имеет права.

Так как мое непосещение Мирового съезда не случайно и не временно, а имеет основанием убеждение мое в бесполезности моего участия в Мировом Съезде, то я вновь то же заявляю и предлагаю тот же вопрос Тульскому Губернскому по крестьянским делам Присутствию с объяснением причин, по которым я уклоняюсь от сей обязанности. В прошлом июле месяце, в присутствии Крапивенского Мирового съезда, о деле Г-на Осипович, состоялось одно постановление, или вовсе никакого, так как мнения всех членов не были ясно формулированы, в отсутствие же мое состоялось другое постановление, совершенно различное от первого, или от тех суждений, которые были выражены Г.г. членами в моем присутствии. Второе постановление записано в журнале неизвестно когда и приведено в исполнение через Земскую Полицию без моего ведома. Об этом случае было мною тогда представлено в Губернское по крестьянским делам Присутствие, с требованием назначения следствия об этом деле; но на представление мое получен ответ только о том, что Мировой Съезд должен уведомлять Мировых Посредников о приведении в исполнение тех постановлений, которые состоялись в их отсутствии. Так как нет основания предполагать, чтобы и во всех будущих совещаниях Мирового Съезда, в случае несогласия одного из членов, постановления большинства не могло бы состояться тем же путем, так как я до сих пор на Крапивенском Мировом Съезде один всегда был мнения противуположного мнениям всех других членов и так как представление мое в Тульское Губернское по крестьянским делам Присутствие осталось без последствий, то и участие мое на Мировом Съезде оказывается совершенно бесполезным и только опасным для моей чести. Вот причины, по которым я не езжу и не намерен ездить на Мировой Съезд.

Просьба же моя в Губернское по крестьянским делам Присутствие состоит в следующем: 1, или на основании моего заявления о намеренном уклонении от обязанностей члена Мирового Съезда, представить высшим властям об увольнении меня от должности; 2, или разрешить мне не участвовать на Мировом Съезде; 3, или произвести следствие о справедливости представляемых мною причин невозможности участвовать в Мировом Съезде и о виновных мне или членам Мирового Съезда представить в Сенат для предания суду; 4, или уведомить меня, на каком основании настоящее представление мое будет оставлено без последствий.

Мировой Посредник Гр. Л. Толстой.


Настоящая бумага написана писарской рукой на бланке и только подпись: «Гр. Л. Толстой» сделана рукой Толстого. Судя по тому, что бумага эта сохранилась в архиве Толстого, видно, что она не была отправлена по назначению.

### * 296. Приставу 2 стана Крапивенского уезда.

1861 г. Ноября 10. Я. П.


Приставу 2 стана Крапивенского уезда.

Артиллерии Поручика

графа Льва Николаевича

Толстого.

Сведение.

На предъявленное мне отношение Тульского Губернского Присутствия от 10 октября за № 1801 имею честь объяснить, что увольнительные акты мною выданы дворовым людям села Никольского не в зимнее время, но еще в июле месяце, но за отсутствием подписи свидетелей возвращены мне. Вторично посланы 30 августа, но почему не переданы дворовым людям, мне неизвестно. Что же касается до мнимого оставления мною без крова и средств к жизни дворовых людей, то хотя Сведение это и несправедливо, я имею честь уведомить, что не считаю нужным давать в отношении помещения дворовых людей никакого обязательства, предоставляя это дело, как зависящее от частной благотворительности и потому не подлежащее суждению мировых учреждений, своему личному усмотрению. Вместе с тем покорно прошу Губернское Присутствие принять необходимые меры для выдачи увольнительных актов, ибо ежели в продолжении трех месяцев увольнительные акты могли быть не выданы дворовым людям, нет причины предполагать, чтобы выдача эта не оттянулась и до будущей зимы.

10 ноября 1861 г.

Гр. Л. Толстой.


Печатается по подлиннику, хранящемуся в Тульском архивном бюро, в фонде Тульского губернского по крестьянским делам присутствия. Дело на 9 страницах. «Сведение» написано чужой рукой; Толстому принадлежит только подпись.

Дело началось рапортом чернского исправника начальнику губернии от 28 сентября 1861 г. за 625, в котором он просил указаний относительно того, как поступить с бывшими дворовыми гр. Л. Н. Толстого по селу Никольскому-Вяземскому, упорно отказывающимися принять от помещика увольнительные акты. (Всего двадцать пять семейств, в количестве ста девятнадцати человек.) Губернатор направил рапорт в Тульское губернское по крестьянским делам присутствие для получения отзыва Толстого и принятия законных мер. В ответ на этот запрос Толстой дал печатаемое «сведение». Тульское губернское по крестьянским делам присутствие в заседании 30 декабря 1861 г. установило, что помещики имеют право увольнять своих дворовых до истечения двухгодичного срока после их освобождения от крепостной зависимости и что Толстой выполнил все требования, связанные с этим досрочным увольнением, и постановлено выдать дворовым людям увольнительные акты через Чернский земский суд.

### 297. В Тульское губернское по крестьянским делам присутствие.

1861 г. Ноября 12. Я. П.


№ 373.

Некоторые сельские общества крестьян[1] заведываемого мною участка изъявили желание открыть сельские школы по прилагаемому уставу, а так как по 8 пункту 51 статьи Общего Положения им, хотя и предоставляется право на совещание об обучении грамоте, но могут ли они основывать такие школы — из Положения не видно; а потому, представляя вопрос этот на разрешение Тульского губернского по крестьянским делам присутствия, покорно прошу о постановлении своем меня уведомить.


Настоящее отношение и приводимый в примечании устав сельских школ печатается по тексту, опубликованному в «Русской мысли», 1903, IX, стр. 99—100. Местонахождение автографов не установлено. Дата первой публикации.


1 Эти общества перечислены Толстым в отношении на имя губернского присутствия от 29 ноября 1861 г.

При отношении Толстым был приложен следующий школьный устав:


Устав сельских школ.

1. Для первоначального устройства школы общество делает сбор от 10 до 15 коп. серебр. с тягла.

2. За право учения каждого мальчика или девочки назначается плата 80 коп. сер. в месяц.

3. Плата за учение вносится в первую половину месяца.

4. Родители могут отдавать детей на месяц и более, но никак не менее одного месяца.

5. Родители, желающие отдать детей на год, платят в год 41/2 р. серебром или 11/2 руб. в треть.

6. Дети учатся Закону Божию, правильно писать и читать гражданскую и церковную печать, считать на цифрах и на счетах, линейному рисованию и церковному пению — там, где учитель будет иметь необходимые для того познания или священнослужители пожелают принять на себя эту обязанность.

7. Преподавание Закона Божия поручается местному священнику бесплатно, по распоряжению епархиального начальства, или за вознаграждение, какое назначит само общество.

8. Ежели в обществе 10 человек взрослых изъявят желание учиться, то два раза в неделю по вечерам в школе будет преподавание Закона Божия, объяснение вопросов, которые будут делать учащиеся, и вообще чтение.

9. Плата, как общественного сбора, так и учеников, вносится учителю.

10. Учитель все расходы по содержанию школы принимает на себя, исключая постройки и отопления.


По постановлению от 20 ноября 1861 г. Тульское губернское присутствие уведомило Толстого: «Порядок открытия училищ для образования детей временно обязанных крестьян указан в общем циркуляре Министерства внутренних дел от 4 ноября сего года, за № 11, расходы же по учреждению обществами или волостями должны быть произведены, согласно п. 10 и 11 ст. 51 и п. 3—5 ст. 78 Общего положения».

29 ноября Толстой вновь обратился по этому же делу в губернское присутствие.

### 298. В Тульское губернское по крестьянским делам присутствие.

1861 г. Ноября 14. Я. П.


№ 375.

Вследствие отношения губернского по крестьянским делам присутствия 30 октября, № 1978,[1] имею честь уведомить, что предложенный мною вопрос на разрешение тульскому губернскому присутствию 21 прошлого октября, за № 329, вопрос возник из следующих случаев:

1. На управляющего имением г. Михаловского принесена жалоба крестьянами, что он, во время нахождения с ними на работах, некоторых из них бил. При разбирательстве дела справедливость показания крестьян подтвердилась, и я, убедившись в виновности управляющего, просил его окончить дело миром, т. е. заплатить крестьянам, подвергнувшимся побоям, денежное удовлетворение, на что г. управляющий согласия не изъявил, а крестьяне остались без удовлетворения.

2. На г. Перцева принесена кандидату[2] моему жалоба дворовою г. Перцева женщиною в нанесении им побоев ей. По разборе дела моим кандидатом, г. Перцев признан виновным, и ему предложено дать дворовой своей женщине хотя малое денежное удовлетворение; но он не согласился. При вступлении моем в должность дело это принято мною неоконченным, а потому, при дальнейшем производстве оного, я приглашал г. Перцева, для принесения оправдания против поданной на него жалобы; но г. Перцев уведомил меня, что лично быть у меня не может, а письменное объяснение считает неудобным, — и затем до сего времени дворовая его женщина остается неудовлетворенною.

3. На землемерного помощника Селезневского крестьянином Ивановым принесена жалоба, что г. Селезневский, во время нахождения Иванова с ним в поле в качестве рабочего, неизвестно на каком основании избил его очень больно, и хотя на предложение мое об удовлетворении Иванова за побои г. Селезневский согласился, но, сколько мне известно, до настоящего времени не удовлетворил его.

Кроме этого были еще некоторые случаи, не говоря о деле г-жи Артюховой,[3] известном губернскому присутствию, оставшиеся точно так же без последствий, как и вышеописанные.


Печатается по тексту, опубликованному в «Русской мысли», 1903, IX, стр. 96—97, по архивным материалам того же дела, как и отношение Толстого от 21 октября 1861 г. Дата и номер отношения первой публикации.

На этом представлении Толстого неизвестно кем сделана надпись карандашом: «Вопрос этот разрешен был дополнительными указаниями. Посему по приказ. нач. губер. дело это оставить без дальнейшего производства».


1 Отношение это неизвестно.

2 С 12 мая по 20-е числа июля 1861 г. вследствие отъезда Толстого в самарские степи должность мирового посредника исполнял кандидат С. Н. Толстой.

3 А. П. Артюхова обвинялась в нанесении побоев ключнице Григорьевой.

### 299. В Тульское губернское по крестьянским делам присутствие.

1861 г. Ноября 29. Я. П.


№ 392.

Во вверенном мне участке волостные общества крестьян волостей: Головлинской, Ламинцовской, Трасненской, Богучаровской и Головеньковской и сельские общества: Ясеньковское, Колпенское, Бабуринское, Подосинковское, Плехановское, Кочанское и Сатинское изъявили желание открыть училища.[1] Основания, на которых открываются эти училища, известны губернскому присутствию по представленному мною уставу при отношении 12 сего ноября, за № 373. Во исполнение циркуляра г. министра внутренних дел, я имею честь уведомить губернское по крестьянским делам присутствие об открытии означенных училищ и вместе с тем предложить на разрешение следующий вопрос: от кого зависит назначение в должность учителя,[2] удаление его от должности и вообще наблюдение зa его деятельностью. Вновь открытые училища подлежат ведомству министерства народного просвещения, как значится по циркуляру г. министра внутренних дел, и потому наблюдению директора гимназии и штатных смотрителей уездных училищ. Полагая, что штатные смотрители уездных училищ, едва успевавшие следить за прежними училищами, не будут в состоянии внимательно наблюдать за вновь открытыми училищами, и что это только номинальное наблюдение может вести к злоупотреблениям и препятствиям к распространению школ, — мне кажется, необходимо было бы учредить более действительный надзор над, в столь большом количестве, вновь учрежденными школами временно-обязанных крестьян. Представляя этот вопрос на разрешение или ходатайство губернского по крестьянским делам присутствия, я считаю долгом присовокупить, что, по моему убеждению, для того, чтобы образ и дух преподавания был соответственен видам правительства и удовлетворял бы требованиям народа, необходимо существенное право назначения и смены учителей предоставить самим обществам, т. е. чтобы общества имели право приговорами назначать и сменять учителей. О постановлении по этому поводу имею честь покорно просить меня уведомить.


Печатается по тексту, опубликованному в «Русской мысли», 1903, IX, стр. 100—101. См. вступ. прим. к п. № 297. Дата первой публикации.


1 Об открытии этих школ см. т. 8, стр. 147—177.

2 Учителей вновь открывшихся училищ Толстой указывает в отношении от 12 декабря 1861 г. и 21 февраля 1862 г.

На это отношение Толстого в деле ни ответа, ни отметки о посылке такового не имеется.

### 300. В Тульское губернское по крестьянским делам присутствие.

1861 г. Декабря 12. Я. П.


№ 399.

Участка моего крестьянские общества волостные: Головеньковское, Трасненское, Ламинцовское,[1] Богучаровское и Кобелевское,[2] и сельские: Ясенковское и Бабуринское, изъявивши желание обучать грамоте своих детей, открыли училища, в которые учителями поступили воспитанники разных учебных заведений, а именно: в Головеньковское — воспитанник казанской гимназии Александр Сердобольский,[3] в Трасненское — воспитанник пензенской гимназии Иван Авксентьев,[4] в Ломинцовское — воспитанник калужской гимназии Алексей Шумилин,[5] в Богучаровское — воспитанник тульской духовной семинарии Петр Морозов,[6] в Кобелевское — воспитанник тульской духовной семинарии Борис Головин,[7] в Бабуринское — воспитанник кишиневской гимназии Альфонс Эрленвейн[8] и в Ясенское — воспитанник кишиневской гимназии Митрофан Бутович.[9] О чем долгом считаю уведомить Тульское губернское по крестьянским делам присутствие.


Печатается по тексту, опубликованному в «Русской мысли», 1903, IX, стр. 101. См. вступ. прим. к п. № 297. Дата дана Успенским.


1 В тексте, опубликованном Успенским, опечатка: Ласнинцовское.

2 Кобелево в 22 км. от Ясной Поляны.

3 Александр Павлович Сердобольский (ум. в 1890 г.) — воспитанник казанской гимназии, был преподавателем в Головеньковской волостной школе в селе Кривцове, открытой 17 октября 1861 г. Толстой считал его даровитым учителем («Ясная Поляна», II, стр. 39). А. П. Сердобольским помещены две статьи в журнале «Ясная Поляна»: «Головеньковская волостная школа» («Ясная Поляна», V, стр. 34—51, и VI, стр. 5—21). В 1870-х гг. был учителем в Казанской учительской семинарии.

4 Иван Ильич Авксентьев — воспитанник пензенской гимназии; был преподавателем в Тросненской (в 8 км. от Ясной Поляны) и Житовской (в 21 км. от Ясной Поляны, открыта в ноябре 1861 г.) школах. Им написаны две статьи для журнала «Ясная Поляна»: «Житовская школа за два месяца» («Ясная Поляна», I, стр. 43—100) и «Заметки о народном чтении» (V, стр. 5—16). О Житовской школе см. также журнал «Ясная Поляна», II, стр. 40. К Авксентьеву относится следующая запись в Дневнике Толстого под 5 ноября 1862 г.: «Учителя плохи... Иван Ильич надежнее всех» (т. 48).

5 Алексей Иванович Шумилин — воспитанник калужской гимназии; был преподавателем в Ломинцевской школе. Им написана статья для журнала «Ясная Поляна»: «Книги Ломинцевской волости» («Ясная Поляна», I, стр. 101—103). Его же имел в виду Толстой в следующем месте своей статьи «О свободном возникновении и развитии школ в народе»: «В Л-ой школе ропот народа был сильнее, чем в прочих. Слабость и необщительность учителя, не пытавшегося объяснить крестьянам преимущества своих приемов, и, главное, уступки их требованиям еще более испортили дело» (т. 8, стр. 172).

6 Петр Васильевич Морозов.

7 Борис Николаевич Головин — воспитанник Тульской духовной семинарии, был преподавателем в Кобелевской волостной школе (Кобелево в 22 км. от Ясной Поляны), а затем в Ясенках (в 6 км. от Ясной Поляны, открыта 1 декабря 1861 г.), сменив учителя М. Ф. Бутовича. В письме к С. А. Рачинскому Толстой писал, что бывшие семинаристы обычно «не выдерживают больше года, запивают или зафранчиваются». Несомненно в число этих семинаристов входил и Головин. Отрицательное отношение к нему проявлялось и со стороны его товарищей. В письме к Толстому от 12 января 1862 г. Сердобольский писал: «Не знаем, что нам делать с Борис Николаевичем (он, как я узнал, плохой учитель)». То же говорит в своей статье «Я[сенковс]кая школа» М. Бутович («Ясная Поляна», февраль, стр. 63, 64, 69).

8 Альфонс Александрович Эрленвейн (1840—1910) — воспитанник кишиневской гимназии, студент Московского университета (1861), учитель в школе, основанной Толстым в Бабурине (1 декабря 1861 г.).

9 Митрофан Федорович Бутович — сын лишенного прав состояния и сосланного в Сибирь, студент Московского университета, учитель учрежденной Толстым школы в Ясенках (с конца октября 1861 г.), а впоследствии в Житовской. Был рекомендован Б. Н. Чичериным. Им написаны следующие статьи в журнале «Ясная Поляна»: «Попытка учительства в Я[сенковс]кой школе» («Ясная Поляна», I, стр. 86—92); «Я[сенковс]кая школа» (II, стр. 63—76); «Попытка учительства в Житовской школе» (V, стр. 17—33); «О Хмелевцовской школе временно обязанного крестьян. Никифора Лункова» (V, стр. 53—68); «Два месяца в Алябьевской школе» (XI, стр. 5—25).

В ответ на это отношение Толстого, а также на отношение от 21 февраля 1862 г. последовало разрешение губернского присутствия открыть означенные училища, «с тем, чтобы преподавание закона божия и главное попечение в этих училищах, на основании 11 и 14 № общих циркуляров Министерства внутренних дел, непременно было вверено священникам, наблюдение за тем возложить на г. мирового посредника».

Весь текст доверенности написан писарской рукой; подпись Толстого собственноручная.

### 301. В Тульское губернское по крестьянским делам присутствие.

1861 г. Декабря 30. Я. П.


1861 г. Декабря 30.

На предъявленное мне отношение Губернского Присутствия от 10 октября, за № 1801, имею честь объяснить, что увольнительные акты мною выданы дворовым людям с. Никольского не в зимнее время, но еще в июле месяце, — но за отсутствием подписи свидетелей возвращены мне. Вторично посланы тридцатаго августа, но почему не переданы дворовым людям, мне неизвестно. Что же касается до мнимого оставления мною без крова и средств к жизни дворовых людей, то хотя сведение это и несправедливо, я имею честь уведомить, что не считаю нужным давать в отношении помещения дворовых людей никакого обязательства, предоставляя это дело, как зависящее от частной благотворительности и потому не подлежащее суждению мировых учреждений, — своему личному усмотрению. Вместе с тем покорно прошу губернское присутствие принять необходимые меры для выдачи увольнительных актов, ибо ежели в продолжение трех месяцев увольнительные акты могли быть не выданы дворовым людям, нет причины предполагать, чтобы выдача эта не оттянулась и до будущей зимы.

Гр. Л. Толстой.


Печатается по тексту, впервые опубликованному в новом сборнике писем Л. Н. Толстого, изд. «Окто», М. 1912, стр. 5—6.

## СПИСОК ПИСЕМ ТОЛСТОГО, НЕ ИМЕЮЩИХСЯ В РАСПОРЯЖЕНИИ РЕДАКЦИИ

### 1861

121. И. С. Тургеневу. Марта 5/17—9/21. Брюссель. Упом. в п. Тургенева от 10/22 марта: «Скажу Вам без обиняков, любезный Толстой, что Ваше письмо меня очень обрадовало, в нем выразилось окончание тех, если не неприязненных, то по крайней мере холодных отношений, которые существовали между нами» (ТТП, стр. 55—56).

122. Б. Н. Чичерину. Марта 5/17—9/21. Брюссель. Упом. в п. Чичерина к Толстому от 22 марта из Парижа.

123. Б. Н. Чичерину (Париж). Марта середина. Брюссель. Упом. в ответном п. Чичерина от 13/25 марта из Парижа.

124. И. С. Тургеневу. Марта середина. Брюссель. Упом. в ответном п. Тургенева от 14/26 марта из Парижа: «Милый Лев Николаевич, хочу отозваться двумя словами на Ваше дружеское письмо — пока Вы еще не уехали из Брюсселя. В особенности меня порадовало известие, что Вы возвращаетесь к искусству: каждый человек так создан, что ему одно дело приходится делать; специальность есть признак всякого живого организма, — а Ваша специальность всё-таки искусство, — это, разумеется, не исключает возможности заниматься и педагогией, особенно в том первобытном виде, какой возможен и нужен у нас на Руси» (ТТП, стр. 58—59).

125. Кн. М. А. Дондукову-Корсакову. Марта 23/апреля 4. Брюссель. Упом. в ответном п. кн. М. А. Дондукова-Корсакова от 23 марта/4 апреля 1861 г.

126. Б. Н. Чичерину. Марта вторая половина. Брюссель. Упом. в ответном п. Чичерина от 16/28 марта 1861 г. из Парижа.

127. Б. Н. Чичерину. Марта 5?/17? — 27?/апреля 8? Брюссель. В своих воспоминаниях Б. Н. Чичерин рассказывает: «Он [Толстой] поехал на несколько дней в Брюссель... Оттуда он писал мне всякий день, и я отвечал ему из Парижа. В одном из его писем было буквально следующее: «Когда Рафаель с картофельно-шишковатыми формами, а картинки Гренье приводят меня в умиление, я ни единой минуты не сомневаюсь, что Гренье выше Рафаеля» («Воспоминания Бориса Николаевича Чичерина. Москва сороковых годов», изд. Сабашниковых, М. 1929, стр. 217).

128. Кн. Е. А. Голицыной. Март. Брюссель. Судя по письму Е. А. Голицыной от конца марта 1861 г., Толстым были написаны, кроме письма к М. Н. Толстой, два письма к Е. А. Голицыной, в марте из Брюсселя. В Дневнике Толстого отмечено под 6/18 апреля.

129. Е. А. Голицыной. Март. Брюссель. См. предыдущий номер.

130. Гр. М. Н. Толстой. Март. Брюссель. См. там же.

131. Кн. Е. А. Голицыной. Неотправленное. Апреля 6/18. Дрезден. Упом. в Дн. под 6/18 апреля.

132. Гр. М. Н. Толстой. Апреля 6/18. Дрезден. Упом. в Дн. под 6/18 апреля.

133. Екатерине А. N. Апреля 6/18. Дрезден. Упом. в Дн. под 6/18 апреля.

134. Кн. Е. А. Голицыной. Апреля 6/18. Дрезден. Упом. в Дн. под 6/18 апреля.

135. Кн. М. А. Дондукову-Корсакову. Апреля начало. Германия. Упом. в ответном письме М. А. Дондукова-Корсакова от 11/23 апреля 1861 г. из Брюсселя: «Я любил всегда литературные произведения графа Толстого, но сознаюсь, что простое, приятное письмо ваше еще более для меня приятнее... Но признаюсь, стал я немного в тупик от противоречия, которое нашел в словах ваших. Вы говорите, что Эйзенах, Веймар суть милейшие городки в мире — но что цивилизации нет никакой, хотя школ пропасть и очень хороших — и я прошу не только любимого моего соотечественника, но и литератора графа Толстого объяснить мне, что разумеет он под словом цивилизация... В ожидании моего по этой статье просвещения я спешу ответить на поручение, мне сделанное. По справкам, мною сделанным, оказывается, что никакого предписания циркуляра министра просвещения для народных школ в Бельгии не существует.

Здесь преподавание свободно, и потому каждый, как говорится, во что горазд, т. е. каждый преподает по-своему. Но дабы дать Вам об этом предмете понятие, я поручил книгопродавцу Классену доставить мне на рассмотрение все первоначальные азбуки и сведения в разных и особенно противоречащихся системах (орфографии)... и тогда выберу и пошлю Вам то, что покажется мне интересным для Вас».

136. Гр. М. Н. Толстой. Апреля конец — мая начало. Москва — Я. П. Упом. в п. Толстого к В. П. Боткину от 26 января 1862 г. Датируется письмом В. П. Боткина от 18/30 апреля 1861 г., на которое Толстой отвечал указанным письмом.

137. Банкиру Duprat (Марсель). Апреля конец — мая начало. Москва. Упом. в п. Толстого к В. П. Боткину от 26 января 1862 г. См. № 230.

138. И. С. Тургеневу. Мая 12. Я. П. Упом. в Дн. под 12 мая.

139. Дейбнеру. Мая 12. Я. П. См. предыдущий номер. Дейбнер — владелец магазина немецких книг в Москве на Кузнецком мосту.

140. Учителю. Мая 12. Я. П. См. там же. Адресат неизвестен.

141. В. И. Трубецкому. Мая 12. Я. П. См. там же.

142. Кн. Ал. Ник. Дондуковой-Корсаковой. Мая середина. Я. П. Упом. в п. А. Н. Дондуковой-Корсаковой от 25 мая 1861 г.

143. И. С. Тургеневу. Мая 26. Богослов. Упом. в п. Толстого к А. А. Фету от 28 мая 1861 г. Письмо это содержало вызов Тургенева на дуэль. См. п. № 211.

144. И. С. Тургеневу. Мая 28. Богослов. Упом. в п. Толстого к А. А. Фету. См. п. № 211.

145. В. И. Михаловскому. Июля 28. Я. П. Упом. в жалобе В. И. Михаловского на имя Тульского губернского присутствия («Русская мысль», 1903, IX, стр. 82—83).

146. Мировому посреднику Чернского уезда Тульской губернии. Июль. Я. П. Упом. в п. к П. Е. Воробьеву от июля 1861 г. См. № 218.

147. Крапивенскому становому приставу. Июль. Я. П. Упом. в представлении крапивенского мирового съезда Тульскому губернскому присутствию от 5 августа 1861 г. за № 55.

148. Крапивенскому уездному предводителю дворянства. Августа 15. Я. П. Упом. в отношении крапивенского предводителя дворянства от 8 января 1862 г. за № 12 на имя Тульского губернского присутствия («Русская мысль», 1903, IX, стр. 102—103).

149. В Тульское губернское по крестьянским делам присутствие. Августа 16. Я. П. Упом. в отношении Толстого в Тульское губернское по крестьянским делам присутствие от 8 ноября 1861 г. См. № 295.

150. А. П. Кологривовой. Июль. Я. П. Упом. в письме помещицы Кологривовой к крапивенскому уездному предводителю дворянства с жалобой на Толстого и в представлении уездного съезда по этому делу («Русская мысль», 1903, IX, стр. 89—90).

151. Крапивенскому уездному мировому съезду. Август. Я. П. О смене старшины села Панина. Упом. в постановлении Тульского губернского присутствия. См. № 288.

152. Крапивенскому уездному мировому съезду. Сентября 16. Я. П. «Уездный мировой съезд по прошению Михаловского потребовал было от гр. Толстого сведения, но Толстой от 16 сентября 1861 года, за № 323, ответил съезду, что «не считает нужным давать никаких сведений по жалобе г. Михаловского на основании ст. 29, 31 и 32 Положения о губернских и уездных по крестьянским делам присутствиях» (Д. Успенский, «Архивные материалы для биографии Л. Н. Толстого» — «Русская мысль», 1903, IX, стр. 88).

153. И. С. Тургеневу. Сентября 23. Москва. Упом. в Дн. под 23 сентября.

154. И. С. Тургеневу. Октября 8. Москва. Упом. в Дн. под 9 октября.

155. Приставу 2 стана Крапивенского уезда. Октября 14? Я. П. Упом. в отношении Толстого тульскому губернатору от 28 октября 1861 г. См. № 293.

156. В Крапивенский земский суд. Октября 14? Я. П. См. предыдущий номер.

157. Г. В. и Н. В. Заслониным. Ноября 24. Я. П. Упом. в жалобе Заслониных в Тульское губернское присутствие («Русская мысль», 1903, IX, стр. 103).

158. В Тульское губернское по крестьянским делам присутствие. Декабря 6. Я. П. Ответ на жалобу Г. В. и Н. В. Заслониных в Тульское губернское присутствие. См. предыдущий номер.

## ПРЕДИСЛОВИЕ К ШЕСТИДЕСЯТОМУ ТОМУ

Среди богатейшего эпистолярного наследия Л. Н. Толстого письма, собранные в шестидесятом томе, займут значительное место. Они охватывают семилетний период (1856—1862), один из важнейших в жизни великого писателя. Эти годы насыщены напряженными идейными и творческими исканиями Толстого, исход которых в значительной мере определил дальнейшую судьбу писателя.

Со страниц настоящего тома как бы возникает образ живого Толстого, ибо письма наряду с Дневником по самому своему жанру отличаются предельной безыскусственностью, они в наибольшей степени запечатлевают черты живой личности писателя. Толстой предстает здесь во всем богатстве своих общественных, литературных, семейно-дружеских отношений и связей. Письма родственникам и друзьям, литературным единомышленникам и министрам, писателям и политическим деятелям, посвященные актуальным общественным и литературным вопросам, содержащие ценные признания о своей творческой работе и жизни, впечатления от современности, сменяются одно другим, отражая многие грани богатой личности их автора.

Исследователь найдет в томе письма, имеющие исключительное значение для изучения литературно-эстетических взглядов писателя, его идейной эволюции, а также творческой истории «Люцерна», «Альберта», «Юности», рассказа «Три смерти», романов «Семейное счастье» и «Декабристы».

В томе впервые собрана воедино разбросанная по разным изданиям многообразная переписка Толстого с Н. А. Некрасовым, И. И. Панаевым, И. С. Тургеневым, А. И. Герценом, A. Н. Островским, Д. В. Григоровичем, В. П. Боткиным, Е. П. Ковалевским, А. А. Фетом, Б. Н. Чичериным, Д. А. Колбасиным и с другими лицами, ярко раскрывающая характер его отношений с современниками и круг его литературных и общественных интересов.

### 1

В конце 1855 г. Толстой приезжает из Севастополя в Петербург прославленным писателем и сразу же попадает в атмосферу предреформенного общественного оживления. Поражение царизма в Крымской войне развязало мощное крестьянское движение в стране. На очередь дня стал вопрос об освобождении крестьян. Бывшие защитники Севастополя не хотели оставаться на положении «крещеной собственности».

И не случайно именно в Севастополе у Толстого возникает мысль об освобождении крестьян. Помимо гуманных чувств, вызванных у него широким общением с крепостными крестьянами в солдатских шинелях и матросских бушлатах, решающее значение имели мотивы социального характера. Толстой проницательно судит о причинах поражения русской армии, видя главную из них в существовании крепостнического строя. Он весь охвачен предчувствием больших общественных перемен, ожидающих Россию. Поэтому вполне естественно в его Дневнике появляются записи о невозможности «жизни правильной помещика образованного нашего века с рабством».[1] Здесь одновременно выражены чувства большого гуманиста и социально мыслящего писателя.

30 марта 1856 г. Александр II, опасаясь нараставшего в народе возмущения против крепостничества, заявил московским дворянам о неизбежности освобождения крестьян. «Лучше отменить крепостное право сверху, — сказал он, — нежели дожидаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу».[2] Вскоре после этой речи «царя-освободителя» Министерство внутренних дел приступило к разработке частных проектов освобождения крестьян.

С этим совпала кипучая деятельность Толстого по подготовке своего проекта освобождения яснополянских крестьян.

22 апреля 1856 г. он записывает в Дневнике: «Ничего не пишу. Мое отношение к крепостным сильно тревожит меня». На следующий день новая запись: «Вечер у Кавелина... Вопрос о крепостных уясняется. Приехал от него веселый, надежный, счастливый. — Поеду в деревню с готовым писаным проектом». 24-го утром Толстой «набросал конспекты проектов», а вечером слушал проект Кавелина и назвал его «прелестным». 25-го днем он уже у Милютина, который объяснил ему «многое и дал проект о крепостном праве... Написал для себя проект проекта и докладной записки».[3]

«Докладная записка» — это черновое письмо, адресованное министру внутренних дел С. С. Ланскому, в котором Толстой излагал условия освобождения своих крестьян. Его беспокоило то обстоятельство, что имение было заложено в Опекунском совете, поэтому он спрашивал, можно ли ему заключить с крестьянами «контракт», согласно которому он освобождает крестьян и дворовых от всех повинностей помещику, отдает им в полное распоряжение общины по 41/2 десятины земли на тягло и обязует их платить в продолжение 30 лет по 5 рублей с десятины. Это письмо явилось итогом как самостоятельных раздумий Толстого над крестьянским вопросом, так и тех бесед, которые он вел с либеральными деятелями реформы.

Таким образом Толстой на первых порах стремится теоретически «уяснить» для себя вопрос об освобождении крестьян, определить юридически-правовые нормы, на основе которых можно отпустить на волю три сотни своих крепостных. И на этом этапе нужными и полезными для него оказываются деятели «крестьянской реформы» — либералы К. Д. Кавелин и Н. А. Милютин, выступающие в роли главных консультантов Толстого по крестьянскому вопросу. Кавелин еще в марте 1855 г. составил «Записку об освобождении крестьян в России», в которой предусматривалось освобождение крестьян с наделением землей. Эта «Записка» и явилась, видимо, основой для его беседы с Толстым.

16 мая Толстой получает отставку, а 17-го уезжает в Москву, где попадает в среду Аксаковых, Хомяковых, Киреевских. Отвергая в целом доктрину славянофилов, отмечая ее схоластичность и ограниченность, писатель склонен признать наличие в их учении «серьезных истин», таких, как «семейный быт; община».[4]

«Крестьянский вопрос» явился главной темой «спора Толстого с славянофилом К. Аксаковым и с западником С. Д. Горчаковым. Утверждение последнего, что «самый развратный класс крестьяне»,[5] вызвало горячий отпор писателя.

Таким образом в течение апреля и мая 1856 г. в Петербурге и Москве Толстой неотступно занят вопросом об освобождении крестьян. Он ознакомился со взглядами различных социальных групп на разрешение «крестьянского вопроса».

Немедленно по возвращении в имение Толстой занялся практическим разрешением вопроса об освобождении своих крестьян. Он был убежден, что облагодетельствует своих крестьян, но последние отнеслись к его «проекту» холодно и не дали никакого определенного ответа, а дальнейшие настойчивые попытки Толстого перевести их с барщины на оброк или добиться заключения с крестьянами «контракта» вызвали в их среде все более и более нараставшее чувство сопротивления и враждебности к барину. И он с раздражением заносит в Дневнике: «Не хотят свободу».[6] Крестьяне же, твердо убежденные, что «в коронацию все крепостные получат свободу» и, может быть, всю помещичью землю без всякого выкупа, видели в его предложениях «одно желание обмануть, обокрасть их».[7] Через каких-нибудь десять дней от веры Толстого в спасительные «проекты» не осталось и следа.

В непосредственном общении с крестьянами писатель остро почувствовал, что над дворянством нависла угроза новой пугачевщины. В этой атмосфере и возникло письмо к Д. Н. Блудову, в котором с исключительной яркостью были выражены политические взгляды Толстого-пятидесятника, его сословно-дворянские интересы. В нем вызывают протест крестьянские притязания на всю помещичью землю, выраженные в формуле: «Мы ваши, а земля наша», он готов согласиться лишь на частичную передачу земли крестьянам, да и то за выкуп. «Деспотизм помещиков породил уже деспотизм крестьян; когда мне говорили на сходке, чтобы отдать им всю землю, и я говорил, что тогда я останусь без рубашки, они посмеивались, и нельзя обвинять их, так должно было быть».

По мысли писателя, «историческая справедливость» требует сохранения собственности на землю за помещиками.

Естественно, что яснополянские мужики отвергли все его «предложения». Толстой растерян и напуган упорным сопротивлением мужиков, ему чудится уже «изменническая рука», которая может с минуты на минуту подложить «огонь бунта», и тогда все здание дворянско-сословной монархии будет охвачено пожаром восстания. Он винит во всем правительство, которое «обходит» этот первостепенной важности вопрос. Для спасения дворянства необходимо скорейшее освобождение крестьян. «Теперь не время думать о исторической справедливости и выгодах класса, нужно спасать всё здание от пожара, который с минуты на минуту обнимет его. Для меня ясно, что вопрос помещикам теперь уже поставлен так: жизнь или земля». По мнению писателя, необходимо возможно скорее «определить» собственность земли за помещиками и освободить крестьян без земли: «время не терпит». «Ежели в 6 месяцев крепостные не будут свободны — пожар».

«Истины» славянофилов, месяц назад казавшиеся Толстому «серьезными», теперь тускнеют в его представлении; он постигает, что славянофильские понятия «община», «мир» лишены какого-либо реального содержания, живой русский мужик далек от пряничного мужика славянофилов. «Уж поговорю я с Славянофилами, — сообщает он Некрасову 12 июня 1856 г., — о величии и святости сходки мира. Ерунда самая нелепая».

Но и советы «умных», либералов Кавелина и Милютина, нисколько не помогали разрешению вопроса. «Как я занялся делом в подробности и увидал его в приложении, — писал Толстой Ковалевскому 1 октября 1856 г., — мне совестно вспомнить, что за гиль я говорил и слушал в Москве и Петербурге от всех умных людей об эманципации... Вопрос стоит вовсе не так, как полагают умные: как решить лучше?.. а как решить скорее?»

Толстому в высшей степени было присуще понимание возможности народного восстания против крепостничества. Отсюда у него такой взволнованный и тревожный тон и в письмах и в разговорах при встрече с друзьями и знакомыми этой поры.

Мысль о восстании, видимо, беспокоила его постоянно. 8 января 1857 г. он делает характерную запись в Дневнике, направленную в адрес правительства: «Помянут мое слово, что через 2 года крестьяне поднимутся, ежели умно не освободят их до этого времени».[8] Эти предположения Толстого не являлись простым отражением боязни за судьбы дворянства — они свидетельствовали об огромной социальной чуткости писателя, потому что в стране действительно назревала революционная ситуация. Он видел, что жизненные интересы крестьян, их сокровенные чаяния, их самые глубокие и давние стремления к свободе органически сочетаются с желанием получить помещичью землю. В пятидесятые годы Толстой не разделял крестьянских интересов, напротив, он выступал с защитой дворянско-сословных интересов, и его оппозиционные «выпады» против правительства шли в этом же направлении.

31 августа 1858 г. Александр II, будучи в Москве, принял представителей московского дворянства и, напомнив им о своей речи, произнесенной более двух лет назад, выразил неудовольствие медленными действиями московского дворянства в деле подготовки освобождения крестьян.

Несколько месяцев спустя, а именно 12 декабря 1858 г., Толстой напишет «Записку о дворянском вопросе» и, никому не показывая ее, сожжет. По дошедшему до нас черновому наброску мы можем заключить о причинах, побудивших его уничтожить записку.

Записка была написана в резко полемическом тоне. Толстой защищал дворянство от обвинений царя. По его мнению, дело освобождения крестьян было подготовлено исторически только усилиями «образованного сословия». «Только одно дворянство со времени Екатерины готовило этот вопрос и в литературе, и в тайных и не тайных обществах, и словом и делом. Одно оно посылало в 25 и 48 годах, и во всё царствование Николая, за осуществление этой мысли своих мучеников в ссылки и на виселицы, и несмотря на всё противодействие правительства, поддержало эту мысль в обществе и дало ей созреть так, что нынешнее слабое правительство не нашло возможным более подавлять ее».[9]

В этой тираде следует выделить необычную для Толстого, но крайне примечательную апелляцию к дворянским революционерам, борцам с крепостничеством.

Вспоминая дворянских революционеров в момент интенсивной подготовки «реформы», писатель воздавал должное их заслугам в деле освобождения народа от крепостничества, но он ошибался, когда в полемическом плане, противопоставляя дворянство царю, писал, что «не он, а дворянство подняло, развило и выработало мысль освобождения», забывая при этом о народе, самом главном и последовательном борце против крепостничества. «Записка» оканчивалась знаменательными строками, написанными в крайне язвительном тоне: «Ежели бы к несчастью правительство довело нас до освобождения снизу, а не сверху, по остроумному выражению государя императора, то меньшее из зол было бы уничтожение правительства».[10] Однако резкость постановки вопроса скорее характеризовала крайнюю степень раздражения, но не определяла его политических убеждений; это и явилось, видимо, главной причиной уничтожения «нецензурной» записки. В письмах и дневниковых записях писателя этой поры, напротив, преобладали высказывания, свидетельствовавшие о том, что он являлся принципиальным противником насильственных методов разрешения социальных вопросов.

Мы задержались на характеристике отношения Толстого к «крестьянскому вопросу» потому, что общественно-политическая позиция писателя определяла его место и роль в литературно-политической борьбе эпохи, своеобразно окрашивала его литературно-эстетические высказывания, обусловливала проблематику художественного творчества и даже его читательские вкусы, симпатии и антипатии.

### 2

21 ноября 1855 г. Толстой, приехав в Петербург и остановившись у Тургенева, сразу же попал в среду писателей, объединенных вокруг одного из лучших журналов эпохи — «Современника». С Некрасовым он уже переписывался до встречи и знал высокое мнение поэта о своем таланте. Тургенев также писал Толстому и выражал желание познакомиться с ним. На следующий день Толстой на обеде у Некрасова знакомится с А. В. Дружининым, 2 декабря — с И. И. Панаевым, 15 декабря — с В. П. Боткиным, в конце декабря — с П. В. Анненковым.

Из всех писателей и критиков круга «Современника» особое значение для выяснения литературно-эстетических взглядов Толстого пятидесятых годов имеют его отношения с Дружининым, Боткиным, Анненковым, и главным образом с двумя первыми. В течение всего 1856 г. Толстой постоянно встречается с ними. В письме к В. П. Боткину 20 января 1857 г. он говорит, что есть у него свой «бесценный триумвират: Боткин, Анненков и Дружинин, где чувствуешь себя глупым от того, что слишком много понять и сказать хочется». Писатель Елисей Колбасин, сообщая в письме к Тургеневу, что «Дружинин теперь звезда первой величины», писал: «Толстой просто на него чуть не молится. Благоговение, которое он питает к Дружинину как критику, комично в высшей степени».[11] И действительно, Толстой не только читает и расхваливает статьи Дружинина, но, может быть бессознательно для себя, воспроизводит их фразеологию в своих письмах этой поры. Он направляет Дружинину рукопись новой повести «Юность» и решение вопроса о ее дальнейшей судьбе ставит в прямую зависимость от его критической оценки. Естественно, что такой пиэтет со стороны Толстого льстил Дружинину, и он продолжал с ним все больше и больше сближаться. «Чем больше узнаю я и его и его талант, — писал Дружинин Тургеневу, — тем более я к нему привязываюсь. Вот настоящая юная и сильная натура, русская, светлая, привлекательная и в капризах и в ребячествах».[12] В таком же тоне говорит и Боткин о своем отношении к Толстому. Он просит Некрасова: «Поклонись Толстому: я чувствую к нему какую-то нервическую, страстную склонность».[13]

Но что мог получить Толстой от общения с этими литераторами, которых он восторженно именует своим «бесценным триумвиратом»?

Литературно-эстетическая позиция этой группы дворянских либералов с особой яркостью раскрылась в ходе полемики о пушкинском и гоголевском направлениях в русской литературе, которая внесла резкое размежевание в лагерь «Современника», наметившееся, впрочем, раньше, в связи с появлением в печати в 1855 г. магистерской диссертации Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности». Диссертация Чернышевского явилась подлинным манифестом материалистической эстетики, она утверждала новые демократические принципы развития искусства, говорила об его огромной общественно-преобразующей роли в жизни.

Естественно поэтому, дворянское крыло «Современника» встретило диссертацию Чернышевского с нескрываемой враждебностью, а на ее автора был обрушен поток самой низменной ругани. Противники Чернышевского, однако, не ограничивались только шумным выявлением своих «чувств», они стремились оказать давление на Некрасова, с тем чтобы он согласился на замену Чернышевского Ап. Григорьевым, более близким им критиком. В. П. Боткин писал Некрасову: «Сегодня был у меня Аполлон Григорьев — он непрочь от участия в «Современнике», но с тем, чтобы Чернышевский уже не участвовал в нем... При твоем контроле Григорьев был бы кладом для журнала... Притом он во всем нам ближе Чернышевского».[14] Тем временем Дружинин взывал к Тургеневу, умоляя его занять более твердую позицию в отношении Чернышевского; он настаивал на том, чтобы Тургенев, Толстой и Боткин «стали господами в журнале, отодвинувши как можно подальше всю его редакцию».[15]

Однако все попытки Дружинина, Боткина, Тургенева вытеснить Чернышевского из «Современника» не имели успеха. Некрасов по своим политическим симпатиям шел в одном русле с революционными демократами, поэтому он в период наиболее острых нападок на Чернышевского передал ему редактирование «Современника».

Дружинин еще осенью 1855 г. перешел в «Библиотеку для чтения», намереваясь как редактор сколотить около этого журнала блок против «Современника». Тургенев связывал с этим большие надежды. «Я много жду от «Библиотеки для чтения» под его командой»,[16] — писал он Боткину. Но журнал с приходом Дружинина, глубоко чуждого демократическим идеалам современности, начал выходить с аполитичным лозунгом на обложке: «ohne hast, ohne rast» (без поспешности, без отдыха), и «Библиотека для чтения» вскоре стала сереньким, бесцветным изданием, что дало основание тому же Тургеневу назвать ее впоследствии «темной и глухой дырой».[17]

Все эти события литературной жизни были хорошо известны Толстому, и он относился к ним далеко не безучастно. В пору своих неудач с разрешением «крестьянского вопроса», 2 июля 1856 г., он написал злое письмо Некрасову, в котором выразил недовольство тем, что редактор «Современника» упустил из журнала Дружинина и высказал свое резкое нерасположение к Чернышевскому. «У нас не только в критике, но в литературе, даже просто в обществе, утвердилось мнение, что быть возмущенным, желчным, злым очень мило. А я нахожу, что очень скверно. Гоголя любят больше Пушкина. Критика Белинского верх совершенства, ваши стихи любимы из всех теперешних поэтов. А я нахожу, что скверно, потому, что человек желчный, злой, не в нормальном положении».

Некрасов, отвечая Толстому, справедливо писал о том, что «здоровые отношения могут быть к здоровой действительности», а русская действительность такова, что дает немало поводов для «искренней злости». Он убеждал Толстого не гасить эти чувства в себе, напротив, «когда мы начнем больше злиться, тогда будем лучше, т. е. больше будем любить — любить не себя, а свою родину», — в этом была заключена другая концепция, другое решение вопроса об отношении к действительности, характерное для революционной демократии. И если Толстой решал проблему в плане личного самоусовершенствования, развития добрых чувств, то Некрасов высказывал мысль о необходимости преобразования самой действительности.

В разгар борьбы либералов против революционно-демократической линии в развитии «Современника» Чернышевский выступил с циклом статей под общим названием «Очерки гоголевского периода русской литературы».[18] В этой работе он наносил новые сокрушительные удары по теории «чистого искусства» и идеалистической эстетике, высказывая мысль, что «исключительно идеей прекрасного» не создано ни одного значительного произведения. При рассмотрении литературно-критического наследия прошлого он главное внимание уделяет центральной фигуре сороковых годов — В. Г. Белинскому. Характеризуя этапы философской и эстетической эволюции великого критика, Чернышевский, как идейный наследник и продолжатель его дела, глубоко разрабатывает материалистические идеи Белинского последнего периода, когда его критика «все более и более проникалась живым интересом нашей жизни...»[19] По его мнению, только литература передовых демократических идей, связанная с жизнью народа, могла выполнить свою роль одной «из главных сил» в общественном развитии.

Е. Я. Колбасин сообщал Тургеневу, что «Очерки гоголевского периода русской литературы» произвели «остервенелое бешенство на Боткина и Анненкова».[20] И это естественно, ибо они фальсифицировали идейное наследие великого критика, стремились загримировать Белинского под дюжинного либерала, совершенно под стать себе, Чернышевский же раскрывал революционно-демократическое и социалистическое содержание учения Белинского — в этом и состоял пафос его «Очерков».

Наиболее фанатичный защитник «чистого искусства» А. В. Дружинин призывал писателей не помнить «зла в жизни» и прославлять «одно благо».[21] Таким образом, критик давал решение проблемы соотношения искусства и жизни, диаметрально противоположное тому, которое было развито Чернышевским в своих работах, не «приговор» о явлениях жизни, а восхваление ее, какова бы она ни была — вот задача искусства в его понимании. В статьях Дружинина звучал откровенный призыв к примирению с действительностью, к отказу от разработки в литературе социальных проблем, к безидейности искусства. В статье «Критика гоголевского периода русской литературы и наше к ней отношение»[22] Дружинин пытался полемизировать с «Очерками» Чернышевского. Однако его статья, содержавшая откровенно реакционные утверждения, не шла ни в какое сравнение со статьями Чернышевского и даже среди лиц, сочувствовавших ему, она получила самую резкую оценку. «...От нее веет холодом и тусклым беспристрастием, — писал Тургенев Колбасину, — этими искусно спеченными пирогами с «нетом» никого не накормишь».[23]

### 3

В литературной полемике пятидесятых годов, в спорах о пушкинском и гоголевском направлениях в русской литературе, в борьбе вокруг наследства Белинского Толстой выступает вместе с «триумвиратом» против Чернышевского. Оформлявшееся в эти годы этическое учение Толстого отдельными своими сторонами несомненно было близко эстетическим теориям «триумвирата». Толстой решает умышленно искать в жизни «всего хорошего, доброго» и отворачиваться от «дурного», он полагает, что «можно ужасно многое любить не только в России, но у Самоедов».[24] Эта проповедь всеобщей любви носила откровенно реакционный характер, означала отказ от борьбы с социальной несправедливостью. В связи с этим ему, естественно, не нравилось, что современные читатели «Гоголя любят больше Пушкина».

Следует сказать, что сам Толстой, чтобы лучше разобраться в происходящей литературно-политической борьбе, все лето 1856 г. перечитывает в новых изданиях Пушкина и Гоголя и поверяет своему Дневнику впечатления от прочитанного. 31 мая он записывает: «Прочел Дон Жуана Пушкина. Восхитительно. Правда и сила, мною никогда не предвиденная в Пушкине».[25] В майской записной книжке за этот же год мы найдем запись и о Гоголе, отразившую размышления Толстого о разных типах писателей, об условиях популярности автора, которая определялась, по его мнению, степенью «любовного» отношения писателя к своим героям. Теккерей и Гоголь не любят своих героев, оттого они «верны, злы, художественны, но не любезны».[26] В дальнейшем записи о чтении Пушкина и Гоголя, перемежающиеся заметками об «упорстве» мужиков, не желающих принимать его предложений, продолжаются, но они не меняют общей линии оценок Толстого, хотя и осложнены неприятием некоторых произведений Пушкина[27] и восторженным отзывом о Гоголе: «Читал Мертвые души с наслаждением»;[28] решающим остается любовь к Пушкину и нерасположение к «злому» Гоголю, характерное и для его литературных друзей.

Продолжавшееся сближение Толстого с «триумвиратом» очень тревожило Чернышевского и Некрасова. Чернышевский видел в Толстом большого художника и не без основания опасался, как бы «литературные гастрономы» не погубили его талант, поэтому он старался воздействовать на писателя, чтобы «получить над ним некоторую власть, а это было бы хорошо и для него и для «Современника».[29]

Некрасов в свою очередь убеждал Толстого не изменять обличительному направлению, идущему от Гоголя, разрабатывать демократическую тематику в своих произведениях. «В нашем отечестве, — писал он Толстому, — роль писателя — есть прежде всего роль учителя и по возможности заступника за безгласных и приниженных».[30]

Однако Толстой оставался маловосприимчивым к этим призывам. После отъезда Некрасова за границу и перехода редактирования журнала к Чернышевскому он записывает в Дневнике: «Редакция «Современника» противна».[31] «Очерки гоголевского периода русской литературы» он презрительно называет «тухлыми яйцами».[32] Е. Колбасин сообщает Тургеневу, что у Толстого «озлобление адское» против Чернышевского и «доверия ни на грош»[33] к нему как к редактору «Современника».

Некрасову это известно, и своими грустными раздумьями он делится с Тургеневым: «Что сказать о Толстом, право не знаю... Панаева он не любит... при нынешних обстоятельствах естественно литературное движение сгруппировалось около Дружинина — в этом и разгадка. А что до направления, то тут он мало понимает толку. Какого нового направления он хочет? Есть ли другое — живое и честное, кроме обличения и протеста?.. Больно видеть, что Толстой личное свое нерасположение к Чернышевскому, поддерживаемое Дружининым и Григоровичем, переносит на направление, которому сам доныне служил и которому служит всякий честный человек в России».[34]

Вероятно, под свежим впечатлением некрасовского письма Тургенев, и ранее относившийся отрицательно к сближению Толстого с Дружининым, в письме к Толстому выражает надежду на скорое разочарование его в этом воплощении «элегантной и джентльменской воздержанности».[35] Имея в виду враждебность Толстого к Белинскому, шедшую в значительной мере от Дружинина, Тургенев горячо и взволнованно защищает перед ним великого критика. Он резонно указывает на то, что Толстой не застал времени Белинского, не пережил того огромного благодетельного влияния, которое критик оказывал на всех своих современников, поэтому он и не может быть справедливым судьей «заслугам Белинского». Тургенев одобряет «Очерки» Чернышевского, значительная часть которых была посвящена Белинскому, он пишет прочувствованные строки о великом критике, «который и радовался, и страдал, и жил в силу своих убеждений».[36] Тургенев в данном случае помогал Чернышевскому и Некрасову в борьбе за Толстого.

Эту задачу Чернышевский отчасти преследовал и в своих литературных выступлениях. Информируя Некрасова о составе двенадцатого номера «Современника» за 1856 г., он писал: «В критике — конец моих «Очерков» и моя статейка о «Детстве», «Отрочестве» и «Военных рассказах» Толстого, написанная так, что, конечно, понравится ему, не слишком нарушая в то же время истину».[37] Эта статья не могла не понравиться Толстому: она была проникнута чувством уважения к таланту писателя и давала изумительно верную и тонкую оценку его особенностей. Возможно, что она и вызвала у Толстого известные чувства симпатии к Чернышевскому. 18 декабря 1856 г. он поехал к Панаеву, «там Чернышевский, мил». А 11 января 1857 г. новая запись в Дневнике: «Пришел Чернышевский, умен и горяч».[38] Однако на этом основании нельзя говорить о каком-то идейном сближении Толстого с Чернышевским, нет, он попрежнему смотрел на него как на представителя другого лагеря, да и в самих записях Толстого преобладают категории чисто эмоционального восприятия личности критика («мил», «горяч»). Сам Чернышевский в письме к А. Н. Пыпину из Вилюйска в ответ на предложение последнего написать воспоминания

о писателях круга «Современника», выделив из этой группы Тургенева, о Писемском, Островском и Толстом сказал: «Мы знали друг друга в лицо, бывали в одних комнатах — вот и все».[39]

Литературно-политическая борьба эпохи самым непосредственным образом воздействовала на Толстого, для которого вопросы искусства приобретают в 1856—1858 гг. исключительную злободневность. Он садится за чтение Белинского. 26 декабря 1856 г. Дружинин сообщал Тургеневу, что Толстой «для того, чтобы понять все наше литературное движение, собирается перечитать все статьи Белинского».[40]

Чтение Белинского оставило глубокий след в творческом сознании Толстого. Оно помогло ему лучше понять и современную литературную жизнь с ее страстной борьбой за утверждение демократических идеалов.

Однако из этого не следует делать далеко идущих выводов. Чтение Белинского несомненно вызвало надлом в отношениях Толстого со своими литературными друзьями, но не принесло ему освобождения из плена их эстетических теорий, которые довлели над его сознанием еще в течение более двух лет. Если Дружинин в его глазах потускнел, оставался Боткин, который не менее упорно проповедывал теорию «чистого искусства». В конце 1856 г. Панаев писал Тургеневу: «Толстой дошел до того, что уверяет, будто шапка, описанная художественно, лучше, чем статья Щедрина... в «Современнике». Если бы издавать журнал по вкусу Толстого, он превратился бы мгновенно в литературный труп».[41]

Глубина расхождений эстетических позиций Толстого и революционных демократов с особой наглядностью раскрывается на их полярном истолковании назначения литературы, искусства в жизни. Чернышевский требовал от литературы активной защиты интересов народных масс, разъясняя, что произведения искусства призваны не бесстрастно протоколировать явления жизни, а судить их, утверждать демократические идеалы. Некрасов в свою очередь видел в русском писателе убежденного поборника интересов народа, он отводил ему высокую и благородную роль «заступника за безгласных и приниженных».[42] Толстой же, как бы полемизируя с основополагающими тезами эстетической теории Чернышевского и Некрасова, записывал в своем Дневнике: «Евангельское слово: не суди глубоко верно в искусстве: рассказывай, изображай, но не суди»[43]. Это утверждение объективистского отношения к жизни, этот идеал писателя-летописца, который, «добру и злу внимая равнодушно», создает произведения, очень милые для чтения, было глубоко чуждо всей материалистической эстетике революционных демократов, проникнутой духом страстной заинтересованности в жизни, духом неукротимой борьбы за воплощение народных идеалов.

Разумеется, эти эстетические «откровения» Толстого доходили до Чернышевского и вызывали в нем бурный взрыв негодования против его «литературных аристархов», «пошлые понятия»[44] которых об искусстве он усвоил. Великий критик, однако, был уверен в том, что Толстой со временем более серьезно будет смотреть на жизнь, иначе будет относиться к задачам искусства, Узнав об отъезде Толстого за границу, Чернышевский в письме к Некрасову выражал надежду на то, что путешествие, может быть, «собьет» с него «ту умственную шелуху, вред, которой он, кажется, начал понимать».[45] Получив, видимо, ряд благоприятных сообщений от Некрасова, Чернышевский в письме к А. С. Зеленому, датированному 15 апреля 1857 г., то есть спустя три месяца после свидания с Толстым, вновь возвращается к вопросу о его убеждениях: «Толстой, который до сих пор по своим понятиям был очень диким человеком, начинает образовываться и вразумляться... и, быть может, сделается полезным деятелем».[46] Этот процесс «вразумления» Толстого, под которым Чернышевский, видимо, понимал нарастание у него глубоко отрицательных суждений о современной политической жизни и известное сочувствие идеям демократии, нашел свое выражение в письмах и Дневнике писателя этой поры, а также в его памфлете «Люцерн». Но вместе с тем поездка за границу усилила стремление Толстого, возникшее еще во время общения со своими «литературными аристархами» истолковать искусство как своеобразный «монастырь», где можно и нужно спрятаться от «грязного потока» политической жизни. Наблюдая в Париже смертную казнь на гильотине, которая потрясла до основания все его верования, он испытывает отвращение к лживой и ханжеской буржуазной демократии и решает, что в этих условиях политической жизни только «законы искусства» дают «счастье всегда».

Боткин спешит уверить Толстого в правоте такого взгляда. «Из... современного политического и религиозного хаоса» он также видит «одно только спасенье — в мире искусства». Сообщая о своем чтении «Одиссеи» Гомера, он пишет: «Усладительная детская сказка, от которой веет чем-то успокоительным, умиряющим, гармоническим. Есть со мной и Илиада, тоже благодатный бальзам от современности».[47]

По возвращении в Россию, наблюдая вновь «патриархальное варварство, воровство и беззаконие», Толстой только укрепляется в своем глубоко отрицательном отношении к политической жизни. Он очень остро чувствует царящую в мире социальную несправедливость, но не находит путей для установления социальной гармонии, для защиты прав поруганной человеческой личности, ему кажется, что можно устраниться от борьбы с социальным злом, уйти от живой жизни за высокие стены искусства: «Благо, что есть спасенье — мир моральный, мир искусств, поэзии и привязанностей. Здесь никто, ни становой, ни бурмистр мне не мешают...»[48] Он следует рекомендации Боткина и всю осень 1857 г. читает Гомера тоже как «бальзам от современности». Но это была очередная иллюзия. Спастись в искусстве от жизни было невозможно. Ровно через два месяца после этого письма к А. А. Толстой он пишет 18 октября 1857 г. ей же о происшедшей у него перемене «во взгляде на жизнь». Смысл этой перемены заключался в решительном осуждении Толстым эгоистической «теории» спокойной жизни. «Мне смешно вспомнить, как я думывал и как вы, кажется, думаете, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаянья, без путаницы жить себе потихоньку и делать, не торопясь, аккуратно всё только хорошее. Смешно! Нельзя, бабушка. Всё равно, как нельзя, не двигаясь, не делая моциона, быть здоровым. Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость». Это письмо является ярчайшим документом во всем эпистолярном наследии великого писателя; в цитированном отрывке из него с предельной остротой выражены черты подлинно ищущей личности, эти слова могут быть отнесены к таким героям романов и повестей Толстого, как Оленин, Пьер Безухов, князь Андрей, Нехлюдов.

Этические рассуждения Толстого в этом письме и близком к нему по теме письме к Боткину и Тургеневу (от 21 октября — 1 ноября 1857 г.) пронизывает плодотворная мысль о том, что в основе воспитания подлинно человеческого характера должна лежать борьба, труд; только победа над трудностями жизни приносит человеку настоящее удовлетворение, «одно законное счастье есть честный труд и преодоленное препятствие».

Вместе с проповедью этического идеала вечно ищущего человека Толстой обращается к осмыслению важнейших проблем искусства. У него возникает замысел повести о бескорыстном талантливом служителе искусства, в окончательном своем виде получившей название «Альберт».

В ноябрьских и декабрьских письмах за 1857 г. к Некрасову содержатся ценные сведения о работе Толстого над этой повестью. «Альберт» является своеобразным трактатом об искусстве на языке искусства. На эту сторону своей повести Толстой обращал внимание Некрасова: «Это не повесть описательная, а исключительная, которая по своему смыслу вся должна стоять на психологических и лирических местах и потому не может нравиться большинству, в этом нет сомнения». В повести говорится о силе «заразительности» искусства, о его неограниченной власти над душой человека. Всех присутствующих в вале игра скрипача ошеломила, перенесла в совершенно другой мир. Альберт — это падший талантливый музыкант, он внешне непривлекателен, пьяница, но когда он играет, он весь преображается, становится властелином, он безраздельно отдается наслаждению искусством и покоряет других своей вдохновенной игрой. В заключительной главе повести художник Петров излагает в своей речи мысли об искусстве, близкие Толстому и всему кругу его литературных друзей. Он говорит о музыканте как о великом человеке, исполнившем в своей жизни «всё то, что было вложено в пего богом». «Он счастлив, он добр. Он всех одинаково любит или презирает, что всё равно, а служит только тому, что вложено в него свыше. Он любит одно — красоту, единственно-несомненное благо в мире». В этом была заключена целая программа, которую пропагандировали в своих статьях Боткин и другие защитники теории «чистого искусства». Во второй редакции повести злободневный характер темы и близость ее к внутренним переживаниям Толстого были выражены еще резче. Герой повести Делесов, подобно Толстому, пытается спастись в искусстве от «всех жизненных противоречий».[49]

Воинствующая защита искусства от влияния «злобы дня» подкрепляется в повести трактовкой проблем художественного творчества в духе идеалистической эстетики. Поэты, артисты далеки от вседневной суетной жизни, во всех своих замыслах и решениях они подчинены единственной инстанции — богу, он вложил в них «искру» творческого огня, поэтому они могут творить только в минуты «озарений» и, разумеется, «бессознательно». Все эти мысли Толстого находят опору в статьях Боткина. Последний в программной статье о стихотворениях А. Фета,[50] с которой Толстой познакомился еще в рукописи и назвал ее «поэтическим катехизисом поэзии», значительное внимание уделяет как раз вопросу о природе художественного творчества.

В соответствии с теорией «чистого искусства» процесс художественного творчества рисуется Боткиным как «невольный акт», как «невольное излияние души», как «бессознательное откровение». «Истинный поэт» свободен от всяких поучительных, общественных целей и задач и в своем творчестве «полон безотчетного стремления высказывать внутреннюю жизнь души своей». Жизнь души такого «избранника» определяется свыше, поэт выступает «как орудие таинственной, высшей силы», в той или другой форме воспроизводя «ее внушения».[51]

Разделяя эстетические теории своих «литературных аристархов», Толстой естественно очень раздраженно оценивает состояние современной русской литературы; его давнее нерасположение к сатире находит свое выражение в резкой неприязни к Щедрину, который был в эти годы самым популярным писателем. Толстой признается, что продолжает сохранять верность знамени «триумвирата». «Дружинин непоколебим. Про себя могу сказать, что я тоже не изменил своего взгляда, но у меня в том меньше заслуги».

Однако как писатель он ощущает себя выбитым из седла, новое направление литературы поддерживается другими людьми, а он и его «старые знакомые» оказались в стороне от столбовой дороги развития русской литературы. Толстого утешает только то, что у него есть другая опора в жизни, кроме литературы, более прочная — Ясная Поляна, есть другие занятия, кроме писания — ведение хозяйства. Он решительно восстает против профессионализации писателя. «Слава богу, я не послушал Тургенева, который доказывал мне, что литератор должен быть только литератор, — писал он Боткину 1 ноября 1857 г. — Эта было не в моей натуре. Нельзя из литературы сделать костыль, хлыстик, пожалуй, как говорил В. Скотт. Каково было бы мое положение, когда бы, как теперь, подшибли этот костыль. Наша литература, т. е. поэзия, есть, если не противузаконное, то ненормальное явление (мы, помнится, спорили с вами об этом) и поэтому построить на нем всю жизнь — противузаконно».

Тем не менее Толстой еще не отказывается от литературы. Резко осуждая «небывалый кавардак», который был поднят в русском обществе «вопросом эмансипации», вызвавшим крайнее возбуждение политических страстей, он с грустью вынужден заметить: «Изящной литературе положительно нет места теперь для публики». Он не на шутку встревожен судьбами искусства, опасаясь того, что «политический грязный поток» может «загадить» его. Поэтому Толстой спешит убедить Боткина в необходимости организовать с привлечением Тургенева и Фета издание чисто художественного журнала, призванного спасти гибнущее искусство. По замыслу Толстого, журнал должен стоять выше всех направлений, не вмешиваться в полемику совершенно, не считаться с запросами публики. «Цель журнала одна: художественное наслаждение, плакать и смеяться. Журнал ничего не доказывает, ничего не знает. Одно его мерило — образованный вкус».

У Тургенева идея издания журнала, посвященного «исключительно художеству», встретила сдержанный прием: он в это время думал «об основании журнала, исключительно посвященного разработке крестьянского вопроса».[52] Боткин, мало веря в успех журнала, отнесся отрицательно к затее Толстого. Дружинин же, сообщая Толстому о согласии Анненкова, Майкова и других принять участие в новом журнале, тут же писал, что большинство из них «клонит к аренде» «Библиотеки для чтения», что совершенно не устраивало Толстого; он думал, что новый журнал должен быть действительно новым, «без составившегося о нем мнения».[53] Журнал так и не состоялся.

Мысль об издании чисто художественного журнала была последней неудавшейся попыткой соединения всей «изящной словесности» «на одном пункте»,[54] и в то же время для Толстого в личном плане это был последний акт его дружбы с «триумвиратом».

Идея морально-этического истолкования искусства, возникшая у Толстого еще в самом начале его творческого пути, известное нерасположение к сатире («сатира не в моем духе», — записывал он в Дневнике) способствовали сближению писателя с эстетическими позициями «триумвирата», которые резко противостояли обличительному направлению в русской литературе и его главному представителю — Щедрину. Значение художника, равносильное жрецу или прорицателю, «избраннику» бога, как проповедывали Дружинин и особенно Боткин в своих статьях, также не могло не импонировать честолюбивым чаяниям Толстого.

Но для его литературных друзей было характерно отстранение от политической жизни, глубокая враждебность демократическим идеям, отрыв от народа, это были гурманы и эстеты, жившие в мире чисто литературных интересов. Толстой также пытается уйти от решения политических вопросов, он прямо и открыто декларирует: «Я не политический человек».[55] «Политические законы» для него «ужасная ложь», «я не вижу в них ни лучшего, ни худшего». Все это являлось проявлением не силы, а слабости писателя, доказывало его полную беспомощность в решении мучивших его политических вопросов современности. Однако, несмотря на то, что отдельные высказывания писателя этой поры перекликались со статьями Дружинина и Боткина, Толстой был по своим интересам неизмеримо шире всех их вместе взятых. «Литературные друзья» не могли дать ответы на социальные вопросы, волновавшие писателя, не в состоянии они были облегчить и морально-этические искания Толстого, поэтому, естественно, их дороги впоследствии резко разошлись.

### 4

Разрыв с демократическим крылом «Современника», увлечение, хотя и кратковременное, идеями «искусства для искусства» не могли не сказаться и сказались крайне отрицательно на творчестве Толстого. Произведения, написанные им в 1857—1859 гг., отличаются значительным обеднением тематики. От больших, общенациональных тем, поднятых в «Севастопольских рассказах», «Двух гусарах», в «Утре помещика», Толстой обратился к разработке второстепенных проблем, которые имели значение разве для узкого круга литературных интеллигентов.

В свое время «Севастопольские рассказы» явились выходом писателя из мира субъективных переживаний («Детство» и в значительной мере последующие части автобиографической трилогии) к широким, общенациональным проблемам; тогда Толстой осмысливал переживания своих героев в аспекте больших исторических задач, стоявших перед страной; в его творчество ворвалась широкая демократическая струя, шедшая от народа и определившая трактовку этических проблем этих рассказов. Произведения же, написанные в период увлечения идеями «чистого искусства», начиная с «Юности» и кончая «Семейным счастьем», каждое по-своему, являлись признаком несомненного снижения творчества Толстого. Этим в значительной мере и объяснялся полный неуспех его «милых» повестей. Реакционные идеи «чистого искусства» не могли оплодотворить творческую мысль Толстого, как и любого другого подлинного художника.

Некрасов со своим тонким критическим чутьем сразу же почувствовал новые тенденции в творчестве Толстого, чуждые принципам «натуральной школы». Делясь с Тургеневым своими огорчениями, вызванными резкими выпадами Толстого против Чернышевского и «обличительного направления», Некрасов отмечал вместе с тем, что Толстой ведь «сам доныне служил»[56] этому направлению. Это очень важно: в литературно-эстетической позиции Толстого произошли настолько значительные перемены, что Некрасов вынужден констатировать его отход от нового направления в литературе.

Письмо было написано 30 декабря 1856 г. В это время «Современник» вел Чернышевский. Еще в ноябрьских и декабрьских письмах к Некрасову он сообщал, что ожидает новую повесть Толстого для январской книжки журнала. 5 декабря 1856 г. он радостно писал Некрасову: «Первая книжка на следующий год будет, вероятно, очень хороша. В ней будет «Юность» Толстого, — вся, если Островский не пришлет своей повести, или половина, если получим во-время повесть Островского».[57] Островский не прислал своей повести, и «Юность» Толстого полностью появилась в январской книжке «Современника» за 1857 г.

Этому предшествовало следующее.

Закончив 24 сентября 1856 г. работу над повестью, Толстой находился в сильном сомнении: давать ей ход или не давать. Повесть ему не нравилась, «особенно по небрежности языка, растянутости», и он направил ее «своему» критику Дружинину. Последний прочитал повесть за несколько дней и уже 6 октября написал Толстому письмо, в котором содержалось немало критических замечаний, но общая оценка «Юности» была восторженной. Тем не менее даже Дружинин отмечал ограниченность той читательской аудитории, которую найдет новая повесть Толстого; по его мнению, «Юность» написана не «для массы читателей». «По замыслу и по сущности труда — ваша «Юность» будет гастрономическим куском лишь для людей мыслящих и чующих поэзию».[58] Это примечательные слова.

В ответном письме от 19 октября Толстой благодарит Дружинина за «славное, искреннее и дружеское письмо и слишком лестный суд» и обещает непременно, в соответствии с его указаниями, «исправить всё, что можно». Через неделю Толстой писал Панаеву, что он доволен его распоряжением поместить «Юность» в январской книжке: «Она одобрена моим критиком, чему я очень счастлив, и стало быть на нее Вы можете [рассчитывать] наивернейше».

Естественно, что повесть была с радостью встречена и В. Боткиным. 19 декабря Толстой записал в Дневнике: «У Панаева обедал, Боткин в восхищении от Юности».

Новая повесть Толстого как заключительная часть трилогии непосредственно примыкала к ранее вышедшему «Отрочеству», но в ней были и существенно новые идейные мотивы. Здесь впервые теория нравственного самоусовершенствования получила свое наиболее полное выражение. Она возникла как непосредственный отклик на современность и заключала в себе специфически толстовское решение проблемы личности и общества, выражала «новый взгляд на жизнь, ее цель и отношения». Здесь как в зерне таилось все этическое учение Толстого, разработанное им во всех своих деталях в восьмидесятые годы.

Герой «Юности», Иртеньев, ревностно исповедует религию «комильфотности». Он делит всех людей на «порядочных», к которым относились только аристократы, и «непорядочных», во втором разряде выделяя особо простой народ, не заслуживающий ничего кроме «презрения». Героя охватывали «ненависть и презрение к девяти десятым рода человеческого».[59]

Признания героя повести о пережитых им чувствах глубокого презрения к простому народу могли быть истолкованы в условиях второй половины пятидесятых годов как аристократическая реакция на демократическое движение в стране. Так именно и было это понято Чернышевским, который после ознакомления с «Юностью» высказал свое глубоко отрицательное суждение о ней в письме к Тургеневу. Это письмо имеет огромное значение для понимания причин падения репутации Толстого в демократических кругах «Современника», а также для объяснения последующих творческих неудач писателя, первооснову которых критик видел в пагубном влиянии реакционных идей «чистого искусства» на его творчество.

Чернышевский писал:

«Мне досадно, что Вы по своей доброте не обрываете уши всем этим господам нувеллистам и всем этим господам ценителям изящного, которые сбивают с толку людей подобных Толстому — прочитайте его «Юность». — Вы увидите, какой это вздор, какая это размазня (кроме трех-четырех глав) — вот и плоды аристарховых советов — аристархи в восторге от этого пустословия, в котором 9/10 — пошлость и скука, бессмыслие, хвастовство бестолкового павлина своим хвостом, — не прикрывающим его пошлой задницы, — именно потому и не прикрывающим, что павлин слишком кичливо распустил его. Жаль, а ведь есть некоторый талант у человека, но гибнет оттого, что усвоил себе пошлые понятия, которыми литературный кружок руководствуется при суждениях своих»[60].

Здесь все высказано с удивительной силой критической проницательности. «Ценители изящного», «аристархи» — это Дружинин, Боткин, Анненков, которые своими «пошлыми» суждениями об искусстве губили талант Толстого.

В последних главах «Юности» Толстой рисует общение Иртеньева с демократической, не «комильфотной» частью студенчества. Новые товарищи заронили в его сознание семена сомнения в истинности своих убеждений. Толстой объективно осуждал теорию «комильфотности», теорию дворянско-сословной, аристократической исключительности. Здесь уже содержались зерна последующей демократизации его творчества. Эти главы и были в числе тех трех-четырех, которые понравились Чернышевскому. В «Заметках о журналах» он писал: «В последних главах «Юности», которая напечатана в этой книжке «Современника», читатели, конечно, заметили, как с расширением сферы рассказа расширяется и взгляд автора. С новыми лицами вносятся и новые симпатии в его поэзию, — это видит каждый, припоминая сцены университетской жизни Иртеньева».[61]

Однако конец «Юности», отражая возможность появления новых тенденций в творчестве Толстого, естественно, не определял идейного лица повести. Последующие произведения подтвердили проницательность критических суждений Чернышевского. Действительно, продолжавшееся общение Толстого с «триумвиратом» приводило его все к новым и новым творческим срывам и неудачам.

Известным исключением из этого был «Люцерн», написанный на основе заграничных впечатлений Толстого и в этом смысле явившийся своеобразным творческим отчетом писателя о своей поездке. По значительности своей темы он стоит в ряду лучших произведений Толстого, это итог его раздумий над политическими проблемами, которые выдвинула перед ним европейская жизнь. В письмах к В. П. Боткину от 8, 9 и 21 июля 1857 г. писатель рассказал о возникновении замысла «Люцерна» и о работе над этим рассказом; письмо от 8 июля включает в себя и черновую редакцию «Люцерна».

Первые недели пребывания Толстого за границей проходят в наслаждении «социальной свободой», о которой он в России «не имел даже понятия»; за внешне демократическими формами политической жизни он не увидел еще всех кричащих противоречий буржуазного общества. Сильнейший удар по его благодушию был нанесен сценой гильотинирования. Весь демократический маскарад вдруг сразу исчез, и перед ним предстала во всей своей отвратительной наготе буржуазная действительность. За этим последовали другие «обстоятельства», которые окончательно разоблачили перед Толстым лживость буржуазной демократии и антинародную сущность буржуазной культуры. Факт с бродячим певцом, развлекавшим праздную публику и не получившим за это ни копейки, потряс Толстого, и он немедленно решил осмыслить свои наблюдения над жизнью буржуазной Европы. Так возник рассказ «Люцерн».

В «Люцерне» Толстой разоблачает ханжескую буржуазную демократию, все эти пресловутые буржуазные «свободы», которые существуют только для тех, кто богат, кто имеет деньги. В самой демократической стране Европы — Швейцарии — республиканские законы обращены против бедных. У писателя в связи с этим срываются гневные слова: «Паршивая ваша республика!.. Вот оно равенство».[62] Толстой защищает в бродячем певце человека, а бессердечные и чопорные английские буржуа не хотят признавать в нем человека. Капитализм душевно опустошает людей, калечит их, буржуазная толпа жестока и бессердечна.

Что же надо делать? Как бороться с существующим буржуазным порядком, искажающим природу человека? И кто должен руководить человеком в его стремлениях к добру? Толстой дает такой ответ на все эти вопросы, из которого впоследствии разовьется целое религиозно-этическое учение: «Один, только один есть у нас непогрешимый руководитель, всемирный дух, проникающий нас всех вместе и каждого, как отдельную единицу, влагающий в каждого стремление к тому, что должно». Человек обязан слушать голос совести и жить в соответствии с его велениями. Так уже здесь Толстой вслед за «Юностью» продолжает закладывать основы своей теории нравственного самоусовершенствования как панацеи от всех социальных зол. Так уже здесь обнаруживаются кричащие противоречия учения Толстого. С одной стороны, гневные обличения буржуазной цивилизации, калечащей человека, с другой стороны, усладительные рулады о всеобщем примирении и всеобщей любви, апелляции к «всемирному духу», заключавшие в себе глубоко реакционный смысл.

Однако Толстой не нашел достаточно выразительных художественных средств для воплощения темы критики капитализма в пятидесятые годы. Его «Люцерн» по своей художественной форме, по своему жанру своеобразно сочетает протокольную точность дневниковой записи и публицистическую обнаженность памфлета, — вот почему он, видимо, не произвел того впечатления на читателя, которого ожидал Толстой. Тургенев назвал «Люцерн» «морально-политической проповедью».[63] Да и сам Толстой, получив сентябрьскую книжку «Современника», пережил полное разочарование в своей «статье», как он называл «Люцерн». 11 октября 1857 г. он писал Некрасову: «Я совершенно надул себя ею да и вас кажется». Спустя некоторое время он записывает в Дневнике: «Репутация моя пала, или чуть скрыпит, и я внутренне сильно огорчился; но теперь я спокойнее, я знаю, что у меня есть что сказать, и силы сказать сильно; а там, что хочет, говори публика. Но надо работать, добросовестно положить свои силы, тогда пусть плюет на алтарь».[64]

Однако надежды Толстого «реабилитировать» себя, восстановить свое пошатнувшееся имя новыми произведениями, не оправдались. Появившийся в августовской книжке «Современника» за 1858 г. «Альберт» был встречен писателями и критикой холодно, последняя не посвятила ему ни одной сколько-нибудь значительной статьи. Причину этого хорошо раскрыл Некрасов в письме к Толстому от 16 августа 1857 г., когда мотивировал свой отказ поместить «Альберта» в «Современнике». В повести, по его мнению, описывается не жизнь, а ее исключения, не то, что имеет широкое значение, а то, что возбуждает интерес лишь у узкого круга «любителей изящного». «Эх! пишите повести попроще, — советовал Некрасов, обращая его внимание на необходимость демократизации тематики, — я вспомнил начало вашего казачьего романа (так называлась первоначально повесть «Казаки». — С. Б.), вспомнил двух гусаров — и подивился, чего вы еще ищете — у вас под рукою и в вашей власти ваш настоящий род, род, который никогда не прискучит, потому что передает жизнь, а не ее исключения...»[65] И сам Толстой понимал, что его повесть — «несчастный всеми забракованный музыкант» — «не может нравиться большинству». Здесь, быть может, сильнее всего сказался отход Толстого от общественно-значительных тем в своем творчестве.

Наиболее острый в социальном отношении рассказ этой поры «Три смерти»[66] также уводил читателя от больших социальных проблем современности в область религиозно-этических размышлений о смерти. Правда, в рассказе показано, что мужик Федор умирает значительно проще, чем кривляющаяся барыня, которая судорожно цепляется за жизнь, но еще проще и естественнее умирает дерево. Проблема смерти и бессмертия глубоко волновала Толстого, и это нашло свое отражение в рассказе. Но русского мужика волновали не религиозно-этические вопросы, не ритуал умирания, а глубочайшие и наиболее существенные вопросы жизни, и главнейший из них — вопрос о раскрепощении, о получении личной свободы и земли. Эти переживания мужика были отражены в Дневнике и переписке Толстого, но не стали темой его художественных произведений. Он не мог изобразить мужика «во весь рост» потому, что не знал еще с достаточной глубиной «нравственной жизни» народа, был оторван от него.

Роман «Семейное счастье», появившийся уже после окончательного разрыва Толстого с «Современником» на страницах «Русского вестника»,[67] тоже не отличался сколько-нибудь значительной тематикой.

Письма Толстого к В. В. Арсеньевой, помещенные в настоящем томе, с достаточной полнотой раскрывают автобиографическую основу этого романа. На склоне лет Толстой, в письме к П. И. Бирюкову от 27 ноября 1903 г., вспоминая о своих увлечениях в молодости, писал: «Потом главное, наиболее серьезное — это была Арсеньева Валерия. Она теперь жива, за Волковым была, живет в Париже. Я был почти женихом («Семейное счастье»), и есть целые пачки моих писем к ней».[68] Таким образом, основная тема романа была глубоко личной. Толстой собирался жениться, и поэтому его волновали вопросы будущих отношений с женой.

Если можно говорить о социальной теме в этом произведении, то это тема утверждения патриархальной усадебно-помещичьей жизни, которая противопоставлена свету, «праздности, роскоши глупого общества».[69] В романе высказывается мысль о пагубном влиянии светской жизни на «семейное счастье». Герой и героиня вели тихую и мирную жизнь, которая приносила им свои маленькие радости, и ничто не омрачало ее. Но стоило им прожить несколько месяцев в Петербурге, как все неузнаваемо переменилось. Уже не было прежней задушевности в отношениях между ними, напротив, появились холодность, отчужденность. Светская жизнь, таким образом, лишает человека чистоты и искренности переживаний и воспитывает в нем притворство, лживость, холодную, расчетливую любезность. Она разрушает «семейное счастье». Чистый эмоциональный мир героини после нескольких месяцев светской жизни оказывается загрязненным.

Существенный недостаток романа — в полном отсутствии социальной, общественной мотивировки душевной жизни героев, в нем нет воздуха эпохи. Героиня, ведя от своего имени повествование, главное — если не исключительное — внимание сосредоточивает на анализе своих собственных чувств и переживаний, на истории своей души, и в замкнутый мирок ее интимных волнений, естественно, почти не попадают социальные отражения эпохи. В художественном отношении роман явился свидетельством утраты Толстым своего собственного творческого лица — это был крайний результат пагубного влияния «литературных друзей».

Несмотря на серьезные недостатки, роман получил полное одобрение Боткина, настоявшего на том, чтобы Толстой его напечатал. И только в корректурах автор «увидал», «какое постыдное», «мерзкое сочинение» его роман, «во всем слова живого — нет. И безобразие языка, — вытекающее из безобразия мысли, невообразимое». Он укоризненно писал Боткину: «Вы меня подкузьмили, чтобы отдать это, будьте же за то и вы поверенным моего стыда и раскаянья! Я теперь похоронен и как писатель и как человек».

Боткин, разумеется, бросился утешать Толстого; во второй части его романа он нашел «большой внутренний драматический интерес», «превосходный психологический этюд», «глубоко схваченные изображения природы», однако, эти утешения слабо действовали на писателя. Толстой из своей последней творческой неудачи сделал далеко идущие выводы. Одновременно с письмом к Боткину 3 мая 1859 г. он писал А. А. Толстой: «Еще горе у меня. Моя «Анна», как я приехал в деревню, и перечел ее, оказалась такая постыдная гадость, что я не могу опомниться от сраму и, кажется, больше никогда писать не буду». 11 мая в ответном письме Боткину он признавался: «Поверите ли, как вспомню только содержание моей повести или читая найду что-нибудь напоминающее, краснею и вскрикиваю». Неудача с «Семейным счастьем» оставила глубокий след в сознании Толстого. Прошло лето 1859 г., наступила осень — время наибольшего подъема творческой энергии, но «конфуз» с романом не забыт, больше того, созрело решение окончательно оставить литературу. В начале октября Толстой пишет Фету: «...я вас люблю, дяденька, руку на сердце. А повести писать все-таки не стану. Стыдно, когда подумаешь: люди плачут, умирают, женятся, а я буду повести писать, «как она его полюбила».

Одновременно с этим (9 октября) на уговоры Дружинина дать ему для журнала новую повесть Толстой отвечал: «Теперь... как писатель я уже ни на что не годен. Я не пишу и не писал со времени Семейного Счастья и, кажется, не буду писать. Льщу себя, по крайней мере, этой надеждой. Почему так? Длинно и трудно рассказать. Главное же — жизнь коротка, и тратить ее в взрослых летах на писанье таких повестей, какие я писал — совестно. Можно и должно и хочется заниматься делом. Добро бы было содержание такое, которое томило бы, просилось наружу, давало бы дерзость, гордость и силу — тогда бы так. А писать повести очень милые и приятные для чтения в 31 год, ей-богу руки не поднимаются».

Это письмо очень важно для понимания идейных истоков духовного кризиса Толстого. Общение с «бесценным триумвиратом» привело его к полному творческому опустошению.

В исходе этого периода Толстой дошел до писания «милых» повестей для узкого круга любителей изящного, которые стали вызывать в нем глубокое раскаяние, у него даже проскальзывает мысль об отречении от всего написанного в эти годы.

Толстой понимает ложь теории «чистого искусства» и под натиском «обличительного направления» приходит к отказу от литературы, к поискам более существенных опор в жизни. Характерно, что несостоятельность теории «чистого искусства» он на первых порах воспринимает как кризис литературы вообще и на этой основе принимает решение о невозможности для себя продолжать художественное творчество.

Отказ от литературы был для Толстого тяжелым актом. Он пытался заполнить образовавшуюся душевную пустоту «то охотой, то светом, то даже наукой». Но тем не менее в нем происходил сложный процесс идейного самоопределения. Толстой мучительно освобождался от груза обветшалых эстетических теорий своих бывших «литературных друзей» и вырабатывал новые нормы отношения к литературе. Уже через несколько месяцев в его высказываниях о литературе появляются принципиально новые идейные моменты, он решительно осуждает литературу с морально-этических позиций и находит, что «писание повестей, приятных для чтения... дурно и неблагопристойно», а «самообольщение» так называемых художников есть «мерзейшая подлость и ложь». «Всю жизнь ничего не делать и эксплуатировать труд и лучшие блага чужие, за то, чтобы потом воспроизвести их — скверно, ничтожно, может быть, есть уродство и пакость, которой я слишком много видел вокруг себя мерзких примеров, чтобы не ужаснуться...»[70] Спустя полгода в письме к Фету он вновь повторит: «Искусство есть ложь, а я не могу любить прекрасную ложь»[71].

Так Толстой приходит к пониманию бесплодности идей «чистого искусства» и к окончательному разрыву со своими «литературными друзьями». Он обращает свои взоры к народу и в широком общении с ним черпает новые силы для возврата к подлинно эпическому творчеству.

### 5

Публикуемый том писем содержит неоценимый материал для изучения читательских вкусов Толстого. Наряду с кратко выраженными суждениями о только что прочитанных новых произведениях в письмах нередко можно найти развернутую оценку таланта писателя, характеристику его сильных и слабых сторон. Читательские интересы Толстого необычайно широки, от Фета до Некрасова все попадает в поле его зрения и сопровождается высказываниями, порой вносящими серьезные поправки в его отвлеченные литературно-эстетические суждения.

В письме к В. В. Арсеньевой от 7 декабря 1856 г. Толстой рекомендует ее вниманию «Обыкновенную историю» Гончарова: «прочтите эту прелесть». Он отмечает огромное познавательное значение этого произведения: «Вот где учишься жить. Видишь взгляды на жизнь, на любовь, с которыми можешь ни с одним не согласиться, но зато свой собственный становится умнее и яснее».

Толстого радуют успехи Островского-драматурга. «Доходное место», по его мнению, — «чудо». «Островский не шутя гениальный драматический писатель», — пишет он Боткину из Москвы 29 января 1857 г. В тот же день он признается А. Н. Островскому: «...я никогда не перестану любить тебя и как автора и как человека». Он восхищается лирическими стихотворениями Фета, удивляясь, «откуда у этого добродушного толстого офицера берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов»,[72] и находит сильные и хорошие слова для оценки некрасовской «Тишины»: «Это самородок и чудесный самородок».[73] Он верно судит о тургеневской «Асе»: «Самая слабая вещь из всего, что он написал»,[74] и в восторге от «Обломова»: «Обломов — капитальнейшая вещь, какой давно, давно не было».[75] В романе Тургенева «Отцы и дети» он не находит «ни одной страницы, которая брала бы за душу».

Но нужно заметить, что в этих оценках не все было справедливым: Толстой переоценил Фета и слишком сурово отнесся к Тургеневу, потому что проблематика его романов была далека от идейных запросов писателя.

При этом, разумеется, следует помнить, что читатель и писатель были в Толстом едины. В этой связи не лишено интереса признание Толстого в письме к Дружинину от 16 апреля 1859 г.; после восторженных слов о романе Гончарова «Обломов» он писал: «Я же с тех пор, как стал литератором, не могу не искать недостатков во всех больших и сильных вещах и об Обломове многое желаю поговорить».

Изучение огромного материала, заключенного в дневниках и письмах Толстого, позволит воссоздать формирование литературно-эстетических и критических взглядов Толстого во всей их сложной противоречивости.

Заключительная часть настоящего тома содержит письма, характеризующие педагогическую деятельность Толстого в начале шестидесятых годов.

Толстой стремится распространить опыт Яснополянской школы возможно шире. С этой целью, по его мысли, необходимо создать «общество народного образования», которое обязано будет открывать новые народные школы, издавать свой журнал и осуществлять другие просветительные мероприятия. Мотивируя необходимость самого широкого распространения образования среди народа, Толстой отмечает полное равнодушие царского правительства к этим вопросам. 12 марта 1860 г. он пишет Е. П. Ковалевскому: «...насущнейшая потребность Русского народа есть образование. Образования этого нет. Оно еще не начиналось и никогда не начнется, ежели правительство будет заведывать им».

Размышления Толстого над вопросами народного просвещения приводят его к широким социальным обобщениям. Ему кажется, что образование есть тот рычаг, при помощи которого можно изменить все общественное устройство к лучшему, но для этого нужно «слить все классы в знании науки». Перед ним во всей остроте возникает проблема, поставленная Белинским еще в «Литературных мечтаниях», о разобщенности народа и «образованного общества», порожденного в России реформами Петра I. Об эпохе Петра Толстой в письме к H. Н. Страхову 17 декабря 1872 г. заметит: «Весь узел русской жизни сидит тут». Одно из действенных средств преодолений сословной разъединенности он видит в широком распространении просвещения среди народа. «Не нам нужно учиться, а нам нужно Марфутку и Тараску выучить хоть немножко того, что мы знаем».[76] В письме к Боткину от 26 января 1862 г. он выдвигает типично просветительский тезис: «Покуда не будет большого равенства образования — не бывать и лучшему государственному устройству».

В настоящий том включены впервые опубликованные в 1941 г. письма Толстого к Герцену, имеющие исключительное значение для изучения отношения писателя к «крестьянской реформе», а также для творческой истории романа «Декабристы». Толстой, находясь за границей и пользуясь скудной информацией, тем не менее проницательно судит о крепостническом характере «реформы» и выражает известное сочувствие мужикам, надежды которых оказались обманутыми. 9 апреля 1861 г. он пишет Герцену: «Читали ли вы подробные положения о освобождении? Я нахожу, что это совершенно напрасная болтовня. Из России же я получил с двух сторон письма, в которых говорят, что мужики положительно недовольны. Прежде у них была надежда, что завтра будет отлично, а теперь они верно знают, что два года будет еще скверно, и для них ясно, что потом еще отложат и что всё это «господа» делают».

По возвращении в Россию Толстой принимает пост мирового посредника и возобновляет свои школьные занятия. В начале августа 1861 г. он сообщает А. А. Толстой: «Есть у меня поэтическое, прелестное дело, от которого нельзя оторваться — это школа». Ниже в том же письме он пишет и о своей деятельности мирового посредника: «Посредничество интересно и увлекательно, но нехорошо то, что всё дворянство возненавидело меня всеми силами души и суют мне des bâtons dans les roues[77] со всех сторон». Ненависть дворян к Толстому находит свое объяснение в том, что он как мировой посредник в конфликтах между помещиками и крестьянами своего участка нередко принимал сторону последних. Это подтверждается и текстом прошения дворян Крапивенского уезда предводителю дворянства Д. М. Щелину, которые требовали увольнения Толстого с должности мирового посредника на том основании, что все его действия и распоряжения для дворян «невыносимы и оскорбительны», возбуждают в крестьянах «враждебное расположение к помещикам» и приносят им «огромные потери» в хозяйстве.

Имея в виду эти «козни», Толстой 26 января 1862 г. писал Боткину, что он «заслужил страшное негодование дворян. Меня и бить хотят и под суд подвести, но ни то, ни другое не удастся. Я жду только того, чтобы они поугомонились, и тогда сам выйду в отставку». Его утешает, однако, мысль что самое существенное сделано: «В моем участке на 9000 душ в нынешнюю осень возникли 21 школа...»

В 1862 г. Толстой, помимо школы и посредничества, был занят также изданием педагогического журнала «Ясная Поляна». После выхода первого номера журнала он пишет письмо Чернышевскому и просит его высказать свое мнение о «Ясной Поляне». В третьем номере «Современника» за 1862 г. появилась рецензия на первые два номера журнала и на «книжки для детей». Чернышевский, высказывая свое сочувствие принципу свободы в образовании, на которой особенно настаивал Толстой, высказался отрицательно о педагогических идеях писателя, развитых им в статьях первого и второго номеров «Ясной Поляны», полагая, что он не знает, «чему и как учить», считая его мысль о постоянном противодействии народа образованию ошибочной. Критик находил, что и в содержании рассказов для чтения «отразился недостаток определенных убеждений, недостаток сознания о том, что нужно народу, что полезно и что вредно для него», рассказы ему понравились лишь с чисто языковой стороны: «Хорошо в них изложение. Оно совершенно просто; язык безыскусственен и понятен».

Школьная и посредническая деятельность Толстого вызвала установление за ним тайных наблюдений со стороны агентов Третьего отделения, которые завершились обыском в Ясной Поляне 6—7 июля 1862 г. Толстой находился в Башкирии, но, узнав об обыске, он пишет в конце июля и в августе гневные письма двоюродной тетке А. А. Толстой, в которых высказывает свою «злобу и отвращение» к «милому правительству» и к «разбойникам», состоящим у него на службе — Потаповым, Долгоруким, Аракчеевым. Эти письма примечательны не только силой выраженного в них чувства оскорбленного личного достоинства, но и прямой тревогой за свою репутацию в народе, мнением которого он дорожил уже в эти годы. Толстого мало беспокоит то обстоятельство, что обыск вызвал «стон восторга» у помещиков, главное «испорчена» вся его деятельность по линии народного просвещения, народ уже не может относиться к нему с прежним доверием. «Народ смотрит на меня уже не так, как на честного человека, мнение, которое я заслуживал годами, а как на преступника, поджигателя или делателя фальшивой монеты, который по плутоватости увернулся».

Толстой готов пойти на крайние меры: встретить жандармов оружием, навсегда уехать из России. 22 августа 1862 г. он обращается с письмом к Александру II, стремясь открыть «царю-батюшке» глаза на «злодейства» его дурных слуг. В результате Толстому было разъяснено, что главной причиной обыска явилось проживание в Ясной Поляне «молодых людей» без «письменных видов на жительство».

Школа и посредничество способствовали сближению Толстого с народом, открыли ему широкую возможность для более полного изучения «нравственной жизни» мужика. В идейном развитии писателя, в его движении к глубокому и полному постижению интересов крестьянских патриархальных масс эти годы сыграли огромную роль. Они вернули Толстого в литературу, разбудили в нем необычайную по своей мощи творческую энергию. Впереди его ждала напряженная многолетняя работа над «Войной и миром».

В статье, разумеется, невозможно было охарактеризовать всю многообразную и сложную тематику писем Толстого, собранных в этом томе, и мы сосредоточили внимание на наиболее существенных социальных, литературно-эстетических и творческих вопросах, которые составляли стержень идейной жизни писателя этого периода.

***

В настоящий том входят 55 писем за 1856 г., 52 письма за 1857 г., 24 письма за 1858 г., 38 писем за 1859 г., 30 писем за 1860 г., 58 писем за 1861 г. и 49 писем за 1862 г.; всего за эти семь лет 306 писем. Из них 121 письмо публикуется впервые, они отмечены одною звездочкою *. По автографам печатается 269 писем, по печатным источникам — 21, по копиям — 12 и по фотокопиям — 4. Все письма на русском языке, за исключением 22, написанных на французском языке. 2 письма за 1862 г. к С. А. Берс печатаются в 83 томе.

В разделе «Деловые бумаги и официальные документы» публикуются интересные материалы, характеризующие деятельность Толстого — мирового посредника, его частое заступничество за крестьян перед помещиками. Многие из этих документов появляются в печати впервые.

246 автографов и документов, по которым печатаются письма, хранятся в Государственном музее Л. Н. Толстого в Москве. Остальные хранятся в прочих архивохранилищах, указанных в комментариях к соответствующим письмам.

С. Бычков

## РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К ШЕСТИДЕСЯТОМУ ТОМУ.

При воспроизведении текста писем Л. Н. Толстого соблюдаются следующие правила.

Текст автографа воспроизводится с соблюдением всех особенностей правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях различного написания одного и того же слова все эти различия воспроизводятся.

Слова, не написанные явно по рассеянности, дополняются в прямых скобках.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это ударение не оговаривается в сноске.

Неполно написанные конечные буквы воспроизводятся полностью без каких-либо обозначений и оговорок.

Условные сокращения (так называемые абревиатуры) типа «к-ый», вместо «который», раскрываются, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: к[отор]ый.

Слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: т. к. — т[ак] к[ак]; б. — б[ыл].

Не дополняются: а) общепринятые сокращения: и т. п., и пр., и др., т. е.; б) любые слова, написанные Толстым сокращенно, если «развертывание» их резко искажает характер записи Толстого, ее лаконический, условный стиль.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводятся.

Описки (пропуски и перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в примечаниях, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в примечаниях.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?].

В случаях колебания между двумя чтениями в примечаниях дается другое возможное чтение.

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] или [2 неразобр.], где цифры обозначают количество неразобранных слов.

На месте слов, неудобных для печати, ставятся двойные прямые скобки [[4]], заключающие в себе цифры, означающие число устраненных слов.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

В случаях написания слов или отдельных букв поверх написанного или над написанным (и зачеркнутым) обычно воспроизводятся вторые написания без оговорок, и лишь в исключительных случаях делаются оговорки в примечаниях.

Из зачеркнутого, как слóва, так и буквы начатого и сейчас же оставленного слóва, воспроизводится в примечаниях лишь то, что найдет нужным воспроизводить редактор, причем знак сноски ставится при слове, после которого стоит зачеркнутое.

Зачеркнутое явно по рассеянности воспроизводится как незачеркнутое, но с оговоркой в примечаниях.

Написанное в скобках воспроизводится в круглых скобках.

Подчеркнутое воспроизводится курсивом. Дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в примечаниях.

При публикации не автографа, а подлинника, написанного рукой переписчика или на машинке, особенности написания этого подлинника не воспроизводятся (например, поставленное переписчиком обращение «Вы» заменяется характерным для Толстого «вы»), за исключением тех случаев, когда точно известно, что эти особенности скопированы с черновика-автографа. Соблюдается это и в тех случаях, когда письмо печатается по машинописным копиям и печатным текстам. В тех случаях, когда в подлиннике, переписанном с черновика-автографа, особенности написания автографа не сохранены, особенности эти не воспроизводятся.

В отношении пунктуации: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия, кроме случаев явно ошибочного написания; 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки (кроме восклицательного) в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях. При воспроизведении многоточий Толстого ставится столько же точек, сколько стоит их у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие абзацы в тех местах, где начинается разительно отличный по теме и характеру от предыдущего текст, причем каждый раз делается оговорка в примечании: «Абзац редактора». Знак сноски ставится перед первым словом сделанного редактором абзаца.

Рисунки и чертежи, имеющиеся в тексте, воспроизводятся факсимильно.

Адресаты, фамилии которых остались редакции неизвестными, обозначаются как «неизвестные». В тех случаях, когда известны лишь инициалы имени, отчества и фамилии или последняя известна лишь в сокращенном виде, наименование адресатов дополняется в скобках этими данными.

Все письма имеют редакторскую дату, которая печатается курсивом перед текстом письма. Дата письма, писавшегося в течение нескольких дней, обозначается первым и последним днем писания: «Апреля 14—16». Дата письма, датируемого редактором предположительно днем не ранее такого-то и не позднее такого-то дня, обозначается этими днями со знаком вопроса: «Апреля 14—16?» Вообще знак вопроса в редакторской дате указывает на то, что она предположительна и выведена редактором на основании разных данных и ряда соображений. В частности, в тех случаях, когда на не датированном самим Толстым письме имеется дата получения письма адресатом при отсутствии всяких других данных, от последней отсчитывается количество дней, в течение которых, по мнению редактора, письмо было в пути.

Все даты по 31 декабря 1917 г. приводятся по старому стилю; новый стиль в каждом случае оговорен, за исключением номеров заграничных периодических изданий. В иностранных письмах, датированных Толстым старым и новым стилем, редакторская дата дана в старом и новом стиле. С января 1918 г. даты только нового стиля.

В примечаниях «автографом» называется письмо, написанное Толстым собственноручно, «подлинником» — письмо, написанное рукой переписчика или на машинке и только подписанное Толстым. В тех случаях, когда редакции неизвестно, кем написано письмо (при публикациях с копий и печатных текстов), также употребляется выражение «подлинник».

Письма или впервые печатаемые в настоящем издании, или те, из которых печатались лишь отрывки или переводы, обозначены звездочкой.

В примечаниях приняты следующие условные сокращения:

АК — «Архив села Карабихи. Письма Н. А. Некрасова и к нему», изд. К. Ф. Некрасова, М. 1916.

Б. I; Б. II; Б. III; Б. IV — П. И. Бирюков, «Лев Николаевич Толстой», тт. I—IV.

I — 1-е изд., М. 1906 («Посредник»); 2-е изд., М. 1911 («Посредник»); 3-е изд., Берлин 1921 (Ладыжников); 4-е изд., М. 1923 (Госиздат).

II — 1-е изд., М. 1908 («Посредник»); 2-е изд., М. 1913 («Посредник»); 3-е изд., М. 1923 (Госиздат).

III — 1-е изд., Берлин 1912 (Ладыжников); 2-е изд., М. 1922 (Госиздат).

IV — М. 1923 (Госиздат).

Бир. 1912 — Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого, тт. I—XXII. Под ред. и с примечаниями П. И. Бирюкова, изд. Сытина, М. 1912—1913.

БЛ — Всесоюзная библиотека имени В. И. Ленина.

ГТМ — Государственный музей Л. Н. Толстого (Москва).

ПТ — «Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой», Спб. 1911, изд. Общества Толстовского музея.

ПТС, I; ПТС, II — «Письма Л. Н. Толстого, собранные и редактированные П. А. Сергеенко», изд. «Книга», I — 1910, II — 1911.

ПТТ — «Письма Толстого и к Толстому». Юбилейный сборник. Труды Всесоюзной библиотеки имени В. И. Ленина, М. — Л. 1928.

ТПТ — «Толстой. Памятники творчества и жизни»: 1 — Пгр. 1917; 2 — М. 1920; 3 — М. 1923; 4 — М. 1924.

ТТ — «Толстой и о Толстом», 1, 2, 3 и 4.

ТТП — «Толстой и Тургенев, переписка», изд. Сабашниковых, М. 1928.

## ИЛЛЮСТРАЦИИ

Фототипия с группы редакции журнала «Современник» — между 4 и 5 стр.

1

Т. 47, стр. 58.

2

«Русская старина», 1881, № 2, стр. 228.

3

T. 47, стр. 69.

4

T. 47, стр. 70.

5

Там же, стр. 74.

6

Там же, стр. 79.

7

Т. 5, стр. 255.

8

Т. 47, стр. 109.

9

Т. 5, стр. 268.

10

T. 5, стр. 270.

11

«Тургенев и круг «Современника», М.—Л. 1930, стр. 299, 2/ХІІ 1856 г.

12

Там же, стр. 193, 13/Х 1856 г.

13

«Голос минувшего», 1916, № 9, стр. 189.

14

«Голос минувшего», 1916, № 10, стр. 92—93.

15

«Тургенев и круг «Современника», стр. 206, 26/I 1857 г.

16

Сборник «XXV лет», стр. 493—494.

17

«Вестник Европы», 1885, 4, стр. 496.

18

«Современник», 1855, № 12, 1856, №№ 1, 2, 4, 7, 9—12.

19

Н. Г. Чернышевский, «Избранные философские произведения», М.—Л. 1938, стр. 473.

20

«Тургенев и круг «Современника», стр. 284, 18/Х 1856 г.

21

А. В. Дружинин, Собр. соч., Спб. 1865, т. VII, стр. 59, 60.

22

«Библиотека для чтения», 1856, №№ 11 и 12.

23

Первое собрание писем И. С. Тургенева, Спб. 1884, стр. 37, 14/ХІІ 1856 г.

24

См. в настоящем томе письмо Е. П. Ковалевскому от 1/Х 1856 г., № 26.

25

Т. 47, стр. 78. См. также в настоящем томе письмо М. Н. Толстой от 5/VІ 1856 г., № 13.

26

Т. 47, стр. 178.

27

8 июня Толстой, закончив чтение 2-й и 3-й частей сочинений Пушкина в издании Анненкова, записал в Дневнике: «Цыгане прелестны, как и в первый раз, остальные поэмы, исключая Онегина, ужасная дрянь» (т. 47, стр. 79).

28

Там же, стр. 87.

29

«Переписка Чернышевского с Некрасовым, Добролюбовыми А. С. Зеленым», М.—Л. 1925, стр. 36. Письмо Некрасову от 5/II 1856 г.

30

Некрасов, Соч., т. V, письма, М.—Л. 1930, стр. 257, 3/ІХ 1856 г.

31

Т. 47, стр. 98, 8/ХІ 1856 г.

32

См. ТТП, стр. 28.

33

«Тургенев и круг «Современника», стр. 297, 27/ХІ 1856 г.

34

Некрасов, Соч., т. V, стр. 273—274.

35

ТТП, стр. 23.

36

Там же.

37

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 347.

38

Т. 47, стр. 105, 110.

39

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 569.

40

«Тургенев и круг «Современника», стр. 2. Д. П. Маковицкий в своих неизданных «Яснополянских записках» 6 октября 1907 г. записал характерное признание Толстого, относящееся к этой поре. Толстой сказал, что Белинский служил одним из пунктов его «разногласий с Тургеневым» и что он читал статьи критика «только для того, чтобы с Тургеневым мог говорить про него».

41

«Тургенев и круг «Современника», стр. 60, 6/ХІІ 1856 г.

42

Некрасов, Соч., т. V, стр. 257, 3/ІХ 1856 г.

43

Т. 47, стр. 213, 10/ІV 1857 г.

44

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 360.

45

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», стр. 354, 13/II 1857 г.

46

«Переписка Чернышевского с Некрасовым, Добролюбовым и А. С. Зеленым», стр. 125.

47

ТПТ, 4, стр. 27—28, 29/VІ 1857.

48

См. в настоящем томе письмо А. А. Толстой от 18/VІІІ 1857 г., № 88.

49

T. 5, стр. 49.

50

«Современник», 1857, № 1.

51

В. Боткин, Соч., т. II, Спб. 1891, стр. 361, 362, 364.

52

ТТП, стр. 44, 29/I 1858 г.

53

К. Чуковский, «Люди и книги шестидесятых годов», стр. 260, 261.

54

Выражение Дружинина в письме к Толстому от 15/ІV 1858 г. См. К. Чуковский, «Люди и книги шестидесятых годов», стр. 260.

55

Т. 47, стр. 121.

56

Некрасов, Соч., т. V, стр. 273—274.

57

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 347.

58

Т. 2 настоящего издания, стр. 398.

59

T. 2, стр. 174.

60

«H. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 360,7/I 1857 г.

61

«Современник», 1857, № 1.

62

T. 5, стр. 19.

63

ТПТ, стр. 40.

64

Т. 47, стр. 161, 30/Х 1857 г.

65

Альманах «Круг», кн. 6-я, М. 1927, стр. 215—216.

66

«Библиотека для чтения», 1859, январь.

67

1859, №№ 7, 8.

68

T. 5, стр. 304.

69

Там же, стр. 122.

70

См. в настоящем томе письмо Б. Чичерину от 1/III 1860 г., № 164.

71

Там же, письмо Фету от 17/29 октября 1860 г., № 184.

72

См. в настоящем томе письмо Боткину от 9/21 VII 1857 г., №84.

73

Там же, письмо Некрасову от 11/Х 1857 г., №90.

74

Там же, письмо Некрасову от 21/I 1858 г., №103.

75

Там же, письмо Дружинину от 16/IV 1859 г., №132.

76

См. в настоящем томе письмо Фету от 23/II 1860 г., № 163.

77

Палки в колеса.