Лев Николаевич
Толстой

Хаджи–Мурат
(1896—1904 гг.)

Государственное издательство

художественной литературы

Москва — 1950

Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронной копии 35-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной
Российской государственной библиотекой

Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru

Предисловие и редакционные пояснения к 35-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

Перепечатка разрешается безвозмездно.

Л. Н. ТОЛСТОЙ в 1903 г.

**ХАДЖИ-МУРАТ

1896—1904

Л. Н. ТОЛСТОЙ

на прогулке в Ясной Поляне

Я возвращался домой полями. Была самая середина лета. Луга убрали, и только что собирались косить рожь.

Есть прелестный подбор цветов этого времени года: красные, белые, розовые, душистые, пушистые кашки; наглые маргаритки; молочно-белые, с ярко-желтой серединой «любишь-не-любишь» с своей прелой пряной вонью; желтая сурепка с своим медовым запахом; высоко стоящие лиловые и белые тюльпановидные колокольчики; ползучие горошки; желтые, красные, розовые, лиловые, аккуратные скабиозы; с чуть розовым пухом и чуть слышным приятным запахом подорожник; васильки, ярко-синие на солнце и в молодости, и голубые и краснеющие вечером и под старость; и нежные, с миндальным запахом, тотчас же вянущие, цветы повилики.

Я набрал большой букет разных цветов и шел домой, когда заметил в канаве чудный малиновый, в полном цвету, репей того сорта, который у нас называется «татарином» и который старательно окашивают, а когда он нечаянно скошен, выкидывают из сена покосники, чтобы не колоть на него рук. Мне вздумалось сорвать этот репей и положить его в середину букета. Я слез в канаву и, согнав впившегося в середину цветка и сладко и вяло заснувшего там мохнатого шмеля, принялся срывать цветок. Но это было очень трудно: мало того, что стебель кололся со всех сторон, даже через платок, которым я завернул руку, — он был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна. Когда я, наконец, оторвал цветок, стебель уже был весь в лохмотьях, да и цветок уже не казался так свеж и красив. Кроме того, он, по своей грубости и аляповатости, не подходил к нежным цветам букета. Я пожалел, что напрасно погубил цветок, который был хорош в своем месте, и бросил его. «Какая, однако, энергия и сила жизни, — подумал я, вспоминая те усилия, с которыми я отрывал цветок. — Как он усиленно защищал и дорого продал свою жизнь».

Дорога к дому шла паровым, только что вспаханным черноземным полем. Я шел наизволок по пыльной черноземной дороге. Вспаханное поле было помещичье, очень большое, так что с обеих сторон дороги и вперед в гору ничего не было видно, кроме черного, ровно взборожденного, еще не скороженного пара. Пахота была хорошая, и нигде по полю не виднелось ни одного растения, ни одной травки, — все было черно. «Экое разрушительное, жестокое существо человек, сколько уничтожил рознообразных живых существ, растений, для поддержания своей жизни», думал я, невольно отыскивая чего-нибудь живого среди этого мертвого черного поля. Впереди меня, вправо от дороги, виднелся какой-то кустик. Когда я подошел ближе, я узнал в кустике такого же «татарина», которого цветок я напрасно сорвал и бросил.

Куст «татарина» состоял из трех отростков. Один был оторван, и, как отрубленная рука, торчал остаток ветки. На других двух было на каждом по цветку. Цветки эти когда-то были красные, теперь же были черные. Один стебель был сломан, и половина его, с грязным цветком на конце, висела книзу; другой, хотя и вымазанный черноземной грязью, всё еще торчал кверху. Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. Но он всё стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братий кругом его.

«Экая энергия! — подумал я, — всё победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот всё не сдается».

И мне вспомнилась одна давнишняя кавказская история, часть которой я видел, часть слышал от очевидцев, а часть вообразил себе. История эта, так, как она сложилась в моем воспоминании и воображении, вот какая.

I

Это было в конце 1851-го года.

В холодный ноябрьский вечер Хаджи-Мурат въезжал в курившийся душистым кизячным дымом чеченский немирнòй аул Махкет.

Только что затихло напряженное пение муэдзина, и в чистом горном воздухе, пропитанном запахом кизячного дыма, отчетливо слышны были, из-за мычания коров и блеяния овец, разбиравшихся по тесно, как соты, слепленным друг с другом саклям аула, гортанные звуки спорящих мужских голосов, и женские и детские голоса снизу от фонтана.

Хаджи-Мурат этот был знаменитый своими подвигами наиб Шамиля, не выезжавший иначе, как с своим значком, в сопровождении десятков мюридов, джигитовавших вокруг него. Теперь, закутанный в башлык и бурку, из-под которой торчала винтовка, он ехал с одним мюридом, стараясь быть как можно меньше замеченным, осторожно вглядываясь своими быстрыми черными глазами в лица попадавшихся ему по дороге жителей.

Въехав в середину аула, Хаджи-Мурат поехал не по улице, ведшей к площади, а повернул влево, в узенький проулочек. Подъехав ко второй в проулочке, врытой в полугоре сакле, он остановился, оглядываясь. Под навесом перед саклей никого не было, на крыше же за свежесмазанной глиняной трубой лежал человек, укрытый тулупом. Хаджи-Мурат тронул лежавшего на крыше человека слегка рукояткой плетки и цокнул языком. Из-под тулупа поднялся старик в ночной шапке и лоснящемся, рваном бешмете. Глаза старика, без ресниц, были красны и влажны, и он, чтобы разлепить их, мигал ими. Хаджи-Мурат проговорил обычное: «Селям алейкум» и открыл лицо.

— Алейкум селям, — улыбаясь беззубым ртом, проговорил старик, узнав Хаджи-Мурата, и, поднявшись на свои худые ноги, стал попадать ими в стоявшие подле трубы туфли с деревянными каблуками. Обувшись, он не торопясь надел в рукава нагольный сморщенный тулуп и полез задом вниз по лестнице, приставленной к крыше. И одеваясь и слезая, старик покачивал головой на тонкой сморщенной, загорелой шее и не переставая шамкал беззубым ртом. Сойдя на землю, он гостеприимно взялся за повод лошади Хаджи-Мурата и правое стремя. Но быстро слезший с своей лошади ловкий, сильный мюрид Хаджи-Мурата, отстранив старика, заменил его.

Хаджи-Мурат слез с лошади и, слегка прихрамывая, вошел под навес. Навстречу ему из двери быстро вышел лет пятнадцати мальчик и удивленно уставился черными, как спелая смородина, блестящими глазами на приехавших.

— Беги в мечеть, зови отца, — приказал ему старик и, опередив Хаджи-Мурата, отворил ему легкую скрипнувшую дверь в саклю. В то время как Хаджи-Мурат входил, из внутренней двери вышла немолодая, тонкая, худая женщина, в красном бешмете на желтой рубахе и синих шароварах, неся подушки.

— Приход твой к счастью, — сказала она и, перегнувшись вдвое, стала раскладывать подушки у передней стены для сидения гостя.

— Сыновья твои да чтобы живы были, — ответил Хаджи-Мурат, сняв с себя бурку, винтовку и шашку, и отдал их старику.

Старик осторожно повесил на гвозди винтовку и шашку подле висевшего оружия хозяина, между двумя большими тазами, блестевшими на гладко вымазанной и чисто выбеленной стене.

Хаджи-Мурат, оправив на себе пистолет за спиною, подошел к разложенным женщиной подушкам и, запахивая черкеску, сел на них. Старик сел против него на свои голые пятки и, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху. Хаджи-Мурат сделал то же. Потом они оба, прочтя молитву, огладили себе руками лица, соединив их в конце бороды.

— Не хабар? — спросил Хаджи-Мурат старика, т. е. «что нового?»

— Хабар иок, — «нет нового», — отвечал старик, глядя не в лицо, а на грудь Хаджи-Мурата своими красными безжизненными глазами. — Я на пчельнике живу, нынче только пришел сына проведать. Он знает.

Хаджи-Мурат понял, что старик не хочет говорить того, что знает и что нужно было знать Хаджи-Мурату, и, слегка кивнув головой, не стал больше спрашивать.

— Хорошего нового ничего нет, — заговорил старик. — Только и нового, что все зайцы совещаются, как им орлов прогнать. А орлы всё рвут то одного, то другого. На прошлой неделе русские собаки у мичицких сено сожгли, раздерись их лицо, — злобно прохрипел старик.

Вошел мюрид Хаджи-Мурата и, мягко ступая большими шагами своих сильных ног по земляному полу, так же, как Хаджи-Мурат, снял бурку, винтовку и шашку и, оставив на себе только кинжал и пистолет, сам повесил их на те же гвозди, на которых висело оружие Хаджи-Мурата.

— Он кто? — спросил старик у Хаджи-Мурата, указывая на вошедшего.

— Мюрид мой. Элдар имя ему, — сказал Хаджи-Мурат.

— Хорошо, — сказал старик и указал Элдару место на войлоке, подле Хаджи-Мурата.

Элдар сел, скрестив ноги, и молча уставился своими красивыми бараньими глазами на лицо разговорившегося старика. Старик рассказывал, как ихние молодцы на прошлой неделе поймали двух солдат: одного убили, а другого послали в Ведено к Шамилю. Хаджи-Мурат рассеянно слушал, поглядывая на дверь и прислушиваясь к наружным звукам. Под навесом перед саклей послышались шаги, дверь скрипнула, и вошел хозяин.

Хозяин сакли, Садо, был человек лет сорока, с маленькой бородкой, длинным носом и такими же черными, хотя и не столь блестящими глазами, как у пятнадцатилетнего мальчика, его сына, который бегал за ним и вместе с отцом вошел в саклю и сел у двери. Сняв у двери деревянные башмаки, хозяин сдвинул на затылок давно не бритой, зарастающей черным волосом головы старую, истертую папаху и тотчас же сел против Хаджи-Мурата на корточки.

Так же, как и старик, он, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху, прочел молитву, отер руками лицо и только тогда начал говорить. Он сказал, что от Шамиля был приказ задержать Хаджи-Мурата, живого или мертвого, что вчера только уехали посланные Шамиля, и что народ боится ослушаться Шамиля, и что поэтому надо быть осторожным.

— У меня в доме, — сказал Садо, — моему кунаку, пока я жив, никто ничего не сделает. А вот в поле как? Думать надо.

Хаджи-Мурат внимательно слушал и одобрительно кивал головой. Когда Садо кончил, он сказал:

— Хорошо. Теперь надо послать к русским человека с письмом. Мой мюрид пойдет, только проводника надо.

— Брата Бату пошлю, — сказал Садо. — Позови Бату, — обратился он к сыну.

Мальчик, как на пружинах, вскочил на резвые ноги и быстро, махая руками, вышел из сакли. Минут через десять он вернулся с чернозагорелым, жилистым, коротконогим чеченцем в разлезающейся желтой черкеске, с оборванными бахромой рукавами и спущенных черных ноговицах. Хаджи-Мурат поздоровался с вновь пришедшим и тотчас же, также не теряя лишних слов, коротко сказал:

— Можешь свести моего мюрида к русским?

— Можно, — быстро, весело заговорил Бата. — Все можно. Против меня ни один чеченец не сумеет пройти. А то другой пойдет, все пообещает, да ничего не сделает. А я могу.

— Ладно, — сказал Хаджи-Мурат. — За труды получить три, — сказал он, выставляя три пальца.

Бата кивнул головой в знак того, что он понял, но прибавил, что ему дороги не деньги, а он из чести готов служить Хаджи-Мурату. Все в горах знают Хаджи-Мурата, как он русских свиней бил...

— Хорошо, — сказал Хаджи-Мурат. — Веревка хороша длинная, а речь короткая.

— Ну, молчать буду, — сказал Бата.

— Где Аргун заворачивает, против кручи, поляна в лесу, два стога стоят. Знаешь?

— Знаю.

— Там мои три конные меня ждут, — сказал Хаджи-Мурат.

— Айя! — кивая головой, говорил Бата.

— Спросить Хан-Магому. Хан-Магома знает, что делать и что говорить. Его свести к русскому начальнику, к Воронцову, князю. Можешь?

— Сведу.

— Свести и назад привести. Можешь?

— Можно.

— Сведешь, вернешься в лес. И я там буду.

— Все сделаю, — сказал Бата, поднялся и, приложив руки к груди, вышел.

— Еще человека в Гехи послать надо, — сказал Хаджи-Мурат хозяину, когда Бата вышел. — В Гехах надо вот что, — начал было он, взявшись за один из хозырей черкески, но тотчас же опустил руку и замолчал, увидав входивших в саклю двух женщин.

Одна была жена Садо, та самая немолодая, худая женщина, которая укладывала подушки. Другая была совсем молодая девочка в красных шароварах и зеленом бешмете, с закрывавшей всю грудь занавеской из серебряных монет. На конце ее не длинной, но толстой, жесткой черной косы, лежавшей между плеч худой спины, был привешен серебряный рубль; такие же черные, смородинные глаза, как у отца и брата, весело блестели в молодом, старавшемся быть строгим лице. Она не смотрела на гостей, но видно было, что чувствовала их присутствие.

Жена Садо несла низкий круглый столик, на котором были чай, пильгиши, блины в масле, сыр, чурèк — тонко раскатанный хлеб — и мед. Девочка несла таз, кумган и полотенце.

Садо и Хаджи-Мурат — оба молчали во всё время, пока женщины, тихо двигаясь в своих красных, бесподошвенных чувяках, устанавливали принесенное перед гостями. Элдар же, устремив свои бараньи глаза на скрещенные ноги, был неподвижен, как статуя, во всё то время, пока женщины были в сакле. Только когда женщины вышли и совершенно затихли за дверью их мягкие шаги, Элдар облегченно вздохнул, а Хаджи-Мурат достал один из хозырей черкески, вынул из него пулю, затыкающую его, и из-под пули свернутую трубочкой записку.

— Сыну отдать, — сказал он, показывая записку.

— Куда ответ? — спросил Садо.

— Тебе, а ты мне доставишь.

— Будет сделано, — сказал Садо и переложил записку в хозырь своей черкески. Потом, взяв в руки кумган, он придвинул к Хаджи-Мурату таз. Хаджи-Мурат засучил рукава бешмета на мускулистых, белых выше кистей руках и подставил их под струю холодной, прозрачной воды, которую лил из кумгана Садо. Вытерев руки чистым суровым полотенцем, Хаджи-Мурат подвинулся к еде. То же сделал и Элдар. Пока гости ели, Садо сидел против них и несколько раз благодарил за посещение. Сидевший у двери мальчик, не спуская своих блестящих черных глаз с Хаджи-Мурата, улыбался, как бы подтверждая своей улыбкой слова отца.

Несмотря на то, что Хаджи-Мурат более суток ничего не ел, он съел только немного хлеба, сыра и, достав из-под кинжала ножичек, набрал меду и намазал его на хлеб.

— Наш мед хороший. Нынешний год из всех годов мед: и много и хорош, — сказал старик, видимо довольный тем, что Хаджи-Мурат ел его мед.

— Спасибо, — сказал Хаджи-Мурат и отстранился от еды.

Элдару хотелось еще есть, но он так же, как его мюршид, отодвинулся от стола и подал Хаджи-Мурату таз и кумган.

Садо знал, что, принимая Хаджи-Мурата, он рисковал жизнью, так как после ссоры Шамиля с Хаджи-Муратом было объявлено всем жителям Чечни, под угрозой казни, не принимать Хаджи-Мурата. Он знал, что жители аула всякую минуту могли узнать про присутствие Хаджи-Мурата в его доме и могли потребовать его выдачи. Но это не только не смущало, но радовало Садо. Садо считал своим долгом защищать гостя — кунака, хотя бы это стоило ему жизни, и он радовался на себя, гордился собой за то, что поступает так, как должно.

— Пока ты в моем доме и голова моя на плечах, никто тебе ничего не сделает, — повторил он Хаджи-Мурату.

Хаджи-Мурат внимательно посмотрел в его блестящие глаза и, поняв, что это была правда, несколько торжественно сказал:

— Да получишь ты радость и жизнь.

Садо молча прижал руку к груди в знак благодарности за доброе слово.

Закрыв ставни сакли и затопив сучья в камине, Садо в особенно веселом и возбужденном состоянии вышел из кунацкой и вошел в то отделение сакли, где жило всё его семейство. Женщины еще не спали и говорили об опасных гостях, которые ночевали у них в кунацкой.

II

В эту самую ночь из передовой крепости Воздвиженской, в пятнадцати верстах от аула, в котором ночевал Хаджи-Мурат, вышли из укрепления за Чахгиринские ворота три солдата с унтер-офицером. Солдаты были в полушубках и папахах, с скатанными шинелями через плечо и больших сапогах выше колена, как тогда ходили кавказские солдаты. Солдаты с ружьями на плечах шли сначала по дороге, потом, пройдя шагов пятьсот, свернули с нее и, шурша сапогами по сухим листьям, прошли шагов двадцать вправо и остановились у сломанной чинары, черный ствол которой виднелся и в темноте. К этой чинаре высылался обыкновенно секрет.

Яркие звезды, которые как бы бежали по макушкам дерев, пока солдаты шли лесом, теперь остановились, ярко блестя между оголенных ветвей дерев.

— Спасибо — сухо, — сказал унтер-офицер Панов, снимая с плеча длинное с штыком ружье и, брякнув им, прислонил его к стволу дерева. Три солдата сделали то же.

— А ведь и есть — потерял, — сердито проворчал Панов, — либо забыл, либо выскочила дорогой.

— Чего ищешь-то? — спросил один из солдат бодрым, веселым голосом.

— Трубку, чорт ее знает куда запропала!

— Чубук-то цел? — спросил бодрый голос.

— Чубук — вот он.

— А в землю прямо?

— Ну, где там.

— Это мы наладим живо.

Курить в секрете запрещалось, но секрет этот был почти не секрет, а скорее передовой караул, который высылался затем, чтобы горцы не могли незаметно подвезти, как они это делали прежде, орудие и стрелять по укреплению, и Панов не считал нужным лишать себя курения и потому согласился на предложение веселого солдата. Веселый солдат достал из кармана ножик и стал копать землю. Выкопав ямку, он обгладил ее, приладил к ней чубучок, потом наложил табаку в ямку, прижал его, и трубка была готова. Серничок загорелся, осветив на мгновение скуластое лицо лежавшего на брюхе солдата. В чубуке засвистело, и Панов почуял приятный запах загоревшейся махорки.

— Наладил? — сказал он, поднимаясь на ноги.

— А то как же.

— Эка молодчина Авдеев! Прокурат малый. Ну-ка?

Авдеев отвалился набок, давая место Панову и выпуская дым изо рта.

Накурившись, между солдатами завязался разговор.

— А сказывали, ротный-то опять в ящик залез. Проигрался вишь, — сказал один из солдат ленивым голосом.

— Отдаст, — сказал Панов.

— Известно, офицер хороший, — подтвердил Авдеев.

— Хороший, хороший, — мрачно продолжал начавший разговор, — а по моему совету надо роте поговорить с ним: коли взял, так скажи, сколько, когда отдать.

— Как рота рассудит, — сказал Панов, отрываясь от трубки.

— Известное дело, мир — большой человек, — подтвердил Авдеев.

— Надо вишь овса купить да сапоги к весне справить, денежки нужны, а как он их забрал... — настаивал недовольный.

— Говорю, как рота хочет, — повторил Панов. — Не в первый раз: возьмет и отдаст.

В те времена на Кавказе каждая рота заведывала сама через своих выборных всем хозяйством. Она получала деньги от казны по шесть рублей пятьдесят копеек на человека и сама себя продовольствовала: сажала капусту, косила сено, держала свои повозки, щеголяла сытыми ротными лошадьми. Деньги же ротные находились в ящике, ключи от которого были у ротного командира, и случалось часто, что ротный командир брал взаймы из ротного ящика. Так было и теперь, и про это-то и говорили солдаты. Мрачный солдат Никитин хотел потребовать отчет от ротного, а Панов и Авдеев считали, что этого не нужно было.

После Панова покурил и Никитин и, подстелив под себя шинель, сел, прислонясь к дереву. Солдаты затихли. Только слышно было, как ветер шевелил высоко над головами макушки дерев. Вдруг из-за этого не перестающего тихого шелеста послышался вой, визг, плач, хохот шакалов.

— Вишь, проклятые, как заливаются, — сказал Авдеев.

— Это они с тебя смеются, что у тебя рожа набок, — сказал тонкий хохлацкий голос четвертого солдата.

Опять все затихло, только ветер шевелил сучья дерев, то открывая, то закрывая звезды.

— А что, Антоныч, — вдруг спросил веселый Авдеев Панова, — бывает тебе когда скучно?

— Какая же скука? — неохотно отвечал Панов.

— А мне другой раз так-то скучно, так скучно, что, кажись, и сам не знаю, что бы над собою сделал.

— Вишь ты! — сказал Панов.

— Я тогда деньги-то пропил, ведь это всё от скуки. Накатило, накатило на меня. Думаю: дай, пьян нарежусь.

— А, бывает, с вина еще хуже.

— И это было. Да куда денешься?

— Да с чего ж скучаешь-то?

— Я-то? Да по дому скучаю.

— Что ж — богато жили?

— Не то, что богачи, а жили справно. Хорошо жили.

И Авдеев стал рассказывать то, что он уже много раз рассказывал тому же Панову.

— Ведь я охотой за брата пошел, — рассказывал Авдеев. — У него ребята сам-пят! А меня только женили. Матушка просить стала. Думаю: что мне! Авось попомнят мое добро. Сходил к барину. Барин у нас хороший, говорит: «молодец! ступай». Так и пошел за брата.

— Что ж, это хорошо. — сказал Панов.

— А вот верить ли, Антоныч, теперь скучаю. И больше с того и скучаю, что зачем, мол, за брата пошел. Он, мол, теперь царствует, а ты вот мучаешься. И что больше думаю, то хуже. Такой грех, видно.

Авдеев помолчал.

— Аль покурим опять? — спросил Авдеев.

— Ну что ж, налаживай!

Но курить солдатам не пришлось. Только что Авдеев встал и хотел налаживать опять трубку, как из-за шелеста ветра послышались шаги по дороге. Панов взял ружье и толкнул ногой Никитина. Никитин встал на ноги и поднял шинель. Поднялся и третий — Бондаренко.

— А я, братцы, какой сон видел...

Авдеев шикнул на Бондаренку, и солдаты замерли, прислушиваясь. Мягкие шаги людей, обутых не в сапоги, приближались. Все явственнее и явственнее слышалось в темноте хрустение листьев и сухих веток. Потом послышался говор на том особенном, гортанном языке, которым говорят чеченцы. Солдаты теперь не только слышали, но и увидали две тени, проходившие в просвете между деревьями. Одна тень была пониже, другая — повыше. Когда тени поровнялись с солдатами, Панов, с ружьем на руку, вместе с своими двумя товарищами выступил на дорогу.

— Кто идет? — крикнул он.

— Чечен мирная, — заговорил тот, который был пониже. Это был Бата. — Ружье иок, шашка иок, — говорил он, показывая на себя. — Кинезь надо.

Тот, который был повыше, молча стоял подле своего товарища. На нем тоже не было оружия.

— Лазутчик. Значит — к полковому, — сказал Панов, объясняя своим товарищам.

— Кинезь Воронцов крепко надо, большой дело надо, — говорил Бата.

— Ладно, ладно, сведем, — сказал Панов. — Что ж, веди что ли ты с Бондаренкой, — обратился он к Авдееву, — а сдашь дежурному, приходи опять. Смотри, — сказал Панов, — осторожней, впереди себя вели итти. А то ведь эти гололобые — ловчаки.

— А что это? — сказал Авдеев, сделав движение ружьем с штыком, как будто он закалывает. — Пырну разок — и пар вон.

— Куда ж он годится, коли заколешь, — сказал Бондаренко. — Ну, марш!

Когда затихли шаги двух солдат с лазутчиками, Панов и Никитин вернулись на свое место.

— И чорт их носит по ночам! — сказал Никитин.

— Стало быть, нужно, — сказал Панов. — А свежо стало,— прибавил он и, раскатав шинель, надел и сел к дереву.

Часа через два вернулся и Авдеев с Бондаренкой.

— Что же, сдали? — спросил Панов.

— Сдали. А у полкового еще не спят. Прямо к нему свели. А какие эти, братец ты мой, гололобые ребята хорошие, — продолжал Авдеев. — Ей-богу! Я с ними как разговорился.

— Ты, известно, разговоришься, — недовольно сказал Никитин.

— Право, совсем как российские. Один женатый. Марушка, говорю, бар? — Бар, говорит. — Баранчук, говорю, бар? — Бар. — Много? — Парочка, говорит. — Так разговорились хорошо. Хорошие ребята.

— Как же, хорошие, — сказал Никитин, — попадись ему только один на один, он тебе требуху выпустит.

— Должно, скоро светать будет, — сказал Панов.

— Да, уж звездочки потухать стали, — сказал Авдеев, усаживаясь.

И солдаты опять затихли.

III

В окнах казарм и солдатских домиков давно уже было темно, но в одном из лучших домов крепости светились еще все окна. Дом этот занимал полковой командир Куринского полка, сын главнокомандующего, флигель-адъютант князь Семен Михайлович Воронцов. Воронцов жил с женой, Марьей Васильевной, знаменитой петербургской красавицей, и жил в маленькой кавказской крепости роскошно, как никто никогда не жил здесь. Воронцову, и в особенности его жене, казалось, что они живут здесь не только скромной, но исполненной лишений жизнью: здешних же жителей жизнь эта удивляла своей необыкновенной роскошью.

Теперь, в двенадцать часов ночи, в большой гостиной, с ковром во всю комнату, с опущенными тяжелыми портьерами, за ломберным столом, освещенным четырьмя свечами, сидели хозяева с гостями и играли в карты. Один из играющих был сам хозяин, длиннолицый, белокурый полковник с флигель-адъютантскими вензелями и аксельбантами, Воронцов; партнером его был кандидат Петербургского университета, недавно выписанный княгиней Воронцовой учитель для ее маленького сына от первого мужа, лохматый юноша угрюмого вида. Против них играли два офицера: один — широколицый, румяный, перешедший из гвардии, ротный командир Полторацкий, и очень прямо сидевший, с холодным выражением красивого лица, полковой адъютант. Сама княгиня Марья Васильевна, крупная, большеглазая, чернобровая красавица, сидела подле Полторацкого, касаясь его ног своим кринолином и заглядывая ему в карты. И в ее словах, и в ее взглядах, и улыбке, и во всех движениях ее тела, и в духах, которыми от нее пахло, было то, что доводило Полторацкого до забвения всего, кроме сознания ее близости, и он делал ошибку за ошибкой, все более и более раздражая своего партнера.

— Нет, это невозможно! Опять просолил туза! — весь покраснев, проговорил адъютант, когда Полторацкий скинул туза.

Полторацкий, точно проснувшись, не понимая глядел своими добрыми, широко расставленными черными глазами на недовольного адъютанта.

— Ну простите его! — улыбаясь, сказала Марья Васильевна. — Видите, я вам говорила, — обратилась она к Полторацкому.

— Да вы совсем не то говорили, — улыбаясь, сказал Полторацкий.

— Разве не то? — сказала она и также улыбнулась. И эта ответная улыбка так страшно взволновала и обрадовала Полторацкого, что он багрово покраснел и, схватив карты, стал мешать их.

— Не тебе мешать, — строго сказал адъютант и стал своей белой, с перстнем, рукой сдавать карты, так, как будто он только хотел поскорее избавиться от них.

В гостиную вошел камердинер князя и доложил, что князя требует дежурный.

— Извините, господа, — сказал Воронцов, с английским акцентом говоря по-русски. — Ты за меня, Marie, сядешь.

— Согласны? — спросила княгиня, быстро и легко вставая во весь свой высокий рост, шурша шелком и улыбаясь своей сияющей улыбкой счастливой женщины.

— Я всегда на всё согласен, — сказал адъютант, очень довольный тем, что против него играет теперь совершенно не умеющая играть княгиня. Полторацкий же только развел руками, улыбаясь.

Роббер кончался, когда князь вернулся в гостиную. Он пришел особенно веселый и возбужденный.

— Знаете, что я вам предложу?

— Ну?

— Выпьемте шампанского.

— На это я всегда готов, — сказал Полторацкий.

— Что же, это очень приятно, — сказал адъютант.

— Василий! подайте, — сказал князь.

— Зачем тебя звали? — спросила Марья Васильевна.

— Был дежурный и еще один человек.

— Кто? Что? — поспешно спросила Марья Васильевна.

— Не могу сказать, — пожав плечами, сказал Воронцов.

— Не можешь сказать, — повторила Марья Васильевна. — Это мы увидим.

Принесли шампанского. Гости выпили по стакану и, окончив игру и разочтясь, стали прощаться.

— Ваша рота завтра назначена в лес? — спросил князь Полторацкого.

— Моя. А что?

— Так мы увидимся завтра с вами, — сказал князь, слегка улыбаясь.

— Очень рад, — сказал Полторацкий, хорошенько не понимая того, что ему говорил Воронцов, и озабоченный только тем, как он сейчас пожмет большую белую руку Марьи Васильевны.

Марья Васильевна, как всегда, не только крепко пожала, но и сильно тряхнула руку Полторацкого. И еще раз напомнив ему его ошибку, когда он пошел с бубен, она улыбнулась ему, как показалось Полторацкому, прелестной, ласковой и значительной улыбкой.

————

Полторацкий шел домой в том восторженном настроении, которое могут понимать только люди, как он, выросшие и воспитанные в свете, когда они, после месяцев уединенной военной жизни, вновь встречают женщину из своего прежнего круга. Да еще такую женщину, как княгиня Воронцова.

Подойдя к домику, в котором он жил с товарищем, он толкнул входную дверь, но дверь была заперта. Он стукнул. Дверь не отпиралась. Ему стало досадно, и он стал барабанить в запертую дверь ногой и шашкой. За дверью послышались шаги, и Вавило, крепостной, дворовый человек Полторацкого, откинул крючок.

— С чего вздумал запирать?! Болван!

— Да разве можно, Алексей Владимир...

— Опять пьян! Вот я тебе покажу, как можно...

Полторацкий хотел ударить Вавилу, но раздумал.

— Ну, чорт с тобой. Свечу зажги.

— Сею минутую.

Вавило был действительно выпивши, а выпил он потому, что был на именинах у каптенармуса. Вернувшись домой, он задумался о своей жизни в сравнении с жизнью Ивана Макеича, каптенармуса. Иван Макеич имел доходы, был женат и надеялся через год выйти в чистую. Вавило же был мальчиком взят в верх, т. е. в услужение господам, и вот уже ему было сорок с лишком лет, а он не женился и жил походной жизнью при своем безалаберном барине. Барин был хороший, дрался мало, но какая же это была жизнь! «Обещал дать вольную, когда вернется с Кавказа. Да куда же мне итти с вольной. Собачья жизнь!» — думал Вавило. И ему так захотелось спать, что он, боясь, чтобы кто-нибудь не вошел и не унес что-нибудь, закинул крючок и заснул.

Полторацкий вошел в комнату, где он спал вместе с товарищем Тихоновым.

— Ну, что, проигрался? — сказал проснувшийся Тихонов.

— Ан нет, семнадцать рублей выиграл, и клико бутылочку распили.

— И на Марью Васильевну смотрел?

— И на Марью Васильевну смотрел, — повторил Полторацкий.

— Скоро уж вставать, — сказал Тихонов, — и в шесть надо уж выступать.

— Вавило, — крикнул Полторацкий. — Смотри, хорошенько буди меня завтра в пять.

— Как же вас будить, когда вы деретесь.

— Я говорю, чтоб разбудить. Слышал?

— Слушаю.

Вавило ушел, унося сапоги и платье.

А Полторацкий лег в постель и, улыбаясь, закурил папироску и потушил свечу. Он в темноте видел перед собою улыбающееся лицо Марьи Васильевны.

————

У Воронцовых тоже не сейчас заснули. Когда гости ушли, Марья Васильевна подошла к мужу и, остановившись перед ним, строго сказала

— Eh bien, vous aller me dire ce que c’est?

— Mais, ma chère...

— Pas de «ma chère»! C’est un émissaire, n’est-ce pas?

— Quand même je ne puis pas vous le dire.

— Vous ne pouvez pas? Alors c’est moi qui vais vous le dire!

— Vous?[1]

— Хаджи-Мурат? да? — сказала княгиня, слыхавшая уже несколько дней о переговорах с Хаджи-Муратом и предполагавшая, что у ее мужа был сам Хаджи-Мурат.

Воронцов не мог отрицать, но разочаровал жену в том, что был не сам Хаджи-Мурат, а только лазутчик, объявивший, что Хаджи-Мурат завтра выедет к нему в то место, где назначена рубка леса.

Среди однообразия жизни в крепости молодые Воронцовы — и муж и жена — были очень рады этому событию. Поговорив о том, как приятно будет это известие его отцу, муж с женой в третьем часу легли спать.

IV

После тех трех бессонных ночей, которые он провел, убегая от высланных против него мюридов Шамиля, Хаджи-Мурат заснул тотчас же, как только Садо вышел из сакли, пожелав ему спокойной ночи. Он спал не раздеваясь, облокотившись на руку, утонувшую локтем в подложенные ему хозяином пуховые красные подушки. Недалеко от него, у стены, спал Элдар. Элдар лежал на спине, раскинув широко свои сильные, молодые члены, так что высокая грудь его, с черными хозырями на белой черкеске, была выше откинувшейся, свеже бритой, синей головы, свалившейся с подушки. Оттопыренная, как у детей, с чуть покрывавшим ее пушком, верхняя губа его точно прихлебывала, сжимаясь и распускаясь. Он спал так же, как и Хаджи-Мурат: одетый, с пистолетом за поясом и кинжалом. В камине сакли догорали сучья, и в печурке чуть светился ночник.

В середине ночи скрипнула дверь в кунацкой, и Хаджи-Мурат тотчас же поднялся и взялся за пистолет. В комнату, мягко ступая по земляному полу, вошел Садо.

— Что надо? — спросил Хаджи-Мурат бодро, как будто никогда не спал.

— Думать надо, — сказал Садо, усаживаясь на корточки перед Хаджи-Муратом. — Женщина с крыши видела, как ты ехал, — сказал он, — и рассказала мужу, а теперь весь аул знает. Сейчас прибегала к жене соседка, сказывала, что старики собрались у мечети и хотят остановить тебя.

— Ехать надо, — сказал Хаджи-Мурат.

— Кони готовы, — сказал Садо и быстро вышел из сакли.

— Элдар, — прошептал Хаджи-Мурат, и Элдар, услыхав свое имя и, главное, голос своего мюршида, вскочил на сильные ноги, оправляя папаху. Хаджи-Мурат надел оружие и бурку. Элдар сделал то же. И оба молча вышли из сакли под навес. Черноглазый мальчик подвел лошадей. На стук копыт по убитой дороге улицы чья-то голова высунулась из двери соседней сакли, и, стуча деревянными башмаками, пробежал какой-то человек в гору к мечети.

Месяца не было, но звезды ярко светили в черном небе, и в темноте видны были очертания крыш саклей и больше других здание мечети с минаретом в верхней части аула. От мечети доносился гул голосов.

Хаджи-Мурат, быстро прихватив ружье, вложил ногу в узкое стремя и, беззвучно, незаметно перекинув тело, неслышно сел на высокую подушку седла.

— Бог да воздаст вам! — сказал он, обращаясь к хозяину, отыскивая привычным движением правой ноги другое стремя, и чуть-чуть тронул мальчика, державшего лошадь, плетью, в знак того, чтобы он посторонился. Мальчик посторонился, и лошадь, как будто сама зная, что ей надо делать, бодрым шагом тронулась из проулка на главную дорогу. Элдар ехал сзади; Садо, в шубе, быстро размахивая руками, почти бежал за ними, перебегая то на одну, то на другую сторону узкой улицы. У выезда, через дорогу, показалась движущаяся тень, потом — другая.

— Стой! Кто едет? Остановись! — крикнул голос, и несколько людей загородили дорогу.

Вместо того, чтобы остановиться, Хаджи-Мурат выхватил пистолет из-за пояса и, прибавляя хода, направил лошадь прямо на заграждавших дорогу людей. Стоявшие на дороге люди разошлись, и Хаджи-Мурат, не оглядываясь, большой иноходью пустился вниз по дороге. Элдар большой рысью ехал за ним. Позади их щелкнули два выстрела, просвистели две пули, не задевшие ни его, ни Элдара. Хаджи-Мурат продолжал ехать тем же ходом. Отъехав шагов триста, он остановил слегка запыхавшуюся лошадь и стал прислушиваться. Впереди, внизу, шумела быстрая вода. Сзади слышны были перекликающиеся петухи в ауле. Из-за этих звуков послышался приближающийся лошадиный топот и говор позади Хаджи-Мурата. Хаджи-Мурат тронул лошадь и поехал тем же ровным прòездом.

Ехавшие сзади скакали и скоро догнали Хаджи-Мурата. Их было человек двадцать верховых. Это были жители аула, решившие задержать Хаджи-Мурата или, по крайней мере, для очистки себя перед Шамилем, сделать вид, что они хотят задержать его. Когда они приблизились настолько, что стали видны в темноте, Хаджи-Мурат остановился, бросив поводья, и, привычным движением левой руки отстегнув чехол винтовки, правой рукой вынул ее. Элдар сделал то же.

— Чего надо? — крикнул Хаджи-Мурат. — Взять хотите? Ну, бери! — И он поднял винтовку. Жители аула остановились.

Хаджи-Мурат, держа винтовку в руке, стал спускаться в лощину. Конные, не приближаясь, ехали за ним. Когда Хаджи-Мурат переехал на другую сторону лощины, ехавшие за ним верховые закричали ему, чтобы он выслушал то, что они хотят сказать. В ответ на это Хаджи-Мурат выстрелил из винтовки и пустил свою лошадь вскачь. Когда он остановил ее, погони за ним уже не слышно было; не слышно было и петухов, а только яснее слышалось в лесу журчание воды и изредка плач филина.

Черная стена леса была совсем близко. Это был тот самый лес, в котором дожидались его его мюриды. Подъехав к лесу, Хаджи-Мурат остановился и, забрав много воздуху в легкие, засвистал и потом затих, прислушиваясь. Через минуту такой же свист послышался из леса. Хаджи-Мурат свернул с дороги и поехал в лес. Проехав шагов сто, Хаджи-Мурат увидал сквозь стволы деревьев костер, тени людей, сидевших у огня, и до половины освещенную огнем стреноженную лошадь в седле.

Один из сидевших у костра людей быстро встал и подошел к Хаджи-Мурату, взявшись за повод и за стремя. Это был аварец Ханефи, названный брат Хаджи-Мурата, заведующий его хозяйством.

— Огонь потушить, — сказал Хаджи-Мурат, слезая с лошади. Люди стали раскидывать костер и топтать горевшие сучья.

— Был здесь Бата? — спросил Хаджи-Мурат, подходя к расстеленной бурке.

— Был, давно ушли с Хан-Магомой.

— По какой дороге пошли?

— По этой, — отвечал Ханефи, указывая на противоположную сторону той, по которой приехал Хаджи-Мурат.

— Ладно, — сказал Хаджи-Мурат и, сняв винтовку, стал заряжать ее. — Поберечься надо, гнались за мной, — сказал он, обращаясь к человеку, тушившему огонь.

Это был чеченец Гамзало. Гамзало подошел к бурке, взял лежавшую на ней в чехле винтовку и молча пошел на край поляны, к тому месту, из которого подъехал Хаджи-Мурат. Элдар, слезши с лошади, взял лошадь Хаджи-Мурата и, высоко подтянув обеим головы, привязал их к деревьям, потом так же, как Гамзало, с винтовкой за плечами стал на другой край поляны. Костер был потушен, и лес не казался уже таким черным, как прежде, и на небе, хотя и слабо, но светились звезды.

Поглядев на звезды, на Стожàры, поднявшиеся уже на половину неба, Хаджи-Мурат рассчитал, что было далеко за полночь, и что давно уже была пора ночной молитвы. Он спросил у Ханефи кумган, всегда возимый с собой в сумах, и, надев бурку, пошел к воде.

Разувшись и совершив омовение, Хаджи-Мурат стал босыми ногами на бурку, потом сел на икры и, сначала заткнув пальцами уши и закрыв глаза, произнес, обращаясь на восток, обычные молитвы.

Окончив молитву, он вернулся на свое место, где были переметные сумы, и, сев на бурку, облокотил руки на колена и, опустив голову, задумался.

Хаджи-Мурат всегда верил в свое счастие. Затевая что-нибудь, он был вперед твердо уверен в удаче, — и всё удавалось ему. Так это было, за редкими исключениями, во всё продолжение его бурной военной жизни. Так, он надеялся, что будет и теперь. Он представлял себе, как он с войском, которое даст ему Воронцов, пойдет на Шамиля и захватит его в плен, и отомстит ему, и как русский царь наградит его, и он опять будет управлять не только Аварией, но и всей Чечней, которая покорится ему. С этими мыслями он не заметил, как заснул.

Он видел во сне, как он с своими молодцами, с песнью и криком «Хаджи-Мурат идет», летит на Шамиля и захватывает его с его женами, и слышит, как плачут и рыдают его жены. Он проснулся. Песня «Ля илляха» и крики: «Хаджи-Мурат идет» и плач жен Шамиля это были вой, плач и хохот шакалов, который разбудил его. Хаджи-Мурат поднял голову, взглянул на светлевшееся уже сквозь стволы дерев небо на востоке и спросил у сидевшего поодаль от него мюрида о Хан-Магоме. Узнав, что Хан-Магома еще не возвращался, Хаджи-Мурат опустил голову и тотчас же опять задремал.

Разбудил его веселый голос Хана-Магомы, возвращавшегося с Ватою из своего посольства. Хан-Магома тотчас же подсел к Хаджи-Мурату и стал рассказывать, как солдаты встретили их и проводили к самому князю, как он говорил с самим князем, как князь радовался и обещал утром встретить их там, где русские будут рубить лес, за Мичиком, на Шалинской поляне. Бата перебивал речь своего сотоварища, вставляя свои подробности.

Хаджи-Мурат расспросил подробно о том, какими именно словами отвечал Воронцов на предложение Хаджи-Мурата выдти к русским. И Хан-Магома и Бата в один голос говорили, что князь обещал принять Хаджи-Мурата как гостя и сделать так, чтобы ему хорошо было. Хаджи-Мурат расспросил еще про дорогу, и когда Хан-Магома заверил его, что он хорошо знает дорогу и прямо приведет туда, Хаджи-Мурат достал деньги и отдал Бате обещанные три рубля; своим же велел достать из переметных сум свое с золотой насечкой оружие и папаху с чалмою, самим же мюридам почиститься, чтобы приехать к русским в хорошем виде. Пока чистили оружие, седла, сбрую и коней, звезды померкли, стало совсем светло, и потянул предрассветный ветерок.

V

Рано утром, еще в темноте, две роты с топорами, под командой Полторацкого, вышли за десять верст за Чахгиринские ворота и, рассыпав цепь стрелков, как только стало светать, принялись за рубку леса. К восьми часам туман, сливавшийся с душистым дымом шипящих и трещащих на кострах сырых сучьев, начал подниматься кверху, и рубившие лес, прежде за пять шагов не видавшие, а только слышавшие друг друга, стали видеть и костры и заваленную деревьями дорогу, шедшую через лес; солнце то показывалось светлым пятном в тумане, то опять скрывалось. На полянке, поодаль от дороги, сидели на барабанах: Полторацкий с своим субалтерн-офицером Тихоновым, два офицера 3-й роты и бывший кавалергард, разжалованный за дуэль, товарищ Полторацкого по Пажескому корпусу, барон Фрезе. Вокруг барабанов валялись бумажки от закусок, окурки и пустые бутылки. Офицеры выпили водки, закусили и пили портер. Барабанщик откупоривал восьмую бутылку. Полторацкий, несмотря на то, что не выспался, был в том особенном настроении подъема душевных сил и доброго, беззаботного веселья, в котором он чувствовал себя всегда среди своих солдат и товарищей там, где могла быть опасность.

Между офицерами шел оживленный разговор о последней новости, смерти генерала Слепцова. В этой смерти никто не видел того важнейшего в этой жизни момента — окончания ее и возвращения к тому источнику, из которого она вышла, а виделось только молодечество лихого офицера, бросившегося с шашкой на горцев и отчаянно рубившего их.

Хотя все, в особенности побывавшие в делах офицеры, знали и могли знать, что на войне тогда на Кавказе, да и никогда нигде не бывает той рубки врукопашную шашками, которая всегда предполагается и описывается (а если и бывает такая рукопашная шашками и штыками, то рубят и колют всегда только бегущих), эта фикция рукопашной признавалась офицерами и придавала им ту спокойную гордость и веселость, с которой они, одни в молодецких, другие, напротив, в самых скромных позах, сидели на барабанах, курили, пили и шутили, не заботясь о смерти, которая так же, как и Слепцова, могла всякую минуту постигнуть каждого из них. И действительно, как бы в подтверждение их ожидания, в середине их разговора влево от дороги послышался бодрящий, красивый звук винтовочного, резко щелкнувшего выстрела, и пулька, весело посвистывая, пролетела где-то в туманном воздухе и щелкнулась в дерево. Несколько грузно-громких выстрелов солдатских ружей ответили на неприятельский выстрел.

— Эге! — крикнул веселым голосом Полторацкий, — ведь это в цепи! Ну, брат Костя, — обратился он к Фрезе, — твое счастие. Иди к роте. Мы сейчас такое устроим сражение, что прелесть! И представление сделаем.

Разжалованный барон вскочил на ноги и быстрым шагом пошел в область дыма, где была его рота. Полторацкому подали его маленького каракового кабардинца, он сел на него и, выстроив роту, повел ее к цепи по направлению выстрелов. Цепь стояла на опушке леса перед спускающейся голой балкой. Ветер тянул на лес, и не только спуск балки, но и та сторона ее были ясно видны.

Когда Полторацкий подъехал к цепи, солнце выглянуло из-за тумана, и на противоположной стороне балки, у другого начинавшегося там мелкого леса, сажен за сто, виднелось несколько всадников. Чеченцы эти были те, которые преследовали Хаджи-Мурата и хотели видеть его приезд к русским. Один из них выстрелил по цепи. Несколько солдат из цепи ответили ему. Чеченцы отъехали назад, и стрельба прекратилась. Но когда Полторацкий подошел с ротой, он велел стрелять, и только что была передана команда, по всей линии цепи послышался непрерывный веселый, бодрящий треск ружей, сопровождаемый красиво расходившимися дымками. Солдаты, радуясь развлечению, торопились заряжать и выпускали заряд за зарядом. Чеченцы, очевидно, почувствовали задор и, выскакивая вперед, один за другим выпустили несколько выстрелов по солдатам. Один из их выстрелов ранил солдата. Солдат этот был тот самый Авдеев, который был в секрете. Когда товарищи подошли к нему, он лежал кверху спиной, держа обеими руками рану в животе, и равномерно покачивался.

— Только стал ружье заряжать, слышу — чикнуло, — говорил солдат, бывший с ним в паре. — Смотрю, а он ружье выпустил.

Авдеев был из роты Полторацкого. Увидев собравшуюся кучку солдат, Полторацкий подъехал к ним.

— Что, брат, попало? — сказал он. — Куда?

Авдеев не отвечал.

— Только стал заряжать, ваше благородие, — заговорил солдат, бывший в паре с Авдеевым, — слышу, — чикнуло, смотрю — он ружье выпустил.

— Те-те, — пощелкал языком Полторацкий. — Что же, больно, Авдеев?

— Не больно, а итти не дает. Винца бы, ваше благородие.

Водка, т. е. спирт, который пили солдаты на Кавказе, нашелся, и Панов, строго нахмурившись, поднес Авдееву крышку спирта. Авдеев начал пить, но тотчас же отстранил крышку рукой.

— Не примает душа, — сказал он. — Пей сам.

Панов допил спирт. Авдеев опять попытался подняться и опять сел. Расстелили шинель и положили на нее Авдеева.

— Ваше благородие, полковник едет, — сказал фельдфебель Полторацкому.

— Ну ладно, распорядись ты, — сказал Полторацкий и, взмахнув плетью, поехал большой рысью навстречу Воронцову.

Воронцов ехал на своем английском, кровном рыжем жеребце, сопутствуемый адъютантом полка, казаком и чеченцем-переводчиком.

— Что это у вас? — спросил он Полторацкого.

— Да вот выехала партия, напала на цепь, — отвечал ему Полторацкий.

— Ну-ну, и всё вы затеяли.

Да не я, князь, — улыбаясь, сказал Полторацкий, — сами лезли.

— Я слышал, солдата ранили?

— Да, очень жаль. Солдат хороший.

— Тяжело?

— Кажется, тяжело, — в живот.

— А я, вы знаете, куда еду? — спросил Воронцов.

— Не знаю.

— Неужели не догадываетесь?

— Нет.

— Хаджи-Мурат вышел и сейчас встретит нас.

— Не может быть!

— Вчера лазутчик от него был, — сказал Воронцов, с трудом сдерживая улыбку радости. — Сейчас должен ждать меня на Шалинской поляне; так вы рассыпьте стрелков до поляны и потом приезжайте ко мне.

— Слушаю, — сказал Полторацкий, приложив руку к папахе, и поехал к своей роте. Сам он свел цепь на правую сторону, с левой же стороны велел это сделать фельдфебелю. Раненого между тем четыре солдата унесли в крепость.

Полторацкий уже возвращался к Воронцову, когда увидал сзади себя догоняющих его верховых. Полторацкий остановился и подождал их.

Впереди всех ехал на белогривом коне, в белой черкеске, в чалме на папахе и в отделанном золотом оружии человек внушительного вида. Человек этот был Хаджи-Мурат. Он подъехал к Полторацкому и сказал ему что-то по-татарски. Полторацкий, подняв брови, развел руками в знак того, что не понимает, и улыбнулся. Хаджи-Мурат ответил улыбкой на улыбку, и улыбка эта поразила Полторацкого своим детским добродушием. Полторацкий никак не ожидал видеть таким этого страшного горца. Он ожидал мрачного, сухого, чуждого человека, а перед ним был самый простой человек, улыбавшийся такой доброй улыбкой, что он казался не чужим, а давно знакомым приятелем. Только одно было в нем особенное: это были его широко расставленные глаза, которые внимательно, проницательно и спокойно смотрели в глаза другим людям.

Свита Хаджи-Мурата состояла из четырех человек. Был в этой свите тот Хан-Магома, который нынче ночью ходил к Воронцову. Это был румяный, с черными, без век, яркими глазами, круглолицый человек, сияющий жизнерадостным выражением. Был еще коренастый, волосатый человек с сросшимися бровями. Этот был тавлинец Ханефи, заведующий всем имуществом Хаджи-Мурата. Он вел с собой заводную лошадь с туго наполненными переметными сумами. Особенно же выделялись из свиты два человека: один — молодой, тонкий, как женщина, в поясе и широкий в плечах, с чуть пробивающейся русой бородкой, красавец с бараньими глазами, — это был Элдар, и другой, кривой на один глаз, без бровей и без ресниц, с рыжей подстриженной бородой и шрамом через нос и лицо, — чеченец Гамзало.

Полторацкий указал Хаджи-Мурату на показавшегося по дороге Воронцова. Хаджи-Мурат направился к нему и, подъехав вплоть, приложил правую руку к груди и сказал что-то по- татарски и остановился. Чеченец-переводчик перевел:

— Отдаюсь, говорит, на волю русского царя, хочу, говорит, послужить ему. Давно хотел, говорит. Шамиль не пускал.

Выслушав переводчика, Воронцов протянул руку в замшевой перчатке Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат взглянул на эту руку, секунду помедлил, но потом крепко сжал ее и еще сказал что-то, глядя то на переводчика, то на Воронцова.

— Он говорит, ни к кому не хотел выходить, а только к тебе, потому ты сын сардаря. Тебя уважал крепко.

Воронцов кивнул головой в знак того, что благодарит. Хаджи-Мурат еще сказал что-то, указывая на свою свиту.

— Он говорит, что люди эти, его мюриды, будут так же, как и он, служить русским.

Воронцов оглянулся на них, кивнул и им головой.

Веселый, черноглазый, без век, Хан-Магома, также кивая головой, что-то, должно быть, смешное проговорил Воронцову, потому что волосатый аварец оскалил улыбкой ярко-белые зубы. Рыжий же Гамзало только блеснул на мгновение одним своим красным глазом на Воронцова и опять уставился на уши своей лошади.

Когда Воронцов и Хаджи-Мурат, сопутствуемые свитой, проезжали назад к крепости, солдаты, снятые с цепи и собравшиеся кучкой, делали свои замечания:

— Сколько душ загубил, проклятый, теперь, поди, как его ублаготворять будут, — сказал один.

— А то как же. Первый камандер у Шмеля был. Теперь, небось...

— А молодчина, что говорить, джигит.

— А рыжий-то, рыжий, — как зверь косится.

— Ух, собака, должно быть.

Все особенно заметили рыжего.

————

Там, где шла рубка, солдаты, бывшие ближе к дороге, выбегали смотреть. Офицер крикнул на них, но Воронцов остановил его.

— Пускай посмотрят своего старого знакомого. Ты знаешь, кто это? — спросил Воронцов у ближе стоявшего солдата, медленно выговаривая слова с своим аглицким акцентом.

— Никак нет, ваше сиятельство.

— Хаджи-Мурат, — слыхал?

— Как не слыхать, ваше сиятельство, били его много раз.

— Ну, да и от него доставалось.

— Так точно, ваше сиятельство, — отвечал солдат, довольный тем, что удалось поговорить с начальником.

Хаджи-Мурат понимал, что говорят про него, и веселая улыбка светилась в его глазах. Воронцов в самом веселом расположении духа вернулся в крепость.

VI

Воронцов был очень доволен тем, что ему, именно ему, удалось выманить и принять главного, могущественнейшего, второго после Шамиля, врага России. Одно было неприятно: командующим войсками в Воздвиженской был генерал Меллер-Закомельский, и по-настоящему надо было через него вести всё дело. Воронцов же сделал всё сам, не донося ему, так что могла выйти неприятность. И эта мысль отравляла немного удовольствие Воронцова.

Подъехав к своему дому, Воронцов поручил полковому адъютанту мюридов Хаджи-Мурата, а сам ввел его к себе в дом.

Княгиня Марья Васильевна, нарядная, улыбающаяся, вместе с сыном, шестилетним красавцем, кудрявым мальчиком, встретила Хаджи-Мурата в гостиной, и Хаджи-Мурат, приложив свои руки к груди, несколько торжественно сказал через переводчика, который вошел с ним, что он считает себя кунаком князя, так как он принял его к себе, а что вся семья кунака так же священна для кунака, как и он сам. И наружность и манеры Хаджи-Мурата понравились Марье Васильевне. То же, что он вспыхнул, покраснел, когда она подала ему свою большую белую руку, еще более расположило ее в его пользу. Она предложила ему сесть и, спросив его, пьет ли он кофей, велела подать. Хаджи-Мурат, однако, отказался от кофея, когда ему подали его. Он немного понимал по-русски, но не мог говорить, и когда не понимал, улыбался, и улыбка его понравилась Марье Васильевне так же, как и Полторацкому. Кудрявый же, востроглазый сынок Марьи Васильевны, которого мать называла Булькой, стоя подле матери, не спускал глаз с Хаджи-Мурата, про которого он слышал, как про необыкновенного воина.

Оставив Хаджи-Мурата у жены, Воронцов пошел в канцелярию, чтобы сделать распоряжение об извещении начальства о выходе Хаджи-Мурата. Написав донесение начальнику левого фланга, генералу Козловскому, в Грозную, и письмо отцу, Воронцов поспешил домой, боясь недовольства жены за то, что навязал ей чужого, страшного человека, с которым надо было обходиться так, чтобы и не обидеть, и не слишком приласкать. Но страх его был напрасен. Хаджи-Мурат сидел на кресле, держа на колене Бульку, пасынка Воронцова, и, склонив голову, внимательно слушал то, что ему говорил переводчик, передавая слова смеющейся Марьи Васильевны. Марья Васильевна говорила ему, что если он будет отдавать всякому кунаку ту свою вещь, которую кунак этот похвалит, то ему скоро придется ходить, как Адаму...

Хаджи-Мурат при входе князя снял с колена удивленного и обиженного этим Бульку и встал, тотчас же переменив игривое выражение лица на строгое и серьезное. Он сел только тогда, когда сел Воронцов. Продолжая разговор, он ответил на слова Марьи Васильевны тем, что такой их закон, что всё, что понравилось кунаку, то надо отдать кунаку.

— Твоя сын — кунак, — сказал он по-русски, гладя по курчавым волосам Бульку, влезшего ему опять на колено.

— Он прелестен, твой разбойник, — по-французски сказала Марья Васильевна мужу. Булька стал любоваться его кинжалом — он подарил его ему.

Булька показал кинжал отчиму.

— C’est un objet de prix,[2] — сказала Марья Васильевна.

— Il faudra trouver l’occasion de lui faire cadeau,[3] — сказал Воронцов.

Хаджи-Мурат сидел, опустив глаза, и, гладя мальчика по курчавой голове, приговаривал:

— Джигит, джигит.

— Прекрасный кинжал, прекрасный, — сказал Воронцов, вынув до половины отточенный булатный кинжал с дорожкой по середине. — Благодарствуй.

— Спроси его, чем я могу услужить ему, — сказал Воронцов переводчику.

Переводчик передал, и Хаджи-Мурат тотчас же отвечал, что ему ничего не нужно, но что он просит, чтобы его теперь отвели в место, где бы он мог помолиться. Воронцов позвал камердинера и велел ему исполнить желание Хаджи-Мурата.

Как только Хаджи-Мурат остался один в отведенной ему комнате, лицо его изменилось: исчезло выражение удовольствия и то ласковости, то торжественности, и выступило выражение озабоченности.

Прием, сделанный ему Воронцовым, был гораздо лучше того, что он ожидал. Но чем лучше был этот прием, тем меньше доверял Хаджи-Мурат Воронцову и его офицерам. Он боялся всего: и того, что его схватят, закуют и сошлют в Сибирь или просто убьют, и потому был настороже.

Он спросил у пришедшего Элдара, где поместили мюридов, где лошади, и не отобрали ли у них оружие.

Элдар донес, что лошади в княжеской конюшне, людей поместили в сарае, оружие оставили при них и переводчик угащивает их едою и чаем.

Хаджи-Мурат, недоумевая, покачал головой и, раздевшись, стал на молитву. Окончив ее, он велел принести себе серебряный кинжал и, одевшись и подпоясавшись, сел с ногами на тахту, дожидаясь того, что будет.

В пятом часу его позвали обедать к князю.

За обедом Хаджи-Мурат ничего не ел, кроме плова, которого он взял себе на тарелку из того самого места, из которого взяла себе Марья Васильевна.

— Он боится, чтобы мы не отравили его, — сказала Марья Васильевна мужу. — Он взял, где я взяла. — И тотчас обратилась к Хаджи-Мурату через переводчика, спрашивая, когда он теперь опять будет молиться. Хаджи-Мурат поднял пять пальцев и показал на солнце.

— Стало быть, скоро.

Воронцов вынул брегет и прижал пружинку, — часы пробили четыре и одну четверть. Хаджи-Мурата, очевидно, удивил этот звон, и [он] попросил позвонить еще и посмотреть часы.

— Voilà l’occasion. Donnez-lui la montre,[4] — сказала Марья Васильевна мужу.

Воронцов тотчас предложил часы Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат приложил руку к груди и взял часы. Несколько раз он нажимал пружинку, слушал и одобрительно покачивал головой.

После обеда князю доложили об адъютанте Меллера-Закомельского.

Адъютант передал князю, что генерал, узнав об выходе Хаджи-Мурата, очень недоволен тем, что ему не было доложено об этом, и что он требует, чтобы Хаджи-Мурат сейчас же был доставлен к нему. Воронцов сказал, что приказание генерала будет исполнено, и, через переводчика передав Хаджи-Мурату требование генерала, попросил его итти вместе с ним к Меллеру.

Марья Васильевна, узнав о том, зачем приходил адъютант, тотчас же поняла, что между ее мужем и генералом может произойти неприятность, и, несмотря на все отговоры мужа, собралась вместе с ним и Хаджи-Муратом к генералу.

— Vous feriez beaucoup mieux de rester; c’est mon affaire, mais pas la vôtre.

— Vous ne pouver pas m’empêcher d’aller voir madame la générale.[5]

— Можно бы в другое время.

— А я хочу теперь.

Делать было нечего. Воронцов согласился, и они пошли все трое.

Когда они вошли, Меллер с мрачной учтивостью проводил Марью Васильевну к жене, адъютанту же велел проводить Хаджи-Мурата в приемную и не выпускать никуда до его приказания.

— Прошу, — сказал он Воронцову, отворяя дверь в кабинет и пропуская в нее князя вперед себя.

Войдя в кабинет, он остановился перед князем и, не прося его сесть, сказал:

— Я здесь воинский начальник, и потому все переговоры с неприятелем должны быть ведены через меня. Почему вы не донесли мне о выходе Хаджи-Мурата?

— Ко мне пришел лазутчик и объявил желание Хаджи-Мурата отдаться мне, — отвечал Воронцов, бледнея от волнения, ожидая грубой выходки разгневанного генерала и вместе с тем заражаясь его гневом.

— Я спрашиваю, почему не донесли мне?

— Я намеревался сделать это, барон, но...

— Я вам не барон, а ваше превосходительство.

И тут вдруг прорвалось долго сдерживаемое раздражение барона. Он высказал всё, что давно накипело у него в душе.

— Я не затем двадцать семь лет служу своему государю, чтобы люди, со вчерашнего дня начавшие служить, пользуясь своими родственными связями, у меня под носом распоряжались тем, что их не касается.

— Ваше превосходительство! Я прошу вас не говорить того, что несправедливо, — перебил его Воронцов.

— Я говорю правду и не позволю... — еще раздражительнее заговорил генерал.

В это время, шурша юбками, вошла Марья Васильевна и за ней невысокая скромная дама, жена Меллера-Закомельского.

— Ну, полноте, барон, Simon не хотел вам сделать неприятности, — заговорила Марья Васильевна.

— Я, княгиня, не про то говорю...

— Ну, знаете, лучше оставим это. Знаете: худой спор лучше доброй ссоры. Что я говорю... — Она засмеялась.

И сердитый генерал покорился обворожительной улыбке красавицы. Под усами его мелькнула улыбка.

— Я признаю, что я был неправ, —сказал Воронцов, — но...

— Ну, и я погорячился, — сказал Меллер и подал руку князю.

Мир был установлен, и решено было на время оставить Хаджи-Мурата у Меллера, а потом отослать к начальнику левого фланга.

Хаджи-Мурат сидел рядом в комнате и, хотя не понимал того, что говорили, понял то, что ему нужно было понять: что они спорили о нем, и что его выход от Шамиля есть дело огромной важности для русских, и что поэтому, если только его не сошлют и не убьют, ему много можно будет требовать от них. Кроме того, понял он и то, что Меллер-Закомельский, хотя и начальник, не имеет того значения, которое имеет Воронцов, его подчиненный, и что важен Воронцов, а не важен Меллер-Закомельский; и поэтому, когда Меллер-Закомельский позвал к себе Хаджи-Мурата и стал расспрашивать его, Хаджи-Мурат держал себя гордо и торжественно, говоря, что вышел из гор, чтобы служить белому царю, и что он обо всем даст отчет только его сардарю, т. е. главнокомандующему, князю Воронцову, в Тифлисе.

VII

Раненого Авдеева снесли в госпиталь, помещавшийся в небольшом крытом тесом доме на выезде из крепости, и положили в общую палату на одну из пустых коек. В палате было четверо больных: один — метавшийся в жару тифозный, другой — бледный, с синевой под глазами, лихорадочный, дожидавшийся пароксизма и непрестанно зевавший, и еще два раненных в набеге три недели тому назад, — один в кисть руки (этот был на ногах), другой в плечо (этот сидел на койке). Все, кроме тифозного, окружили принесенного и расспрашивали принесших.

— Другой раз палят, как горохом осыпают, и — ничего, а тут всего раз пяток выстрелили, — рассказывал один из принесших.

— Кому что назначено!

— Ох, — громко крякнул, сдерживая боль, Авдеев, когда его стали класть на койку. Когда же его положили, он нахмурился и не стонал больше, но только не переставая шевелил ступнями. Он держал рану руками и неподвижно смотрел перед собой.

Пришел доктор и велел перевернуть раненого, чтобы посмотреть, не вышла ли пуля сзади.

— Это что ж? — спросил доктор, указывая на перекрещивающиеся белые рубцы на спине и заду.

— Это старок, ваше высокоблагородие, — кряхтя проговорил Авдеев.

Это были следы его наказания за пропитые деньги.

Авдеева опять перевернули, и доктор долго ковырял зондом в животе и нащупал пулю, но не мог достать ее. Перевязав рану и заклеив ее липким пластырем, доктор ушел. Во всё время ковыряния раны и перевязывания ее Авдеев лежал с стиснутыми зубами и закрытыми глазами. Когда же доктор ушел, он открыл глаза и удивленно оглянулся вокруг себя. Глаза его были направлены на больных и фельдшера, но он как будто не видел их, а видел что-то другое, очень удивлявшее его.

Пришли товарищи Авдеева — Панов и Серёгин. Авдеев всё так же лежал, удивленно глядя перед собою. Он долго не мог узнать товарищей, несмотря на то, что глаза его смотрели прямо на них.

— Ты, Петра, чего домой приказать не хочешь ли? — сказал Панов.

Авдеев не отвечал, хотя и смотрел в лицо Панову.

— Я говорю, домой приказать не хочешь ли чего? — опять спросил Панов, трогая его за холодную ширококостую руку.

Авдеев как будто очнулся.

— А, Антоныч пришел!

— Да вот пришел. Не прикажешь ли чего домой? Серёгин напишет.

— Серёгин, — сказал Авдеев, с трудом переводя глаза на Серёгина, — напишешь?.. Так вот отпиши: «сын, мол, ваш Петруха долго жить приказал». Завиствовал брату. Я тебе нонче сказывал. А теперь, значит, сам рад. Не замай живет. Дай бог ему, я рад. Так и пропиши.

Сказав это, он долго молчал, уставившись глазами на Панова.

— Ну, а трубку нашел? — вдруг спросил он.

Панов покачал головой и не отвечал.

— Трубку, трубку, говорю, нашел? — повторил Авдеев.

— В сумке была.

— То-то. Ну, а теперь свечку мне дайте, я сейчас помирать буду — сказал Авдеев.

В это время пришел Полторацкий проведать своего солдата.

— Что, брат, плохо? — сказал он.

Авдеев закрыл глаза и отрицательно покачал головой. Скуластое лицо его было бледно и строго. Он ничего не ответил и только опять повторил, обращаясь к Панову:

— Свечку дай. Помирать буду.

Ему дали свечу в руку, но пальцы не сгибались, и ее вложили между пальцев и придерживали. Полторацкий ушел, и пять минут после его ухода фельдшер приложил ухо к сердцу Авдеева и сказал, что он кончился.

Смерть Авдеева в реляции, которая была послана в Тифлис, описывалась следующим образом: «23 ноября две роты Куринского полка выступили из крепости для рубки леса. В середине дня значительное скопище горцев внезапно атаковало рубщиков. Цепь начала отступать, и в это время вторая рота ударила в штыки и опрокинула горцев. В деле легко ранены два рядовых и убит один. Горцы же потеряли около ста человек убитыми и ранеными».

VIII

В тот самый день, когда Петруха Авдеев кончался в Воздвиженском госпитале, его старик-отец, жена брата, за которого он пошел в солдаты, и дочь старшего брата, девка-невеста, молотили овес на морозном току. Накануне выпал глубокий снег, и к утру сильно заморозило. Старик проснулся еще с третьими петухами и, увидав в замерзшем окне яркий свет месяца, слез с печи, обулся, надел шубу, шапку и пошел на гумно. Проработав там часа два, старик вернулся в избу и разбудил сына и баб. Когда бабы и девка пришли на гумно, ток был расчищен, деревянная лопата стояла воткнутой в белый сыпучий снег и рядом с нею метла прутьями вверх, и овсяные снопы были разостланы в два ряда, волоть с волотью, длинной веревкой по чистому току. Разобрали цепы и стали молотить, равномерно ладя тремя ударами. Старик крепко бил тяжелым цепом, разбивая солому, девка ровным ударом била сверху, сноха отворачивала.

Месяц зашел, и начинало светать; и уже кончали веревку, когда старший сын, Аким, в полушубке и шапке вышел к работающим.

— Ты чего лодырничаешь? — крикнул на него отец, останавливаясь молотить и опираясь на цеп.

— Лошадей убрать надо же.

— Лошадей убрать, — передразнил отец. — Старуха уберет. Бери цеп. Больно жирен стал. Пьяница!

— Ты, что ли, меня поил? — пробурчал сын.

— Чаго? — нахмурившись и пропуская удар, грозно спросил старик.

Сын молча взял цеп, и работа пошла в четыре цепа: трап, та-па-тап, трап, та-па-тап... Трап! — ударял после трех раз тяжелый цеп старика.

— Загривок-то, глянь, как у барина доброго. Вот у меня так портки не держатся, — проговорил старик, пропуская свой удар и только, чтобы не потерять такту, переворачивая в воздухе цепинкой.

Веревку кончили, и бабы граблями стали снимать солому.

— Дурак Петруха, что за тебя пошел. Из тебя бы в солдатах дурь-то повыбили бы, а он-то дома пятерых таких, как ты стоил.

— Ну, будет, батюшка, — сказала сноха, откидывая разбитые свясла.

— Да, корми вас сам-шёст, а работы и от одного нету. Петруха, бывало, за двоих один работает, не то что...

По протоптанной из двора тропинке, скрипя по снегу новыми лаптями на туго обвязанных шерстяных онучах, подошла старуха. Мужики сгребали невеянное зерно в ворох, бабы и девка заметали.

— Выборный заходил. На барщину всем кирпич возить, — сказала старуха. — Я завтракать собрала. Идите, что ль.

— Ладно. Чалого запряги и ступай, — сказал старик Акиму. — Да смотри, чтоб не так, как намедни, отвечать за тебя. Попомнишь Петруху.

— Как он был дома, его ругал, — огрызнулся теперь Аким на отца, — а нет его, меня глодаешь.

— Значит, стòишь, — так же сердито сказала мать. — Не с Петрухой тебя сменять.

— Ну, ладно! — сказал сын.

— То-то ладно. Муку пропил, а теперь говоришь: ладно.

— Про старые дрожжи поминать двожды, — сказала сноха, и все, положив цепы, пошли к дому.

Нелады между отцом и сыном начались уже давно, почти со времени отдачи Петра в солдаты. Уже тогда старик почувствовал, что он променял кукушку на ястреба. Правда, что по закону, как разумел его старик, надо было бездетному итти за семейного. У Акима было четверо детей, у Петра никого, но работник Петр был такой же, как и отец: ловкий, сметливый, сильный, выносливый и, главное, трудолюбивый. Он всегда работал. Если он проходил мимо работающих, так же, как и делывал старик, он тотчас же брался помогать — или пройдет ряда два с косой, или навьет воз, или срубит дерево, или порубит дров. Старик жалел его, но делать было нечего. Солдатство было, как смерть. Солдат был отрезанный ломоть, и поминать о нем — душу бередить, не зачем было. Только изредка, чтобы уколоть старшего сына, старик, как нынче, вспоминал его. Мать же часто поминала меньшего сына и уже давно, второй год, просила старика, чтобы он послал Петрухе деньжонок. Но старик отмалчивался.

Двор Авдеевых был богатый, и у старика были припрятаны деньжонки, но он ни за что не решился бы тронуть отложенного.

Теперь, когда старуха услыхала, что он поминает меньшего сына, она решила опять просить его, чтобы при продаже овса послать сыну хоть рублик. Так она и сделала. Оставшись вдвоем с стариком, после того, как молодые ушли на барщину, она уговорила мужа из овсяных денег послать рубль Петрухе. Так что, когда из провеянных ворохов двенадцать четвертей овса были насыпаны на веретья в трое саней и веретья аккуратно зашпилены деревянными шпильками, она дала старику написанное под ее слова дьячком письмо, и старик обещал в городе приложить к письму рубль и послать по адресу.

Старик, одетый в новую шубу и кафтан и в чистых белых шерстяных онучах, взял письмо, уложил его в кошель и, помолившись богу, сел на передние сани и поехал в город. На задних санях ехал внук. В городе старик велел дворнику прочесть себе письмо и внимательно и одобрительно слушал его.

В письме Петрухиной матери было писано, во-первых, благословение, во-вторых, поклоны всех, известие о смерти крестного и под конец известие о том, что Аксинья (жена Петра) «не захотела с нами жить и пошла в люди. Слышно, что живет хорошо и честно». Упоминалось о гостинце, рубле и прибавлялось то, что уже прямо от себя, и слово в слово, пригорюнившаяся старуха, со слезами на глазах, велела написать дьяку:

«А еще, милое мое дитятко, голубок ты мой Петрушенька, выплакала я свои глазушки, о тебе сокрушаючись. Солнушко мое ненаглядное, на кого ты меня оставил...» На этом месте старуха завыла, заплакала и сказала:

— Так и будет.

Так и осталось в письме, но Петрухе не суждено было получить ни это известие о том, что жена его ушла из дома, ни рубля, ни последних слов матери. Письмо это и деньги вернулись назад с известием, что Петруха убит на войне, «защищая царя, отечество и веру православную». Так написал военный писарь.

Старуха, получив это известие, повыла, покуда было время, а потом взялась за работу. В первое же воскресенье она пошла в церковь и раздала кусочки просвирок «добрым людям для поминания раба божия Петра».

Солдатка Аксинья тоже повыла, узнав о смерти «любимого мужа, с которым» она «пожила только один годочек». Она жалела и мужа и всю свою погубленную жизнь. И в своем вытье поминала «и русые кудри Петра Михайловича, и его любовь, и свое горькое житье с сиротой Ванькой», и горько упрекала «Петрушу за то, что он пожалел брата, а не пожалел ее горькую, по чужим людям скитальщицу».

В глубине же души Аксинья была рада смерти Петра. Она была вновь брюхата от приказчика, у которого она жила, и теперь никто уже не мог ругать ее, и приказчик мог взять ее замуж, как он и говорил ей, когда склонял ее к любви.

IX

Воронцов, Михаил Семенович, воспитанный в Англии, сын русского посла, был среди русских высших чиновников человек редкого в то время европейского образования, честолюбивый, мягкий и ласковый в обращении с низшими и тонкий придворный в отношениях с высшими. Он не понимал жизни без власти и без покорности. Он имел все высшие чины и ордена и считался искусным военным, даже победителем Наполеона под Краоном. Ему в 51-м году было за семьдесят лет, но он еще был совсем свеж, бодро двигался и, главное, вполне обладал всей ловкостью тонкого и приятного ума, направленного на поддержание своей власти и утверждение и распространение своей популярности. Он владел большим богатством — и своим и своей жены, графини Браницкой, — и огромным получаемым содержанием в качестве наместника и тратил бòльшую часть своих средств на устройство дворца и сада на южном берегу Крыма.

Вечером 7-го декабря 1851 года к дворцу его в Тифлисе подъехала курьерская тройка. Усталый, весь черный от пыли офицер, привезший от генерала Козловского известие о выходе к русским Хаджи-Мурата, разминая ноги, вошел мимо часовых в широкое крыльцо наместнического дворца. Было шесть часов вечера, и Воронцов шел к обеду, когда ему доложили о приезде курьера. Воронцов принял курьера не откладывая и потому на несколько минут опоздал к обеду. Когда он вошел в гостиную, приглашенные к столу, человек тридцать, сидевшие около княгини Елизаветы Ксаверьевны и стоявшие группами у окон, встали, повернулись лицом к вошедшему. Воронцов был в своем обычном черном военном сюртуке без эполет, с полупогончиками и белым крестом на шее. Лисье бритое лицо его приятно улыбалось, и глаза щурились, оглядывая всех собравшихся.

Войдя мягкими, поспешными шагами в гостиную, он извинился перед дамами за то, что опоздал, поздоровался с мужчинами и подошел к грузинской княгине Манане Орбельяни, сорокапятилетней, восточного склада, полной, высокой красавице, и подал ей руку, чтобы вести ее к столу. Княгиня Елизавета Ксаверьевна сама подала руку приезжему рыжеватому генералу с щетинистыми усами. Грузинский князь подал руку графине Шуазёль, приятельнице княгини. Доктор Андреевский, адъютанты и другие, кто с дамами, кто без дам, пошли вслед за тремя парами. Лакеи в кафтанах, чулках и башмаках отодвигали и придвигали стулья садящимся; метрдотель торжественно разливал дымящийся суп из серебряной миски.

Воронцов сел в середине длинного стола. Напротив его села княгиня, его жена, с генералом. Направо от него была его дама, красавица Орбельяни, налево — стройная, черная, румяная, в блестящих украшениях княжна-грузинка, не переставая улыбавшаяся.

— Excellentes, chère amie, — отвечал Воронцов на вопрос княгини о том, какие он получил известия с курьером. — Simon a eu de la chance.[6]

И он стал рассказывать так, чтобы могли слышать все сидящие за столом, поразительную новость, — для него одного это не было вполне новостью, потому что переговоры велись уже давно, — о том, что знаменитый, храбрейший помощник Шамиля Хаджи-Мурат передался русским и нынче-завтра будет привезен в Тифлис.

Все обедавшие, даже молодежь, адъютанты и чиновники, сидевшие на дальних концах стола и перед этим о чем-то тихо смеявшиеся, все затихли и слушали.

— А вы, генерал, встречали этого Хаджи-Мурата? — спросила княгиня у своего соседа, рыжего генерала с щетинистыми усами, когда князь перестал говорить.

— И не раз, княгиня.

И генерал рассказал про то, как Хаджи-Мурат в 43-м году, после взятия горцами Гергебиля, наткнулся на отряд генерала Пассека и как он на их глазах почти убил полковника Золотухина.

Воронцов слушал генерала с приятной улыбкой, очевидно довольный тем, что генерал разговорился. Но вдруг лицо Воронцова приняло рассеянное и унылое выражение.

Разговорившийся генерал стал рассказывать про то, где он в другой раз столкнулся с Хаджи-Муратом.

— Ведь это он, — говорил генерал, — вы изволите помнить, ваше сиятельство, устроил в сухарную экспедицию засаду на выручке.

— Где? — переспросил Воронцов, щуря глаза.

Дело было в том, что храбрый генерал называл «выручкой» то дело в несчастном Даргинском походе, в котором действительно погиб бы весь отряд с князем Воронцовым, командовавшим им, если бы его не выручили вновь подошедшие войска. Всем было известно, что весь Даргинский поход, под начальством Воронцова, в котором русские потеряли много убитых и раненых и несколько пушек, был постыдным событием, и потому, если кто и говорил про этот поход при Воронцове, то говорил только в том смысле, в котором Воронцов написал донесение царю, то есть, что это был блестящий подвиг русских войск. Словом же «выручка» прямо указывалось на то, что это был не блестящий подвиг, а ошибка, погубившая много людей. Все поняли это, и одни делали вид, что не замечают значения слов генерала, другие испуганно ожидали, чтò будет дальше; некоторые, улыбаясь, переглянулись.

Один только рыжий генерал с щетинистыми усами ничего не замечал и, увлеченный своим рассказом, спокойно ответил:

— На выручке, ваше сиятельство.

И раз заведенный на любимую тему, генерал подробно рассказал, как «этот Хаджи-Мурат так ловко разрезал отряд пополам, что, не приди нам на выручку, — он как будто с особенной любовью повторял слово «выручка», — тут бы все и остались, потому...»

Генерал не успел досказать всё, потому что Манана Орбельяни, поняв, в чем дело, перебила речь генерала, расспрашивая его об удобствах его помещения в Тифлисе. Генерал удивился, оглянулся на всех и на своего адъютанта в конце стола, упорным и значительным взглядом смотревшего на него, — и вдруг понял. Не отвечая княгине, он нахмурился, замолчал и стал поспешно есть, не жуя, лежавшее у него на тарелке утонченное кушанье непонятного для него вида и даже вкуса.

Всем стало неловко, но неловкость положения исправил грузинский князь, очень глупый, но необыкновенно тонкий и искусный льстец и придворный, сидевший по другую сторону княгини Воронцовой. Он, как будто ничего не замечая, громким голосом стал рассказывать про похищение Хаджи-Муратом вдовы Ахмет-хана Мехтулинского:

— Ночью вошел в селенье, схватил, что ему нужно было, и ускакал со всей партией.

— Зачем же ему нужна была именно женщина эта? — спросила княгиня.

— А он был враг с мужем, преследовал его, но нигде до самой смерти хана не мог встретить, так вот он отомстил на вдове.

Княгиня перевела это по-французски своей старой приятельнице, графине Шуазёль, сидевшей подле грузинского князя.

— Quelle horreur![7] — сказала графиня, закрывая глаза и покачивая головой.

— О нет, — сказал Воронцов улыбаясь, — мне говорили, что он с рыцарским уважением обращался с пленницей и потом отпустил ее.

— Да, за выкуп.

— Ну разумеется, но все-таки он благородно поступил.

Эти слова князя дали тон дальнейшим рассказам про Хаджи-Мурата. Придворные поняли, что чем больше приписывать значения Хаджи-Мурату, тем приятнее будет князю Воронцову.

— Удивительная смелость у этого человека. Замечательный человек.

— Как же, в 49-м году он среди бела дня ворвался в Темир-Хан-Шуру и разграбил лавки.

Сидевший на конце стола армянин, бывший в то время в Темир-Хан-Шуре, рассказал про подробности этого подвига Хаджи-Мурата.

Вообще весь обед прошел в рассказах о Хаджи-Мурате. Все наперерыв хвалили его храбрость, ум, великодушие. Кто-то рассказал про то, как он велел убить двадцать шесть пленных; но и на это было обычное возражение:

— Что делать! A la guerre comme à la guerre.[8]

— Это большой человек.

— Если бы он родился в Европе, это, может быть, был бы новый Наполеон, — сказал глупый грузинский князь, имеющий дар лести.

Он знал, что всякое упоминание о Наполеоне, за победу над которым Воронцов носил белый крест на шее, было приятно князю.

— Ну, хоть не Наполеон, но лихой кавалерийский генерал — да, — сказал Воронцов.

— Если не Наполеон, то Мюрат.

— И имя его — Хаджи-Мурат.

— Хаджи-Мурат вышел, теперь конец и Шамилю, — сказал кто-то.

— Они чувствуют, что им теперь (это теперь значило: при Воронцове) не выдержать, — сказал другой.

— Tout cela est grâce à vous,[9] — сказала Манана Орбельяни.

Князь Воронцов старался умерить волны лести, которые начинали уже заливать его. Но ему было приятно, и он повел от стола свою даму в гостиную в самом хорошем расположении духа.

После обеда, когда в гостиной обносили кофе, князь особенно ласков был со всеми и, подойдя к генералу с рыжими щетинистыми усами, старался показать ему, что он не заметил его неловкости.

Обойдя всех гостей, князь сел за карты. Он играл только в старинную игру — ломбер. Партнерами князя были: грузинский князь, потом армянский генерал, выучившийся у камердинера князя играть в ломбер, и четвертый, — знаменитый по своей власти, — доктор Андреевский.

Поставив подле себя золотую табакерку с портретом Александра I, Воронцов разодрал атласные карты и хотел разостлать их, когда вошел камердинер, итальянец Джовани, с письмом на серебряном подносе.

— Еще курьер, ваше сиятельство.

Воронцов положил карты и, извинившись, распечатал и стал читать.

Письмо было от сына. Он описывал выход Хаджи-Мурата и столкновение с Меллер-Закомельским.

Княгиня подошла и спросила, что пишет сын.

— Всё о том же. Il a eu quelques désagréments avec le commandant de la place. Simon a eu tort. But all is well what ends well, —[10] сказал он, передавая жене письмо, и, обращаясь к почтительно дожидавшимся партнерам, попросил брать карты.

Когда сдали первую сдачу, Воронцов открыл табакерку и сделал то, что он делывал, когда был в особенно хорошем расположении духа: достал старчески сморщенными белыми руками щепотку французского табаку и поднес ее к носу и высыпал.

X

Когда на другой день Хаджи-Мурат явился к Воронцову, приемная князя была полна народа. Тут был и вчерашний генерал с щетинистыми усами, в полной форме и орденах, приехавший откланяться; тут был и полковой командир, которому угрожали судом за злоупотребления по продовольствованию полка; тут был армянин-богач, покровительствуемый доктором Андреевским, который держал на откупе водку и теперь хлопотал о возобновлении контракта; тут была, вся в черном, вдова убитого офицера, приехавшая просить о пенсии или о помещении детей на казенный счет; тут был разорившийся грузинский князь в великолепном грузинском костюме, выхлопатывавший себе упраздненное церковное поместье; тут был пристав с большим свертком, в котором был проект о новом способе покорения Кавказа; тут был один хан, явившийся только затем, чтобы рассказать дома, что он был у князя.

Все дожидались очереди и один за другим были вводимы красивым белокурым юношей-адъютантом в кабинет князя.

Когда в приемную вошел бодрым шагом, прихрамывая, Хаджи-Мурат, все глаза обратились на него, и он слышал в разных концах шопотом произносимое его имя.

Хаджи-Мурат был одет в длинную белую черкеску, на коричневом, с тонким серебряным галуном на воротнике, бешмете. На ногах его были черные ноговицы и такие же чувяки, как перчатка, обтягивающие ступни, на бритой голове — папаха с чалмой, той самой чалмой, за которую он, по доносу Ахмет-Хана, был арестован генералом Клюгенау и которая была причиной его перехода к Шамилю. Хаджи-Мурат шел, быстро ступая по паркету приемной, покачиваясь всем тонким станом от легкой хромоты на одну, более короткую, чем другая, ногу. Широко расставленные глаза его спокойно глядели вперед, и, казалось, никого не видели.

Красивый адъютант, поздоровавшись, попросил Хаджи-Мурата сесть, пока он доложит князю. Но Хаджи-Мурат отказался сесть и, заложив руку за кинжал и отставив ногу, продолжал стоять, презрительно оглядывая присутствующих.

Переводчик, князь Тарханов, подошел к Хаджи-Мурату и заговорил с ним. Хаджи-Мурат неохотно, отрывисто отвечал. Из кабинета вышел кумыцкий князь, жаловавшийся на пристава, и вслед за ним адъютант позвал Хаджи-Мурата, подвел его к двери кабинета и пропустил в нее.

Воронцов принял Хаджи-Мурата, стоя у края стола. Старое белое лицо главнокомандующего было не такое улыбающееся, как вчера, а, скорее, строгое и торжественное.

Войдя в большую комнату с огромным столом и большими окнами с зелеными жалузи, Хаджи-Мурат приложил свои небольшие, загорелые руки к тому месту груди, где перекрещивалась белая черкеска, и неторопливо, внятно и почтительно, на кумыцком наречии, на котором он хорошо говорил, опустив глаза, сказал:

— Отдаюсь под высокое покровительство великого царя и ваше. Обещаюсь верно, до последней капли крови служить белому царю и надеюсь быть полезным в войне с Шамилем, врагом моим и вашим.

Выслушав переводчика, Воронцов взглянул на Хаджи-Мурата, и Хаджи-Мурат взглянул в лицо Воронцова.

Глаза этих двух людей, встретившись, говорили друг другу многое, невыразимое словами, и уж совсем не то, что говорил переводчик. Они прямо, без слов, высказывали друг о друге всю истину: глаза Воронцова говорили, что он не верит ни одному слову из всего того, что говорил Хаджи-Мурат, что он знает, что он — враг всему русскому, всегда останется таким и теперь покоряется только потому, что принужден к этому. И Хаджи-Мурат понимал это и все-таки уверял в своей преданности. Глаза же Хаджи-Мурата говорили, что старику этому надо бы думать о смерти, а не о войне, но что он, хоть и стар, но хитер, и надо быть осторожным с ним. И Воронцов понимал это и все-таки говорил Хаджи-Мурату то, что считал нужным для успеха войны.

— Скажи ему, — сказал Воронцов переводчику (он говорил ты молодым офицерам), — что наш государь так же милостив, как и могущественен, и, вероятно, по моей просьбе простит его и примет в свою службу. Передал? — спросил он, глядя на Хаджи-Мурата. — До тех же пор, пока получу милостивое решение моего повелителя, скажи ему, что я беру на себя принять его и сделать ему пребывание у нас приятным.

Хаджи-Мурат еще раз прижал руки к середине груди и что-то оживленно заговорил.

Он говорил, как передал переводчик, что и прежде, когда он управлял Аварией, в 39-м году, он верно служил русским и никогда не изменил бы им, если бы не враг его, Ахмет-Хан, который хотел погубить его и оклеветал перед генералом Клюгенау.

— Знаю, знаю, — сказал Воронцов (хотя он если и знал, то давно забыл всё это). — Знаю, — сказал он, садясь и указывая Хаджи-Мурату на тахту, стоявшую у стены. Но Хаджи-Мурат не сел, пожав сильными плечами в знак того, что он не решается сидеть в присутствии такого важного человека.

— И Ахмет-Хан и Шамиль, оба — враги мои, — продолжал он, обращаясь к переводчику. — Скажи князю, Ахмет-Хан умер, я не мог отомстить ему, но Шамиль еще жив, и я не умру, не отплатив ему, — сказал он, нахмурив брови и крепко сжав челюсти.

— Да, да, — спокойно проговорил Воронцов. — Как же он хочет отплатить Шамилю? — сказал он переводчику. — Да скажи ему, что он может сесть.

Хаджи-Мурат опять отказался сесть и на переданный ему вопрос отвечал, что он затем и вышел к русским, чтобы помочь им уничтожить Шамиля.

— Хорошо, хорошо, — сказал Воронцов. — Что же именно он хочет делать? Садись, садись...

Хаджи-Мурат сел и сказал, что если только его пошлют на лезгинскую линию и дадут ему войско, то он ручается, что поднимет весь Дагестан, и Шамилю нельзя будет держаться.

— Это хорошо. Это можно, — сказал Воронцов. — Я подумаю.

Переводчик передал Хаджи-Мурату слова Воронцова. Хаджи-Мурат задумался.

— Скажи capдарю, — сказал он еще, — что моя семья в руках моего врага, и до тех пор, пока семья моя в горах, я связан и не могу служить. Он убьет мою жену, убьет мать, убьет детей, если я прямо пойду против него. Пусть только князь выручит мою семью, выменяет ее на пленных, и тогда я или умру, или уничтожу Шамиля.

— Хорошо, хорошо, — сказал Воронцов. — Подумаем об этом. Теперь же пусть он идет к начальнику штаба и подробно изложит ему свое положение, свои намерения и желания.

Тем кончилось первое свидание Хаджи-Мурата с Воронцовым.

В тот же день, вечером, в новом, в восточном вкусе отделанном театре шла итальянская опера. Воронцов был в своей ложе, и в партере появилась заметная фигура хромого Хаджи-Мурата в чалме. Он вошел с приставленным к нему адъютантом Воронцова Лорис-Меликовым и поместился в первом ряду. С восточным, мусульманским достоинством, не только без выражения удивления, но с видом равнодушия, просидев первый акт, Хаджи-Мурат встал и, спокойно оглядывая зрителей, вышел, обращая на себя внимание всех зрителей.

На другой день был понедельник, обычный вечер у Воронцовых. В большой ярко освещенной зале играла скрытая в зимнем саду музыка. Молодые и не совсем молодые женщины в одеждах, обнажавших и шеи, и руки, и почти груди, кружились в объятиях мужчин в ярких мундирах. У горы буфета лакеи в красных фраках, чулках и башмаках разливали шампанское и обносили конфеты дамам. Жена «сардаря» тоже, несмотря на свои немолодые годы, так же полуобнаженная, ходила между гостями, приветливо улыбаясь, и сказала через переводчика несколько ласковых слов Хаджи-Мурату, с тем же равнодушием, как и вчера в театре, оглядывавшему гостей. За хозяйкой подходили к Хаджи-Мурату и другие обнаженные женщины, и все, не стыдясь, стояли перед ним и, улыбаясь, спрашивали все одно и то же: как ему нравится то, что он видит. Сам Воронцов, в золотых эполетах и аксельбантах, с белым крестом на шее и лентой, подошел к нему и спросил то же самое, очевидно уверенный, как и все спрашивающие, что Хаджи-Мурату не могло не нравиться всё то, что он видел.

И Хаджи-Мурат отвечал и Воронцову то, что отвечал всем: что у них этого нет, — не высказывая того, что хорошо или дурно то, что этого нет у них.

Хаджи-Мурат попытался было заговорить и здесь, на бале, с Воронцовым о своем деле выкупа семьи, но Воронцов, сделав вид, что не слыхал его слов, отошел от него. Лорис-Меликов же сказал потом Хаджи-Мурату, что здесь не место говорить о делах.

Когда пробило одиннадцать часов и Хаджи-Мурат поверил время на своих, подаренных ему Марьей Васильевной, часах, он спросил Лорис-Меликова, можно ли уехать. Лорис-Меликов сказал, что можно, но что было бы лучше остаться. Несмотря на это, Хаджи-Мурат не остался и уехал на данном в его распоряжение фаэтоне в отведенную ему квартиру.

XI

На пятый день пребывания Хаджи-Мурата в Тифлисе Лорис-Меликов, адъютант наместника, приехал к нему по поручению главнокомандующего.

— И голова и руки рады служить сардарю, — сказал Хаджи-Мурат с обычным своим дипломатическим выражением, наклонив голову и прикладывая руки к груди. — Прикажи, — сказал он, ласково глядя в глаза Лорис-Меликову.

Лорис-Меликов сел на кресло, стоявшее у стола. Хаджи-Мурат опустился против него на низкой тахте и, опершись руками на колени, наклонил голову и внимательно стал слушать то, что Лорис-Меликов говорил ему. Лорис-Меликов, свободно говоривший по-татарски, сказал, что князь, хотя и знает прошедшее Хаджи-Мурата, желает от него самого узнать всю его историю.

— Ты расскажи мне, — сказал Лорис-Меликов, — а я запишу, переведу потом по-русски, и князь пошлет государю.

Хаджи-Мурат помолчал (он не только никогда не перебивал речи, но всегда выжидал, не скажет ли собеседник еще чего), потом поднял голову, стряхнув папаху назад, улыбнулся той особенной, детской улыбкой, которой он пленил еще Марью Васильевну.

— Это можно, — сказал он, очевидно польщенный мыслью о том, что его история будет прочтена государем.

— Расскажи мне (по-татарски нет обращения на вы) всё с начала, не торопясь, — сказал Лорис-Меликов, доставая из кармана записную книжку.

— Это можно, только много, очень много есть чего рассказывать. Много дела было, — сказал Хаджи-Мурат.

— Не успеешь в один день, в другой день доскажешь, — сказал Лорис-Меликов.

— С начала начинать?

— Да, с самого начала: где родился, где жил.

Хаджи-Мурат опустил голову и долго просидел так; потом взял палочку, лежавшую у тахты, достал из-под кинжала с слоновой ручкой, оправленной золотом, острый, как бритва, булатный ножик и начал им резать палочку и в одно и то же время рассказывать:

— Пиши: родился в Цельмесе, аул небольшой, с ослиную голову, как у нас говорят в горах, — начал он. — Недалеко от нас, выстрела за два, Хунзах, где ханы жили. И наше семейство с ними близко было. Моя мать кормила старшего хана, Абунунцал-Хана, от этого я и стал близок к ханам. Ханов было трое: Абунунцал-Хан, молочный брат моего брата Османа, Умма-Хан, мой брат названный, и Булач-Хан, меньшой, тот, которого Шамиль бросил с кручи. Да это после. Мне было лет пятнадцать, когда по аулам стали ходить мюриды. Они били по камням деревянными шашками и кричали: «Мусульмане, хазават!» Чеченцы все перешли к мюридам, и аварцы стали переходить к ним. Я жил тогда в дворце. Я был как брат ханам: что хотел, то делал, и стал богат. Были у меня и лошади, и оружие, и деньги были. Жил в свое удовольствие и ни о чем не думал. И жил так до того времени, когда Кази-Муллу убили и Гамзат стал на его место. Гамзат прислал ханам послов сказать, что если они не примут хазават, он разорит Хунзах. Тут надо было подумать. Ханы боялись русских, боялись принять хазават, и ханша послала меня с сыном, с вторым, с Умма-Ханом, в Тифлис просить у главного русского начальника помощи от Гамзата. Главным начальником был Розен, барон. Он не принял ни меня, ни Умма-Хана. Велел сказать, что поможет, и ничего не сделал. Только его офицеры стали ездить к нам и играть в карты с Умма-Ханом. Они поили его вином и в дурные места возили его, и он проиграл им в карты всё, что у него было. Он был телом сильный, как бык, и храбрый, как лев, а душой слабый, как вода. Он проиграл бы последних коней и оружие, если бы я не увез его. После Тифлиса мысли мои переменились, и я стал уговаривать ханшу и молодых ханов принять хазават.

— Отчего ж переменились мысли? — спросил Лорис-Меликов, — не понравились русские?

Хаджи-Мурат помолчал.

— Нет, не понравились, — решительно сказал он и закрыл глаза. — И еще было дело такое, что я захотел принять хазават.

— Какое же дело?

— А под Цельмесом мы с ханом столкнулись с тремя мюридами: два ушли, а третьего я убил из пистолета. Когда я подошел к нему, чтоб снять оружие, — он был жив еще. Он поглядел на меня. «Ты, — говорит, — убил меня. Мне хорошо. А ты мусульманин, и молод и силен, прими хазават. Бог велит».

— Что ж, и ты принял?

— Не принял, а стал думать, — сказал Хаджи-Мурат и продолжал свой рассказ. — Когда Гамзат подступил к Хунзаху, мы послали к нему стариков и велели сказать, что согласны принять хазават, только бы он прислал ученого человека растолковать, как надо держать его. Гамзат велел старикам обрить усы, проткнуть ноздри, привесить к их носам лепешки и отослать их назад. Старики сказали, что Гамзат готов прислать шейха, чтобы научить нас хазавату, но только с тем, чтобы ханша прислала к нему аманатом своего меньшого сына. Ханша доверила и послала Булач-Хана к Гамзату. Гамзат принял хорошо Булач-Хана и прислал к нам звать к себе и старших братьев. Он велел сказать, что хочет служить ханам так же, как его отец служил их отцу. Ханша была женщина слабая, глупая и дерзкая, как и все женщины, когда они живут по своей воле. Она побоялась послать обоих сыновей и послала одного Умма-Хана. Я поехал с ним. Нас за версту встретили мюриды и пели, и стреляли, и джигитовали вокруг нас. А когда мы подъехали, Гамзат вышел из палатки, подошел к стремени Умма-Хана и принял его как хана. Он сказал: «Я не сделал вашему дому никакого зла и не хочу делать. Вы только меня не убейте и не мешайте мне приводить людей к хазавату. А я буду служить вам со всем моим войском, как отец мой служил вашему отцу. Пустите меня жить в вашем доме. Я буду помогать вам моими советами, а вы делайте, что хотите». — Умма-Хан был туп на речи. Он не знал, что сказать, и молчал. Тогда я сказал, что если так, то пускай Гамзат едет в Хунзах. Ханша и хан с почетом примут его. Но мне не дали досказать, и тут в первый раз я столкнулся с Шамилем. Он был тут же, подле имама. «Не тебя спрашивают, а хана», — сказал он мне. — Я замолчал, а Гамзат проводил Умма-Хана в палатку. Потом Гамзат позвал меня и велел с своими послами ехать в Хунзах. Я поехал. Послы стали уговаривать ханшу отпустить к Гамзату и старшего хана. Я видел измену и сказал ханше, чтобы она не посылала сына. Но у женщины ума в голове сколько на яйце волос. Ханша поверила и велела сыну ехать. Абунунцал не хотел. Тогда она сказала: «Видно, ты боишься». — Она, как пчела, знала, в какое место больнее ужалить его. Абунунцал загорелся, не стал больше говорить с ней и велел седлать. Я поехал с ним. Гамзат встретил нас еще лучше, чем Умма-Хана. Он сам выехал навстречу за два выстрела под гору. За ним ехали конные с значками, пели «ля-илляха иль-алла», стреляли, джигитовали. Когда мы подъехали к лагерю, Гамзат ввел хана в палатку. А я остался с лошадьми. Я был под горой, когда в палатке Гамзата стали стрелять. Я подбежал к палатке. Умма-Хан лежал ничком в луже крови, а Абунунцал бился с мюридами. Половина лица у него была отрублена и висела. Он захватил ее одной рукой, а другой рубил кинжалом всех, кто подходил к нему. При мне он срубил брата Гамзата и намернулся уже на другого, но тут мюриды стали стрелять в него, и он упал.

Хаджи-Мурат остановился, загорелое лицо его буро покраснело, и глаза налились кровью.

— На меня нашел страх, и я убежал.

— Вот как? — сказал Лорис-Меликов. — Я думал, что ты никогда ничего не боялся.

— Потом никогда; с тех пор я всегда вспоминал этот стыд, и когда вспоминал, то уже ничего не боялся.

XII

— А теперь довольно. Молиться надо, — сказал Хаджи-Мурат, достал из внутреннего, грудного кармана черкески брегет Воронцова, бережно прижал пружинку и, склонив набок голову, удерживая детскую улыбку, слушал. Часы прозвонили двенадцать ударов и четверть.

— Кунак Воронцов пешкеш, — сказал он улыбаясь. — Хороший человек.

— Да, хороший, — сказал Лорис-Меликов. — И часы хорошие. Так ты молись, а я подожду.

— Якши, хорошо, — сказал Хаджи-Мурат и ушел в спальню.

Оставшись один, Лорис-Меликов записал в своей книжечке самое главное из того, что рассказывал ему Хаджи-Мурат, потом закурил папиросу и стал ходить взад и вперед по комнате. Подойдя к двери, противоположной спальне, Лорис-Меликов услыхал оживленные голоса по-татарски быстро говоривших о чем-то людей. Он догадался, что это были мюриды Хаджи-Мурата, и, отворив дверь, вошел к ним.

В комнате стоял тот особенный, кислый, кожаный запах, который бывает у горцев. На полу на бурке, у окна, сидел кривой, рыжий Гамзало, в оборванном, засаленном бешмете, и вязал уздечку. Он что-то горячо говорил своим хриплым голосом, но при входе Лорис-Меликова тотчас же замолчал и, не обращая на него внимания, продолжал свое дело. Против него стоял веселый Хан-Магома и, скаля белые зубы и блестя черными, без ресниц, глазами, повторял всё одно и то же. Красавец Элдар, засучив рукава на своих сильных руках, оттирал подпруги подвешенного на гвозде седла. Ханефи, главного работника и заведующего хозяйством, не было в комнате. Он на кухне варил обед.

— О чем это вы спорили? — спросил Лорис-Меликов у Хан-Магомы, поздоровавшись с ним.

— А он всё Шамиля хвалит, — сказал Хан-Магома, подавая руку Лорису. — Говорит, Шамиль — большой человек. И ученый, и святой, и джигит.

— Как же он от него ушел, а всё хвалит?

— Ушел, а хвалит, — скаля зубы и блестя глазами, проговорил Хан-Магома.

— Что же, и считаешь его святым? — спросил Лорис-Меликов.

— Кабы не был святой, народ бы не слушал его, — быстро проговорил Гамзало.

— Святой был не Шамиль, а Мансур, — сказал Хан-Магома. — Это был настоящий святой. Когда он был имамом, весь народ был другой. Он ездил по аулам, и народ выходил к нему, целовал полы его черкески и каялся в грехах, и клялся не делать дурного. Старики говорили: тогда все люди жили, как святые, — не курили, не пили, не пропускали молитвы, обиды прощали друг другу, даже кровь прощали. Тогда деньги и вещи, как находили, привязывали на шесты и ставили на дорогах. Тогда и бог давал успеха народу во всем, а не так, как теперь, — говорил Хан-Магома.

— И теперь в горах не пьют и не курят, — сказал Гамзало.

— Ламорой твой Шамиль, — сказал Хан-Магома, подмигивая Лорис-Меликову.

«Ламорой» было презрительное название горцев.

— Ламорой — горец. В горах-то и живут орлы, — отвечал Гамзало.

— А молодчина! Ловко срезал, — оскаливая зубы, заговорил Хан-Магома, радуясь на ловкий ответ своего противника.

Увидав серебряную папиросочницу в руке Лорис-Меликова, он попросил себе покурить. И когда Лорис-Меликов сказал, что им ведь запрещено курить, он подмигнул одним глазом, мотнув головой на спальню Хаджи-Мурата, и сказал, что можно, пока не видят. И тотчас же стал курить, не затягиваясь и неловко складывая свои красные губы, когда выпускал дым.

— Нехорошо это, — строго сказал Гамзало и вышел из комнаты. Хан-Магома подмигнул и на него и, покуривая, стал расспрашивать Лорис-Меликова, где лучше купить шелковый бешмет и папаху белую.

— Что же, у тебя разве так денег много?

— Есть, достанет, — подмигивая, отвечал Хан-Магома.

— Ты спроси у него, откуда у него деньги, — сказал Элдар, поворачивая свою красивую улыбающуюся голову к Лорису.

— А выиграл, — быстро заговорил Хан-Магома, он рассказал, как он вчера, гуляя по Тифлису, набрел на кучку людей, русских денщиков и армян, игравших в орлянку. Кон был большой: три золотых и серебра много. Хан-Магома тотчас же понял, в чем игра, и, позванивая медными, которые были у него в кармане, вошел в круг и сказал, что держит на все.

— Как же на все? Разве у тебя было? — спросил Лорис-Меликов.

— У меня всего было двенадцать копеек, — оскаливая зубы, сказал Хан-Магома.

— Ну, а если бы проиграл?

— А вот.

И Хан-Магома указал на пистолет.

— Что же, отдал бы?

— Зачем отдавать? Убежал бы, а кто бы задержал, убил бы. И готово.

— Что же, и выиграл?

— Айя, собрал все и ушел.

Хан-Магому и Элдара Лорис-Меликов вполне понимал. Хан-Магома был весельчак, кутила, не знавший, куда деть избыток жизни, всегда веселый, легкомысленный, играющий своею и чужими жизнями, из-за этой игры жизнью вышедший теперь к русским и точно так же завтра из-за этой игры могущий перейти опять назад к Шамилю. Элдар был тоже вполне понятен: это был человек, вполне преданный своему мюршиду, спокойный, сильный и твердый. Непонятен был для Лорис-Меликова только рыжий Гамзало. Лорис-Меликов видел, что человек этот не только был предан Шамилю, но испытывал непреодолимое отвращение, презрение, гадливость и ненависть ко всем русским; и потому Лорис-Меликов не мог понять, зачем он вышел к русским. Лорис-Меликову приходила мысль, разделяемая и некоторыми начальствующими лицами, что выход Хаджи-Мурата и его рассказы о вражде с Шамилем был обман, что он вышел только, чтобы высмотреть слабые места русских и, убежав опять в горы, направить силы туда, где русские были слабы. И Гамзало всем своим существом подтверждал это предположение. «Те и сам Хаджи-Мурат, — думал Лорис-Меликов, — умеют скрывать свои намерения, но этот выдает себя своей нескрываемой ненавистью».

Лорис-Меликов попытался говорить с ним. Он спросил, скучно ли ему здесь. Но он, не оставляя своего занятия, косясь своим одним глазом на Лорис-Меликова, хрипло и отрывисто прорычал:

— Нет, не скучно.

И так же отвечал на все другие вопросы.

Пока Лорис-Меликов был в комнате нукеров, вошел и четвертый мюрид Хаджи-Мурата, аварец Ханефи, с волосатым лицом и шеей и мохнатой, точно мехом обросшей, выпуклой грудью. Это был не рассуждающий, здоровенный работник, всегда поглощенный своим делом, без рассуждения, как и Элдар, повинующийся своему хозяину.

Когда он вошел в комнату нукеров за рисом, Лорис-Меликов остановил его и расспросил, откуда он и давно ли у Хаджи-Мурата.

— Пять лет, — отвечал Ханефи на вопрос Лорис-Меликова. — Я из одного аула с ним. Мой отец убил его дядю, и они хотели убить меня, — сказал он, спокойно из-под сросшихся бровей глядя в лицо Лорис-Меликова. — Тогда я попросил принять меня братом.

— Что значит: принять братом?

— Я не брил два месяца головы, ногтей не стриг и пришел к ним. Они пустили меня к Патимат, к его матери. Патимат дала мне грудь, и я стал его братом.

В соседней комнате послышался голос Хаджи-Мурата. Элдар тотчас же узнал призыв хозяина и, отерев руки, широко шагая, поспешно пошел в гостиную.

— Зовет к себе, — сказал он возвращаясь.

И, дав еще папироску веселому Хан-Магоме, Лорис-Меликов пошел в гостиную.

XIII

Когда Лорис-Меликов вошел в гостиную, Хаджи-Мурат с веселым лицом встретил его.

— Что же, продолжать? — сказал он, усаживаясь на тахту.

— Да, непременно, — сказал Лорис-Меликов. — А я заходил к твоим нукерам, поговорил с ними. Один — веселый малый, — прибавил Лорис-Меликов.

— Да, Хан-Магома — легкий человек, — сказал Хаджи-Мурат.

— А понравился мне молодой, красивый.

— А, Элдар. Этот молод, а тверд, железный.

Они помолчали.

— Так говорить дальше?

— Да, да.

— Я сказал, как ханов убили. Ну, убили их, и Гамзат въехал в Хунзах и сел в ханском дворце, — начал Хаджи-Мурат. — Оставалась мать ханша. Гамзат призвал ее к себе. Она стала выговаривать ему. Он мигнул своему мюриду Асельдеру, и тот сзади ударил, убил ее.

— Зачем же он убил ее-то? — спросил Лорис-Меликов.

— А как же быть: перелез передними ногами, перелезай и задними. Надо было всю породу покончить. Так и сделали. Шамиль меньшого убил, сбросил с кручи. — Вся Авария покорилась Гамзату, только мы с братом не хотели покориться. Нам надо было кровь его за ханов. Мы делали вид, что покорились, а думали только, как взять с него кровь. Мы посоветовались с дедом и решили выждать время, когда он выедет из дворца, и из засады убить его. Кто-то подслушал нас, сказал Гамзату, и он призвал к себе деда и сказал: «Смотри, если правда, что твои внуки задумывают худое против меня, висеть тебе с ними на одной перекладине. Я делаю дело божье, и мне помешать нельзя. Иди и помни, что я сказал». — Дед пришел домой и сказал нам. Тогда мы решили не ждать, сделать дело в первый день праздника в мечети. Товарищи отказались, — остались мы с братом. Мы взяли по два пистолета, надели бурки и пошли в мечеть. Гамзат вошел с тридцатью мюридами. Все они держали шашки наголо. Рядом с Гамзатом шел Асельдер, его любимый мюрид, — тот самый, который отрубил голову ханше. Увидав нас, он крикнул, чтобы мы сняли бурки, и подошел ко мне. Кинжал у меня был в руке, и я убил его и бросился к Гамзату. Но брат Осман уже выстрелил в него. Гамзат еще был жив и с кинжалом бросился на брата, но я добил его в голову. Мюридов было тридцать человек, нас — двое. Они убили брата Османа, а я отбился, выскочил в окно и ушел. Когда узнали, что Гамзат убит, весь народ поднялся, и мюриды бежали, а тех, какие не бежали, всех перебили.

Хаджи-Мурат остановился и тяжело перевел дух.

— Это всё было хорошо, — продолжал он, — потом всё испортилось. Шамиль стал на место Гамзата. Он прислал ко мне послов сказать, чтобы я шел с ним против русских; если же я откажусь, то он грозил, что разорит Хунзах и убьет меня. Я сказал, что не пойду к нему и не пущу его к себе.

— Отчего же ты не пошел к нему? — спросил Лорис-Меликов.

Хаджи-Мурат нахмурился и не сейчас ответил.

— Нельзя было. На Шамиле была кровь и брата Османа и Абунунцал-Хана. Я не пошел к нему. Розен-генерал прислал мне чин офицера и велел быть начальником Аварии. Всё бы было хорошо, но Розен назначил над Аварией сначала хана казикумыхского, Магомет-Мирзу, а потом Ахмет-Хана. Этот возненавидел меня. Он сватал за сына дочь ханши, Салтанет. Ее не отдали ему, и он думал, что я виноват в этом. Он возненавидел меня и подсылал своих нукеров убить меня, но я ушел от них. Тогда он наговорил на меня генералу Клюгенау, сказал, что я не велю аварцам давать дров солдатам. Он сказал ему еще, что я надел чалму, вот эту, — сказал Хаджи-Мурат, указывая на чалму на папахе, — и что это значит, что я передался Шамилю. Генерал не поверил и не велел трогать меня. Но когда генерал уехал в Тифлис, Ахмет-Хан сделал по-своему: с ротой солдат схватил меня, заковал в цепи и привязал к пушке. Шесть суток держали меня так. На седьмые сутки отвязали и повели в Темир-Хан-Шуру. Вели сорок солдат с заряженными ружьями. Руки были связаны, и велено было убить меня, если я захочу бежать. Я знал это. Когда мы стали подходить, подле Моксоха тропка была узкая, направо кручь, сажен в пятьдесят, я перешел от солдата направо, на край кручи. Солдат хотел остановить меня, но я прыгнул под кручь и потащил за собой солдата. Солдат убился насмерть, а я вот жив остался. Ребры, голову, руки, ногу — всё поломал. Пополз было — и не мог. Закружилась голова, и заснул. Проснулся мокрый, в крови. Пастух увидал. Позвал народ, снесли меня в аул. Ребры, голова зажили, зажила и нога, только стала короткая.

И Хаджи-Мурат вытянул кривую ногу.

— Служит, и то хорошо, — сказал он. — Народ узнал, стал ездить ко мне. Я выздоровел, переехал в Цельмес. Аварцы опять звали меня управлять ими, — с спокойной, уверенной гордостью сказал Хаджи-Мурат. — И я согласился.

Хаджи-Мурат быстро встал. И, достав в переметных сумах портфель, вынул оттуда два пожелтевшие письма и подал их Лорис-Меликову. Письма были от генерала Клюгенау. Лорис-Меликов прочел. В первом письме было:

«Прапорщик Хаджи-Мурат! Ты служил у меня — я был доволен тобою и считал тебя добрым человеком. Недавно генерал-майор Ахмет-Хан уведомил меня, что ты изменник, что ты надел чалму, что ты имеешь сношения с Шамилем, что ты научил народ не слушать русского начальства. Я приказал арестовать тебя и доставить тебя ко мне, ты — бежал; не знаю, к лучшему ли это или к худшему, потому что не знаю — виноват ли ты или нет. Теперь слушай меня. Ежели совесть твоя чиста противу великого царя, если ты не виноват ни в чем, явись ко мне. Не бойся никого — я твой защитник. Хан тебе ничего не сделает; он сам у меня под начальством, так и нечего тебе бояться».

Дальше Клюгенау писал о том, что он всегда держал свое слово и был справедлив, и еще увещевал Хаджи-Мурата выйти к нему.

Когда Лорис-Меликов кончил первое письмо, Хаджи-Мурат достал другое письмо, но, не отдавая его еще в руки Лорис-Меликова, рассказал, как он отвечал на это первое письмо.

— Я написал ему, что чалму я носил, но не для Шамиля, а для спасения души, что к Шамилю я перейти не хочу и не могу, потому что через него убиты мои отец, братья и родственники, но что и к русским не могу выйти, потому что меня обесчестили. В Хунзахе, когда я был связан, один негодяй на...л на меня. И я не могу выйти к вам, пока человек этот не будет убит. А главное, боюсь обманщика Ахмет-Хана. Тогда генерал прислал мне это письмо, — сказал Хаджи-Мурат, подавая Лорис-Меликову другую пожелтевшую бумажку.

«Ты мне отвечал на мое письмо, спасибо, — прочитал Лорис-Меликов. — Ты пишешь, что ты не боишься воротиться, но бесчестие, нанесенное тебе одним гяуром, запрещает это; а я тебя уверяю, что русский закон справедлив, и в глазах твоих ты увидишь наказание того, кто смел тебя оскорбить — я уже приказал это исследовать. Послушай, Хаджи-Мурат. Я имею право быть недовольным на тебя, потому что ты не веришь мне и моей чести, но я прощаю тебе, зная недоверчивость характера вообще горцев. Ежели ты чист совестью, если чалму ты надевал собственно только для спасения души, то ты прав и смело можешь глядеть русскому правительству и мне в глаза: а тот, кто тебя обесчестил, уверяю, будет наказан, имущество твое будет возвращено, и ты увидишь и узнаешь, что значит русский закон. Тем более, что русские иначе смотрят на всё; в глазах их ты не уронил себя, что тебя какой-нибудь мерзавец обесчестил. Я сам позволил гимринцам чалму носить и смотрю на их действия как следует; следовательно, повторяю, тебе нечего бояться. Приходи ко мне с человеком, которого я к тебе теперь посылаю; он мне верен, он не раб твоих врагов, а друг человека, который пользуется у правительства особенным вниманием».

Дальше Клюгенау опять уговаривал Хаджи-Мурата выйти.

— Я не поверил этому, — сказал Хаджи-Мурат, когда Лорис-Меликов кончил письмо, — и не поехал к Клюгенау. Мне, главное, надо было отомстить Ахмет-Хану, а этого я не мог сделать через русских. В это же время Ахмет-Хан окружил Цельмес и хотел схватить или убить меня. У меня было слишком мало народа, я не мог отбиться от него. И вот в это-то время ко мне приехал посланный от Шамиля с письмом. Он обещал помочь мне отбиться от Ахмет-Хана и убить его и давал мне в управление всю Аварию. Я долго думал и перешел к Шамилю. И вот с тех пор я, не переставая, воевал с русскими.

Тут Хаджи-Мурат рассказал все свои военные дела. Их было очень много, и Лорис-Меликов отчасти знал их. Все походы и набеги его были поразительны по необыкновенной быстроте переходов и смелости нападений, всегда увенчивавшихся успехами.

— Дружбы между мной и Шамилем никогда не было, — докончил свой рассказ Хаджи-Мурат, — но он боялся меня, и я был ему нужен. Но тут случилось то, что у меня спросили, кому быть имамом после Шамиля? Я сказал, что имамом будет тот, у кого шашка востра. Это сказали Шамилю, и он захотел избавиться от меня. Он послал меня в Табасарань. Я поехал, отбил тысячу баранов, триста лошадей. Но он сказал, что я не то сделал, и сменил меня с наибства и велел прислать ему все деньги. Я послал тысячу золотых. Он прислал своих мюридов и отобрал у меня всё мое именье. Он требовал меня к себе; я знал, что он хочет убить меня, и не поехал. Он прислал взять меня. Я отбился и вышел к Воронцову. Только семьи я не взял. И мать, и жена, и сын у него. Скажи сардарю: пока семья там, я ничего не могу делать.

— Я скажу, — сказал Лорис-Меликов.

— Хлопочи, старайся. Что мое, то твое, только помоги у князя. Я связан, и конец веревки — у Шамиля в руке.

Этими словами закончил Хаджи-Мурат свой рассказ Лорис-Меликову.

XIV

Двадцатого декабря Воронцов писал следующее военному министру Чернышеву. Письмо было по-французски.

«Я не писал вам с последней почтой, любезный князь, желая сперва решить, что мы сделаем с Хаджи-Муратом, и чувствуя себя два-три дня не совсем здоровым. В моем последнем письме я извещал вас о прибытии сюда Хаджи-Мурата: он приехал в Тифлис 8-го; на следующий день я познакомился с ним, и дней восемь или девять я говорил с ним и обдумывал, что он может сделать для нас впоследствии, а особенно, что нам делать с ним теперь, так как он очень сильно заботится о судьбе своего семейства и говорит со всеми знаками полной откровенности, что пока его семейство в руках Шамиля, он парализован и не в силах услужить нам и доказать свою благодарность за ласковый прием и прощение, которые ему оказали. Неизвестность, в которой он находится, насчет дорогих ему особ, вызывает в нем лихорадочное состояние, и лица, назначенные мною, чтобы жить с ним здесь, уверяют меня, что он не спит по ночам, почти что ничего не ест, постоянно молится и только просит позволения покататься верхом с несколькими казаками, — единственно для него возможное развлечение и движение, необходимое вследствие долголетней привычки. Каждый день он приходил ко мне узнавать, имею ли я какие-нибудь известия о его семействе, и просит меня, чтобы я велел собрать на наших различных линиях всех пленных, которые находятся в нашем распоряжении, чтобы предложить их Шамилю для обмена, к чему он прибавит немного денег. Есть люди, которые ему дадут их для этого. Он мне все повторял: спасите мое семейство и потом дайте мне возможность услужить вам (лучше всего на лезгинской линии, по его мнению), и если по истечении месяца я не окажу вам большой услуги, накажите меня, как сочтете нужным.

«Я ему ответил, что всё это кажется мне весьма справедливым и что у нас найдется даже много лиц, которые не поверили бы ему, если бы его семейство оставалось в горах, а не у нас в качестве залога; что я сделаю все возможное для сбора на наших границах пленных и что, не имея права, по нашим уставам, дать ему денег для выкупа в прибавку к тем, которые он достанет сам, я, может быть, найду другие средства помочь ему. После этого я ему сказал откровенно мое мнение о том, что Шамиль ни в каком случае не выдаст ему семейства, что он, может быть, прямо объявит ему это, обещает ему полное прощение и прежние должности, погрозит, если он не вернется, погубить его мать, жену и шестерых детей. Я спросил его, может ли он сказать откровенно, что бы он сделал, если бы получил такое объявление Шамиля. Хаджи-Мурат поднял глаза и руки к небу и сказал мне, что всё в руках бога, но что он никогда не отдастся в руки своему врагу, потому что он вполне уверен, что Шамиль его не простит и что он бы тогда недолго остался в живых. Что касается истребления его семейства, то он не думает, что Шамиль поступит так легкомысленно: во-первых, чтобы не сделать его врагом еще отчаяннее и опаснее; а во-вторых, есть в Дагестане множество лиц очень даже влиятельных, которые отговорят его от этого. Наконец он повторил мне несколько раз, что какая бы ни была воля бога для будущего, но что его теперь занимает только мысль о выкупе семейства; что он умоляет меня, во имя бога, помочь ему и позволить ему вернуться в окрестности Чечни, где бы он, через посредство и с дозволения наших начальников, мог иметь сношения с своим семейством, постоянные известия о его настоящем положении и о средствах освободить его; что многие лица и даже некоторые наибы в этой части неприятельской страны более или менее привязаны к нему; что во всем этом населении, уже покоренном русскими или нейтральном, ему легко будет иметь, с нашей помощью, сношения, очень полезные для достижения цели, преследовавшей его днем и ночью, исполнение которой так его успокоит и даст ему возможность действовать для нашей пользы и заслужить наше доверие. Он просит отослать его опять в Грозную, с конвоем из двадцати или тридцати отважных казаков, которые бы служили ему для защиты от врагов, а нам — для ручательства в истине высказанных им намерений.

«Вы поймете, любезный князь, что всё это очень озадачило меня, так как, что ни сделай, большая ответственность лежит на мне. Было бы в высшей степени неосторожно вполне доверять ему; но если бы мы хотели отнять у него средства для бегства, то мы должны были бы запереть его; а это, по моему мнению, было бы и несправедливо и неполитично. Такая мера, известие о которой скоро распространилось бы по всему Дагестану, очень повредила бы нам там, отнимая охоту у всех тех (а их много), которые готовы итти более или менее открыто против Шамиля и которые так интересуются положением у нас самого храброго и предприимчивого помощника имама, увидевшего себя принужденным отдаться в наши руки. Раз что мы поступили бы с Хаджи-Муратом, как с пленным, весь благоприятный эффект его измены Шамилю пропал бы для нас.

«Поэтому я думаю, что не мог поступить иначе, как поступил, чувствуя, однако, что можно будет обвинить меня в большой ошибке, если бы вздумалось Хаджи-Мурату уйти снова. В службе и в таких запутанных делах трудно, чтобы не сказать невозможно, итти по одной прямой дороге, не рискуя ошибиться и не принимая на себя ответственности; но раз что дорога кажется прямою, надо итти по ней, — будь, что будет.

«Прошу вас, любезный князь, повергнуть это на рассмотрение его величеству государю императору, и я буду счастлив, если августейший наш повелитель соизволит одобрить мой поступок. Всё, что я вам писал выше, я также написал генералам Завадовскому и Козловскому, для непосредственных сношений Козловского с Хаджи-Муратом, которого я предупредил о том, что он без одобрения последнего ничего сделать и никуда выехать не может. Я ему объявил, что для нас еще лучше, если он будет выезжать с нашим конвоем, а то Шамиль станет разглашать, что мы держим Хаджи-Мурата взаперти; но при этом я взял с него обещание, что он никогда не поедет в Воздвиженское, так как мой сын, которому он сперва сдался и которого считает своим кунаком (приятелем), не начальник этого места, и могли бы произойти недоразумения. Впрочем, Воздвиженское слишком близко от многочисленного враждебного нам населения, между тем как для сношений, которые он желает иметь со своими поверенными, Грозная удобна во всех отношениях.

«Кроме двадцати избранных казаков, которые, по его же просьбе, ни на шаг не отстанут от него, я послал ротмистра Лорис-Меликова, достойного, отличного и очень умного офицера, говорящего по-татарски, знающего хорошо Хаджи-Мурата, который, кажется, тоже вполне доверяет ему. Десять дней, которые Хаджи-Мурат провел здесь, он, впрочем, жил в одном доме с подполковником князем Тархановым, начальником Шушинского уезда, находящимся здесь по делам службы; это — истинно-достойный человек, и я ему вполне доверяю. Он также заслужил доверие Хаджи-Мурата, и через него одного, так как он отлично говорит по-татарски, мы рассуждали о самых деликатных и секретных делах.

«Я советовался с Тархановым насчет Хаджи-Мурата, и он совершенно согласился со мной в том, что или следовало поступить, как я поступил, или заключить Хаджи-Мурата в тюрьму и сторожить его со всеми возможными строгими мерами, — потому что уже раз обращаться с ним худо, его не легко стеречь, — или же удалить его совсем из страны. Но эти две последние меры не только бы уничтожили всю выгоду, вытекающую для нас из ссоры между Хаджи-Муратом и Шамилем, но приостановили бы неизбежно всякое развитие ропота и возможность возмущения горцев против власти Шамиля. Князь Тарханов мне сказал, что сам уверен в правдивости Хаджи-Мурата и что Хаджи-Мурат не сомневается в том, что Шамиль никогда его не простит и велит казнить, несмотря на обещанное прощение. Единственная вещь, которая могла озаботить Тарханова в его сношениях с Хаджи-Муратом, это — его привязанность к своей религии, и он не скрывает, что Шамилю можно будет действовать на него с этой стороны. Но, как я уже говорил выше, он никогда не убедит Хаджи-Мурата в том, что не лишит его жизни или сейчас или спустя несколько времени после его возвращения.

«Вот всё, любезный князь, что я хотел сказать вам насчет этого эпизода здешних дел».

XV

Донесение это было отправлено из Тифлиса 24-го декабря. Накануне же нового, 52-го года, фельдъегерь, загнав десяток лошадей и избив в кровь десяток ямщиков, доставил его к князю Чернышеву, тогдашнему военному министру.

И 1-го января 1852 года Чернышев повез к императору Николаю, в числе других дел, и это донесение Воронцова.

Чернышев не любил Воронцова и за всеобщее уважение, которым пользовался Воронцов, и за его огромное богатство, и за то, что Воронцов был настоящий барин, а Чернышев все-таки parvenu,[11] главное за особенное расположение императора к Воронцову. И потому Чернышев пользовался всяким случаем, насколько мог, вредить Воронцову. В прошлом докладе о кавказских делах Чернышеву удалось вызвать неудовольствие Николая на Воронцова за то, что, по небрежности начальства, был горцами почти весь истреблен небольшой кавказский отряд. Теперь он намеревался представить с невыгодной стороны распоряжение Воронцова о Хаджи-Мурате. Он хотел внушить государю, что Воронцов всегда, особенно в ущерб русским, оказывающий покровительство и даже послабление туземцам, оставив Хаджи-Мурата на Кавказе, поступил неблагоразумно; что, по всей вероятности, Хаджи-Мурат только для того, чтобы высмотреть наши средства обороны, вышел к нам и что поэтому лучше отправить Хаджи-Мурата в центр России и воспользоваться им уже тогда, когда его семья будет выручена из гор и можно будет увериться в его преданности.

Но план этот не удался Чернышеву только потому, что в это утро 1-го января Николай был особенно не в духе и не принял бы какое бы ни было и от кого бы то ни было предложение только из чувства противоречия; тем более он не был склонен принять предложение Чернышева, которого он только терпел, считая его пока незаменимым человеком, но, зная его старания погубить в процессе декабристов Захара Чернышева и попытку завладеть его состоянием, считал большим подлецом. Так что, благодаря дурному расположению духа Николая, Хаджи-Мурат остался на Кавказе, и судьба его не изменилась так, как она могла бы измениться, если бы Чернышев делал свой доклад в другое время.

Было половина десятого, когда в тумане двадцатиградусного мороза толстый, бородатый кучер Чернышева, в лазоревой бархатной шапке с острыми концами, сидя на козлах маленьких саней, таких же, как те, в которых катался Николай Павлович, подкатил к малому подъезду Зимнего дворца и дружески кивнул своему приятелю кучеру князя Долгорукого, который, ссадив барина, уже давно стоял у дворцового подъезда, подложив под толстый ваточный зад вожжи и потирая озябшие руки.

Чернышев был в шинели с пушистым, седым бобровым воротником и в треугольной шляпе с петушиными перьями, надетой по форме. Откинув медвежью полость, он осторожно выпростал из саней свои озябшие ноги без калош (он гордился тем, что не знал калош) и, бодрясь, позванивая шпорами, прошел по ковру в почтительно отворенную перед ним дверь швейцаром. Скинув в передней на руки подбежавшего старого камер-лакея шинель, Чернышев подошел к зеркалу и осторожно снял шляпу с завитого парика. Поглядев на себя в зеркало, он привычным движеньем старческих рук подвил виски и хохол и поправил крест, аксельбанты и большие с вензелями эполеты и, слабо шагая плохо повинующимися старческими ногами, стал подниматься вверх по ковру отлогой лестницы.

Пройдя мимо стоявших в парадной форме у дверей подобострастно кланявшихся ему камер-лакеев, Чернышев вошел в приемную. Дежурный, вновь назначенный флигель-адъютант, сияющий новым мундиром, эполетами, аксельбантами и румяным, еще не истасканным лицом с черными усиками и височками, зачесанными к глазам так же, как их зачесывал Николай Павлович, почтительно встретил его. Князь Василий Долгорукий, товарищ военного министра, с скучающим выражением тупого лица, украшенного такими же бакенбардами, усами и висками, какие носил Николай, встал навстречу Чернышева и поздоровался с ним.

— L’empereur?[12] — обратился Чернышев к флигель-адъютанту, вопросительно указывая глазами на дверь кабинета.

— Sa Majesté vient de rentrer,[13] — очевидно, с удовольствием слушая звук своего голоса, сказал флигель-адъютант и, мягко ступая, так плавно, что полный стакан воды, поставленный ему на голову, не пролился бы, подошел к беззвучно отворявшейся двери и, всем существом своим выказывая почтение к тому месту, в которое он вступал, исчез за дверью.

Долгорукий между тем раскрыл свой портфель, проверяя находящиеся в нем бумаги.

Чернышев же, нахмурившись, прохаживался, разминая ноги и вспоминая всё то, что надо было доложить императору. Чернышев был подле двери кабинета, когда она опять отворилась и из нее вышел еще более, чем прежде, сияющий и почтительный флигель-адъютант и жестом пригласил министра и его товарища к государю.

Зимний дворец после пожара был давно уже отстроен, и Николай жил в нем еще в верхнем этаже. Кабинет, в котором он принимал с докладом министров и высших начальников, была очень высокая комната с четырьмя большими окнами. Большой портрет императора Александра I висел на главной стене. Между окнами стояли два бюро. По стенам стояло несколько стульев, в середине комнаты — огромный письменный стол, перед столом кресло Николая, стулья для принимаемых.

Николай в черном сюртуке без эполет, с полупогончиками, сидел у стола, откинув свой огромный, туго перетянутый по отросшему животу стан, и неподвижно своим безжизненным взглядом смотрел на входивших. Длинное, белое лицо с огромным покатым лбом, выступавшим из-за приглаженных височков, искусно соединенных с париком, закрывавшим лысину, было сегодня особенно холодно и неподвижно. Глаза его, всегда тусклые, смотрели тусклее обыкновенного, сжатые губы из-под загнутых кверху усов и подпертые высоким воротником ожиревшие, свеже выбритые щеки, с оставленными правильными колбасиками бакенбард, и прижимаемый к воротнику подбородок придавали его лицу выражение недовольства и даже гнева. Причиной этого настроения была усталость. Причина же усталости было то, что накануне он был в маскараде и, как обыкновенно, прохаживаясь в своей кавалергардской каске с птицей на голове, между теснившейся к нему и робко сторонившейся от его огромной и самоуверенной фигуры публикой, встретил опять ту маску, которая в прошлый маскарад, возбудив в нем своей белизной, прекрасным сложением и нежным голосом старческую чувственность, скрылась от него, обещая встретить его в следующем маскараде. Во вчерашнем маскараде она подошла к нему, и он уже не отпустил ее. Он повел ее в ту специально для этой цели державшуюся в готовности ложу, где он мог наедине остаться с своей дамой. Дойдя молча до двери ложи, Николай оглянулся, отыскивая глазами капельдинера, но его не было. Николай нахмурился и сам толкнул дверь ложи, пропуская вперед себя свою даму.

— Il у a quelqu’un,[14] — сказала маска останавливаясь. Ложа действительно была занята. На бархатном диванчике, близко друг к другу, сидели уланский офицер и молоденькая, хорошенькая, белокуро-кудрявая женщина в домино, с снятой маской. Увидав выпрямившуюся во весь рост и гневную фигуру Николая, белокурая женщина поспешно закрылась маской, уланский же офицер, остолбенев от ужаса, не вставая с дивана, глядел на Николая остановившимися глазами.

Как ни привык Николай к возбуждаемому им в людях ужасу, этот ужас был ему всегда приятен, и он любил иногда поразить людей, повергнутых в ужас, контрастом обращенных к ним ласковых слов. Так поступил он и теперь.

— Ну, брат, ты помоложе меня, — сказал он окоченевшему от ужаса офицеру, — можешь уступить мне место.

Офицер вскочил и, бледнея и краснея, согнувшись вышел молча за маской из ложи, и Николай остался один с своей дамой.

Маска оказалась хорошенькой двадцатилетней невинной девушкой, дочерью шведки-гувернантки. Девушка эта рассказала Николаю, как она с детства еще, по портретам, влюбилась в него, боготворила его и решила во что бы то ни стало добиться его внимания. И вот она добилась, и, как она говорила, ей ничего больше не нужно было. Девица эта была свезена в место обычных свиданий Николая с женщинами, и Николай провел с ней более часа.

Когда он в эту ночь вернулся в свою комнату и лег на узкую, жесткую постель, которой он гордился, и покрылся своим плащом, который он считал (и так и говорил) столь же знаменитым, как шляпа Наполеона, он долго не мог заснуть. Он то вспоминал испуганное и восторженное выражение белого лица этой девицы, то могучие, полные плечи своей всегдашней любовницы Нелидовой и делал сравнение между тою и другою. О том, что распутство женатого человека было не хорошо, ему и не приходило в голову, и он очень удивился бы, если бы кто-нибудь осудил его за это. Но, несмотря на то, что он был уверен, что поступал так, как должно, у него оставалась какая-то неприятная отрыжка, и, чтобы заглушить это чувство, он стал думать о том, что всегда успокаивало его: о том, какой он великий человек.

Несмотря на то, что он поздно заснул, он, как всегда, встал в восьмом часу и, сделав свой обычный туалет, вытерев льдом свое большое, сытое тело и помолившись Богу, — он прочел обычные, с детства произносимые молитвы: «Богородицу», «Верую», «Отче наш», не приписывая произносимым словам никакого значения, — и вышел из малого подъезда на набережную, в шинели и фуражке.

Посредине набережной ему встретился такого же, как он сам, огромного роста ученик училища правоведения в мундире и шляпе. Увидав мундир училища, которое он не любил за вольнодумство, Николай Павлович нахмурился, но высокий рост и старательная вытяжка и отдавание чести с подчеркнуто-выпяченным локтем ученика смягчило его неудовольствие.

— Как фамилия? — спросил он.

— Полосатов! Ваше Императорское Величество.

— Молодец!

Ученик всё стоял с рукой у шляпы. Николай остановился.

— Хочешь в военную службу?

— Никак нет, Ваше Императорское Величество.

— Болван! — и Николай, отвернувшись, пошел дальше и стал громко произносить первые попавшиеся ему слова: «Копервейн, Копервейн», — повторял он несколько раз имя вчерашней девицы. «Скверно, скверно». Он не думал о том, что говорил, но заглушал свое чувство вниманием к тому, что говорил. «Да, что бы была без меня Россия», — сказал он себе, почувствовав опять приближение недовольного чувства. «Да, что бы была без меня не Россия одна, а Европа». И он вспомнил про шурина, прусского короля, и его слабость и глупость и покачал головой.

Подходя назад к крыльцу, он увидал карету Елены Павловны, которая с красным лакеем подъезжала к Салтыковскому подъезду. Елена Павловна для него была олицетворением тех пустых людей, которые рассуждали не только о науках, поэзии, но и об управлении людей, воображая, что они могут управлять собою лучше, чем он, Николай, управлял ими. Он знал, что, сколько он ни давил этих людей, они опять выплывали и выплывали наружу. И он вспомнил недавно умершего брата Михаила Павловича. И досадное и грустное чувство охватило его. Он мрачно нахмурился и опять стал шептать первые попавшиеся слова. Он перестал шептать, только когда вошел во дворец. Войдя к себе и пригладив перед зеркалом бакенбарды и волоса на висках и накладку на темени, он, подкрутив усы, прямо пошел в кабинет, где принимались доклады.

Первого он принял Чернышева. Чернышев тотчас же по лицу и, главное, глазам Николая понял, что он нынче был особенно не в духе, и, зная вчерашнее его похождение, понял, отчего это происходило. Холодно поздоровавшись и пригласив сесть Чернышева, Николай уставился на него своими безжизненными глазами.

Первым делом в докладе Чернышева было дело об открывшемся воровстве интендантских чиновников; потом было дело о перемещении войск на прусской границе: потом назначение некоторым лицам, пропущенным в первом списке, наград к Новому году; потом было донесение Воронцова о выходе Хаджи-Мурата и, наконец, неприятное дело о студенте медицинской академии, покушавшемся на жизнь профессора.

Николай, молча сжав губы, поглаживал своими большими белыми руками, с одним золотым кольцом на безымянном пальце, листы бумаги и слушал доклад о воровстве, не спуская глаз со лба и хохла Чернышева.

Николай был уверен, что воруют все. Он знал, что надо будет наказать теперь интендантских чиновников, и решил отдать их всех в солдаты, но знал тоже, что это не помешает тем, которые займут место уволенных, делать то же самое. Свойство чиновников состояло в том, чтобы красть, его же обязанность состояла в том, чтобы наказывать их, и, как ни надоело это ему, он добросовестно исполнял эту обязанность.

— Видно, у нас в России один только честный человек, — сказал он.

Чернышев тотчас же понял, что этот единственный честный человек в России был сам Николай, и одобрительно улыбнулся.

— Должно быть, так, Ваше Величество, — сказал он.

— Оставь, я положу резолюцию, — сказал Николай, взяв бумагу и переложив ее на левую сторону стола.

После этого Чернышев стал докладывать о наградах и о перемещении войск. Николай просмотрел список, вычеркнул несколько имен и потом кратко и решительно распорядился о передвижении двух дивизий к прусской границе.

Николай никак не мог простить прусскому королю данную им после 48 года конституцию и потому, выражая шурину самые дружеские чувства в письмах и на словах, он считал нужным иметь на всякий случай войска на прусской границе. Войска эти могли понадобиться и на то, чтобы в случае возмущения народа в Пруссии (Николай везде видел готовность к возмущению) выдвинуть их в защиту престола шурина, как он выдвинул войско в защиту Австрии против венгров. Нужны были эти войска на границе и на то, чтобы придавать больше весу и значения своим советам прусскому королю.

«Да, что было бы теперь с Россией, если бы не я», — опять подумал он.

— Ну, что еще? — сказал он.

— Фельдъегерь с Кавказа, — сказал Чернышев и стал докладывать то, что писал Воронцов о выходе Хаджи-Мурата.

— Вот как, — сказал Николай. — Хорошее начало.

— Очевидно, план, составленный вашим величеством, начинает приносить свои плоды, — сказал Чернышев.

Эта похвала его стратегическим способностям была особенно приятна Николаю, потому что, хотя он и гордился своими стратегическими способностями, в глубине души он сознавал, что их не было. И теперь он хотел слышать более подробные похвалы себе.

— Ты как же понимаешь? — спросил он.

— Понимаю так, что если бы давно следовали плану Вашего Величества — постепенно, хотя и медленно, подвигаться вперед, вырубая леса, истребляя запасы, то Кавказ давно бы уж был покорен. Выход Хаджи-Мурата я отношу только к этому. Он понял, что держаться им уже нельзя.

— Правда, — сказал Николай.

Несмотря на то, что план медленного движения в область неприятеля посредством вырубки лесов и истребления продовольствия был план Ермолова и Вельяминова, совершенно противуположный плану Николая, по которому нужно было разом завладеть резиденцией Шамиля и разорить это гнездо разбойников и по которому была предпринята в 1845 году Даргинская экспедиция, стоившая стольких людских жизней, несмотря на это, Николай приписывал план медленного движения, последовательной вырубки лесов и истребления продовольствия тоже себе. Казалось, что для того, чтобы верить в то, что план медленного движения, вырубки лесов и истребления продовольствия был его план, надо было скрывать то, что он именно настаивал на совершенно противоположном военном предприятии 45 года. Но он не скрывал этого и гордился и тем планом своей экспедиции 45 года и планом медленного движения вперед, несмотря на то, что эти два плана явно противоречили один другому. Постоянная, явная, противная очевидности лесть окружающих его людей довела его до того, что он не видел уже своих противоречий, не сообразовал уже свои поступки и слова с действительностью, с логикой или даже с простым здравым смыслом, а вполне был уверен, что все его распоряжения, как бы они ни были бессмысленны, несправедливы и несогласны между собою, становились и осмысленны, и справедливы, и согласны между собой только потому, что он их делал.

Таково было и его решение о студенте медико-хирургической академии, о котором после кавказского доклада стал докладывать Чернышев.

Дело состояло в том, что молодой человек, два раза не выдержавший экзамен, держал третий раз и, когда экзаминатор опять не пропустил его, болезненно-нервный студент, видя в этом несправедливость, схватил со стола перочинный ножик и в каком-то припадке исступления бросился на профессора и нанес ему несколько ничтожных ран.

— Как фамилия? — спросил Николай.

— Бжезовский.

— Поляк?

— Польского происхождения и католик, — отвечал Чернышев.

Николай нахмурился.

Он сделал много зла полякам. Для объяснения этого зла ему надо было быть уверенным, что все поляки негодяи. И Николай считал их таковыми и ненавидел их в мере того зла, которое он сделал им.

— Подожди немного, — сказал он и, закрыв глаза, опустил голову.

Чернышев знал, слышав это не раз от Николая, что, когда ему нужно решить какой-либо важный вопрос, ему нужно было только сосредоточиться на несколько мгновений, и что тогда на него находило наитие, и решение составлялось само собою самое верное, как бы какой-то внутренний голос говорил ему, что нужно сделать. Он думал теперь о том, как бы полнее удовлетворить тому чувству злобы к полякам, которое в нем расшевелилось историей этого студента, и внутренний голос подсказал ему следующее решение. Он взял доклад и на поле его написал своим крупным почерком: «Заслуживает смертной казни. Но, слава Богу, смертной казни у нас нет. И не мне вводить ее. Провести 12 раз скрозь тысячу человек. Николай», подписал он с своим неестественным, огромным росчерком.

Николай знал, что двенадцать тысяч шпицрутенов была не только верная, мучительная смерть, но излишняя жестокость, так как достаточно было пяти тысяч ударов, чтобы убить самого сильного человека. Но ему приятно было быть неумолимо жестоким, и приятно было думать, что у нас нет смертной казни.

Написав свою резолюцию о студенте, он подвинул ее Чернышеву.

— Вот, — сказал он. — Прочти.

Чернышев прочел и, в знак почтительного удивления мудрости решения, наклонил голову.

— Да вывести всех студентов на плац, чтобы они присутствовали при наказании, — прибавил Николай.

«Им полезно будет. Я выведу этот революционный дух, вырву с корнем», подумал он.

— Слушаю, — сказал Чернышев и, помолчав несколько и оправив свой хохол, возвратился к кавказскому докладу.

— Так как прикажете написать Михаилу Семеновичу?

— Твердо держаться моей системы разорения жилищ, уничтожения продовольствия в Чечне и тревожить их набегами, — сказал Николай.

— О Хаджи-Мурате чтò прикажете? — спросил Чернышев.

— Да ведь Воронцов пишет, что хочет употребить его на Кавказе.

— Не рискованно ли это? — сказал Чернышев, избегая взгляда Николая. — Михаил Семенович, боюсь, слишком доверчив.

— А ты что думал бы? — резко переспросил Николай, подметив намерение Чернышева выставить в дурном свете распоряжение Воронцова.

— Да я думал бы, безопаснее отправить его в Россию.

— Ты думал, — насмешливо сказал Николай. — А я не думаю и согласен с Воронцовым. Так и напиши ему.

— Слушаю, — сказал Чернышев и, встав, стал откланиваться.

Откланялся и Долгорукий, который во все время доклада сказал только несколько слов о перемещении войск на вопросы Николая.

После Чернышева был принят приехавший откланяться генерал-губернатор Западного края, Бибиков. Одобрив принятые Бибиковым меры против бунтующих крестьян, не хотевших переходить в православие, он приказал ему судить всех неповинующихся военным судом. Это значило приговаривать к прогнанию сквозь строй. Кроме того, он приказал еще отдать в солдаты редактора газеты, напечатавшего сведения о перечислении нескольких тысяч душ государственных крестьян в удельные.

— Я делаю это потому, что считаю это нужным, — сказал он. — А рассуждать об этом не позволяю.

Бибиков понимал всю жестокость распоряжения об униатах и всю несправедливость перевода государственных, т. е. единственных в то время свободных людей, в удельные, т. е. в крепостные царской фамилии. Но возражать нельзя было. Не согласиться с распоряжением Николая значило лишиться всего того блестящего положения, которое он приобретал сорок лет и которым пользовался. И потому он покорно наклонил свою черную, седеющую голову в знак покорности и готовности исполнения жестокой, безумной и нечестной высочайшей воли.

Отпустив Бибикова, Николай с сознанием хорошо исполненного долга потянулся, взглянул на часы и пошел одеваться для выхода. Надев на себя мундир с эполетами, орденами и лентой, он вышел в приемные залы, где более ста человек мужчин в мундирах и женщин в вырезных нарядных платьях, расставленные все по определенным местам, с трепетом ожидали его выхода.

С безжизненным взглядом, с выпяченною грудью и перетянутым и выступающим из-за перетяжки и сверху и снизу животом, он вышел к ожидавшим, и, чувствуя, что все взгляды с трепетным подобострастием обращены на его, он принял еще более торжественный вид. Встречаясь глазами с знакомыми лицами, он, вспоминая кто — кто, останавливался и говорил иногда по-русски, иногда по-французски несколько слов и, пронизывая их холодным, безжизненным взглядом, слушал, что ему говорили.

Приняв поздравления, Николай прошел в церковь.

Бог, через своих слуг, так же, как и мирские люди, приветствовал и восхвалял Николая, и он как должное, хотя и наскучившее ему, принимал эти приветствия, восхваления. Всё это должно было так быть, потому что от него зависело благоденствие и счастье всего мира, и хотя он уставал от этого, он все-таки не отказывал миру в своем содействии. Когда в конце обедни великолепный расчесанный дьякон провозгласил «многая лета» и певчие прекрасными голосами дружно подхватили эти слова, Николай, оглянувшись, заметил стоявшую у окна Нелидову с ее пышными плечами и в ее пользу решил сравнение с вчерашней девицей.

После обедни он пошел к императрице и в семейном кругу провел несколько минут, шутя с детьми и женой. Потом он через Эрмитаж зашел к министру двора Волконскому и, между прочим, поручил ему выдавать из своих особенных сумм ежегодную пенсию матери вчерашней девицы. И от него поехал на свою обычную прогулку.

Обед в этот день был в Помпейском зале; кроме меньших сыновей, Николая и Михаила, были приглашены: барон Ливен, граф Ржевусский, Долгорукий, прусский посланник и флигель-адъютант прусского короля.

Дожидаясь выхода императрицы и императора, между прусским посланником и бароном Ливен завязался интересный разговор по случаю последних тревожных известий, полученных из Польши.

— La Pologne et le Caucase, ce sont les deux cautères de la Russie, — сказал Ливен. — Il nous faut cent mille hommes à peu près dans chacun de ces deux pays.[15]

Посланник выразил притворное удивление тому, что это так.

— Vous dites la Pologne, — сказал он.

— Oh, oui, c’était un coup demaître de Maeternich de nous en avoir laissé lambarras...[16]

В этом месте разговора вошла императрица, с своей трясущейся головой и замершей улыбкой, и вслед за ней Николай.

За столом Николай рассказал о выходе Хаджи-Мурата и о том, что война кавказская теперь должна скоро кончиться вследствие его распоряжения о стеснении горцев вырубкой лесов и системой укреплений.

Посланник, перекинувшись беглым взглядом с прусским флигель-адъютантом, с которым он нынче утром еще говорил о несчастной слабости Николая считать себя великим стратегом, очень хвалил этот план, доказывающий еще раз великие стратегические способности Николая.

После обеда Николай ездил в балет, где в трико маршировали сотни обнаженных женщин. Одна особенно приглянулась ему, и, позвав балетмейстера, Николай благодарил его и велел подарить ему перстень с брильянтами.

На другой день при докладе Чернышева Николай еще раз подтвердил свое распоряжение Воронцову о том, чтобы теперь, когда вышел Хаджи-Мурат, усиленно тревожить Чечню и сжимать ее кордонной линией.

Чернышев написал в этом смысле Воронцову, и другой фельдъегерь, загоняя лошадей и разбивая лица ямщиков, поскакал в Тифлис.

XVI

Во исполнение этого предписания Николая Павловича тотчас же, в январе 1852 года, был предпринят набег в Чечню.

Отряд, назначенный в набег, состоял из четырех батальонов пехоты, двух сотен казаков и восьми орудий. Колонна шла дорогой. По обеим же сторонам колонны непрерывной цепью, спускаясь и поднимаясь по балкам, шли егеря в высоких сапогах, полушубках и папахах, с ружьями на плечах и патронами на перевязи. Как всегда, отряд двигался по неприятельской земле, соблюдая возможную тишину. Только изредка на канавках позвякивали встряхнутые орудия, или не понимающая приказа о тишине фыркала или ржала артиллерийская лошадь, или хриплым сдержанным голосом кричал рассерженный начальник на своих подчиненных за то, что цепь или слишком растянулась или слишком близко или далеко идет от колонны. Один раз только тишина нарушилась тем, что из небольшой куртинки колючки, находившейся между цепью и колонной, выскочила коза с белым брюшком и задом и серой спинкой и такой же козел с небольшими на спину закинутыми рожками. Красивые испуганные животные большими прыжками, поджимая передние ноги, налетели на колонну так близко, что некоторые солдаты с криками и хохотом побежали за ними, намереваясь штыками заколоть их, но козы поворотили назад, проскочили сквозь цепь и преследуемые несколькими конными и ротными собаками, как птицы, умчались в горы.

Еще была зима, но солнце начинало ходить выше, и в полдень, когда вышедший рано утром отряд прошел уже верст десять, пригревало так, что становилось жарко и лучи его были так ярки, что больно было смотреть на сталь штыков и на блестки, которые вдруг вспыхивали на меди пушек, как маленькие солнца.

Позади была только что перейденная отрядом быстрая чистая речка, впереди — обработанные поля и луга с неглубокими балками, еще впереди — таинственные черные горы, покрытые лесом, за черными горами — еще выступающие скалы, и на высоком горизонте — вечно прелестные, вечно изменяющиеся, играющие светом, как алмазы, снеговые горы.

Впереди пятой роты шел в черном сюртуке, в папахе и с шашкой через плечо недавно перешедший из гвардии высокий красивый офицер Бутлер, испытывая бодрое чувство радости жизни и вместе с тем опасности смерти и желания деятельности и сознания причастности к огромному, управляемому одной волей, целому. Бутлер нынче во второй раз выходил в дело, и ему радостно было думать, что вот сейчас начнут стрелять по ним и что он не только не согнет головы под пролетающим ядром или не обратит внимания на свист пуль, но, как это уже и было с ним, выше поднимет голову и с улыбкой в глазах будет оглядывать товарищей и солдат и заговорит самым равнодушным голосом о чем-нибудь постороннем.

Отряд свернул с хорошей дороги и повернул на малоезженную, шедшую среди кукурузного жнивья, и стал подходить к лесу, когда — не видно было, откуда — с зловещим свистом пролетело ядро и ударилось в середине обоза подле дороги, в кукурузное поле, взрыв на нем землю.

— Начинается, — весело улыбаясь, сказал Бутлер шедшему с ним товарищу.

И действительно, вслед за ядром показалась из-за леса густая толпа конных чеченцев с значками. В середине партии был большой зеленый значок, и старый фельдфебель роты, очень дальнозоркий, сообщил близорукому Бутлеру, что это должен быть сам Шамиль. Партия спустилась под гору и показалась на вершине ближайшей балки справа и стала спускаться вниз. Маленький генерал в теплом черном сюртуке и папахе с большим белым курпеем подъехал на своем иноходце к роте Бутлера и приказал ему итти вправо против спускавшейся конницы. Бутлер быстро повел по указанному направлению свою роту, но не успел спуститься к балке, как услышал сзади себя один за другим два орудийные выстрела. Он оглянулся: два облака сизого дыма поднялись над двумя орудиями и потянулись вдоль балки. Партия, очевидно не ожидавшая артиллерии, пошла назад. Рота Бутлера стала стрелять вдогонку горцам, и вся лощина закрылась пороховым дымом. Только выше лощины видно было, как горцы поспешно отступали, отстреливаясь от преследующих их казаков. Отряд пошел дальше вслед за горцами, и на склоне второй балки открылся аул.

Бутлер с своей ротой бегом, вслед за казаками, вошел в аул. Жителей никого не было. Солдатам было велено жечь хлеб, сено и самые сакли. По всему аулу стелился едкий дым, и в дыму этом шныряли солдаты, вытаскивая из саклей, чтò находили, главное же, ловили и стреляли кур, которых не могли увезти горцы. Офицеры сели подальше от дыма и позавтракали и выпили. Фельдфебель принес им на доске несколько сотов меда. Чеченцев не слышно было. Немного после полдня велено было отступать. Роты построились за аулом в колонну, и Бутлеру пришлось быть в арьергарде. Как только тронулись, появились чеченцы и, следуя за отрядом, провожали его выстрелами.

Когда отряд вышел на открытое место, горцы отстали. У Бутлера никого не ранило, и он возвращался в самом веселом и бодром расположении духа.

Когда отряд, перейдя назад вброд перейденную утром речку, растянулся по кукурузным полям и лугам, песенники по ротам выступили вперед, и раздались песни. Ветру не было, воздух был свежий, чистый и такой прозрачный, что снеговые горы, отстоявшие за сотню верст, казались совсем близкими, и что, когда песенники замолкали, слышался равномерный топот ног и побрякивание орудий, как фон, на котором зачиналась и останавливалась песня. Песня, которую пели в пятой роте Бутлера, была сочинена юнкером во славу полка и пелась на плясовой мотив с припевом: «То ли дело, то ли дело, егеря, егеря!»

Бутлер ехал верхом рядом с своим ближайшим начальником, майором Петровым, с которым он и жил вместе, и не мог нарадоваться на свое решение выйти из гвардии и уйти на Кавказ. Главная причина его перехода из гвардии была та, что он проигрался в карты в Петербурге, так что у него ничего не осталось. Он боялся, что не будет в силах удержаться от игры, оставаясь в гвардии, а проигрывать уже нечего было. Теперь всё это было кончено. Была другая жизнь, и такая хорошая, молодецкая. Он забыл теперь и про свое разорение и свои неоплатные долги. И Кавказ, война, солдаты, офицеры, пьяный и добродушный храбрец майор Петров — всё это казалось ему так хорошо, что он иногда не верил себе, что он не в Петербурге, не в накуренных комнатах загибает углы и понтирует, ненавидя банкомета и чувствуя давящую боль в голове, а здесь, в этом чудном краю, среди молодцов кавказцев.

«То ли дело, то ли дело, егеря, егеря!» — пели его песенники. Лошадь его веселым шагом шагала под эту музыку. Ротный мохнатый, серый Трезорка, точно начальник, закрутив хвост, с озабоченным видом бежал перед ротой Бутлера. На душе было бодро, спокойно и весело. Война представлялась ему только в том, что он подвергал себя опасности, возможности смерти и этим заслуживал и награды и уважение и здешних товарищей и своих русских друзей. Другая сторона войны: смерть, раны солдат, офицеров, горцев, как ни странно это сказать, и не представлялась его воображению. Он даже бессознательно, чтобы удержать свое поэтическое представление о войне, никогда не смотрел на убитых и раненых. Так и нынче — у нас было три убитых и двенадцать раненых. Он прошел мимо трупа, лежавшего на спине, и только одним глазом видел какое-то странное положение восковой руки и темно-красное пятно на голове и не стал рассматривать. Горцы представлялись ему только конными джигитами, от которых надо было защищаться.

— Так вот как-с, батюшка, — говорил майор в промежутке песни, — Не так-с, как у вас в Питере: равненье направо, равненье налево. А вот потрудились и домой. Машурка нам теперь пирог подаст, щи хорошие. Жизнь! Так ли? Ну-ка, «Как вознялась заря», — скомандовал он свою любимую песню.

Майор жил супружески с дочерью фельдшера, сначала Машкой, а потом Марьей Дмитриевной. Марья Дмитриевна была красивая, белокурая, вся в веснушках, тридцатилетняя бездетная женщина. Каково ни было ее прошедшее, теперь она [была] верной подругой майора, ухаживала за ним, как нянька, а это было нужно майору, часто напивавшемуся до потери сознания.

Когда пришли в крепость, всё было, как предвидел майор. Марья Дмитриевна накормила его и Бутлера и еще приглашенных из отряда двух офицеров сытным, вкусным обедом, и майор наелся и напился так, что не мог уже говорить и пошел к себе спать. Бутлер, также усталый, но довольный и немного выпивший лишнего чихиря, пошел в свою комнатку и едва успел раздеться, как, подложив ладонь под красивую курчавую голову, заснул крепким сном без сновидений и просыпания.

XVII

Аул, разоренный набегом, был тот самый, в котором Хаджи-Мурат провел ночь перед выходом своим к русским.

Садо, у которого останавливался Хаджи-Мурат, уходил с семьей в горы, когда русские подходили к аулу. Вернувшись в свой аул, Садо нашел свою саклю разрушенной: крыша была провалена, и дверь и столбы галлерейки сожжены, и внутренность огажена. Сын же его, тот красивый, с блестящими глазами мальчик, который восторженно смотрел на Хаджи-Мурата, был привезен мертвым к мечети на покрытой буркой лошади. Он был проткнут штыком в спину. Благообразная женщина, служившая, во время его посещения, Хаджи-Мурату, теперь, в разорванной на груди рубахе, открывавшей ее старые, обвисшие груди, с распущенными волосами стояла над сыном и царапала себе в кровь лицо и не переставая выла. Садо с киркой и лопатой ушел с родными копать могилу сыну. Старик-дед сидел у стены разваленной сакли и, строгая палочку, тупо смотрел перед собой. Он только что вернулся с своего пчельника. Бывшие там два стожка сена были сожжены; были поломаны и обожжены посаженные стариком и выхоженные абрикосовые и вишневые деревья и, главное, сожжены все ульи с пчелами. Вой женщин слышался во всех домах и на площади, куда были привезены еще два тела. Малые дети ревели вместе с матерями. Ревела и голодная скотина, которой нечего было дать. Взрослые дети не играли, а испуганными глазами смотрели на старших.

Фонтан был загажен, очевидно нарочно, так что воды нельзя было брать из него. Так же была загажена и мечеть, и мулла с муталимами очищал ее.

Старики-хозяева собрались на площади и, сидя на корточках, обсуждали свое положение. О ненависти к русским никто и не говорил. Чувство, которое испытывали все чеченцы, от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми и такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой жестокостью этих существ, что желание истребления их, как желание истребления крыс, ядовитых пауков и волков, было таким же естественным чувством, как чувство самосохранения.

Перед жителями стоял выбор: оставаться на местах и восстановить с страшными усилиями всё с такими трудами заведенное и так легко и бессмысленно уничтоженное, ожидая всякую минуту повторения того же, или, противно религиозному закону и чувству отвращения и презрения к русским, покориться им.

Старики помолились и единогласно решили послать к Шамилю послов, прося его о помощи, и тотчас же принялись за восстановление нарушенного.

XVIII

На третий день после набега Бутлер вышел уже не рано утром с заднего крыльца на улицу, намереваясь пройтись и подышать воздухом до утреннего чая, который он пил обыкновенно вместе с Петровым. Солнце уже вышло из-за гор, и больно было смотреть на освещенные им белые мазанки правой стороны улицы, но зато, как всегда, весело и успокоительно было смотреть налево, на удаляющиеся и возвышающиеся, покрытые лесом черные горы и на видневшуюся из-за ущелья матовую цепь снеговых гор, как всегда, старавшихся притвориться облаками.

Бутлер смотрел на эти горы, дышал во все легкие и радовался тому, что он живет, и живет именно он, и на этом прекрасном свете. Радовался он немножко и тому, что он так хорошо вчера вел себя в деле и при наступлении и в особенности при отступлении, когда дело было довольно жаркое, радовался и воспоминанию о том, как вчера, по возвращении их из похода, Маша, или Марья Дмитриевна, сожительница Петрова, угощала их и была особенно проста и мила со всеми, но в особенности, как ему казалось, была к нему ласкова. Марья Дмитриевна, с ее толстой косой, широкими плечами, высокой грудью и сияющей улыбкой покрытого веснушками доброго лица, невольно влекла Бутлера, как сильного, молодого холостого человека, и ему казалось даже, что она желает его. Но он считал, что это было бы дурно по отношению доброго, простодушного товарища, и держался с Марьей Дмитриевной самого простого, почтительного обращения, и радовался на себя за это. Сейчас он думал об этом.

Мысли его развлек услышанный им перед собой частый топот многих лошадиных копыт по пыльной дороге, точно скакало несколько человек. Он поднял голову и увидал в конце улицы подъезжавшую шагом кучку всадников. Впереди десятков двух казаков ехали два человека: один — в белой черкеске и высокой папахе с чалмой, другой — офицер русской службы, черный, горбоносый, в синей черкеске, с изобилием серебра на одежде и на оружии. Под всадником с чалмой был рыже-игреневый красавец конь с маленькой головой, прекрасными глазами; под офицером была высокая, щеголеватая карабахская лошадь. Бутлер, охотник до лошадей, тотчас же оценил бодрую силу первой лошади и остановился, чтобы узнать, кто были эти люди. Офицер обратился к Бутлеру:

— Это воинский начальник дом? — спросил он, выдавая и несклоняемой речью и выговором свое нерусское происхождение и указывая плетью на дом Ивана Матвеевича.

— Этот самый, — сказал Бутлер.

— А это кто же? — спросил Бутлер, ближе подходя к офицеру и указывая глазами на человека в чалме.

— Хаджи-Мурат это. Сюда ехал, тут гостить будет у воинский начальник, — сказал офицер.

Бутлер знал про Хаджи-Мурата и про выход его к русским, но никак не ожидал увидать его здесь, в этом маленьком укреплении.

Хаджи-Мурат дружелюбно смотрел на него.

— Здравствуйте, кошкольды, — сказал он выученное им приветствие по-татарски.

— Саубул, — отвечал Хаджи-Мурат, кивая головой. Он подъехал к Бутлеру и подал руку, на двух пальцах которой висела плеть.

— Начальник? — сказал он.

— Нет, начальник здесь, пойду позову его, — сказал Бутлер, обращаясь к офицеру и входя на ступеньки и толкая дверь.

Но дверь «парадного крыльца», как его называла Марья Дмитриевна, была заперта. Бутлер постучал, но, не получив ответа, пошел кругом через задний вход. Крикнув своего денщика и не получив ответа и не найдя ни одного из двух денщиков, он зашел в кухню. Марья Дмитриевна, повязанная платком и раскрасневшаяся, с засученными рукавами над белыми полными руками, разрезала скатанное такое же белое тесто, как и ее руки, на маленькие кусочки для пирожков.

— Куда денщики подевались? — сказал Бутлер.

— Пьянствовать ушли, — сказала Марья Дмитриевна. — Да вам что?

— Дверь отпереть; у вас перед домом целая орава горцев. Хаджи-Мурат приехал.

— Еще выдумайте что-нибудь, — сказала Марья Дмитриевна улыбаясь.

— Я не шучу. Правда. Стоят у крыльца.

— Да неужели вправду? — сказала Марья Дмитриевна.

— Что ж мне вам выдумывать. Подите посмотрите, они у крыльца стоят.

— Вот так оказия, — сказала Марья Дмитриевна, опустив рукава и ощупывая рукой шпильки в своей густой косе. — Так я пойду разбужу Ивана Матвеевича, — сказала она.

— Нет, я сам пойду. А ты, Бондаренко, дверь поди отопри, —сказал Бутлер.

— Ну, и то хорошо, — сказала Марья Дмитриевна и опять взялась за свое дело.

Узнав, что к нему приехал Хаджи-Мурат, Иван Матвеевич, уже слышавший о том, что Хаджи-Мурат в Грозной, нисколько не удивился этому, а, приподнявшись, скрутил папироску, закурил и стал одеваться, громко откашливаясь и ворча на начальство, которое прислало к нему «этого чорта». Одевшись, он потребовал от денщика «лекарства». И денщик, зная, что лекарством называлась водка, подал ему.

— Нет хуже смеси, — проворчал он, выпивая водку и закусывая черным хлебом. — Вот вчера выпил чихиря, и болит голова. Ну, теперь готов, — закончил он и пошел в гостиную, куда Бутлер уже провел Хаджи-Мурата и сопутствующего ему офицера.

Офицер, провожавший Хаджи-Мурата, передал Ивану Матвеевичу приказание начальника левого фланга принять Хаджи-Мурата и, дозволяя ему иметь сообщение с горцами через лазутчиков, отнюдь не выпускать его из крепости иначе, как с конвоем казаков.

Прочтя бумагу, Иван Матвеевич поглядел пристально на Хаджи-Мурата и опять стал вникать в бумагу. Несколько раз переведя таким образом глаза с бумаги на гостя, он остановил, наконец, свои глаза на Хаджи-Мурате и сказал:

— Якши, бек-якши. Пускай живет. Так и скажи ему, что мне приказано не выпускать его. А что приказано, то свято. А поместим его — как думаешь, Бутлер? — поместим в канцелярии?

Бутлер не успел ответить, как Марья Дмитриевна, пришедшая из кухни и стоявшая в дверях, обратилась к Ивану Матвеевичу:

— Зачем в канцелярию? Поместите здесь. Кунацкую отдадим да кладовую. По крайней мере, на глазах будет, — сказала она и, взглянув на Хаджи-Мурата и встретившись с ним глазами, поспешно отвернулась.

— Что же, я думаю, что Марья Дмитриевна права, — сказал Бутлер.

— Ну, ну, ступай, бабам тут нечего делать, — хмурясь, сказал Иван Матвеевич.

Во всё время разговора Хаджи-Мурат сидел, заложив руку за рукоять кинжала, и чуть-чуть презрительно улыбался. Он сказал, что ему всё равно, где жить. Одно, что ему нужно и что разрешено ему сардарем, это то, чтобы иметь сношения с горцами, и потому он желает, чтобы их допускали к нему. Иван Матвеевич сказал, что это будет сделано, и попросил Бутлера занять гостей, пока принесут им закусить и приготовят комнаты, сам же он пойдет в канцелярию написать нужные бумаги и сделать нужные распоряжения.

Отношение Хаджи-Мурата к его новым знакомым сейчас же очень ясно определилось. К Ивану Матвеевичу Хаджи-Мурат с первого знакомства с ним почувствовал отвращение и презрение и всегда высокомерно обращался с ним. Марья Дмитриевна, которая готовила и приносила ему пищу, особенно нравилась ему. Ему нравилась и ее простота, и особенная красота чуждой ему народности, и бессознательно передававшееся ему ее влечение к нему. Он старался не смотреть на нее, не говорить с нею, но глаза его невольно обращались к ней и следили за ее движениями.

С Бутлером же он тотчас же, с первого знакомства, дружески сошелся и много и охотно говорил с ним, расспрашивая его про его жизнь и рассказывая ему про свою и сообщая о тех известиях, которые приносили ему лазутчики о положении его семьи, и даже советуясь с ним о том, что ему делать.

Известия, передаваемые ему лазутчиками, были нехороши. В продолжение четырех дней которые он провел в крепости, они два раза приходили к нему, и оба раза известия были дурные.

XIX

Семья Хаджи-Мурата вскоре после того, как он вышел к русским, была привезена в аул Ведено и содержалась там под стражею, ожидая решения Шамиля. Женщины — старуха Патимат и две жены Хаджи-Мурата — и их пятеро малых детей жили под караулом в сакле сотенного Ибрагима Рашида, сын же Хаджи-Мурата, 18-летний юноша Юсуф, сидел в темнице, т. е. в глубокой, более сажени, яме, вместе с четырьмя преступниками, ожидавшими так же, как и он, решения своей участи.

Решение не выходило, потому что Шамиль был в отъезде. Он был в походе против русских.

6 января 1852 года Шамиль возвращался домой в Ведено после сражения с русскими, в котором, по мнению русских, был разбит и бежал в Ведено, по его же мнению и мнению всех мюридов, одержал победу и прогнал русских. В сражении этом, что бывало очень редко, он сам выстрелил из винтовки и, выхватя шашку, пустил было свою лошадь прямо на русских, но сопутствующие ему мюриды удержали его. Два из них тут же подле Шамиля были убиты.

Был полдень, когда Шамиль, окруженный партией мюридов, джигитовавших вокруг него, стрелявших из винтовок и пистолетов и не переставая поющих: «Ля илляха иль алла», подъехал к своему месту пребывания.

Весь народ большого аула Ведено стоял на улице и на крышах, встречая своего повелителя, и в знак торжества также стрелял из ружей и пистолетов. Шамиль ехал на арабском белом коне, весело попрашивавшем поводья при приближении к дому. Убранство коня было самое простое, без украшений золота и серебра: тонко выделанная с дорожкой по середине красная ременная уздечка, металлические, стаканчиками, стремена и красный чепрак, видневшийся из-под седла. На имаме была покрытая коричневым сукном шуба с видневшимся около шеи и рукавов черным мехом, стянутая на тонком и длинном стане черным ремнем с кинжалом. На голове была надета высокая с плоским верхом папаха с черной кистью, обвитая белой чалмой, от которой конец спускался за шею. Ступни ног были в зеленых чувяках, и икры обтянуты черными ноговицами, обшитыми простым шнурком.

Вообще на имаме не было ничего блестящего, золотого или серебряного, и высокая, прямая, могучая фигура его, в одежде без украшений, окруженная мюридами с золотыми и серебряными украшениями на одежде и оружии, производила то самое впечатление величия, которое он желал и умел производить в народе. Бледное, окаймленное подстриженной рыжей бородой лицо его с постоянно сощуренными маленькими глазами было, как каменное, совершенно неподвижно. Проезжая по аулу, он чувствовал на себе тысячи устремленных глаз, но его глаза не смотрели ни на кого. Жены Хаджи-Мурата с детьми тоже вместе со всеми обитателями сакли вышли на галерею смотреть въезд имама. Одна старуха Патимат — мать Хаджи-Мурата, не вышла, а осталась сидеть, как она сидела, с растрепанными седеющими волосами, на полу сакли, охватив длинными руками свои худые колени, и, мигая своими жгучими черными глазами, смотрела на догорающие ветки в камине. Она так же, как и сын ее, всегда ненавидела Шамиля, теперь же еще больше, чем прежде, и не хотела видеть его.

Не видал также торжественного въезда Шамиля и сын Хаджи-Мурата. Он только слышал из своей темной вонючей ямы выстрелы и пение и мучился, как только мучаются молодые, полные жизни люди, лишенные свободы. Сидя в вонючей яме и видя всё одних и тех же несчастных, грязных, изможденных, с ним вместе заключенных, большей частью ненавидящих друг друга людей, он страстно завидовал теперь тем людям, которые, пользуясь воздухом, светом, свободой, гарцевали теперь на лихих конях вокруг повелителя, стреляли и дружно пели: «Ля илляха иль алла».

Проехав аул, Шамиль въехал в большой двор, примыкавший к внутреннему, в котором находился сераль Шамиля. Два вооруженные лезгина встретили Шамиля у отворенных ворот первого двора. Двор этот был полон народа. Тут были люди, пришедшие из дальних мест по своим делам, были и просители, были и вытребованные самим Шамилем для суда и решения. При въезде Шамиля все находившиеся на дворе встали и почтительно приветствовали имама, прикладывая руки к груди. Некоторые стали на колени и стояли так всё время, пока Шамиль проезжал двор от одних внешних ворот до других внутренних. Хотя Шамиль и узнал среди дожидавшихся его много неприятных ему лиц и много скучных просителей, требующих забот о них, он, с тем же неизменно каменным лицом, проехал мимо них и, въехав во внутренний двор, слез у галлереи своего помещения при въезде в ворота налево.

После напряжения похода, не столько физического, сколько духовного, потому что Шамиль, несмотря на гласное признание своего похода победой, знал, что поход его был неудачен, что много аулов чеченских сожжены и разорены, и переменчивый, легкомысленный народ, чеченцы, колеблются, и некоторые из них, ближайшие к русским, уже готовы перейти к ним, — всё это было тяжело, против этого надо было принять меры, но в эту минуту Шамилю ничего не хотелось делать, ни о чем не хотелось думать. Он теперь хотел только одного: отдыха и прелести семейной ласки любимейшей из жен своих, 18-летней черноглазой, быстроногой кистинки Аминет.

Но не только нельзя было и думать о том, чтобы видеть теперь Аминет, которая была тут же за забором, отделявшим во внутреннем дворе помещение жен от мужского отделения (Шамиль был уверен, что даже теперь, пока он слезал с лошади, Аминет с другими женами смотрела в щель забора), но нельзя было не только пойти к ней, нельзя было просто лечь на пуховики отдохнуть от усталости. Надо было прежде всего совершить полуденный намаз, к которому он не имел теперь ни малейшего расположения, но неисполнение которого было не только невозможно в его положении религиозного руководителя народа, но и было для него самого так же необходимо, как ежедневная пища. И он совершил омовение и молитву. Окончив молитву, он позвал дожидавшихся его.

Первым вошел к нему его тесть и учитель, высокий, седой благообразный старец с белой, как снег, бородой и краснорумяным лицом, Джемал-Эдин, и, помолившись богу, стал расспрашивать Шамиля о событиях похода и рассказывать о том, что произошло в горах во время его отсутствия.

В числе всякого рода событий — об убийствах по кровомщению, о покражах скота, об обвиненных в несоблюдении предписаний тариката: курении табаку, питии вина, — Джемал-Эдин сообщил о том, что Хаджи-Мурат высылал людей для того, чтобы вывести к русским его семью, но что это было обнаружено, и семья привезена в Ведено, где и находится под стражей, ожидая решения имама. В соседней кунацкой были собраны старики для обсуждения всех этих дел, и Джемал-Эдин советовал Шамилю нынче же отпустить их, так как они уже три дня дожидались его.

Поев у себя обед, который принесла ему остроносая, черная, неприятная лицом и нелюбимая, но старшая жена его, Зайдет, Шамиль пошел в кунацкую.

Шесть человек, составляющие совет его, старики с седыми, серыми и рыжими бородами, в чалмах и без чалм, в высоких папахах и новых бешметах и черкесках, подпоясанные ремнями с кинжалами, встали ему навстречу. Шамиль был головой выше всех их. Все они так же, как и он, подняли руки ладонями кверху и, закрыв глаза, прочли молитву, потом отерли лицо руками, спуская их по бородам и соединяя одну с другою. Окончив это, все сели, Шамиль посередине на более высокой подушке, и началось обсуждение всех предстоящих дел.

Дела обвиняемых в преступлениях лиц решали по шариату: двух людей приговорили за воровство к отрублению руки, одного к отрублению головы за убийство, троих помиловали. Потом приступили к главному делу: к обдумыванию мер против перехода чеченцев к русским. Для противодействия этим переходам Джемал-Эдином было составлено следующее провозглашение:

«Желаю вам вечный мир с Богом всемогущим. Слышу я, что русские ласкают вас и призывают к покорности. Не верьте им и не покоряйтесь, а терпите. Если не будете вознаграждены за это в этой жизни, то получите награду в будущей. Вспомните, что было прежде, когда у вас отбирали оружие. Если бы не вразумил вас тогда, в 1840 году, Бог, вы бы уже были солдатами и ходили вместо кинжалов со штыками, а жены ваши ходили бы без шаровар и были бы поруганы. Судите по прошедшему о будущем. Лучше умереть во вражде с русскими, чем жить с неверными. Потерпите, а я с Кораном и шашкою приду к вам и поведу вас против русских. Теперь же строго повелеваю не иметь не только намерения, но и помышления покоряться русским».

Шамиль одобрил это провозглашение и, подписав его, решил разослать его.

После этих дел было обсуждаемо и дело Хаджи-Мурата. Дело это было очень важное для Шамиля. Хотя он и не хотел признаться в этом, он знал, что, будь с ним Хаджи-Мурат с своей ловкостью, смелостью и храбростью, не случилось бы того, что случилось теперь в Чечне. Помириться с Хаджи-Муратом и опять пользоваться его услугами было хорошо; если же этого нельзя было, все-таки нельзя было допустить того, чтобы он помогал русским. И потому во всяком случае надо было вызвать его и, вызвав, убить его. Средство к этому было или то, чтобы подослать в Тифлис такого человека, который бы убил его там, или вызвать его сюда и здесь покончить с ним. Средство для этого было одно — его семья и, главное, его сын, к которому, Шамиль знал, что Хаджи-Мурат имел страстную любовь. И потому надо было действовать через сына.

Когда советники переговорили об этом, Шамиль закрыл глаза и умолк.

Советники знали, что это значило то, что он слушает теперь говорящий ему голос пророка, указывающий то, что должно быть сделано. После пятиминутного торжественного молчания Шамиль открыл глаза, еще более прищурил их и сказал:

— Приведите ко мне сына Хаджи-Мурата.

— Он здесь, — сказал Джемал-Эдин.

И действительно, Юсуф, сын Хаджи-Мурата, худой, бледный, оборванный и вонючий, но всё еще красивый и своим телом и лицом, с такими же жгучими, как у бабки Патимат, черными глазами, уже стоял у ворот внешнего двора, ожидая призыва.

Юсуф не разделял чувств отца к Шамилю. Он не знал всего прошедшего или знал, но, не пережив его, не понимал, зачем отец его так упорно враждует с Шамилем. Ему, желающему только одного: продолжения той легкой, разгульной жизни, какую он, как сын наиба, вел в Хунзахе, казалось совершенно ненужным враждовать с Шамилем. В отпор и противоречие отцу он особенно восхищался Шамилем и питал к нему распространенное в горах восторженное поклонение. Он теперь с особенным чувством трепетного благоговения к имаму вошел в кунацкую и, остановившись у двери, встретился с упорным сощуренным взглядом Шамиля. Он постоял несколько времени, потом подошел к Шамилю и поцеловал его большую, с длинными пальцами белую руку.

— Ты сын Хаджи-Мурата?

— Я, имам.

— Ты знаешь, что он сделал?

— Знаю, имам, и жалею об этом.

— Умеешь писать?

— Я готовился быть муллой.

— Так напиши отцу, что если он выйдет назад ко мне теперь, до Байрама, я прощу его, и все будет по-старому. Если же нет и он останется у русских, то, — Шамиль грозно нахмурился, — я отдам твою бабку, твою мать по аулам, а тебе отрублю голову.

Ни один мускул не дрогнул на лице Юсуфа, он наклонил голову в знак того, что понял слова Шамиля.

— Напиши так и отдай моему посланному.

Шамиль замолчал и долго смотрел на Юсуфа.

— Напиши, что я пожалел тебя и не убью, а выколю глаза, как я делаю всем изменникам. Иди.

Юсуф казался спокойным в присутствии Шамиля, но когда его вывели из кунацкой, он бросился на того, кто вел его, и, выхватив у него из ножен кинжал, хотел им зарезаться, но его схватили за руки, связали их и отвели опять в яму.

————

В этот вечер, когда кончилась вечерняя молитва и смеркалось, Шамиль надел белую шубу и вышел за забор в ту часть двора, где помещались его жены, и направился к комнате Аминет. Но Аминет не было там. Она была у старших жен. Тогда Шамиль, стараясь быть незаметным, стал за дверь комнаты, дожидаясь ее. Но Аминет была сердита на Шамиля за то, что он подарил шелковую материю не ей, а Зайдет. Она видела, как он вышел и как входил в ее комнату, отыскивая ее, и нарочно не пошла к себе. Она долго стояла в двери комнаты Зайдет и, тихо смеясь, глядела на белую фигуру, то входившую, то уходившую из ее комнаты. Тщетно прождав ее, Шамиль вернулся к себе уже ко времени полуночной молитвы.

XX

Хаджи-Мурат прожил неделю в укреплении в доме Ивана Матвеевича. Несмотря на то, что Марья Дмитриевна ссорилась с мохнатым Ханефи (Хаджи-Мурат взял с собой только двух — Ханефи и Элдара) и вытолкала его раз из кухни, за что тот чуть не зарезал ее, она, очевидно, питала особенные чувства и уважения и симпатии к Хаджи-Мурату. Она теперь уже не подавала ему обедать, передав эту заботу Элдару, но пользовалась всяким случаем увидать его и угодить ему. Она принимала также самое живое участие в переговорах об его семье, знала, сколько у него жен, детей, каких лет, и всякий раз после посещения лазутчика допрашивала, кого могла, о последствиях переговоров.

Бутлер же в эту неделю совсем сдружился с Хаджи-Муратом. Иногда Хаджи-Мурат приходил в его комнату, иногда Бутлер приходил к нему. Иногда они беседовали через переводчика, иногда же собственными средствами, знаками и, главное, улыбками. Хаджи-Мурат, очевидно, полюбил Бутлера. Это видно было по отношению к Бутлеру Элдара. Когда Бутлер входил в комнату Хаджи-Мурата, Элдар встречал Бутлера, радостно оскаливая свои блестящие зубы, и поспешно подкладывал ему подушки под сиденье и снимал с него шашку, если она была на нем.

Бутлер познакомился и сошелся также и с мохнатым Ханефи, названным братом Хаджи-Мурата. Ханефи знал много горских песен и хорошо пел их. Хаджи-Мурат, в угождение Бутлеру, призывал Ханефи и приказывал ему петь, называя те песни, которые он считал хорошими. Голос у Ханефи был высокий тенор, и пел он необыкновенно отчетливо и выразительно. Одна из песен особенно нравилась Хаджи-Мурату и поразила Бутлера своим торжественно-грустным напевом. Бутлер попросил переводчика пересказать ее содержание и записал ее.

Песня относилась к кровомщению, — тому самому, что было между Ханефи и Хаджи-Муратом:

Песня была такая:

«Высохнет земля на могиле моей, и забудешь ты меня, моя родная мать! Порастет кладбище могильной травой, — заглушит трава твое горе, мой старый отец. Слезы высохнут на глазах сестры моей, улетит и горе из сердца ее.

«Но не забудешь меня ты, мой старший брат, пока не отомстишь моей смерти. Не забудешь ты меня, и второй мой брат, пока не ляжешь рядом со мной.

«Горяча ты, пуля, и несешь ты смерть, но не ты ли была моей верной рабой? Земля черная, ты покроешь меня, но не я ли тебя конем топтал? Холодна ты, смерть, но я был твоим господином. Мое тело возьмет земля, мою душу примет небо».

Хаджи-Мурат всегда слушал эту песню с закрытыми глазами, и когда она кончалась протяжной, замирающей нотой, всегда по-русски говорил:

— Хорош песня, умный песня.

Поэзия особенной, энергической горской жизни, с приездом Хаджи-Мурата и сближением с ним и его мюридами, еще более охватила Бутлера. Он завел себе бешмет, черкеску, ноговицы, и ему казалось, что он сам горец и что живет такою же, как и эти люди, жизнью.

В день отъезда Хаджи-Мурата Иван Матвеевич собрал несколько офицеров, чтобы проводить его. Офицеры сидели кто у чайного стола, где Марья Дмитриевна разливала чай, кто у другого стола с водкой, чихирем и закуской, когда Хаджи-Мурат, одетый по-дорожному и в оружии, быстрыми, мягкими шагами вошел, хромая, в комнату.

Все встали и по очереди за руку поздоровались с ним. Иван Матвеевич пригласил его на тахту, но он, поблагодарив, сел на стул у окна. Молчание, воцарившееся при его входе, очевидно, нисколько не смущало его. Он внимательно оглядел все лица и остановил равнодушный взгляд на столе с самоваром и закусками. Бойкий офицер Петроковский, в первый раз видевший Хаджи-Мурата, через переводчика спросил его, понравился ли ему Тифлис.

— Айя, — сказал он.

— Он говорит, что да, — отвечал переводчик.

— Что же понравилось ему?

Хаджи-Мурат что-то ответил.

— Больше всего ему понравился театр.

— Ну, а на бале у главнокомандующего понравилось ему?

Хаджи-Мурат нахмурился.

— У каждого народа свои обычаи. У нас женщины так не одеваются, — сказал он, взглянув на Марью Дмитриевну.

— Что же ему не понравилось?

— У нас пословица есть, — сказал он переводчику, — угостила собака ишака мясом, а ишак собаку сеном, — оба голодные остались. — Он улыбнулся. — Всякому народу свой обычай хорош.

Разговор дальше не пошел. Офицеры кто стал пить чай, кто закусывать. Хаджи-Мурат взял предложенный стакан чаю и поставил его перед собой.

— Что ж? Сливок? Булку? — сказала Марья Дмитриевна, подавая ему.

Хаджи-Мурат наклонил голову.

— Так что ж, прощай! — сказал Бутлер, трогая его по колену. — Когда увидимся?

— Прощай, прощай, — улыбаясь, по-русски сказал Хаджи-Мурат. — Кунак булур. Крепко кунак твоя. Время — айда пошел, — сказал он, тряхнув головой как бы тому направлению, куда надо ехать.

В дверях комнаты показался Элдар с чем-то большим белым через плечо и с шашкой в руке. Хаджи-Мурат поманил его, и Элдар подошел своими большими шагами к Хаджи-Мурату и подал ему белую бурку и шашку. Хаджи-Мурат встал, взял бурку и, перекинув ее через руку, подал Марье Дмитриевне, что-то сказав переводчику. Переводчик сказал:

— Он говорит: ты похвалила бурку, возьми.

— Зачем это? — сказала Марья Дмитриевна, покраснев.

— Так надо. Адат так, — сказал Хаджи-Мурат.

— Ну, благодарю, — сказала Марья Дмитриевна, взяв бурку. — Дай Бог вам сына выручить. Улан якши, — прибавила она. — Переведите ему, что желаю ему семью выручить.

Хаджи-Мурат взглянул на Марью Дмитриевну и одобрительно кивнул головой. Потом он взял из рук Элдара шашку и подал Ивану Матвеевичу. Иван Матвеевич взял шашку и сказал переводчику:

— Скажи ему, чтобы мерина моего бурого взял, больше нечем отдарить.

Хаджи-Мурат помахал рукой перед лицом, показывая этим, что ему ничего не нужно и что он не возьмет, а потом, показав на горы и на свое сердце, пошел к выходу. Все пошли за ним. Офицеры, оставшиеся в комнатах, вынув шашку, разглядывали клинок на ней и решили, что эта была настоящая гурда.

Бутлер вышел вместе с Хаджи-Муратом на крыльцо. Но тут случилось то, чего никто не ожидал и что могло кончиться смертью Хаджи-Мурата, если бы не его сметливость, решительность и ловкость.

Жители кумыцкого аула Таш-Кичу, питавшие большое уважение к Хаджи-Мурату и много раз приезжавшие в укрепление, чтобы только взглянуть на знаменитого наиба, за три дня до отъезда Хаджи-Мурата послали к нему послов просить его в пятницу в их мечеть. Кумыцкие же князья, жившие в Таш-Кичу и ненавидевшие Хаджи-Мурата и имевшие с ним кровомщение, узнав об этом, объявили народу, что они не пустят Хаджи-Мурата в мечеть. Народ взволновался, и произошла драка народа с княжескими сторонниками. Русское начальство усмирило горцев и послало Хаджи-Мурату сказать, чтобы он не приезжал в мечеть. Хаджи-Мурат не поехал, и все думали, что дело тем и кончилось.

Но в самую минуту отъезда Хаджи-Мурата, когда он вышел на крыльцо и лошади стояли у подъезда, к дому Ивана Матвеевича подъехал знакомый Бутлеру и Ивану Матвеевичу кумыцкий князь Арслан-Хан.

Увидав Хаджи-Мурата и выхватив из-за пояса пистолет, он направил его на Хаджи-Мурата. Но не успел Арслан-Хан выстрелить, как Хаджи-Мурат, несмотря на свою хромоту, как кошка, быстро бросился с крыльца к Арслан-Хану. Арслан-Хан выстрелил и не попал. Хаджи-Мурат же, подбежав к нему, одной рукой схватил его лошадь за повод, другой выхватил кинжал и что-то по-татарски крикнул.

Бутлер и Элдар в одно и то же время подбежали к врагам и схватили их за руки. На выстрел вышел и Иван Матвеевич.

— Что же это ты, Арслан, у меня в доме затеял такую гадость! — сказал он, узнав, в чем дело. — Нехорошо это, брат. В поле две воли, а что же у меня резню такую затевать.

Арслан-Хан, маленький человечек с черными усами, весь бледный и дрожащий, сошел с лошади, злобно поглядел на Хаджи-Мурата и ушел с Иваном Матвеевичем в горницу. Хаджи-Мурат же вернулся к лошадям, тяжело дыша и улыбаясь.

— За что он его убить хотел? — спросил Бутлер через переводчика.

— Он говорит, что такой у нас закон, — передал переводчик слова Хаджи-Мурата. — Арслан должен отомстить ему за кровь. Вот он и хотел убить.

— Ну, а если он догонит его дорогой? — спросил Бутлер.

Хаджи-Мурат улыбнулся.

— Что ж, — убьет, значит, так Алла хочет. Ну, прощай, — сказал он опять по-русски и, взявшись за холку лошади, обвел глазами всех провожавших его и ласково встретился взглядом с Марьей Дмитриевной.

— Прощай, матушка, — сказал он, обращаясь к ней, — спасибо.

— Дай Бог, дай Бог семью выручить, — повторила Марья Дмитриевна.

Он не понял слов, но понял ее участие к нему и кивнул ей головой.

— Смотри, не забудь кунака, — сказал Бутлер.

— Скажи, что я верный друг ему, никогда не забуду, — ответил он через переводчика и, несмотря на свою кривую ногу, только что дотронулся до стремени, как быстро и легко перенес свое тело на высокое седло, и, оправив шашку, ощупав привычным движением пистолет, с тем особенным гордым, воинственным видом, с которым сидит горец на лошади, поехал прочь от дома Ивана Матвеевича. Ханефи и Элдар также сели на лошадей и, дружелюбно простившись с хозяевами и офицерами, поехали рысью за своим мюршидом.

Как всегда, начались толки об уехавшем.

— Молодчина!

— Ведь как волк бросился на Арслан-Хана, совсем лицо другое стало.

— А надует он. Плут большой должен быть, — сказал Петроковский.

— Дай Бог, чтобы побольше русских таких плутов было, — вдруг с досадой вмешалась Марья Дмитриевна. — Неделю у нас прожил; кроме хорошего ничего от него не видали, — сказала она. — Обходительный, умный, справедливый.

— Почем вы это всё узнали?

— Стало быть, узнала.

— Втюрилась, а? — сказал вошедший Иван Матвеевич, — уж это как есть.

— Ну и втюрилась. А вам что? Только зачем осуждать, когда человек хороший. Он татарин, а хороший.

— Правда, Марья Дмитриевна, — сказал Бутлер. — Молодец, что заступились.

XXI

Жизнь обитателей передовых крепостей на чеченской линии шла по-старому. Были с тех пор две тревоги, на которые выбегали роты и скакали казаки и милиционеры, но оба раза горцев не могли остановить. Они уходили и один раз в Воздвиженской угнали восемь лошадей казачьих с водопоя и убили казака. Набегов со времени последнего, когда был разорен аул, не было. Только ожидалась большая экспедиция в Большую Чечню вследствие назначения нового начальника левого фланга, князя Барятинского.

Князь Барятинский, друг наследника, бывший командир Кабардинского полка, теперь, как начальник всего левого фланга, тотчас по приезде своем в Грозную собрал отряд с тем, чтобы продолжать исполнять те предначертания государя, о которых Чернышев писал Воронцову. Собранный в Воздвиженской отряд вышел из нее на позицию по направлению к Куринскому. Войска стояли там и рубили лес.

Молодой Воронцов жил в великолепной суконной палатке, и жена его, Марья Васильевна, приезжала в лагерь и часто оставалась ночевать. Ни от кого не были секретом отношения Барятинского с Марьей Васильевной, и потому непридворные офицеры и солдаты грубо ругали ее за то, что благодаря ее присутствию в лагере их рассылали в ночные секреты. Обыкновенно горцы подвозили орудия и пускали ядра в лагерь. Ядра эти большею частью не попадали, и потому в обыкновенное время против этих выстрелов не принималось никаких мер; но для того, чтобы горцы не могли выдвигать орудия и пугать Марью Васильевну, высылались секреты. Ходить же каждую ночь в секреты для того, чтобы не напугать барыню, было оскорбительно и противно, и Марью Васильевну нехорошими словами честили солдаты и непринятые в высшее общество офицеры.

В этот отряд, чтобы повидать там собравшихся своих однокашников по Пажескому корпусу и однополчан, служивших в Куринском полку и адъютантами и ординарцами при начальстве, приехал в отпуск и Бутлер из своего укрепления. С начала его приезда ему было очень весело. Он остановился в палатке Полторацкого и нашел тут много радостно встретивших его знакомых. Он пошел и к Воронцову, которого он знал немного, потому что служил одно время в одном с ним полку. Воронцов принял его очень ласково и представил князю Барятинскому и пригласил его на прощальный обед, который он давал бывшему до Барятинского начальнику левого фланга, генералу Козловскому.

Обед был великолепный. Были привезены и поставлены рядом шесть палаток. Во всю длину их был накрыт стол, уставленный приборами и бутылками. Всё напоминало петербургское гвардейское житье. В два часа сели за стол. В середине стола сидели: по одну сторону Козловский, по другую Барятинский. Справа от Козловского сидел муж, слева жена Воронцовы. Во всю длину с обеих сторон сидели офицеры Кабардинского и Куринского полков. Бутлер сидел рядом с Полторацким, оба весело болтали и пили с соседями-офицерами. Когда дело дошло до жаркого, и денщики стали разливать по бокалам шампанское, Полторацкий с искренним страхом и сожалением сказал Бутлеру:

— Осрамится наш «как».

— А что?

— Да ведь ему надо речь говорить. А чтò же он может?

— Да, брат, это не то, что под пулями завалы брать. А еще тут рядом дама, да эти придворные господа. Право, жалко смотреть на него, — говорили между собою офицеры.

Но вот наступила торжественная минута. Барятинский встал и, подняв бокал, обратился к Козловскому с короткой речью. Когда Барятинский кончил, Козловский встал и довольно твердым голосом начал:

— По Высочайшей Его Величества воле, я уезжаю от вас, расстаюсь с вами, господа офицеры, — сказал он. — Но считайте меня всегда, как, с вами... Вам, господа, знакома, как, истина — один в поле не воин. Поэтому всё, чем я на службе моей, как, награжден, всё, как, чем осыпан, великими щедротами государя императора, как, всем положением моим, и, как добрым именем, всем, всем решительно, как... — здесь голос его задрожал, — я, как, обязан одним вам и одним вам, дорогие друзья мои! — И морщинистое лицо сморщилось еще больше. Он всхлипнул, и слезы выступили ему на глаза. — От всего сердца приношу вам, как, мою искреннюю задушевную признательность...

Козловский не мог говорить дальше и, встав, стал обнимать офицеров, которые подходили к нему. Все были растроганы. Княгиня закрыла лицо платком. Князь Семен Михайлович, скривя рот, моргал глазами. Многие из офицеров тоже прослезились. Бутлер, который очень мало знал Козловского, тоже не мог удержать слез. Всё это ему чрезвычайно нравилось. Потом начались тосты за Барятинского, за Воронцова, за офицеров, за солдат, и гости вышли от обеда опьяненные и выпитым вином и военным восторгом, к которому они и так были особенно склонны.

Погода была чудная, солнечная, тихая, с бодрящим свежим воздухом. Со всех сторон трещали костры, слышались песни. Казалось, все праздновали что-то. Бутлер в самом счастливом, умиленном расположении духа пошел к Полторацкому. К Полторацкому собрались офицеры, раскинули карточный стол, и адъютант заложил банк в сто рублей. Раза два Бутлер выходил из палатки, держа в руке, в кармане панталон, свой кошелек, но, наконец, не выдержал и, несмотря на данное себе и братьям слово не играть, стал понтировать.

И не прошло часу, как Бутлер, весь красный, в поту, испачканный мелом, сидел, облокотившись обеими руками на стол, и писал под смятыми на углы и транспорты картами цифры своих ставок. Он проиграл так много, что уж боялся счесть то, что было за ним записано. Он, не считая, знал, что, отдав всё жалованье, которое он мог взять вперед, и цену своей лошади, он все-таки не мог заплатить всего, что было за ним записано незнакомым адъютантом. Он бы играл и еще, но адъютант с строгим лицом положил своими белыми чистыми руками карты и стал считать меловую колонну записей Бутлера. Бутлер сконфуженно просил извинить его за то, что не может заплатить сейчас всего того, что проиграл, и сказал, что он пришлет из дому, и когда он сказал это, он заметил, что всем стало жаль его, и что все, даже Полторацкий, избегали его взгляда. Это был последний его вечер. Стоило ему не играть, а пойти к Воронцову, куда его звали, «и всё бы было хорошо», думал он. А теперь было не только не хорошо, но было ужасно.

Простившись с товарищами и знакомыми, он уехал домой и, приехав, тотчас же лег спать и спал восемнадцать часов сряду, как спят обыкновенно после проигрыша. Марья Дмитриевна по тому, что он попросил у нее полтинник, чтобы дать на чай провожавшему его казаку, и по его грустному виду и коротким ответам поняла, что он проигрался, и напала на Ивана Матвеевича, зачем он отпускал его.

На другой день Бутлер проснулся в двенадцатом часу и, вспомнив свое положение, хотел бы опять нырнуть в забвение, из которого только что вышел, но нельзя было. Надо было принять меры, чтобы выплатить четыреста семьдесят рублей, которые он остался должен незнакомому человеку. Одна из этих мер состояла в том, что он написал письмо брату, каясь в своем грехе и умоляя его выслать ему в последний раз пятьсот рублей в счет той мельницы, которая оставалась еще у них в общем владении. Потом он написал своей скупой родственнице, прося ее дать ему на каких она хочет процентах те же пятьсот рублей. Потом он пошел к Ивану Матвеевичу и, зная, что у него или, скорее, у Марьи Дмитриевны есть деньги, просил его дать ему взаймы пятьсот рублей.

— Я бы дал, — сказал Иван Матвеевич, — сейчас отдал бы, да Машка не даст. Они, эти бабы, очень уж прижимисты, чорт их знает. А надо, надо выкрутиться, чорт его возьми. У того чорта, у маркитанта, нет ли?

Но у маркитанта нечего было и пробовать занимать. Так что спасение Бутлера могло прийти только от брата или от скупой родственницы.

XXII

Не достигнув своей цели в Чечне, Хаджи-Мурат вернулся в Тифлис и каждый день ходил к Воронцову и, когда его принимали, умолял его собрать горских пленных и выменять на них его семью. Он опять говорил, что без этого он связан и не может, как он хотел бы, служить русским и уничтожить Шамиля. Воронцов неопределенно обещал сделать, что может, но откладывал, говоря, что он решит дело, когда приедет в Тифлис генерал Аргутинский, и он переговорит с ним. Тогда Хаджи-Мурат стал просить Воронцова разрешить ему съездить на время и пожить в Нухе, небольшом городке Закавказья, где он полагал, что ему удобнее будет вести переговоры с Шамилем и с преданными ему людьми о своей семье. Кроме того, в Нухе, магометанском городе, была мечеть, где он более удобно мог исполнять требуемые магометанским законом молитвы. Воронцов написал об этом в Петербург, а между тем все-таки разрешил Хаджи-Мурату переехать в Нуху.

Для Воронцова, для петербургских властей, так же, как и для большинства русских людей, знавших историю Хаджи-Мурата, история эта представлялась или счастливым оборотом в кавказской войне, или просто интересным случаем; для Хаджи-Мурата же это был, особенно в последнее время, страшный поворот в его жизни. Он бежал из гор, отчасти спасая себя, отчасти из ненависти к Шамилю, и, как ни трудно было это бегство, он достиг своей цели, и в первое время его радовал его успех, и он действительно обдумывал планы нападения на Шамиля. Но оказалось, что выход его семьи, который, он думал, легко устроить, был труднее, чем он думал. Шамиль захватил его семью и, держа ее в плену, обещал раздать женщин по аулам и убить или ослепить сына. Теперь Хаджи-Мурат переезжал в Нуху с намерением попытаться через своих приверженцев в Дагестане хитростью или силой вырвать семью от Шамиля. Последний лазутчик, который был у него в Нухе, сообщил ему, что преданные ему аварцы собираются похитить его семью и выдти вместе с семьею к русским, но людей, готовых на это, слишком мало, и что они не решаются сделать этого в месте заключения семьи, в Ведено, но сделают это только в том случае, если семью переведут из Ведено в другое место. Тогда на пути они обещаются сделать это. Хаджи-Мурат велел сказать своим друзьям, что он обещает три тысячи рублей за выручку семьи.

В Нухе Хаджи-Мурату был отведен небольшой дом в пять комнат, недалеко от мечети и ханского дворца. В том же доме жили приставленные к нему офицеры и переводчик и его нукеры. Жизнь Хаджи-Мурата проходила в ожидании и приеме лазутчиков из гор и в разрешенных ему прогулках верхом по окрестностям Нухи.

Вернувшись 8 апреля с прогулки, Хаджи-Мурат узнал, что в его отсутствие приехал чиновник из Тифлиса. Несмотря на всё желание узнать, что привез ему чиновник, Хаджи-Мурат, прежде чем итти в ту комнату, где его ожидали пристав с чиновником, пошел к себе и совершил полуденную молитву. Окончив молитву, он вышел в другую комнату, служившую гостиной и приемной. Приехавший из Тифлиса чиновник, толстенький статский советник Кириллов, передал Хаджи-Мурату желание Воронцова, чтоб он к 12-му числу приехал в Тифлис для свидания с Аргутинским.

— Якши, — сердито сказал Хаджи-Мурат.

Чиновник Кириллов не понравился ему.

— А деньги привез?

— Привез, — сказал Кириллов.

— За две недели теперь, — сказал Хаджи-Мурат и показал десять пальцев и еще четыре. — Давай.

— Сейчас дадим, — сказал чиновник, доставая кошелек из своей дорожной сумки. — И на что ему деньги? — сказал он по-русски приставу, полагая, что Хаджи-Мурат не понимает, но Хаджи-Мурат понял и сердито взглянул на Кириллова. Доставая деньги, Кириллов, желая разговориться с Хаджи-Муратом, с тем, чтобы иметь что передать по возвращении своем князю Воронцову, спросил у него через переводчика, скучно ли ему здесь. Хаджи-Мурат сбоку взглянул презрительно на маленького толстого человечка в штатском и без оружия и ничего не ответил. Переводчик повторил вопрос.

— Скажи ему, что я не хочу с ним говорить. Пускай даст деньги.

И, сказав это, Хаджи-Мурат опять сел к столу, собираясь считать деньги.

Когда Кириллов вынул золотые и разложил семь столбиков по десять золотых (Хаджи-Мурат получал по пять золотых в день), он подвинул их к Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат ссыпал золотые в рукав черкески, поднялся и совершенно неожиданно хлопнул статского советника по плеши и пошел из комнаты. Статский советник привскочил и велел переводчику сказать, что он не должен сметь этого делать, потому что он в чине полковника. То же подтвердил и пристав. Но Хаджи-Мурат кивнул головой в знак того, что он знает, и вышел из комнаты.

— Что с ним станешь делать, — сказал пристав. — Пырнет кинжалом, вот и всё. С этими чертями не сговоришь. Я вижу, он беситься начинает.

Как только смерклось, пришли из гор обвязанные до глаз башлыками два лазутчика. Пристав провел их в комнаты к Хаджи-Мурату. Один из лазутчиков был мясистый черный тавлинец, другой — худой старик. Известия, принесенные ими, были для Хаджи-Мурата нерадостные. Друзья его, взявшиеся выручить семью, теперь прямо отказывались, боясь Шамиля, который угрожал самыми страшными казнями тем, кто будут помогать Хаджи-Мурату. Отслушав рассказ лазутчиков, Хаджи-Мурат облокотил руки на скрещенные ноги и, опустив голову в папахе, долго молчал. Хаджи-Мурат думал, и думал решительно. Он знал, что думает теперь в последний раз, и необходимо решение. Хаджи-Мурат поднял голову и, достав два золотых, отдал лазутчикам по одному и сказал:

— Идите.

— Какой будет ответ?

— Ответ будет, какой даст Бог. Идите.

Лазутчики встали и ушли, а Хаджи-Мурат продолжал сидеть на ковре, опершись локтями на колени. Он долго сидел так и думал.

«Что делать? Поверить Шамилю и вернуться к нему? — думал Хаджи-Мурат. — Он лисица — обманет. Если же бы он и не обманул, то покориться ему, рыжему обманщику, нельзя было. Нельзя было потому, что он теперь, после того, как я побыл у русских, уже не поверит мне», думал Хаджи-Мурат.

И он вспомнил сказку тавлинскую о соколе, который был пойман, жил у людей и потом вернулся в свои горы к своим. Он вернулся, но в путах, и на путах остались бубенцы. И соколы не приняли его. — Лети, — сказали они, — туда, где надели на тебя серебряные бубенцы. У нас нет бубенцов, нет и пут. — Сокол не хотел покидать родину и остался. Но другие соколы не приняли и заклевали его.

«Так заклюют и меня», думал Хаджи-Мурат.

«Остаться здесь? Покорить русскому царю Кавказ, заслужить славу, чины, богатство?»

«Это можно», думал он, вспоминая про свои свидания с Воронцовым и лестные слова старого князя.

«Но надо сейчас решить, а то он погубит семью».

Всю ночь Хаджи-Мурат не спал и думал.

XXIII

К середине ночи решение его было составлено. Он решил, что надо бежать в горы и с преданными аварцами ворваться в Ведено и или умереть, или освободить семью. Выведет ли он семью назад к русским, или бежит с нею в Хунзах и будет бороться с Шамилем, — Хаджи-Мурат не решал. Он знал только то, что сейчас надо было бежать от русских в горы. И он сейчас стал приводить это решение в исполнение. Он взял из-под подушки свой черный ватный бешмет и пошел в помещение своих нукеров. Они жили через сени. Как только он вышел в сени с отворенной дверью, его охватила росистая свежесть лунной ночи, и ударили в уши свисты и щелканье сразу нескольких соловьев из сада, примыкавшего к дому.

Пройдя сени, Хаджи-Мурат отворил дверь в комнату нукеров. В комнате этой не было света, только молодой месяц в первой четверти светил в окна. Стол и два стула стояли в стороне, и все четыре нукера лежали на коврах и бурках на полу. Ханефи спал на дворе с лошадьми. Гамзало, услыхав скрип двери, поднялся, оглянулся на Хаджи-Мурата и, узнав его, опять лег. Элдар же, лежавший подле, вскочил и стал надевать бешмет, ожидая приказаний. Курбан и Хан-Магома спали. Хаджи-Мурат положил бешмет на стол, и бешмет стукнул о доски стола чем-то крепким. Это были зашитые в нем золотые.

— Зашей и эти, — сказал Хаджи-Мурат, подавая Элдару полученные нынче золотые.

Элдар взял золотые и тотчас же, выйдя на светлое место, достал из-под кинжала ножичек и стал пороть подкладку бешмета. Гамзало приподнялся и сидел, скрестив ноги.

— А ты, Гамзало, вели молодцам осмотреть ружья, пистолеты, приготовить заряды. Завтра поедем далеко, — сказал Хаджи-Мурат.

— Порох есть, пули есть. Будет готово, — сказал Гамзало и зарычал что-то непонятное.

Гамзало понял, для чего Хаджи-Мурат велел зарядить ружья, Он с самого начала, и что дальше, то сильнее и сильнее, желал одного: побить, порезать, сколько можно, русских собак и бежать в горы. И теперь он видел, что этого самого хочет и Хаджи-Мурат, и был доволен.

Когда Хаджи-Мурат ушел, Гамзало разбудил товарищей, и все четверо всю ночь пересматривали винтовки, пистолеты, затравки, кремни, переменяли плохие, подсыпали на полки свежего пороху, затыкали хозыри с отмеренными зарядами пороха, пулями, обернутыми в масляные тряпки, точили шашки и кинжалы и мазали клинки салом.

Перед рассветом Хаджи-Мурат опять вышел в сени, чтобы взять воды для омовения. В сенях еще громче и чаще, чем с вечера, слышны были заливавшиеся перед светом соловьи. В комнате же нукеров слышно было равномерное шипение и свистение железа по камню оттачиваемого кинжала. Хаджи-Мурат зачерпнул воды из кадки и подошел уже к своей двери, когда услыхал в комнате мюридов, кроме звука точения, еще и тонкий голос Ханефи, певшего знакомую Хаджи-Мурату песню. Хаджи-Мурат остановился и стал слушать.

В песне говорилось о том, как джигит Гамзат угнал с своими молодцами с русской стороны табун белых коней. Как потом его настиг за Тереком русский князь и как он окружил его своим, как лес, большим войском. Потом пелось о том, как Гамзат порезал лошадей и с молодцами своими засел за кровавым завалом убитых коней и бился с русскими до тех пор, пока были пули в ружьях и кинжалы на поясах и кровь в жилах. Но прежде чем умереть, Гамзат увидал птиц на небе и закричал им: «Вы, перелетные птицы, летите в наши дома и скажите вы нашим сестрам, матерям и белым девушкам, что умерли мы все за хазават. Скажите им, что не будут наши тела лежать в могилах, а растаскают и оглодают наши кости жадные волки и выклюют глаза нам черные вороны».

Этими словами кончалась песня, и к этим последним словам, пропетым заунывным напевом, присоединился бодрый голос веселого Хан-Магомы, который при самом конце песни громко закричал: «Ля илляха иль алла» и пронзительно завизжал. Потом всё затихло, и опять слышалось только соловьиное чмоканье и свист из сада и равномерное шипение и изредка свистение быстро скользящего по камням железа из-за двери.

Хаджи-Мурат так задумался, что не заметил, как нагнул кувшин, и вода лилась из него. Он покачал на себя головой и вошел в свою комнату.

Совершив утренний намаз, Хаджи-Мурат осмотрел свое оружие и сел на свою постель. Делать было больше нечего. Для того, чтобы выехать, надо было спроситься у пристава. А на дворе еще было темно, и пристав еще спал.

Песня Ханефи напомнила ему другую песню, сложенную его матерью. Песня эта рассказывала то, что действительно было, — было тогда, когда Хаджи-Мурат только что родился, но про что ему рассказывала его мать.

Песня была такая:

«Булатный кинжал твой прорвал мою белую грудь, а я приложила к ней мое солнышко, моего мальчика, омыла его своей горячей кровью, и рана зажила без трав и кореньев, не боялась я смерти, не будет бояться и мальчик джигит».

Слова этой песни обращены были к отцу Хаджи-Мурата, и смысл песни был тот, что, когда родился Хаджи-Мурат, ханша родила тоже своего другого сына, Умма-Хана, и потребовала к себе в кормилицы мать Хаджи-Мурата, выкормившую старшего ее сына, Абунунцала. Но Патимат не захотела оставить этого сына и сказала, что не пойдет. Отец Хаджи-Мурата рассердился и приказывал ей. Когда же она опять отказалась, ударил ее кинжалом и убил бы ее, если бы ее не отняли. Так она и не отдала его и выкормила, и на это дело сложила песню.

Хаджи-Мурат вспомнил свою мать, когда она, укладывая его спать с собой рядом, под шубой, на крыше сакли, пела ему эту песню, и он просил ее показать ему то место на боку, где остался след от раны. Как живую, он видел перед собой свою мать — не такою сморщенной, седой и с решеткой зубов, какою он оставил ее теперь, а молодой, красивой и такой сильной, что она, когда ему было уже лет пять, и он был тяжелый, носила его за спиной в корзине через горы к деду.

И вспомнился ему и морщинистый, с седой бородкой, дед, серебрянник, как он чеканил серебро своими жилистыми руками и заставлял внука говорить молитвы. Вспомнился фонтан под горой, куда он, держась за шаровары матери, ходил с ней за водой. Вспомнилась худая собака, лизавшая его в лицо, и особенно запах и вкус дыма и кислого молока, когда он шел за матерью в сарай, где она доила корову и топила молоко. Вспомнилось, как мать в первый раз обрила ему голову и как в блестящем медном тазу, висевшем на стене, с удивлением увидел свою круглую синеющую головенку.

И, вспомнив себя маленьким, он вспомнил и об любимом сыне Юсуфе, которому он сам в первый раз обрил голову. Теперь этот Юсуф был уже молодой красавец-джигит. Он вспомнил сына таким, каким видел его последний раз. Это было в тот день, как он выезжал из Цельмеса. Сын подал ему коня и попросил позволения проводить его. Он был одет и вооружен и держал в поводу свою лошадь. Румяное, молодое, красивое лицо Юсуфа и вся высокая, тонкая фигура его (он был выше отца) дышали отвагой молодости и радостью жизни. Широкие, несмотря на молодость, плечи, очень широкий, юношеский таз и тонкий, длинный стан, длинные, сильные руки и сила, гибкость, ловкость во всех движениях всегда радовали отца, и он всегда любовался сыном.

— Лучше оставайся. Ты один теперь в доме. Береги и мать и бабку, — сказал Хаджи-Мурат.

И Хаджи-Мурат помнил то выраженье молодечества и гордости, с которым, покраснев от удовольствия, Юсуф сказал, что, пока он жив, никто не сделает худого его матери и бабке. Юсуф все-таки сел верхом и проводил отца до ручья. От ручья он вернулся назад, и с тех пор Хаджи-Мурат уже не видал ни жены, ни матери, ни сына.

И вот этого-то сына хотел ослепить Шамиль! О том, что сделают с его женою, он не хотел и думать.

Мысли эти так взволновали Хаджи-Мурата, что он не мог более сидеть. Он вскочил и, хромая, быстро подошел к двери и, отворив ее, кликнул Элдара. Солнце еще не всходило, но было совсем светло. Соловьи не замолкали.

— Поди, скажи приставу, что я желаю ехать на прогулку, и седлайте коней, — сказал он.

XXIV

Единственным утешением Бутлера была в это время воинственная поэзия, которой он предавался не только на службе, но и в частной жизни. Он, одетый в черкесский костюм, джигитовал верхом и ходил два раза в засаду с Богдановичем, хотя в оба раза эти они никого не подкараулили и никого не убили. Эта смелость и дружба с известным храбрецом Богдановичем казалась Бутлеру чем-то приятным и важным. Долг свой он уплатил, заняв деньги у еврея на огромные проценты, т. е. только отсрочил и отдалил неразрешенное положение. Он старался не думать о своем положении и, кроме воинственной поэзии, старался забыться еще вином. Он пил всё больше и больше и со дня на день все больше и больше нравственно слабел. Он теперь уже не был прекрасным Иосифом по отношению к Марье Дмитриевне, а, напротив, стал грубо ухаживать за ней, но, к удивлению своему, встретил решительный отпор, сильно пристыдивший его.

В конце апреля в укрепление пришел отряд, который Барятинский предназначал для нового движения через всю считавшуюся непроходимой Чечню. Тут были две роты Кабардинского полка, и роты эти, по установившемуся кавказскому обычаю, были приняты как гости ротами, стоящими в Куринском. Солдаты разобрались по казармам и угащивались не только ужином, кашей, говядиной, но и водкой, и офицеры разместились по офицерам, и, как и водилось, здешние офицеры угащивали пришедших.

Угощение кончилось попойкой с песенниками, и Иван Матвеевич, очень пьяный, уже не красный, но бледносерый, сидел верхом на стуле и, выхватив шашку, рубил ею воображаемых врагов и то ругался, то хохотал, то обнимался, то плясал под любимую свою песню: «Шамиль начал бунтоваться в прошедшие годы, трай-рай-рататай, в прошедшие годы».

Бутлер был тут же. Он старался видеть и в этом военную поэзию, но в глубине души ему жалко было Ивана Матвеевича, но остановить его не было никакой возможности. И Бутлер, чувствуя хмель в голове, потихоньку вышел и пошел домой.

Полный месяц светил на белые домики и на камни дороги. Было светло так, что всякий камушек, соломинка, помет были видны на дороге. Подходя к дому, Бутлер встретил Марью Дмитриевну, в платке, покрывавшем ей голову и плечи. После отпора, данного Марьей Дмитриевной Бутлеру, он, немного совестясь, избегал встречи с нею. Теперь же, при лунном свете и от выпитого вина, Бутлер обрадовался этой встрече и хотел опять приласкаться к ней.

— Вы куда? — спросил он.

— Да своего старика проведать, — дружелюбно отвечала она. Она совершенно искренно и решительно отвергала ухаживанье Бутлера, но ей неприятно было, что он всё последнее время сторонился ее.

— Что же его проведывать, придет.

— Да придет ли?

— А не придет — принесут.

— То-то, нехорошо ведь это, — сказала Марья Дмитриевна. — Так не ходить?

— Нет, не ходите. А пойдем лучше домой.

Марья Дмитриевна повернулась и пошла домой рядом с Бутлером. Месяц светил так ярко, что около тени, двигавшейся подле дороги, двигалось сияние вокруг головы. Бутлер смотрел на это сияние около своей головы и собирался сказать ей, что она всё так же нравится ему, но не знал, как начать. Она ждала, что он скажет. Так молча они совсем уж подходили к дому, когда из-за угла выехали верховые. Ехал офицер с конвоем.

— Это кого бог несет? — сказала Марья Дмитриевна и посторонилась.

Месяц светил взад приезжему, так что Марья Дмитриевна узнала его только тогда, когда он почти поровнялся с ними. Это был офицер Каменев, служивший прежде вместе с Иваном Матвеевичем, и потому Марья Дмитриевна знала его.

— Петр Николаевич, вы? — обратилась к нему Марья Дмитриевна.

— Я самый, — сказал Каменев. — А, Бутлер! Здравствуйте! Не спите еще? Гуляете с Марьей Дмитриевной? Смотрите, Иван Матвеевич вам задаст. Где он?

— А вот слышите, — сказала Марья Дмитриевна, указывая в ту сторону, из которой неслись звуки тулумбаса и песни. — Кутят.

— Это что же, ваши кутят?

— Нет, пришли из Хасав-Юрта, вот и угощаются.

— А, это хорошее дело. И я поспею. Я к нему ведь только на минуту.

— Что же, дело есть? — спросил Бутлер.

— Есть маленькое дельце.

— Хорошее или дурное?

— Кому как! Для нас хорошее, кое для кого скверное, — и Каменев засмеялся.

В это время и пешие и Каменев подошли к дому Ивана Матвеевича.

— Чихирев! — крикнул Каменев казаку. — Подъезжай-ка.

Донской казак выдвинулся из остальных и подъехал. Казак был в обыкновенной донской форме, в сапогах, шинели и с переметными сумами за седлом.

— Ну, достань-ка штуку, — сказал Каменев, слезая с лошади. Казак тоже слез с лошади и достал из переметной сумы мешок с чем-то. Каменев взял из рук казака мешок и запустил в него руку.

— Так показать вам новость? Вы не испугаетесь? — обратился он к Марье Дмитриевне.

— Чего же бояться, — сказала Марья Дмитриевна.

— Вот она, — сказал Каменев, доставая человеческую голову и выставляя ее на свет месяца. — Узнаете?

Это была голова, бритая, с большими выступами черепа над глазами и черной стриженой бородкой и подстриженными усами, с одним открытым, другим полузакрытым глазом, с разрубленным и недорубленным бритым черепом, с окровавленным запекшейся черной кровью носом. Шея была замотана окровавленным полотенцем. Несмотря на все раны головы, в складе посиневших губ было детское доброе выражение.

Марья Дмитриевна посмотрела и, ничего не сказав, повернулась и быстрыми шагами ушла в дом.

Бутлер не мог отвести глаз от страшной головы. Это была голова того самого Хаджи-Мурата, с которым он так недавно проводил вечера в таких дружеских беседах.

— Как же это? Кто его убил? Где? — спросил он.

— Удрать хотел, поймали, — сказал Каменев и отдал голову казаку, а сам вошел в дом вместе с Бутлером.

— И молодцом умер, — сказал Каменев.

— Да как же это всё случилось?

— А вот погодите, Иван Матвеевич придет, я всё подробно расскажу. Ведь я затем послан. Развожу по всем укреплениям, аулам, показываю.

Было послано за Иваном Матвеевичем, и он пьяный, с двумя также сильно выпившими офицерами, вернулся в дом и принялся обнимать Каменева.

— А я к вам, — сказал Каменев, — Хаджи-Мурата голову привез.

— Врешь! Убили?

— Да, бежать хотел.

— Я говорил, что надует. Так где же она? Голова-то? Покажи-ка.

Кликнули казака, и он внес мешок с головой. Голову вынули, и Иван Матвеевич пьяными глазами долго смотрел на нее.

— А все-таки молодчина был, — сказал он. — Дай я его поцелую.

— Да, правда, лихая была голова, — сказал один из офицеров.

Когда все осмотрели голову, ее отдали опять казаку. Казак положил голову в мешок, стараясь опустить на пол так, чтобы она как можно слабее стукнула.

— А что ж ты, Каменев, приговариваешь что, когда показываешь? — говорил один офицер.

— Нет, дай я его поцелую. Он мне шашку подарил, — кричал Иван Матвеевич.

Бутлер вышел на крыльцо. Марья Дмитриевна сидела на второй ступеньке. Она оглянулась на Бутлера и тотчас же сердито отвернулась. — Что вы, Марья Дмитриевна? — спросил Бутлер.

— Все вы живорезы. Терпеть не могу. Живорезы, право, — сказала она, вставая.

— То же со всеми может быть, — сказал Бутлер, не зная, что говорить. — На то война.

— Война! — вскрикнула Марья Дмитриевна, — какая война? Живорезы, вот и всё. Мертвое тело земле предать надо, а они зубоскалят. Живорезы, право, — повторила она и сошла с крыльца и ушла в дом через задний ход.

Бутлер вернулся в гостиную и попросил Каменева рассказать подробно, как было всё дело.

И Каменев рассказал.

Дело было вот как.

XXV

Хаджи-Мурату было разрешено кататься верхом вблизи города и непременно с конвоем казаков. Казаков всех в Нухе была полусотня, из которой разобраны были по начальству человек десять, остальных же, если их посылать, как было приказано, по десять человек, приходилось бы наряжать через день. И потому в первый день послали десять казаков, а потом решили посылать по пять человек, прося Хаджи-Мурата не брать с собой всех своих нукеров, но 25-го апреля Хаджи-Мурат выехал на прогулку со всеми пятью. В то время как Хаджи-Мурат садился на лошадь, воинский начальник заметил, что все пять нукеров собирались ехать с Хаджи-Муратом, и сказал ему, что ему не позволяется брать с собой всех, но Хаджи-Мурат как будто не слыхал, тронул лошадь, и воинский начальник не стал настаивать. С казаками был урядник, георгиевский кавалер, в скобку остриженный, молодой, кровь с молоком, здоровый русый малый Назаров. Он был старший в бедной старообрядческой семье, выросший без отца и кормивший старую мать с тремя дочерьми и двумя братьями.

— Смотри, Назаров, не пускай далеко! — крикнул воинский начальник.

— Слушаю, ваше благородие, — ответил Назаров и, поднимаясь на стременах, тронул рысью, придерживая за плечом винтовку, своего доброго, крупного, рыжего, горбоносого мерина. Четыре казака ехали за ним: Ферапонтов, длинный, худой, первый вор и добытчик, — тот самый, который продал порох Гамзале; Игнатов, отслуживающий срок, немолодой человек, здоровый мужик, хваставшийся своей силой; Мишкин, слабосильный малолеток, над которым все смеялись, и Петраков, молодой, белокурый, единственный сын у матери, всегда ласковый и веселый.

С утра был туман, но к завтраку погода разгулялась, и солнце блестело и на только что распустившейся листве, и на молодой девственной траве, и на всходах хлебов, и на ряби быстрой реки, видневшейся налево от дороги.

Хаджи-Мурат ехал шагом. Казаки и его нукеры, не отставая, следовали за ним. Выехали шагом по дороге за крепостью. Встречались женщины с корзинами на головах, солдаты на повозках и скрипящие арбы на буйволах. Отъехав версты две, Хаджи-Мурат тронул своего белого кабардинца; он пошел прòездом, так, что его нукеры шли большой рысью. Так же ехали и казаки.

— Эх, лошадь добра под ним, — сказал Ферапонтов. — Кабы в ту пору, как он не мирной был, ссадил бы его.

— Да, брат, за эту лошадку триста рублей давали в Тифлисе.

— А я на своем перегоню, — сказал Назаров.

— Как же, перегонишь, — сказал Ферапонтов.

Хаджи-Мурат всё прибавлял хода.

— Эй, кунак, нельзя так. Потише! — прокричал Назаров, догоняя Хаджи-Мурата.

Хаджи-Мурат оглянулся и, ничего не сказав, продолжал ехать тем же прòездом, не уменьшая хода.

— Смотри, задумали что, черти, — сказал Игнатов. — Вишь, лупят.

Так прошли с версту по направлению к горам.

— Я говорю, нельзя! — закричал опять Назаров.

Хаджи-Мурат не отвечал и не оглядывался, только еще прибавлял хода и с прòезда перешел на скок.

— Врешь, не уйдешь! — крикнул Назаров, задетый за живое.

Он ударил плетью своего крупного рыжего мерина и, привстав на стременах и нагнувшись вперед, пустил его во весь мах за Хаджи-Муратом.

Небо было так ясно, воздух так свеж, силы жизни так радостно играли в душе Назарова, когда он, слившись в одно существо с доброю, сильною лошадью, летел по ровной дороге за Хаджи-Муратом, что ему и в голову не приходила возможность чего-нибудь недоброго, печального или страшного. Он радовался тому, что с каждым скоком набирал на Хаджи-Мурата и приближался к нему. Хаджи-Мурат сообразил по топоту крупной лошади казака, приближающегося к нему, что он накоротко должен настигнуть его, и, взявшись правой рукой за пистолет, левой стал слегка сдерживать своего разгорячившегося и слышавшего за собой лошадиный топот кабардинца.

— Нельзя, говорю! — крикнул Назаров, почти равняясь с Хаджи-Муратом и протягивая руку, чтобы схватить за повод его лошадь. Но не успел он схватиться за повод, как раздался выстрел.

— Что ж это ты делаешь? — закричал Назаров, хватаясь за грудь. — Бей их, ребята, — проговорил он и, шатаясь, повалился на луку седла.

Но горцы прежде казаков взялись за оружие и били казаков из пистолетов и рубили их шашками. Назаров висел на шее носившей его вокруг товарищей испуганной лошади. Под Игнатовым упала лошадь, придавив ему ногу. Двое горцев, выхватив шашки, не слезая, полосовали его по голове и рукам. Петраков бросился было к товарищу, но тут же два выстрела, один в спину, другой в бок, сожгли его, и он, как мешок, кувырнулся с лошади.

Мишкин повернул лошадь назад и поскакал к крепости. Ханефи с Хан-Магомой бросились за Мишкиным, но он был уже далеко впереди, и горцы не могли догнать его.

Увидав, что они не могут догнать казака, Ханефи с Хан-Магомой вернулись к своим. Гамзало, добив кинжалом Игнатова, прирезал и Назарова, свалив его с лошади. Хан-Магома снимал с убитых сумки с патронами. Ханефи хотел взять лошадь Назарова, но Хаджи-Мурат крикнул ему, что не надо, и пустился вперед по дороге. Мюриды его поскакали за ним, отгоняя от себя бежавшую за ними лошадь Петракова. Они были уже версты за три от Нухи среди рисовых полей, когда раздался выстрел с башни, означавший тревогу.

Петраков лежал навзничь с взрезанным животом, и его молодое лицо было обращено к небу, и он, как рыба, всхлипывая, умирал.

————

— Батюшки, отцы мои родные, что наделали! — вскрикнул, схватившись за голову, начальник крепости, когда узнал о побеге Хаджи-Мурата. — Голову сняли! Упустили, разбойники! — кричал он, слушая донесение Мишкина.

Тревога дана была везде, и не только все бывшие в наличности казаки были посланы за бежавшими, но собраны были и все, каких можно было собрать, милиционеры из мирных аулов. Объявлено было тысячу рублей награды тому, кто привезет живого или мертвого Хаджи-Мурата. И через два часа после того, как Хаджи-Мурат с товарищами ускакали от казаков, больше двухсот человек конных скакали за приставом отыскивать и ловить бежавших.

Проехав несколько верст по большой дороге, Хаджи-Мурат сдержал своего тяжело дышавшего и посеревшего от поту белого коня и остановился. Вправо от дороги виднелись сакли и минарет аула Беларджика, налево были поля, и в конце их виднелась река. Несмотря на то, что путь в горы лежал направо, Хаджи-Мурат повернул в противоположную сторону, влево, рассчитывая на то, что погоня бросится за ним именно направо. Он же, и без дороги переправясь через Алазань, выедет на большую дорогу, где его никто не будет ожидать, и проедет по ней до леса и тогда уже, вновь переехав через реку, лесом проберется в горы. Решив это, он повернул влево. Но доехать до реки оказалось невозможным. Рисовое поле, через которое надо было ехать, как это всегда делается весной, было только что залито водой и превратилось в трясину, в которой выше бабки вязли лошади. Хаджи-Мурат и его нукеры брали направо, налево, думая, что найдут более сухое место, но то поле, на которое они попали, было всё равномерно залито и теперь пропитано водою. Лошади с звуком хлопания пробки вытаскивали утопающие ноги в вязкой грязи и, пройдя несколько шагов, тяжело дыша, останавливались.

Так они бились так долго, что начало смеркаться, а они всё еще не доехали до реки. Влево был островок с распустившимися листиками кустов, и Хаджи-Мурат решил въехать в эти кусты и там, дав отдых измученным лошадям, пробыть до ночи.

Въехав в кусты, Хаджи-Мурат и его нукеры слезли с лошадей и, стреножив их, пустили кормиться, сами же поели взятого с собой хлеба и сыра. Молодой месяц, светивший сначала, зашел за горы, и ночь была темная. Соловьев в Нухе было особенно много. Два было и в этих кустах. Пока Хаджи-Мурат с своими людьми шумел, въезжая в кусты, соловьи замолкли. Но когда затихли люди, они опять защелкали, перекликаясь. Хаджи-Мурат, прислушиваясь к звукам ночи, невольно слушал их.

И их свист напомнил ему ту песню о Гамзате, которую он слушал нынче ночью, когда выходил за водой. Он всякую минуту теперь мог быть в том же положении, в котором был Гамзат. Ему подумалось, что это так и будет, и ему вдруг стало серьезно на душе. Он разостлал бурку и совершил намаз. И едва только окончил его, как послышались приближающиеся к кустам звуки. Это были звуки большого количества лошадиных ног, шлепавших по трясине. Быстроглазый Хан-Магома, выбежав на один край кустов, высмотрел в темноте черные тени конных и пеших, приближавшихся к кустам. Ханефи увидал такую же толпу с другой стороны. Это был Карганов, уездный воинский начальник, с своими милиционерами.

«Что ж, будем биться, как Гамзат», подумал Хаджи-Мурат.

После того, как дана была тревога, Карганов с сотней милиционеров и казаков бросился в догоню Хаджи-Мурата, но нигде не нашел ни его, ни следов его. Карганов уже возвращался безнадежно домой, когда перед вечером ему встретился старик-татарин. Карганов спросил у старика, не видал ли он шестерых конных? Старик отвечал, что видел. Он видел, как шесть конных кружились по рисовому полю и въехали в кусты, в которых он собирал дрова. Карганов, захватив с собой старика, вернулся назад и, по виду стреноженных лошадей уверившись, что Хаджи-Мурат был тут, ночью уже окружил кусты и стал дожидаться утра, чтобы взять Хаджи-Мурата, живого или мертвого.

Поняв, что он окружен, Хаджи-Мурат высмотрел в середине кустов старую канаву и решил засесть в ней и отбиваться, пока будут заряды и силы. Он сказал это своим товарищам и велел им делать завал на канаве. И нукеры тотчас же взялись рубить ветки, кинжалами копать землю, делать насыпь. Хаджи-Мурат работал вместе с ними.

Как только стало светать, как к кустам близко подъехал сотенный командир милиции и закричал:

— Эй! Хаджи-Мурат! Сдавайся! Нас много, а вас мало.

В ответ на это из канавы показался дымок, щелкнула винтовка, и пуля попала в лошадь милиционера, которая шарахнулась под ним и стала падать. Вслед за этим затрещали винтовки милиционеров, стоявших на опушке кустов, и пули их, свистя и жужжа, обивали листья и сучья и попадали в завал, но не попадали в людей, сидевших за завалом. Только одна отбившаяся лошадь Гамзалы была подбита ими. Лошадь была ранена в голову. Она не упала, но, разорвав треногу, треща по кустам, бросилась к другим лошадям и, прижавшись к ним, поливала кровью молодую траву. Хаджи-Мурат и его люди стреляли только тогда, когда кто-либо из милиционеров выдавался вперед, и редко миновали цели. Три человека из милиционеров были ранены, и милиционеры не только не решались броситься на Хаджи-Мурата и его людей, но всё более и более отдалялись от них и стреляли только издалека наобум.

Так продолжалось более часа. Солнце взошло в полдерева, и Хаджи-Мурат уже думал сесть на лошадей и попытаться пробиться к реке, когда послышались крики вновь прибывшей большой партии. Это был Гаджи-Ага мехтулинский с своими людьми. Их было человек двести. Гаджи-Ага был когда-то кунак Хаджи-Мурата и жил с ним в горах, но потом перешел к русским. С ним же был Ахмет-Хан, сын врага Хаджи-Мурата. Гаджи-Ага так же, как Карганов, начал с того, что закричал Хаджи-Мурату, чтобы он сдавался, но так же, как и в первый раз, Хаджи-Мурат ответил выстрелом.

— В шашки, ребята! — крикнул Гаджи-Ага, выхватив свою, и послышались сотни голосов людей, с визгом бросившихся в кусты.

Милиционеры вбежали в кусты, но из-за завала затрещало один за другим несколько выстрелов. Человека три упало, и нападавшие остановились, и на опушке кустов тоже стали стрелять. Они стреляли [и] вместе с тем понемногу приближались к завалу, перебегая от куста к кусту. Некоторые успевали перебегать, некоторые же попадали под пули Хаджи-Мурата и его людей. Хаджи-Мурат бил без промаха, точно так же редко выпускал выстрел даром Гамзало и всякий раз радостно визжал, когда видел, что пули его попадали. Курбан сидел с краю канавы и пел: «Ля-илляха иль-алла» и, не торопясь, стрелял, но попадал редко. Элдар же дрожал всем телом от нетерпения броситься с кинжалом на врагов и стрелял часто и как попало, беспрестанно оглядываясь на Хаджи-Мурата и высовываясь из-за завала. Волосатый Ханефи с засученными рукавами и тут исполнял должность слуги. Он заряжал ружья, которые передавали ему Хаджи-Мурат и Курбан, старательно загоняя железным шомполом обернутые в намасленные хлюсты пульки и подсыпая из натруски сухого пороха на полки. Хан-Магома же не сидел, как другие, в канаве, а перебегал из канавы к лошадям, загоняя их в более безопасное место, и не переставая визжал и стрелял с руки без подсошек. Его первого ранили. Пуля попала ему в шею, и он сел назад, плюя кровью и ругаясь. Потом ранен был Хаджи-Мурат. Пуля пробила ему плечо. Хаджи-Мурат вырвал из бешмета вату, заткнул себе рану и продолжал стрелять.

— Бросимся в шашки, — в третий раз говорил Элдар.

Он высунулся из-за завала, готовый броситься на врагов, но в ту же минуту пуля ударила в него, и он зашатался и упал навзничь, на ногу Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат взглянул на него. Бараньи, прекрасные глаза пристально и серьезно смотрели на Хаджи-Мурата. Рот, с выдающеюся, как у детей, верхней губой, дергался, не раскрываясь. Хаджи-Мурат выпростал из-под него ногу и продолжал целиться. Ханефи нагнулся над убитым Элдаром и стал быстро выбирать не расстрелянные заряды из его черкески. Курбан между тем все пел, медленно заряжая и целясь.

Враги, перебегая от куста к кусту с гиканьем и визгом, придвигались всё ближе и ближе. Еще пуля попала Хаджи-Мурату в левый бок. Он лег в канаву и опять, вырвав из бешмета кусок ваты, заткнул рану. Рана в бок была смертельна, и он чувствовал, что умирает. Воспоминания и образы с необыкновенной быстротой сменялись в его воображении одно другим. То он видел перед собой силача Абунунцал-Хана, как он, придерживая рукою отрубленную, висящую щеку, с кинжалом в руке бросился на врага; то видел слабого, бескровного старика Воронцова, с его хитрым белым лицом, и слышал его мягкий голос; то видел сына Юсуфа, то жену Софиат, то бледное, с рыжей бородой и прищуренными глазами, лицо врага своего Шамиля.

И все эти воспоминания пробегали в его воображении, не вызывая в нем никакого чувства: ни жалости, ни злобы, ни какого-либо желания. Всё это казалось так ничтожно в сравнении с тем, что начиналось и уже началось для него. А между тем его сильное тело продолжало делать начатое. Он собрал последние силы, поднялся из-за завала и выстрелил из пистолета в подбегавшего человека и попал в него. Человек упал. Потом он совсем вылез из ямы и с кинжалом пошел прямо, тяжело хромая, навстречу врагам. Раздалось несколько выстрелов, он зашатался и упал. Несколько человек милиционеров с торжествующим визгом бросились к упавшему телу. Но то, что казалось им мертвым телом, вдруг зашевелилось. Сначала поднялась окровавленная, без папахи, бритая голова, потом поднялось туловище, и, ухватившись за дерево, он поднялся весь. Он так казался страшен, что подбегавшие остановились. Но вдруг он дрогнул, отшатнулся от дерева и со всего роста, как подкошенный репей, упал на лицо и уже не двигался.

Он не двигался, но еще чувствовал. Когда первый подбежавший к нему Гаджи-Ага ударил его большим кинжалом по голове, ему казалось, что его молотком бьют по голове, и он не мог понять, кто это делает и зачем. Это было последнее его сознание связи с своим телом. Больше он уже ничего не чувствовал, и враги топтали и резали то, что не имело уже ничего общего с ним. Гаджи-Ага, наступив ногой на спину тела, с двух ударов отсек голову и осторожно, чтобы не запачкать в кровь чувяки, откатил ее ногою. Алая кровь хлынула из артерий шеи и черная из головы и залила траву.

И Карганов, и Гаджи-Ага, и Ахмет-Хан, и все милиционеры, как охотник над убитым зверем, собрались над телами Хаджи-Мурата и его людей (Ханефи, Курбана и Гамзалу связали) и, в пороховом дыму стоявшие в кустах, весело разговаривая, торжествовали свою победу.

Соловьи, смолкнувшие во время стрельбы, опять защелкали, сперва один близко и потом другие на дальнем конце.

————

Вот эту-то смерть и напомнил мне раздавленный репей среди вспаханного поля.

ВАРИАНТЫ, КОНСПЕКТЫ, ЗАПИСИ И НЕОКОНЧЕННОЕ

ХАДЖИ-МУРАТ

I. ЗАПИСИ, ПОМЕТЫ И КОНСПЕКТЫ

* № 1

[Запись 1896 г.].

Газета «Кавказ» 5 ноября 1891 г., свидание с Шамилем.

Брошюра Неверовского: «Истребление аварских ханов», 1847 г.

Гюль-Салим, Мариам-Шабан, Альджа, Карим-гюль, Патимат.

Нур-Магома, Джамал.

Аймисей,

Саит-юрт,

Майортуп,

Автуры.

В Хунзахе старый ханский дворец обращен в казарму.

Турлучный плетень обмазан глиной.

Саманный кирпич.

С матерью ходил за дровами.

Требование русских властей чинить дорогу.

[18]25. Проповедь Кази-Муллы.

[18]30. Осада Хунзаха, отец убит, поездка в Тифлис к Розену.

[18]34. Гамазат и его убийство. Управление Аварией.

[18]37. Ашильты. Фези пришел в Хунзах <и Ахмет-Хан>. Награды, борьба с Ахмет-Ханом.

[18]40. Арест и бегство. Сражения. Цельмес-аул.

Ахмет-Хан аварский, генерал майор, и враждовал с русскими.

Гасан, брат Ахмет-Хана.

Ходили в каракуле во время жатвы.

Папахи навыворот.

Приносят траву, сушат на крыше и там же спят.

У женщин желтые штаны и красные сафьянные сапоги.

Перетаскивают снопы.

«Даллай» — веселая аварская песня.

Из ущелья выходит пар и разошелся по горам — видны только вершины, а потом скрылись вершины.

Злые собаки. Улашин.

Красные шаровары, желтые сапоги, серосиние бешметы с красными ластовиками, обшитые на груди монетами, и платок на голове по-египетски.

* № 2

[Запись 1897 г.].

Селям алейкум рахматулла.

Месахи акебар начало.

1.

Садык.

Мазуха.

2.

Юсуф.

Бабилатаф.

3.

Гали.

Зулейха.

4.

Салих.

Мариам.

5.

Закир.

Газиза.

6.

Шакир.

Мафтуха.

7.

Ибрагим.

Бадриджихана.

8.

Измагил.

Фахриджихана.

9.

Исхак.

Гайша.

10.

Галиакбар.
Файзерахман.

Магиджган.

* № 3 (рук. № 2).

[Пометы 1897 г. к «Сборнику сведений о кавказских горцах», вып. I, II, III, IV, VI, VII]

Материалы Х[аджи] М[урата].

1) О примирении за убийство. С[борник] К[авказских] Г[орцев]. T. I, о браках. — Адаты. Комаров, стр. 35.

2) Свадебные обряды, похороны, оплакивания. С[борник] К[авказских] Г[орцев], I, Иполитова, 12—15, ibid., Гадания — 18 стр., ibid. Джины и падающие звезды. Чудные песни о мщении и удальстве, ibid., 28—31.

3) Приветствия, проклятия. С[борник] К[авказских] Г[орцев], народные сказания, 6 стр.

О коне, ibid., 11 стр. Крыши русские, как спина у осла. Пьяная мышь, 12.13. Каждую ночь зайцы совещаются, как [бы] им прогнать орлов. Ты лисица, а я лисий хвост, 14. Очередная лодка. Рассыпал как просо. Поговорки. Пословицы, ibid. от 15 до 20. Песни, ibid. — 34. Хунзакские глаза и брови. Прелестная песня, 37, 38. Приготовления к походу, 39. Перебранки на войне, 40. Как орел поджавши крылья. Песня о Хочбаре, удивительная, 41, 42.

4) Наср-Эдин, шутки и пословицы казикум[ухские]. С[борник] К[авказских] Г[орцев], I, 70—72.

5) С[борник] К[авказских] Г[орцев], I. Воспоминания Муталима с 15 по 63. Подробности жизни, пищи, ученье.

6) С[борник] К[авказских] Г[орцев]. Из горск[ой] криминалистики, 57, 66.

1) Учение Зикра, 7 молитв. С[борник] К[авказских] Г[орцев], II. Учение Зикра, 6 стр. Как проповедывался хазават, ibid., 7. Воззвание к народу, ibid., 12.— Шариат, тарикат и марефат, 15.

2) История Джемал-Эдина с Аслан-Ханом и Кази-Муллою. С[борник] К[авказских] Г[орцев], учение тариката, 3—6. Нравственное учение, — 10.

Любовь. — Я есмь — ты. 16 и др.

Тарикатские легенды. О сердце правоверного (30 стр.).

То, что испытывает дед, стр. 35, 36. Красноречие в письмах. 36—48. Как обращаться с людьми.

3) Материалы для истории Дагестана, 7. Подробности о Мулле-Магомеде и Аслан-Хане, 28, 29.

События 42-го года, 35, 36.

4) Мехтул[инские] ханы. Почему Паху-Бике держалась русских, стр. 7.

Солтанет-бике за Шамх[алом] Тарков[ским].

Влезают на крышу, чтоб видеть шествие.

5) Свадебные обычаи у Кабард[инцев] — до 24.

6) Горе по мертвому. Восп[оминания] Мут[алима], стр. 3.

7) Записки Муталима. О проповеди хазавата, стр. 5. Навесили на губу, там же, стр. 8. Как бежали в горы, 10, 11, 12.

Дворец хана, 17, 18, 19, 20—25. В яме. Как мать любит его.

Отрезанные уши. У хана сотня. Ходит переодетый.

История закованного Юсуфа в яме (30). Освобождение из ямы. Прокалывание языка (32). Что будет при конце света (59). С[борник] К[авказских] Г[орцев], III. Низам Шамиля.

1) О Наибах. Сотни, десятки. Молитва, 15—18.

Привилегир[ованные] сословия Кабард[инского] ок[руга]. Подробности обычаев, мало читано.

2) Время молитв.

Домашняя и семейная жизнь Дагест[анских] горцев, 1, 2, 3 стр.

3) Женщины у фонтана (5).

Хинкал и печенье хлеба у старухи (6).

4) Женщины не закрывались до мюридизма (8).

5) Бреют голову друг другу. Бороду рамкой обрезают (8).

6) Перебирая четки и глядя кверху (8).

7) Солнце светит до полудня зимой.

8) Игра в камень (9).

9) Едят спичками.

10) Женские работы (12).

11) Закат. Нет нищих.

13)[17] Шутки работницы.

14) Еще работы помочью (14).

15) Работы мужские (14).

16) Горцы няньчатся с детьми.

17) Ремесленные работы (18).

18) Сватьба. Гулянье. Берегись, дошла очередь (23).

19) Брак, 24.

20) Брачный пир, зурна, 29.

21) Буттай — папа, бабай — мама.

22) Характерная старуха. Как живут лаки (6).

23) Устройство жилищ, ibid., 8, 9, 10.

Кунацкая с украшениями и стихами.

24) По заметкам на горах определяли время года (12).

25) У фонтана камни, юноши сидят глядя на девушек (13).

26) Одежда мужчин. Мужчины с детьми (14).

27) Разговоры (15, 16).

28) Вечерняя молитва и после нее (17).

29) Освещение мечети: тряпка, напитанная салом на выточенном камне.

30) Особенная молитва в пятницу (18).

31) Хутба — особая молитва (19, 20).

32) Ужин — посылка супа соседу (20, 21, 22).

33) Молитва после ужина.

34) Давар, чтение Корана (23).

35) Как укладывает спать (24).

36) Первый день весны, костер, стрельба (25).

37) Разговор матери с отцом. Мальчик хочет итти драться (27).

38) Работы весны (28, 29).

39) Праздник вывоза плуга в поле (30).

40) Как пашут (32).

41) Носят обедать пахарям (34).

42) Куры роют крыши (34).

43) Пастухи, как пасут.

44) Требования вооруженных (36).

45) Отношения к неверным. Перебранка с матерью (37).

46) Караулы.

47) Спят на камнях у мечети. Вечер, беседы женщин.

48) Обычное утро в ауле (39).

49) Речка и мельницы (40, 41).

50) Первый дождь (42).

51) Огороды, овощи — 43.

52) Работа женщин в поле (44).

53) Натирания глиной, расписывание. Кизяки на кровле (45).

54) Чуреки с мятой (46).

55) Путешествие по Дагестану. Местность горная и средняя (3 стр.).

56) Хаджи, чалма, четки, часы, красная борода, 18. Опирается на палку.

57) Пастухи тащат убить барана (27).

58) Описание дворца хана (33).

59) Костюмы и пляска «той», 35.

60) Уголовные случаи, — 1—25.

61) С[борник] К[авказских] Г[орцев], VI. О чеченцах. Тарас русский — стоял мертвый (36).

62) Песня чеченцев, 54.

63) Анекдот о свинье (56).

64) Кабардинск[ая] старина.

65) Лег подперев голову плетью (20).

66) Сулук.

67) Отрубили голову (23).

68) Подошвы (47).

69) Сказка Анделирская (51).

70) Истязует себя треногою. Гладки, как коровы яловые (70).

71) Строгает палочку.

72) Вытянув мертвому как следует руки и ноги (80).

73) Все сказки Кабардинские, 1—103.

74) С[борник] К[авказских] Г[орцев], IV. Природа и люди Зак[аталъского округа]. Растительность и животные, 12 стр., жилища, одежда 23, 24... сватьба, похороны, 43.

Пословицы (60).

Истинн[ые] последоват[ели] Тари[ката].

75) Обязанности мюрида (5).

Значение Шейха (9).

76) Отречение (10, 11).

77) Не заботиться о буд[ущем] (12).

78) Степени созерцания (13).

79) Обязанности шейха (15).

80) Всепрощение (16).

81) Пророк лучше, чем сами (17).

82) Ичкерит — умирая завещал (13).

83) Голубь — народн[ая] сказ[ка] (3).

84) Сказка прекрасная (4, 5, 6, 7).

Сказки — читать.

Пословицы.

85) Как живут лаки (Кунаки по преданию) (2).

86) Выгон на жатву (Фатиха) (3).

87) Караулы жниц (7).

88) Время жатвы — 8, 9.

89) Наряд девушек. Выход на жнитво (11).

90) Шутки парней с девушками, 12, 13.

91) Молитва, 14.

92) Возвращение домой (15).

93) Отношения жениха с невестой (17).

94) Увоз девушки и изнасилование (21).

95) Как носят тяжесть (22).

96) Молотьба и саман (23).

97) Форма скирдов (24).

98) Топливо: бурьян и кизяк (24).

99) Невеста должна говорить вполголоса. Сватьба осетин (28).

100) Из горск[ой] кримина[листики]. Воззвание (57).

101) Как Таза стал имамом. Пение Зикарло (61).

102) Из горск[ой] криминалистики.

С[борник] о К[авказских] Г[орцах], VII. Сказание о Шамиле.

103) О Кази-Мугамете. И о значении мюрида.

104) Описание детства Гамзат-Бе[ка] и убийство ханов (9).

105) Фатиха и гладил бороду (11).

106) Убийство Булач-Хана (12).

107) Письмо Шамиля, красноречие (13).

108) Еще письмо Шамиля (37).

109) Перевозка богатства Шамиля (58).

110) Заткнул полы за пояс и положил шашку.

Всю статью читать.

111) Среди Горц[ев] Северн[ого] Дагеста[на] (Описание местности (6).

112) На площади у мечети — старые и молодые.

113) Как молятся (очень хорошо) (16).

114) Пение, импровизация Чугурчи (19).

115) Как умирают (23, 24).

116) Обмазка стен.

117) Пляска «Хар’а» — 27, 29.

108)[18] Пальба (30).

109) Сватьба (31).

110) Караул лошадей (34).

111) Побитие камн[ями] (35).

112) Как мангуши объявляют решения старшин кадиев и судей (36, 37).

113)[19] Администрация, куалти (38).

114) Праздник. Выборы. Запашки (41, 42, 43).

115) Муталимы (43).

116) Суждения о русских (45).

117) Почему женщины больше работают (48).

118) Идолы русских — крест.

119) Как отнимали оружие (59, 60).

120) Прощание с аулом (61, 62).

121) Обувать собак.

122) Суд о постройке 2-го этажа.

123) Жатва (73, 74, 75).

124) Вука-той — тойоче (76, 77).

* № 4 (рук. № 1).

[Запись 1898 г. на обороте листа рукописи «Репей»]

Османли Гаджиев — дед.

Абдулл — отец.

В 1830 — Кази-Мулла атак[ует] Хунзах.

32, 34. Смерть Кази-Муллы, <Убийство> хан[ов] <убийство> и Гамзат-Бека.

По 36 год Гадж[и]-Мур[ат] управлял Авар[ией] через Нуцал-Агу. Магомед-Мирза брат Нуцал-Ага.

Магом[ед]-Мирза, слабый характер[ом] и здоровьем.

Убили Гарун-Бека.

Сборн[ик], выпуск II, 31.

Гаджи-Ягья.

Ахмед-Хан в 1836.

9 дней привязанный к орудию.

Женат.

Жена чеченка.

Ту-ту женск[ое] имя.

Умен-Гульсеум,

Шамай.

Шамиль берет у тестя Гамзата-Бека имущество Паху-Бике и Буцал-Хана и убивает его, и потому вражда Гад[жи]-Мур[ата] к Шамилю.

В Цельмесе переговоры с Шамилем и Клюге-фон-Клюге[нау]. И мюридизм.

38-й год, первое сражение с русскими.

Убит Бакунин.

Ахмет-Хан убил двоюрод[ных] братьев 3-х.

С 38 по 50 под властью Ша[миля] наибом воевал с русскими.

В 43 г. 7000 бар[анов], 100 л[ошадей], 300 гол[ов] скота.

46. Увез вдову Ахмет-Хана Нох-Бике.

47. 600 гол[ов] скота.

В 49 году хотел взять лавки.

50 хотел взять Хаджи-Агу.

51 убил Золотухина.

Мунафики.

№ 5 (рук. № 3).

[Конспект 1902 г.]

Х[АДЖИ]-М[УРАТ]

25-й год. Ему 13 лет. У деда проповедь Хазавата. Нападение на Хунзах. Смерть отца. Он[20] мюрид и хочет бежать в горы.[21]

28-й год. Он муталим. Казнь женщины. Он нукер Омар-Хана. Женится.

32. Сражение под Гимрами.[22] Дружба с ханами. Скачки, бега. Молодечество.

33. Гамзат-Бек угрожает. Поездка с Омар-Ханом в Тифлис.[23] Удивление, ненависть, презрение.

34. Гамзат-Бек приступает к Хунзаху, выдача Омар-Хана — убийство. Через 2 месяца убийство Гамзата. Родственники Гамзата защищаются во дворце — убиты. Хаджи-Мурат выбран.

35, 36. Управление Аварией, роскошь, увозит другую жену.[24] Награды от русских. Пьянство, слабость нравственная, честолюбие.

37.[25] Фези, приходит в Хунзах, Ахмет-Хан.

38. Интриги против Ахмет-Хана.

39. Набег, — убийство мюрида, который завещает ему Хазават. Переворот. Хочет уйти к Шамилю. Отправляет жену с детьми.

40. Привязывают к пушке, ведут. Бежит и <ух>[26] В Цильмесе держится независимо. Сходится с Шамилем.

[27]43[28] война. (Бакунин убит.)

45. Сухарная экспедиция и взял ханшу в плен.

46. В Кабарду — жену взял еще оттуда.

48. Гергебиль. Начало ссоры с Шамилем.

49. В Темир-Хан-Шуре.

В 50. Хотел взять Елисуйск.

51. У Дербента отогнал табун, убил Золотухина.

Шах-вали, шамхала Тарк[оуского] убил в его доме.

52. Шамиль требует 2500 р., шубу и ружье.

В Батландже защищался от Шамиля. Напал на мюридов, прогнал и отбил лошадей. Муллы приехали мирить. Требовал, чтобы сменили наиба, поставленного на его место.

Подробности.

№ 6 (рук. № 4).

[Конспект 1902 г.]

1) Мальчик видит истязания.

2) Бежит в горы, ловят. Яма.

3) Преданность ханам.

4)[29] Убийство ханов.

5) Власть.[30]

6) Набег. Убийство мюр[ида].

7) Сношения с Шамилем.

8) Арест, бегство.

9) Новая власть.

10)[31] Война.

11) Ссора.

[32]13) Измена.

14) Тоска. Раск[аяние].

15) Смерть.

№ 7 (рук. № 6).

[Конспект 1902 г. (?)]

Хаджи-Мурат

в Аварии [1 неразобр.] Хан Авар[ский]

отдельное цар[ство]

Ахмет Султан

<враг русских>

покорения Росси[и]

Хан не пок[оряется]

С гор Аварского хан[ства]

И огромных

по глубоким

[ных горах]

быстрых рек

реку Сулак

в море. Кара

кому. Все

Сулак, а ре[ка]

Недалеко от

на верху кру[гом]

от левого б[ерега]

времени была у

и окоп земл[и]

№ 8

[Запись 1902 г.]

Ляилаха-илла-ллах.

Бисмилля хиррах мани ррахил.

№ 9 (рук. № 5).

[Запись 1902 г. (?)]

Абунунцал-хан Эмбжек Османа, старший.

Умма-Хан 10 лет — меньшой.

Османли Гаджи дед Х[аджи] М[урата].

Сурхай-хан полковник Аварии.

II. ВАРИАНТЫ К «ХАДЖИ-МУРАТУ»

[Редакция первая — 1896 г.]

РЕПЕЙ

№ 1 (рук. № 7).

Я возвращался домой полями. Была самая середина лета. Луга[33] убрали и только что собирались косить рожь. Есть прелестный подбор цветов этого времени года: душистые кашки:[34] красные, белые, розовые; «любишь-не-любишь», с своим пряным прелым запахом; желтые, медовые и астровидные, лиловые, тюльпановидные горошки;[35] разноцветные скабиозы; нежные, с чуть розовым пухом подорожники и, главное, прелестные васильки, ярко синие на солнце, голубые и лиловые[36] вечером. Я люблю эти полевые цветы с их тонкостью[37] отделки[38] и чуть заметным,[39] но для каждого своим, нежным и здоровым запахом. Я[40] набрал большой букет и[41] уже на обратном пути заметил в канаве чудный[42] малиновый в полном цвету репей, того сорта, который у нас называется «татарином» и который старательно окашивают или выкидывают из сена покосники, чтобы не колоть на него рук.[43] Мне вздумалось сорвать этот репей и положить его в середину букета. Я слез в канаву, согнал влезшего в цветок шмеля и, так как ножа у меня не было, стал отрывать цветок. Мало того, что он колол со всех сторон, даже через платок, которым я завернул руку,[44] стебель его был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна. Когда я оторвал, я[45] измял цветок, потом он своей аляповатостью и не шел к нежным, тонким цветам букета. Я пожалел, что погубил эту красоту, и бросил цветок.

— Какая энергия и сила жизни, — подумал я, подходя к дому.[46]

Дорога до дома шла теперь паровым, только что вспаханным, полем.[47] Я шел в отлогую гору по пыльной черноземной дороге. Поле, по которому я шел, было помещичье, очень большое, десятин в сто, так что с обеих сторон[48] дороги и вперед в гору ничего не было видно, кроме черного,[49] ровно взборожденного пара.[50] Пахота была хорошая и нигде не виднелось ни одной[51] травки, ни одного растеньица, всё было черно. Даже на дороге не было растительности,[52] кроме кое-где полоски засыпанных пылью листьев подорожника и клевера. С привычкой высматривать цветы, я замечал эту растительность на дороге; да и глаз искал отдыха от однообразия черного поля.[53] «Экое жестокое существо человек, — думал я. — Сколько уничтожил разнообразных живых существ, разнообразных растений, чтоб приготовить себе поле под корм. Правда, он посеет новые, но... Однако не всё еще он уничтожил», —[54] подумал я, увидав среди этого моря черной земли вправо от дороги, впереди меня какой то[55] кустик. «Да, этот еще жив, — подумал я, подойдя ближе и узнав куст татарина. — Ну, молодец, — подумал я. — Экая энергия. Всё победил человек,[56] миллионы трав уничтожил,[57] а этот боролся, борется и всё еще жив. Правда, еле жив, но жив». Куст «татарина» состоял из трех отростков.[58] Один был оторван. Я[59] вспомнил, как трудно было отрывать цветок, и подумал, что перенес этот куст, если уж отдал этот отросток. На других двух были и колючие листья и[60] на каждом по цветку. Всё это было в ужасном виде, засыпано пылью, вымазано грязью. Видно, он был уже прижат к земле и после поднялся. Но на одном стебле, сломанном и висящем, еще держалась уже не малиновая, а черная шишка, которая была когда то цветком, а один отросток, тот, который пониже, еще торчал кверху[61] колючками, защищая из за грязи всё-таки краснеющий цветок.[62] Точно вырвали у него[63] кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз, свернули скулу. Но он всё стоит и не сдается, и один торжествует над человеком, уничтожившим всех[64] его братий кругом его.

«Молодец!» подумал я. И какое-то чувство бодрости, энергии, силы охватило меня. «Так и надо, так и надо». И мне вспоминалась одна кавказская история,[65] положение человека такое же, как и этого репейника, и человек был тоже татарин. Человек этот был Хаджи-Мурат. Вот[66] что я знаю про это.

————

В одной из Кавказских крепостей[67] жил в 1852 году воинский начальник Иван Матвеевич Канатчиков, с женой Марьей Дмитриевной. Детей у них не было, и как[68] и все бездетные супруги,[69] которые не разошлись и живут вместе, жили [и] были самые нежные супруги. Для Ивана Матвеевича это было легко, потому что[70] трудно было не любить здоровую, полную, миловидную, всегда веселую, добродушную, хотя и вспыльчивую[71] Марью Дмитриевну[72], прекрасную хозяйку и помощницу. Но для Марьи Дмитриевны казалось бы и трудно любить[73] всегда прокуренного табаком, всегда после двенадцати часов пахнущего вином рябого, курносого[74] крикуна Ивана Матвеевича. Но Марья Дмитриевна хотя и[75] любила понравиться молодым, особенно приезжим офицерам, но только понравиться, именно только затем, чтобы показать им, что хороша, но не для них, Марья Дмитриевна любила[76] всеми силами простой души и здорового тела одного Ивана Матвеевича, считая его самым великодушным, храбрым, глубокомысленным военным, хотя и самым глупым хозяином дома.

Это было в июне. Марья Дмитриевна давно уже встала и с денщиками хозяйничала. Начинало уже становиться жарко, солнце выходило из-за гор, и становилось больно смотреть на белые мазанки на противуположной стороне улицы, и Марья Дмитриевна, окончив свои дела,[77] только что хотела[78] послать денщика в канцелярию звать Ивана Матвеевича к чаю, когда к дому подъехали верхами какие-то люди.

— Егоров, поди узнай, — крикнула Марья Дмитриевна, направляясь[79] в спальню.[80] «Кто это? Двое? С конвоем и татары и казаки. Человек двадцать. Уж не набег ли?» и любопытство так захватило ее, что она поспешно спустила[81] засученные на своих белых полных руках рукава и[82] повернулась назад.

— Погоди, Егоров, — крикнула она,[83] ощупывая руками шпильки в косе и косу. — Ну, ничего, сойдет. Погоди, Егоров. Я сама.

И Марья Дмитриевна вышла своей молодецкой походкой на крылечко домика. У крыльца стояла целая партия. И казаки, и чеченцы. Впереди выделялись трое. Один офицер, одетый по черкесски,[84] в черной черкесске, в сапогах, на[85] маленькой гнедой лошадке, другой мирной,[86] переводчик с[87] надетой шерстью вверх и козырьком папахой и в засаленном бешмете и желтой черкеске и третий на белой, статной лошади, в белой черкеске, высокий,[88] тонко стянутый ремнем без набора, с большим серебряным кинжалом, пистолетом за спиной[89] и в высокой с белым же курпеем папахе, далеко заломленной назад.

Этот человек больше всех обратил внимание Марьи Дмитриевны.[90] Лицо у него было довольно простое, небольшой нос, маленькая черноватая бородка, приятный, нежный детский рот,[91] довольно густые брови и странные внимательные и строгие глаза. Он был человек во всей силе и ему можно было дать от тридцати пяти до пятидесяти. Он поглядел на Марью Дмитриевну, встретился с ней глазами, не[92] опустил взгляда, так что она[93] перевела глаза на офицера. Когда же она опять взглянула на него, он уже не смотрел на нее и, опустив голову, рассматривал свой кинжал.[94] Не успела Марья Дмитриевна задать себе[95] вопрос о том, кто это был такой, как[96] и получила ответ. Офицер сказал ей, что это Хаджи-Мурат.[97] Имя это всё сказало Марье Дмитриевне. Она опять взглянула на Хаджи-Мурата, но он[98] не взглянул на нее и что-то[99] по[100] кумыкски заговорил с одним из своих, подъехавших к нему.[101]

Марья Дмитриевна знала, кто такой был Хаджи-Мурат и зачем он приехал сюда. Она знала, что Хаджи-Мурат был знаменитый наиб (полководец) Шамиля,[102] первый храбрец[103] его, много раз побивавший русских и, недавно поссорившись с Шамилем, вышедший к русским, обещая им[104] воевать теперь против Шамиля. Но вот прошло...[105] месяца и Хаджи-Мурат не мог еще ничего сделать, потому что семья его, которую он страстно любил, оставалась в горах во власти Шамиля. Теперь он по приказанию главнокомандующего приезжал в Чечню, чтобы попытаться через лазутчиков узнать о своей семье и, если можно, выкрасть ее из гор. Марья Дмитриевна знала всё это,[106] у мужа уже была получена бумага о том, что Хаджи-Мурат приедет в их крепость и будет жить в ней, и потому одно имя Хаджи-Мурата объяснило ей всё.

— Очень приятно познакомиться, — сказала она, — милости просим. Я сейчас мужу[107] дам знать, он в канцелярии,[108] — сказала она, взяв поданную ей приставом бумагу. И Марья Дмитриевна[109] быстрым шагом пошла[110] через двор к мужу.

— Иван Матвеевич, Иван Матвеевич, — заговорила она.[111]

— Ну что? Что так суетишься?

— Хаджи-Мурат приехал с приставом, князем Еристовым и конвоем. Вот бумага.

Не открывая бумагу, Иван Матвеевич потянулся за папироской.

— Дай-ка.

— Да ну, успеешь.

— Дай затянуться. Ну что ж, пошли Кириллова проводить на квартиру.

— А знаешь что, Иван Матвеевич, — вдруг сказала Марья Дмитриевна, вспомнив взгляд Хаджи-Мурата и садясь на кровать. Я думаю, лучше их к нам поместить.

— Вон-a! Там всё готово и деньги заплачены.

— Да ты вот говоришь, а я взглянула на него.[112]

— Ну, что же?

— Так я взглянула на него и думаю, теперь нельзя нам его там держать.[113] Уйдет. Я взглянула на него, вижу, что уйдет.

— Ты всегда всё видишь.

— Да и вижу, а уйдет, тебя в рядовые.

— Ну что, я в барабанщики.

— Нет, право, лучше к нам. Я свою половину всю отдам ему и живи он, по крайней мере, на глазах.

— Да как же нам-то?

— Да так же, уж я тебе говорю. Я пойду, им велю слезать. А тех туда, к Лебедеву поставить, Кириллов сведет.

— Да уже я вижу, что ты заберешь в голову. Вели закусить- то дать.

— Готово всё, вставай.

Как задумала Марья Дмитриевна, так всё и сделала. Конвойные стали у Лебедева, а Хаджи-Мурат с своими нукерами и пристав у[114] воинского начальника.

Хаджи-Мурат пробыл у Ивана Матвеевича десять дней и измучил в эти десять дней Ивана Матвеевича. Несколько раз к нему приходили таинственные люди ночью и уходили ночью и подолгу беседовали с ним. Два раза сам Хаджи-Мурат выезжал за укрепление, чтобы свидеться с людьми, которые должны были ему принести сведения об его жене. И тогда Иван Матвеевич[115] высылал цепь пехоты, чтобы Хаджи-Мурат не мог убежать, и конвой казаков. Каждый день Иван Матвеевич посылал донесение к начальнику левого фланга[116] о том, что делает Хаджи-Мурат, и спрашивал разрешения, как поступать.

Иван Матвеевич так же, как и все тогда на Кавказе, от главнокомандующего до последнего солдата, не знали, что такое была эта выходка Хаджи-Мурата, правда ли, что он оскорблен Шамилем, как он говорил, ушел из гор, желая отомстить ему, или правда, что он вышел к русским только затем, чтобы высмотреть всё и бежать и тогда быть еще более страшным врагом, чем он был прежде. Большинство думало, что он обманывает, и так думал Иван Матвеевич,[117] и принимал все меры, чтобы он не ушел и чтобы скорее избавиться от него. Всё казалось ему обманчивым в Хаджи-Мурате: и то, что он не знал по-русски,[118] говорил только через переводчика, и то, что слишком усердно каждый день пять раз молился, расстилая ковер и обмываясь в быстрой речке, текшей по камням под укреплением.

— Обманет, подлец! — говорил он и всегда не переставая следил за ним.

Марья Дмитриевна была сначала того же мнения и помогала как могла мужу, но накануне отъезда вечером ей случилось поговорить с Хаджи-Муратом, и она вдруг изменила мнение о нем и поверила ему и стала жалеть его. Случилось так, что в этот последний день нукер Хаджи-Мурата пришел на кухню и бросил там вареную баранину и плов рисовый, сопя носом и показывая, что мясо тухлое. Денщик сказал это Марье Дмитриевне. Марья Дмитриевна всполош[ил]ась, узнала в чем дело, что виновата не она, а нукер, который не отдал баранину на погреб, и пошла своими решительными шагами на половину Хаджи-Мурата. Переводчика не было, но Марья Дмитриевна знала несколько слов от своего мужа, который знал порядочно по-кумыкски, и спросила в дверях можно ли: «гирекма?» и тотчас же вошла. Хаджи-Мурат,[119] несмотря на свою кривую короткую ногу, на которую он ступал,[120] нагибаясь всем телом, ковыляя, ходил по комнате мягкими шагами в чувяках. Увидав Марью Дмитриевну, он остановился на своей прямой ноге,[121] опершись носком короткой о пол. Он был одет в шелковый[122] обшитый тоненьким ремнем черный бешмет, подпоясанный ремнем с[123] большим кинжалом. Ноги были в красных чувяках и белых ноговицах с тоненьким галуном.[124] Увидав Марью Дмитриевну, он надел на бритую черную голову папаху и, взявшись жилистой рукой с надувшейся поперечной жилой за кинжал, наклонил голову, как бы спрашивая и слушая.

Марья Дмитриевна показала ему блюдо и сказала:

— Нукер..............[125] виноват..... погреб тащить.

Он покачал головой и чуть-чуть презрительно улыбнулся:

— Мегирек, — всё равно, — и он помахал рукой перед лицом, показывая этим, что ему ничего не нужно. А потом показал на горы, на нее и на свое сердце. Она поняла, что он говорил, что ему всё равно, что одно, что ему нужно и больно, это его жена, которая в горах.

Марья Дмитриевна показала на небо и сделала жест выхода из гор. Он понял. И продолжал показывать на себя и на нее, и потом, подняв руку невысоко от земли, показал, что и этого нет. Марья Дмитриевна поняла и, вспомнив, как мальчик, спросила:

— Улан?

Он показал два пальца[126] и сказал:

— Девка, — и, показав один палец, сказал: — улан. — И поднял глаза к небу с выражением восторга. Она поняла, что мальчик очень хорош, и он очень любит его.

— Любите очень? — сказала Марья Дмитриевна.

Он не понял слов, но понял ее участие к нему, понял, что она любит его, желает ему добра и, размягченный воспоминанием о своем любимом детище, сыне Вали-Магоме, вдруг[127] лицо его преобразилось. Черные глаза заиграли, у угла глаз сделались морщины, и рот, растянувшись в детскую улыбку, открыл белые, белые ровные зубы.

— Алла! — сказал он и опустил голову.

— Даст Алла, даст, — сказала Марья Дмитриевна. — Ну, дай Бог, дай Бог.

На этом они расстались в этот вечер. Но между ними во взглядах и улыбке произошло нечто большее, чем простой дружеский разговор, и воспоминание об этом взгляде и улыбке стало для Марьи Дмитриевны выше многих и многих других воспоминаний. Воспоминание это и для Хаджи-Мурата[128] было одно из самых радостных его воспоминаний во время его пребывания у русских. Он почувствовал, что его полюбили. А на другой день, когда они уезжали и он опять в своей боевой черкеске с пистолетом и шашкой, хромая, вышел на крыльцо и, пожимая руку, прощался с Иваном Матвеевичем, Марья Дмитриевна с ласковой улыбкой подала ему корзиночку с абрикосами. Он опять улыбнулся и, поспешно отвязав от[129] своих часов сердоликовую печатку, подал ей. Марья Дмитриевна взяла и поклонилась ему.

— Бог даст, Бог даст, — сказала она.

Он еще раз улыбнулся вчерашней улыбкой.

Несмотря на свою[130] кривую ногу, только что дотронулся до стремени, как уж, как кошка,[131] вскочил на лошадь.[132]

— Прощай, спасибо, — сказал он, и с тем особенным гордым воинственным видом, с которым сидит горец на лошади, выехал за ворота крепости со своей свитой.

————

С тех пор и до...[133] Июня Марья Дмитриевна не видала лица Хаджи-Мурата. Она часто вспоминала и говорила о нем, и Иван Матвеич смеялся ей и при других, что она влюблена в Хаджи-Мурата, и Марья Дмитриевна смеялась и краснела, когда это говорилось. Увидала она это лицо через месяц при следующих условиях.

В укреплении, где жила Марья Дмитриевна, совсем забыли про Хаджи-Мурата. Слышно было, что Шамиль не выпускает его семью, угрожает убить их, в особенности любимого сына Вали-Магому, и что Хаджи-Мурат выпросился у князя Воронцова в Нуху, где, как он говорил, ему удобнее вести переговоры с горцами.[134]

Была уже ночь. Полный месяц светил на белые горы и на камни дороги и на бегущий ручей. Был паводок, и ручей страшно шумел.

[135]Иван Матвеич[136] встречал батальон Куринцев и у них шла попойка. Слышны были тулумбасы и крики «ура». Иван Матвеевич обещал не пить много и вернуться к двенадцати.

Но Марья Дмитриевна все-таки беспокоилась отсутствием мужа. Она кликнула Жучку [и] пошла[137] по улице. Вдруг[138] из-за угла выехали верховые. «Опять кто-то с конвоем, как его нет, так сейчас и приезжают», подумала Марья Дмитриевна[139] и посторонилась. Ночь была так светла, что читать можно было. Марья Дмитриевна вглядывалась в того, кто ехал впереди, очевидно, тот, кого конвоировали, но не могла узнать. Месяц ударял ехавшим в спину. Марья же Дмитриевна была освещена спереди.

— Марья Дмитриевна, вы? — сказал знакомый голос. — Не спите еще?

— Нет, как видите.[140]

— Где Иван Матвеич?

— Дома нет.

— Что же, всё боится, что пришлют ему опять Хаджи-Мурата?[141]

— Как же не бояться. Ведь ответственность.

— Ну, я к вам с хорошими вестями.

Это был Каменев, знакомый товарищ Ивана Матвеевича, служивший при штабе.[142]

— Что же,[143] поход в Темир-Хан-Шуру?

— Нет,[144] лучше.

— Ну, что же, переводят в Темир-Хан-Шуру?

— Ну, вот чего захотели.

Каменев ехал рядом с Марьей Дмитриевной, повернувшей назад к дому, и говорил.

— А где Иван Матвеевич?

— Да вот слышите,[145] провожают Куринцев.

— А, это хорошо. И я поспею. Только я на два часа. Надо к князю.

— Да что ж за новость?

— А вот угадайте.

— Да про что?

— Про вашего знакомого.

— Хорошее?

— Для вас хорошее, для него скверное, — и Каменев засмеялся. — Чихирев! — крикнул он казаку. — Подъезжай-ка.

Донской казак выдвинулся из остальных и подъехал. Казак был в обыкновенной донской форме, в сапогах, шинели и с переметными сумами за седлом.

— Ну, достань-ка штуку.

Чихирев достал из переметной сумы мешок с чем-то круглым.

— Погоди, — сказал Каменев.

Они подошли к дому. Каменев слез, пожал руку Марье Дмитриевне и, войдя с ней на крыльцо, взял из рук казака мешок и запустил в него руку.

— Так показать вам новость? Вы не испугаетесь?

— Да что такое? арбуз? — сказала Марья Дмитриевна и что- то ей стало страшно.

— Нет-с, не арбуз. — Каменев отвернулся от Марьи Дмитриевны и что-то копал в мешке. — Не арбуз, а ведь[146] у вас был Хаджи-Мурат?

— Ну, так что ж?

— Да вот он, — и Каменев двумя руками, прижав ее за уши, вынул[147] человеческую голову и выставил ее на свет месяца. — Кончил свою карьеру. Вот она.

Да, это была его голова, бритая, с большими выступами черепа над глазами и проросшими черными волосами, с одним открытым, другим полузакрытым глазом, с окровавленным запекшейся черной кровью носом и с открытым ртом, над которым были те же подстриженные усы. Шея была замотана полотенцем.

Марья Дмитриевна посмотрела, узнала Хаджи-Мурата и, ничего не сказав, повернулась и ушла к себе. Когда Иван Матвеевич вернулся, он застал Марью Дмитриевну в спальне. Она сидела у окна и смотрела перед собой.

— Маша! Где ты, пойдем же, Каменева надо уложить. Слышала радость?

— Радость! Мерзкая ваша вся служба, все вы живорезы. Терпеть не могу. Не хочу, не хочу. Уеду к мамаше. Живорезы, разбойники.

— Да ведь ты знаешь, он бежать хотел. Убил человек восемнадцать.

— Не хочу жить с вами. Уеду.

— Положим, что он глупо сделал, что показал тебе. Но все-таки печалиться то тут не об чем.

[148]Но Марья Дмитриевна не слушала мужа и разбранила его, а потом расплакалась. Когда же[149] она выплакалась, она вышла к Каменеву и к еще пришедшим офицерам и[150] провела с ними вечер. Разговор весь вечер шел о Хаджи-Мурате и о том, как он умер.

— Ох, молодчина был, — заключил Иван Матвеевич, выслушав всё. — Он с женой моей как сошелся, подарил ей печатку.

— Он — добрый был. Вы говорите, «разбойник». А я говорю — добрый. И наверное знаю, и мне очень, очень жаль его. И гадкая, гадкая, скверная ваша вся служба.

— Да что же велишь делать, по головке их гладить?

— Уж я не знаю, только мерзкая ваша служба и я уеду.

И действительно, как ни неприятно это было Ивану Матвеевичу, но не прошло года, как вышел в отставку и уехал в Россию.

Умер же Хаджи-Мурат вот как.

Для того, чтобы понять, как он умер, надо рассказать, кто он был. Он был тавлинец, между своими благородного рода. Мать его была взята в кормилицы к аварскому хану.[151] Он рос с ханом и в молодости жил и воевал и джигитовал с ним. Но пришло время. Хана убил Кази-Магома и завладел ханством. Тогда Хаджи-Мурат вместе с братом своим Османом решил отомстить и убить Магому.[152] Нельзя этого было сделать нигде, так хранил себя Магома.[153] Тогда Хаджи-Мурат решил сделать это в мечети.[154] Надо было войти в мечеть с оружием, но с оружием не пустили бы. Тогда Хаджи-Мурат и брат его Осман[155] вооружились и надели бурки, чтобы скрыть оружие, и в таком одеянии вошли в мечеть. Как только приближенные Магомы[156] увидали людей в бурках, они бросились к ним, приказывая снять бурки. Ждать нечего было. Братья сняли бурки и бросились на врага, убили его и, защищаясь, убили его друзей. Осман остался в мечети убитым. Хаджи-Мурат, ловкий, сильный, быстрый, убил четырех человек и, слегка раненый, убежал. Магому[157] сменил NN.[158] Хаджи-Мурат собрал против него шайку, желая захватить и ханство. NN[159] узнал, пожаловался русскому военному начальнику. Начальник, чтобы угодить хану, велел связать Хаджи-Мурата и свести его к начальнику края. Хаджи-Мурата захватили спящим, связали его и на веревке повели. Проходя над пропастью, Хаджи-Мурат бросился под кручь с солдатом, убил солдата, сломал себе ногу, но сам, развязавшись, освободился и приполз к пастухам, которые спрятали его.[160] Нога его зажила, но стала короче. Когда он выздоровел, он пришел к Шамилю, и Шамиль очень скоро сделал его наибом. С тех пор Хаджи-Мурат был грозою русских, удивляя и своих и врагов своею храбростью, выдержкой, выносливостью, отвагой и счастьем. Так шло всё до 50 года. В этом[161] году, ревнуя его к народу, Шамиль оскорбил его, и Хаджи-Мурат[162] вскипел и решил отомстить врагу. И чтобы отомстить, отдался русским. Он надеялся вывести жену и детей, особенно сына, которого он страстно любил, но Шамиль задержал их. Тут началась внутренняя борьба, которая кончилась тем, что он решил бежать, чтобы[163] избавить свою семью от погибели и вернуться к ней.

Это было на 2-й неделе его пребывания в Нухе. Нуха — маленький городок[164] на уступах гор. Хаджи-Мурат не спал уже третью ночь. Как только он уходил[165] в отдельную комнатку, где он спал, тотчас же ему живо представлялась жена и главное сын. Представлялся ему таким, каким он видел его последний раз. Это было накануне его выезда из гор. Всё было уже у него готово. Пять верных его друзей выходили с ним и должны были вывести его лошадь к Аргуну. Он пешком в одном бешмете должен был выйти из дома. И вот в этот-то день он последний раз спустился с сакли к ручью, обмыл ноги и в тени зашедшего за горы солнца расстелил ковер и стал молиться.[166] Он только что сел на колени и в знак умерщвления внешних чувств закрыл[167] большими пальцами уши, а указательными глаза, как услыхал шаги и[168] не хотел оглядываться, но услыхал чмоканье,[169] каким призывают[170] соколов, и по этому звуку узнал своего сына Магому и не мог удержаться [и] оглянулся. Магома шел в гору, легко поднимаясь своими длинными тонкими ногами,[171] и на одной левой руке, подогнутой к плечу, нес на перчатке сокола, а другой, ловко размахивая, пускал высоко вверх поднимаемые с земли камушки.[172] Магома был в одном синем бешмете, подпоясанный ремнем, с кинжалом и в[173] одной ермолке.[174] И румяное молодое[175] пятнадцатилетнее лицо и вся высокая тонкая фигура мальчика (он был только немного ниже отца) была очень красива[176] особенной красотою горцев. Широкие, несмотря на молодость, плечи, очень широкий юношеский таз и тонкий длинный стройный стан, длинные руки и ноги и сила, гибкость, ловкость во всех движениях. Собираясь бросить камни, он останавливался, откидывая назад красивую голову, и, винтообразно развернувшись всеми суставами,[177] слегка подпрыгивая, далеко, высоко запускал камень, выше горы.[178] В ту минуту, как он вскинул камень, сокол сорвался с его руки и повис на ремнях, трепеща крыльями, пища и позванивая бубенцами. Магома ловким движением опять вскинул его, зачмокал и опять[179] нагнулся, выбирая получше камень. Тотчас он поднялся выше, и Хаджи-Мурат уже не видал его. А слышал звук голоса его сестры и веселый звонкий хохот Вали-Магомы.

Так видел он и слышал его в последний раз, этого милого красавца, беззаботного юношу. Хаджи-Мурат последил его глазами до поворота дороги и тогда стал молиться. И помолившись, пошел вниз к своим дожидавшим его нукерам, и с тех пор уже не видал ни жену, ни сына. И вот этого-то сына Шамиль хотел отдать в работу и жену отдать другому. Так говорил последний лазутчик, третьего дня приехавший из гор. Он говорил, что если до конца рамазы Хаджи-Мурат не вернется в горы, семья его будет[180] погублена, если же он вернется, то всё простится ему. «И какой ряд неудач», думал Хаджи-Мурат.[181] В ночь его отъезда должны были выехать другой дорогой и его семейные. Но тут[182] случилось, что один из нукеров выдал Хаджи-Мурата и[183] вслед же за ним была послана погоня. Его не нагнали, но семью его в ту же ночь остановили и свезли в Ведено, место пребывания Шамиля.

Вот это-то вспоминал теперь Хаджи-Мурат, несмотря на свою[184] короткую ногу хромую, быстро ходя, как тигр в клетке, взад и вперед по своей комнатке. Тоска мучала его страшная, и погода была подходящая к его настроению.[185] Дул упорный холодный ветер.[186] Он молился нынче уже три раза. Говорить с[187] Софедином нукером нечего было, остальными тем менее. Они ничего не думали, а были покорные рабы. Что велит Хаджи-Мурат, то они будут делать. Один рыжий Софедин имел свои мысли, но Хаджи-Мурат знал их вперед. Софедин или молчал, или говорил: «твоя воля», но Хаджи-Мурат знал, что Софедин одного желал: зарезать этих собак казаков, которые ездили за ними и караулили их, и бежать в горы. Хаджи-Мурату того же хотелось, но[188] в душе его боролись[189] разные страсти: прежде всего его мучила злоба, зависть к Шамилю, повелевавшему им, и вместе с тем не джигиту, а лицемеру, обманщику, не ценившему его,[190] обидевшему его, хвалившемуся перед ним и теперь завладевшему им через его семью. Вернуться в горы, поднять аварцев...[191] и отделиться от Шамиля[192] и захватить его. Это одно, но сколько нужно было, чтобы это удалось. Прежде двадцать раз будут перебиты его семейные, ослеплен его Вали-Магома. Кроме того, сколько нужно было, чтобы удалось всё. Другое было то, чтобы остаться здесь, выкупить, выкрасть семью и заслужить здесь славу, быть генералом, покорить русскому царю Кавказ, уничтожить Шамиля. «Старик обещал много», думал он, вспоминая про приемы у Воронцова и лестные слова старого князя. Вспоминал он про бал, на котором он присутствовал, про красивых полуобнаженных женщин и не мог себе представить, как бы он жил с этими людьми. «Нет, только взять от них всё, что можно, а там видно будет. Да, надо получить золотые», вспомнил он (он получал по семи золотых ежедневно) и пошел в большую комнату,[193] где сидели за чаем, дожидаясь его, его пристав князь Еристов, приехавший из Тифлиса от князя Воронцова чиновник, толстенький статский советник Кириллов, привезший деньги и предписание о том, чтобы Хаджи-Мурат возвращался в Тифлис, и всегдашний безличный, корыстолюбивый, льстивый переводчик Балта. Они сидели и пили чай с ромом, когда вошел Хаджи-Мурат.

— Хотите чаю? — спросил пристав.

— [194]Нет. Деньги давай, — сказал Хаджи-Мурат.

— Да, да, за неделю теперь.

— Ая, — подтвердил[195] Хаджи-Мурат и показал семь пальцев.[196] — Давай.

— Ладно, ладно. И на что ему деньги? — сказал пристав и вышел из комнаты.

— Что же он долго тут пробудет? — спросил Хаджи-Мурат у переводчика про статского советника, сидевшего в уголку. Статский советник[197] был чиновник при Воронцове и разными[198] хитростями добился того, чтоб ему дали командировку в Нуху с прогонами и суточными, и теперь был очень доволен, что получил пятьдесят четыре рубля и кроме того повидал знаменитого наиба. Для того, чтобы иметь что рассказать дома, он хотел разговориться и через переводчика спросил, скучно ли ему?

Хаджи-Мурат сбоку взглянул презрительно на этого маленького толстого человечка в штатском и без оружия и ничего не ответил. Переводчик повторил вопрос.

— Скажи ему, что[199] я не хочу с ним говорить.

И сказав это, Хаджи-Мурат опять стал ходить. Статский[200] советник, не переставая, следил за ним глазами. Один раз Хаджи-Мурат оглянулся и, увидав этот устремленный на себя взгляд, подошел к статскому советнику[201] и, хлопнув его рукой по плеши, продолжал ходить.

Переводчик объяснил Хаджи-Мурату, что он в чине полковника. Хаджи-Мурат кивнул головой в знак того, что он знает, и продолжал ходить. Когда пристав пришел с золотыми,[202] Хаджи-Мурат сел к нему и, сосчитав, взял золотые в рукав черкески[203] и только что хотел выдти, когда в горницу вошел фельдфебель и доложил приставу, что из гор [вышли] в цепь два лазутчика к Хаджи-Мурату.

Хаджи-Мурат[204] остановился, глаза его загорелись, и только что переводчик стал говорить ему, как он уже закивал головой, приговаривая: «Ая, ая», и тотчас же,[205] сунув золотые в карман, обратился к приставу,[206] выражая желание поехать к ним.[207]

— Не нужно. Их сюда приведут.

Через полчаса Хаджи-Мурат сидел в своей комнате на ковре с двумя горцами. Один был высокий, сухой, черный тавлинец, другой кривой старик. Известия, принесенные ими, были для Хаджи-Мурата нерадостные: семейство Хаджи-Мурата, его жена с малыми детьми была отвезена в Ведено,[208] и выручить ее не было никакой надежды. Вали-Магома был отправлен к Шамилю в Чечню. Шамиль прямо сказал, что если Хаджи-Мурат вернется, то всё будет забыто, если же нет, то Вали-Магоме вырвут глаза.[209] Долго говорили лазутчики. Больше говорил старик. Тавлинец молчал. Хаджи-Мурат сидел, не поднимая головы. Наконец, старик, сказав: «Какой твой ответ?», замолчал. Хаджи-Мурат[210] замер в той же позе, облокотив руки на[211] скрещенные ноги и опустив голову в папахе. Молчание продолжалось долго. Хаджи-Мурат думал[212] и думал решительно. Он знал, что думает теперь в последний раз и необходимо решение.

«Вернуться, — думал он, — бежать? Это можно. Но сдержит ли Шамиль слово. А что, как он не отдаст мне сына». Он вспомнил сына таким, каким он видел его последний раз, кидающим каменья и с[213] соколом. «Да, сокол», думал Хаджи-Мурат и вспомнил сказку тавлинскую о соколе, который был пойман, жил у людей и потом вернулся в свои горы к своим. Он вернулся, но в путах, и на путах бубенцы остались на нем. И соколы испугались этих бубенцов и пут и не приняли сокола.[214] «Лети, где ты был, где надели на тебя серебряные бубенцы. У нас нет бубенцов, нет и пут».[215] Сокол не хотел покидать родину и остался. Но другие соколы не приняли и заклевали его. «Так заклюют и меня», думал Хаджи-Мурат.[216] «Остаться? Но если останусь и Шамиль сделает над сыном то, что грозит?» и Хаджи-Мурат вспомнил, как Кази-Магома[217] велел[218] ослепить Керима, который бежал от него к аварцам, и велел сделать это Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат помнил, как он призвал Керима и[219] объявил ему решение Шамиля, и как Керим[220] переспросил, правда ли, что Шамиль за его всю службу велел ослепить его? «Правда». «Так пусть он знает, что не он, а я сам не хочу смотреть больше на его[221] собачье лицо, не хочу видеть и света белого», и Керим[222] впустил себе кинжал в правый глаз и вырвал его, и не успела кровь залить ему лицо, как он то же сделал с левым. «То же сделают и с Вали-Магомой,[223] — подумал Хаджи-Мурат и содрогнулся. — Нет, нельзя этого, уйду[224] назад. А там будет, что будет». И Хаджи-Мурат поднял голову и,[225] достав два золотых, отдал лазутчикам по одному и сказал:

— Идите.

— Какой будет ответ?

— Ответ будет, какой даст Бог. Идите.

Лазутчики встали и ушли, а Хаджи-Мурат молча ушел к себе. У себя он постучал в стену кинжалом и тотчас же Софедин, мягко ступая в своих черных разношенных чувяках и в спущенных ноговицах, вошел в комнату.

[226]Хаджи-Мурат снял бешмет, оставшись в одной желтой шелковой рубахе, и[227] расстелил бешмет на стол[228], — бешмет стукнул о стол, — и положил рядом стопочку золотых.

— Эти зашью, а больше некуда, — сказал Софедин, сгребая золотые в руку и тотчас же, достав из под кинжала ножичек, стал своими короткопальцовыми ловкими руками пороть подкладку, ниже пояса. Весь бешмет был прошит золотыми от груди и ниже пояса. Золотых было вшито семьсот штук.

ОДИН ИЗ ЧЕРНОВИКОВ (РАЗРЕЗАННЫЙ) ГЛ. XXII „ХАДЖИ-МУРАТА“.

— Давай сюда, это нужно, — сказал Хаджи-Мурат, схватывая вынутую вату[229] и[230] кладя ее в карман за пазуху.[231] — Завтра мы[232] в третий намаз бежим.[233] Зашей эти и приготовь заряды себе и молодцам. И хлеба и баранины.

Софедин вздрогнул и злобно улыбнулся, оскалив зубы.

— Всё будет. Завтра.

————

В первое время[234] его поселения в Нухе, нухинский воинский начальник не выпускал Хаджи-Мурата никуда из укрепления. Хаджи-Мурат просил тогда о том, чтобы ему позволено было ездить верхом кататься хотя в противную сторону от гор. Но он очень просил об этом, говоря, что чувствует себя больным, не имея привычного упражнения. Еще с[235] тем чиновником, который неделю тому назад приезжал в Нуху, от Воронцова было разрешено Хаджи-Мурату кататься верхом вблизи города и непременно с конвоем казаков. Казаков всех в Нухе было полусотня, из которой разобраны были по начальству человек десять, остальных же, если их посылать, как было приказано, по десять человек, приходилось, при постах, содержимых казаками, наряжать казаков через день. И потому в первый день послали десять казаков, а потом решили посылать по пяти человек, прося Хаджи-Мурата не брать с собой всех своих нукеров, а одного или двух. Так это и шло в продолжение недели. Несмотря на то, что Хаджи-Муратом еще не решено было бежать, он все-таки всё приготовил для этого. Тайно куплены были[236] порох и пули, и пули, слишком большие по винтовкам, были урезаны ножами,[237] чтоб годились для винтовок и пистолетов. Так что в назначенный день все хозыри пятерых человек, зарядов сто, были полны порохом и пулями и винтовки и пистолеты заряжены. В прежние дни выезжали то один, то два человека с Хаджи-Муратом, в назначенный день выехали все пять.[238] Воинский начальник заметил было и сказал переводчику, но Хаджи-Мурат, как будто не слыхал,[239] тронул лошадь, и воинский начальник не стал настаивать. С казаками был урядник, георгиевский кавалер, в скобку остриженный, молодой, кровь с молоком, здоровый русый малый, грамотный старообрядец, умный, распорядительный, храбрый. Он был старший в бедной семье, выросший без отца и кормивший старую мать с тремя дочерьми и двумя ребятами.

— Смотри, Хазаров, не пускай далеко, — крикнул воинский начальник.

— Слушаю, ваше благородие, — отвечал Хазаров и, поднимаясь на стременах, тронул рысью, придерживая за плечами винтовку, за горцами. Четверо[240] казаков ехало за ним: Ферапонтов, длинный, худой, первый вор и добытчик, тот самый, который продал порох Софедину; Игнатов, отслуживающий срок уже не молодой человек, здоровый мужик, хваставший своей силой; Мишкин, дурачок,[241] над которым все смеялись, и Петраков, молодой красавчик, белокурый, единственный сын у матери, всегда ласковый и веселый.

Казаки догнали горцев и шагом поехали за ними. Выехали шагом по дороге за крепость. Погода разгулялась, и солнце блестело по мокрым дорогам, камням и листве. Встретились армянские арбы, женщины с корзинами. Казаки шутили. Горцы ехали молча.

[242]Отъехав с полверсты, Хаджи-Мурат тронул своего белого кабардинца. Он пошел прòездом, так что его нукеры[243] поскакивали. Так же ехали и казаки.

— Эх, лошадь добра под ним, — сказал Ферапонтов, — кабы пока не мирной был, ссадил бы его.

— Да, брат, за эту лошадку триста рублей давали в Тифлисе.

— А я на своей перегоню. Да уж, что говорить.

— Больно скоро гонят.

— Эй, кунак. Нельзя. Шагом, — прокричал Хазаров, догоняя Хаджи-Мурата.

Хаджи-Мурат посмотрел на него и продолжал ехать тем же проездом, не уменьшая хода.[244] Хаджи-Мурат не останавливался, несмотря на[245] остановки казака.

— Смотри, задумали что, черти, — сказал Игнатов. — Вишь лупят.

[246]Так прошли версты три всё ближе к горам. В виду никого уже не было.[247] Лошади начинали потеть. Урядник ударил плетью лошадь и с двумя казаками поравнялся с Хаджи-Муратом.

— Я говорю нельзя. Шагом, — проговорил казак, протягивая руку к поводу лошади.

Хаджи-Мурат, не глядя на казака, поднял руку с нагайкой и ударил по руке казака.

— Нельзя, говорю, — крикнул казак и, заскакав вперед, схватился за шашку. Но не успел он вынуть шашку, как уже раздался выстрел из пистолета и казак схватился за грудь.

— Бей их, ребята.

Но горцы уже визжали и били не успевших опомниться казаков. Ферапонтов и Хазаров были ранены пулями. Хазаров совсем упал, чувствуя, что умирает. Под Игнатовым ранена была или убита лошадь. Она упала, придавив ему ногу. И не успел он выбраться из под нее, как двое горцев, выхватив шашки, полосовали его по голове и рукам. Петраков бросился к товарищу[248] и, ударив шашкою, ранил татарина, но тут же два удара сожгли его: один в спину, другой в зад, и он повалился на шею лошади, истекая кровью.

Мишкин повернул лошадь назад и поскакал к крепости.

— Смотри, тревогу даст, — крикнул Хаджи-Мурат, и двое бросились за Мишкиным, но он был уже далеко впереди и горцы не могли догнать его.

Увидав, что они не могут догнать его,[249] поскакавшие вернулись к своим.[250] Софедин, добив кинжалом Игнатова,[251] прирезал и Петракова,[252] свалив его с лошади. Другие снимали с[253] убитых сумки с патронами. Двое хотели взять лошадей, но Хаджи-Мурат крикнул на них и, ударив лошадь, которая без седока бежала за ними, пустился вперед во весь мах к лесу.[254]

В то время как он въезжал в лес, в крепости раздался выстрел с башни и ударили тревогу.

Петраков лежал навзничь с взрезанным животом, и белое лицо было обращено к небу, и он, как рыба всхлипывая, умирал. А старушка его на тихом Доне в это время сватала ему невесту, красневшую при имени Степана Петракова, и[255] загадывала, как она женит его осенью.

— Батюшки, отцы родные, как, что наделали. Как, — вскрикнул, схватившись за голову, начальник крепости, когда узнал о побеге Хаджи-Мурата. — Голову сняли. Упустили, разбойники. Застрелю, сам своими руками. Как! — кричал он, слушая донесение Мишкина.

Тревога дана была везде. И не только все бывшие в наличности казаки и пехота посланы наперерез беглецам, но и все со всех мирных аулов милиционеры. Тысяча рублей награды кто привезет живого или мертвого Хаджи-Мурата. И через два часа после того, как Хаджи-Мурат с товарищами подскакал к лесу, больше двухсот человек конных, кроме двух рот пеших, бежали и скакали во все стороны отыскивать и ловить бежавших.

Подскакав к лесу, Хаджи-Мурат сдержал своего далеко опередившего других коня и подождал товарищей. Дорога по лесу[256] — частому, непролазному, заросшему колючкой, так что без дороги нельзя было и думать ехать, — шла вправо и по направлению не куда нужно было,[257] а в такие места, где могут и должны по тревоге встретить и остановить. Остановившись и перевязав раненому Садо рану на плече, поехали всё-таки вперед. Но ехать[258], кроме как по дороге, нельзя было. Проехали с версту,[259] ожидая дороги влево. Влево не было поворота, но выехали в кукурузное поле. Проехали полем и опять въехали в лес. В лесу наехали на ручей. У ручья слезли, попоили лошадей, стреножили, оправили заряды, поели, расстелили бурки и четверо легли, один стоял и слушал. Ночь была темная, шакалы мешали слушать.[260] Но к утру, только стало розоветь на горах, послышались шаги и говор. Хаджи-Мурат[261] вскочил, послушал и пошел к лошадям. Подтянули подпруги, сели и поехали дальше. Дорога шла туда, куда нужно было.[262] Направо был обрыв, налево горы. Софедин и Мулла-Казинет говорили, что она выведет к...[263] Только бы миновать мирный аул. Сзади ничего уже слышно не было. Дорога взошла на высокую площадь, поросшую лесом. Аул должен был быть вправо, влево шла дорожка. Они поехали по ней. И не проехали ста сажен, как попался старик с кукурузой. Стали спрашивать, где они? Где аул мирнòй? Из слов старика вышло, что они заблудились и ехали обратно к Нухе. Аул тот, которого они боялись, был позади.[264]

— Смотри, не сказывай, кого видел, — сказал старику Хаджи-Мурат.

— Скажет, — сказал Софедин. — Кончить (убить) надо.

— Не надо... Возьмем с собой.

Старика, дрожащего, но готового к смерти, посадили на седло и поехали вперед. Не проехали версты, как на крутом повороте на расстоянии 50-ти[265] шагов столкнулись с[266] мирными.

— Он! — крикнул передовой, — за мной, — и тронулся на беглецов.

— Стой, — крикнул Хаджи-Мурат и, выхватив из чехла винтовку,[267] наставил на подъезжавших. То же сделали и его товарищи.[268]

— Ана сени алесин. Собаки! — крикнул Хаджи-Мурат, ругаясь. — Убью, собаки! Назад!

Мирные столпились и остановились.[269] Тогда Хаджи-Мурат быстро поворотил лошадь и[270] пустился назад. Отскакав шагов триста и проскакав лощинку и выскакав на другой бок ее, Хаджи-Мурат соскочил с лошади.[271]

— Не дамся живой собакам, — сказал он,[272] оправляя винтовку и взводя курок. Товарищи его подскакивали, а за ними видны были мирные и слышны их гики. Белый конь Хаджи-Мурата заржал, увидав своих, и сунулся вперед.

— Слезай! — крикнул Хаджи-Мурат. — Алтар (лошадей) куди. (Режь лошадей). — И, вынув кинжал, Хаджи-Мурат полосонул[273] по шее лошади. Кровь хлынула. Она зашаталась,[274] и он повалил ее[275] к себе спиной. Она билась ногами. Товарищи его делали то же самое. А он между тем поставив[276] винтовку на подсошки, целил в подъезжающих мирных.[277] Впереди ехал в черной папахе[278] офицер милиции. Винтовка щелкнула, дымок показался на полке, и офицер повернулся на лошади и зашатался.

— Ана сени алесин, — визжал рыжий Софедин, целясь в другого. Выстрелил и он, и другой упал. Мирные остановились и стали спешиваться. И скоро по деревьям около Хаджи-Мурата и по[279] телам лошадей стали шлепать пули и визжать, пролетая мимо. Хаджи-Мурат, лежа за лошадью, заряжал и бил с подсошек только тогда, когда он был уверен, что не промахнется. И как только кто из мирных высовывался из за дерева, он падал и хватался за грудь или живот. Три товарища Хаджи-Мурата, кроме Софедина, стреляли редко и не целились и их не ранили, но Хаджи-Мурат и Софедин не пускали ни одного заряда даром и через лошадь целились старательно. И потому и представляли цель и по ним били. В первого попали[280] Софедина в ухо. Он завязал себя платком и продолжал стрелять. Потом[281] пуля[282] попала Хаджи-Мурату в руку ниже плеча. Хаджи-Мурат выхватил из кармана вату и поспешно заткнул себе дыру и продолжал целить и стрелять. Когда мирные увидали, что Хаджи-Мурат ранен, они[283] радостно завизжали и один из них закричал Хаджи-Мурату, чтобы он сдавался. Всё равно ему не уйти от них.

— Не уйти и вам от меня! — кричал Хаджи-Мурат, выпуская свою пулю в того, кто предлагал ему сдаться.

— Ну, так пропадать вам, — закричал предлагавший сдаться.[284] Но Софедин[285] уже целил в предлагавшего и убил его. Софедин медленно, но не переставая стрелял и долго целился. Но скоро и Софедин перестал стрелять.[286] В то время, как он целил, пуля попала ему в лоб, и он с корточек опустился на зад и выбросил ружье. Опять мирные, увидав, что убили, загикали и закричали, чтобы они сдавались, но Хаджи-Мурат[287] только крикнул своим двум, чтобы они взяли от Софедина и подали ему патроны. Один из двух подполз к Софедину и выбрал хозыри и подал их Хаджи-Мурату. Так продолжалось еще минут десять. Один из двух остававшихся, кроме Хаджи-Мурата, был тоже ранен в руку и, стоная, сидел и перестал стрелять. Другой стрелял медленно и дурно. Хаджи-Мурат один отстреливался, но не успевал и неприятели придвигались, перебегая от дерева к дереву всё ближе и ближе. Хаджи-Мурат еще заткнул себе рану в плече и в ноге и весь черный в крови и пыли то ложился за лошадь заряжая, то поднимался и наводил ружье и стрелял.

— Сдавайся, — закричал черный весь в крови от раненой руки тавлинец. — Всё равно убьем.

[288]— Бери, — ответил Хаджи-Мурат и, выхватив пистолет,[289] выстрелил в ближайшего.

Визг поднялся во всех сторон, и человек пять, число их всё прибавлялось, подбежали шагов на десять.

— Отдайся живой!

Опять выстрел. И опять Хаджи-Мурат, выхватив вату,[290] завалился за лошадь и заткнул рану в боку.

— Убит! убит! — закричали горцы и бросились к нему.

— Нет еще, — и Хаджи-Мурат, выхватив кинжал, бросился к тому, в которого он два раза промахивался, и не успел тот поднять руки, как кинжал пропорол ему брюхо. Но в то же время две пули пробили грудь Хаджи-Мурата.[291] Он упал. Он умирал и вдруг понял это. И Вали-Магома такой, каким он его видел последний раз, свистящим и кидающим камни и смеющимся, представился ему. Вспомнилась ему улыбающаяся, краснеющая Марья Дмитриевна, вспомнился ему и враг, сам[292] высокий рыжий Шамиль с своим торжественным величием. И Вали-Магома, и Шамиль, и Марья Дмитриевна — всё смешалось в одно и из за всего выступил Алла, от которого он пришел и к которому шел теперь. И он вдруг понял всё. Что этого не надо было. Что всё было не то. Все думали, что кончилось. Но вдруг его страшная окровавленная голова поднялась из-за лошади. Он поднялся весь, поднял голову кверху[293] и остановился. Все замерли.

Вот его то в эту минуту мне наполнил запыленный сломанный репей.

Смущение нападавших продолжалось недолго. Еще две пули ударились в грудь Хаджи-Мурата. Одна попала в золотой и отскочила, другая попала в сердце.

— Алла! — проговорил[294] он, упал навзничь и уже не двинулся.

Шамардино

14 августа 1896.

Л. Толстой

[Редакция вторая — 1897 г.]

* № 2 (рук. № 11).

Это было на Кавказе сорок пять лет тому назад, в декабре 1851 года,[295] в самый разгар войны с Шамилем. В передовой крепости Шахгири или Воздвиженской[296] только что[297] пробили[298] вечернюю зорю,[299] пропели «Отче наш»,[300] поужинали щи и кашу с салом[301] и получили приказ, принесенный фельдфебелем, завтра выступать с топорами до зари за Шахгиринские ворота.[302]

— Панов, Кондаков и Никитин, в секрет за ворота.[303]

Ночь была тихая и темная с маленьким морозом. Солдаты вышли и, сложив ружья, сели.

Панов, старый служака, пьяница, не переставая ворчал. Никитин возражал Панову, очевидно не для того, чтобы возражать, а только для того, чтобы показать свое мастерство говорить.[304]

— Рубим, рубим, а ничего не вырубили, — говорил Панов. — Она опять вся пуще зарастет, а он..... его мать, на лето засядет в чащу, не вышибешь его оттель.[305]

— Небось, картечь выбьет, только б провезть орудие, — отвечал барабанщик.

[306]— Как же, выбила. Вот так-то выбили Слепцова,[307] слышал? — (Тогда только что был убит Слепцов, известный генерал). — А ты говоришь. Ты чего[308] сапоги снимаешь? — обратился он к Кондакову,[309] стаскивавшему с себя сапоги.[310]

— Да[311] смотрю — стоптал.

— То-то,[312] стоптал.[313]

— Говорят, так на месте и положили, — сказал барабанщик. — Уж очень смел был.

— Тут смел, не смел, кому обречено.

— Ох, хороши[314] сапоги продавал Тихонов, — сказал барабанщик.[315]

— Он домой идет.

— Тоже счастье человеку.[316]

— Да что ж, тебе недолго.

— Как же, недолго.[317] Да я не считаю. Хуже.[318]

[319]Не прошло и часа после их выхода, как впереди их послышался[320] легкий свисток.

— Бери ружья, готовься.

Люди схватили ружья, и щелкнули взводимые курки два вместе и один кондаковский после.

[321]— Солдат?

— Мирнòй, — послышался голос в темноте. — Стреляй не надо, своя.

И показалась темная фигура, одна и другая.

— Стой, не стреляй. Это лазутчики, — сказал Панов.

— А ты верь ему больше.

— Говорю не стреляй.

Панов встал и, неся ружье на перевес, двинулся к показавшимся фигурам.

— Кто идет?

— Своя, своя, мирнòй, — и чеченец рысью подбежал прямо к Панову. — Ружье нет, пистолет нет, шашка нет. Генерал айда, генерал.

— Вишь дрожит весь, сердешный, долго ли убить.[322]

— Вот погоди смена придет, тогда сведу к дежурному, айда, сведу.

* № 3 (рук. № 11).

[323]В эту самую ночь, когда солдат Панов принял лазутчика и свел его к Воронцову, и Воронцов на радости пил шампанское, тот, кто был виновником всего этого, Хаджи-Мурат, сидел в сакле у кунака в чеченском ауле,[324] самом близком к русской крепости.

[325]Хаджи-Мурат[326] сидел на подушках в середине сакли и слушал доклад присевшего на корточки Гази Нура, горбоносого рыжего сухого чеченца, который, держась обеими руками за огромный кинжал, торчавший боком впереди живота, давал ему отчет о своем посещении семьи Хаджи-Мурата, оставшей[ся] в ауле Бетлагаче. Все они: его две жены, трое малых детей и старший сын Сулейман[327] должны были в ночь выехать в Чечню и прибыть в Шали через два дня. В горах он встретил конных, посланных Шамилем для того, чтобы задержать Хаджи-Мурата и доставить его живого или мертвого имаму.

* № 4 (рук. № 11).

В эту самую ночь, когда солдат Панов принял лазутчика и свел его к Воронцову, и Воронцов на радости пил шампанское, Хаджи-Мурат[328] сидел в сакле у кунака в чеченском ауле,[329] самом близком к русской крепости.

[330]Хаджи-Мурат[331] сидел на подушках в середине сакли и[332] жадно ел.

Хозяин, рыжий, горбоносый чеченец, в одном рваном бешмете, с огромным кинжалом перед впалым животом, сидел на корточках, подобострастно глядя на важного гостя, и держал в руках кумган и полотенце. Жена чеченца в желтой рубахе с широкими рукавами и в уборе монет на груди только что принесла круглую доску с стопками чайпильников, политых маслом, поставила их перед важным гостем и вышла. Хаджи-Мурат проехал в этот день более 70 верст по непроходимым лесам[333] и горам и был голоден. С ним вместе ел и его верный мюрид Мулла-Магома, сморщенный старик в черкеске с хозырями, пистолетом за поясом и кинжалом.

Положение Хаджи-Мурата было отчаянное. Он не покорился Шамилю, не отдал ему своего богатства, а заперся в Бетлагаче. Шамиль[334] велел его взять силой; Хаджи-Мурат велел стрелять по посланным: посланные уехали, но с тем, чтобы привести с собой несколько сотен. Ждать нельзя было. На другой день Хаджи-Мурат выехал с своими мюридами и разослал гонцов в аулы, надеясь поднять их. Но везде были посланные Шамиля, и Хаджи-Мурат остался один;[335] его всякую минуту могли взять. Он оставил семью и, по непроходимым почти дорогам через горы, поехал в Чечню. В Чечне, в ауле, откуда у него была жена, его не приняли: Шамилевы посланцы ждали его. В Шали был кунак верный Аслан-Хан. Хаджи-Мурат заехал в лес и оттуда приехал к...

* № 5 (рук. № 11).

В эту самую ночь, когда солдат Панов принял лазутчика и свел его к Воронцову и Воронцов на радости пил шампанское, Хаджи-Мурат подъезжал верхом[336] к ближайшему к Шах-гири аулу. Хаджи-Мурат хотел остановиться в ауле Шали, но ехавший впереди его мюрид Мустафа-Садо предупредил его, что в аул приехала партия конных из Ведено, места пребывания Шамиля, с тем, чтобы захватить Хаджи-Мурата и привести его живого или мертвого к Шамилю.

* № 6 (рук. № 11).

В эту самую ночь, когда солдат Панов принял лазутчика и свел его к Воронцову, и Воронцов на радости пил шампанское,[337] в ауле Гоцатль, ближайшем к Воздвиженскому, происходило следующее[338]

* № 7 (рук. № 11).

Дожидался приезжий недолго. Таймасхан в шубе, подпоясанной поясом с кинжалом, быстрым легким шагом шел под гору к гостю. Девочка бежала за ним.

Опять приезжий поздоровался и прибавил приветствие по кумыкски, объяснив, что он имеет дело и письмо от кунака.

Таймасхан взялся за стремя, чтобы гость слез, и, отдав лошадь сыну, вышедшему из-за угла, повел гостя в дом.

Гость скинул бурку, хозяин снял с него ружье, шашку и, повесив их на стену, подложил новую подушку на ковер, постланный в сакле. Гость сел и, достав письмо из кармана бешмета, подал Таймасхану. В сакле было темно, и дальнозоркие маленькие глаза Таймасхана плохо видели; он подошел к маленькому оконцу, в котором лежала шерсть, и, скинув шерсть, стал читать.

Прочтя письмо, — оно было очень короткое, — Таймасхан обернулся к гостю и, приложив обе руки к груди, сказал, что он всё сделает для великого наиба, для света и славы истинных мюридов, и тотчас же стал снимать висевшее на стене оружие: шашку, пистолет и ружье и, надев их на себя, вышел к жене и сыну. Сыну он велел сейчас же зарезать барана, жене же велел делать чайпильники и варить баранину. А сам пошел седлать свою лошадь, стоявшую тут же позади сакли.

Приехавший был Кильяс-Хан,[339] друг Хаджи-Мурата.[340] Хаджи Мурат был теперь в пяти верстах от аула и послал Кильяс-Хана к Ахты-Бек, к дяде своей второй жены Аджан, взятой в Чечне, с тем, чтобы узнать, может ли он принять его.

Вопрос этот делал Хаджи-Мурат потому, что, поссорившись с Шамилем, Хаджи-Мурат был смещен с своего наибства и был потребован к Шамилю в Ведено. Хаджи-Мурат отказался. Он знал, что значило явиться к Шамилю виноватым. Шамиль потребовал от него его имущество. И Шамиль послал своих мюридов привести к нему Хаджи-Мурата живого или мертвого. Сначала Хаджи-Мурат надеялся не покориться и заперся в ауле Бетлагач, стараясь поднять с собой Аварию и отложиться от Шамиля. Но аварцы боялись Шамиля и не пошли за Хаджи-Муратом. На Бетлагач была послана партия под начальством наиба Тамгика, врага Хаджи-Мурата. Хаджи-Мурат, собрав, что мог, из своего имущества, бежал в Чечню с четырьмя мюридами, поручив свою семью своему другу и брату Адиль-Гирею. В этот день он проехал и прошел больше 70-ти верст по горным и лесным тропинкам, едва ускользнув два раза от партии разыскивавших его. Больше ничего не оставалось, как бежать к русским. Но и бежать к русским было не легко. Выехать в цепь, могут убить. Придти пешком оборванцем тоже нельзя. Надо было приехать к русским так, чтобы внушить им уважение к себе. И потому надо было оправиться, оправить лошадей, послать лазутчика, выговорить условия перехода. Всё это обдумал Хаджи-Мурат и поэтому послал своего любимца и верного мюрида Кильяс-Хана к дяде своей жены Ахты с тем, чтобы у него оправиться, дать отдохнуть лошадям и, главное, от него выслать для переговоров лазутчика.

————

Ахты объявил Кильяс-Хану, что Хаджи-Мурат в его доме будет как у себя дома, что возьмут его из его дома только тогда, когда разрежут ему живот. Лошадь была готова, и он пошлет сына за Хаджи-Муратом, а сам останется дома, чтобы готовить прием для гостя и не возбудить подозрения, которое уже начало показываться у жителей, спрашивавших, кто приехал. Садо проводит до лесу Кильяс-Хана, свезет лошадям ячмень, людям сыра и лепешек и приведет Хаджи-Мурата в дом к Ахты. Уже совсем смеркалось, когда Ахты услышал топот двух лошадей за оградой и вышел встречать знаменитого гостя.

* № 8 (рук. № 11).

Таймасхан[341] пожал руку гостю, выразив во всей позе, лице величайшую почтительность. Гость слез и,[342] хромая, вслед за хозяином, который, отдав лошадь вошедшему из сакли хозяина сыну,[343] ввел[344] приезжего в саклю. Приехавший был Хаджи-Мурат. Он снял башлык и бурку и, оставшись в белой черкеске и высокой папахе с чалмою,[345] стал снимать оружие. Хозяин почтительно принимал ружье, шашку и, повесив их на стену, положил новую подушку на ковер, постланный в сакле.[346] Хаджи-Мурат сел и[347] тотчас же быстро стал рассказывать[348] то, зачем он приехал.[349]

Он приехал[350] потому, что поссорился с Шамилем,[351] был смещен с своего наибства и был потребован к Шамилю в Ведено. Хаджи-Мурат отказался[352] и хотел здесь в Чечне собрать партию и напасть на русскую крепость. И Шамиль[353] послал своих мюридов привести меня к нему[354] живого или мертвого.[355]

Я не поехал и заперся в ауле. Шамиль послал партию под начальством наиба Талгика, моего врага.[356] Я собрал, что мог из своего имущества и[357] послал жену в Чечню[358] и приехал сам, а на пути везде уже они меня сторожат. Я проехал и прошел нынче больше 70 верст по горным и лесным тропинкам, едва ускользнув два раза от партии.[359] Можешь ли[360] ты принять[361] меня?[362] Ахты-Бек, приложив[363] обе руки к груди, сказал, что он всё сделает для великого наиба, для света и славы истинных мюридов и тотчас же[364] стал снимать висевшее на стене оружие: шашку, пистолет и ружье и, надев их на себя,[365] вышел[366]. Зайдя к сыну, он велел сайчас же зарезать барана. Жене[367] же велел делать чайпильники и варить [368] баранину. А сам пошел[369] убрать лошадь[370] Хаджи-Мурата, подвязав ее высоко головой к переводу. Вернувшись, Ахты[371] объявил[372] Хаджи-Мурату, что он в его доме будет, как у себя дома, что возьмут его[373] из его дома только тогда, когда разрежут ему живот.[374] Теперь же, что угодно Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат сказал, что ему нужно молиться. Ахты подал ковр[ик], кумган с водой и вышел. Хаджи-Мурат разулся, омыл ноги и стал на молитву.

Солнце только что зашло за[375] поросшие лесом горы[376], но еще светило косыми лучами на снеговые горы.

* № 9 (рук. № 11).

В тот самый вечер, когда солдат Панов был назначен в секрет и у Воронцова собрались играть в карты в чеченском ауле[377] Ирмяук;[378] в то самое время, как муедзин слезал с своей вышки и по всему аулу стлался пахучий дым от зажженных во всех домах кизяков для кипячения только что подоенного от коров и буйволиц молока, вверх по[379] каменной дороге, шедшей по краю аула, ехал[380] ходою доброго коня всадник в бурке, поднимавшейся сзади винтовкой в чехле, и в башлыке, закутывавшем ему почти всё лицо. По поджарой, белой лошади,[381] постукивавшей коваными копытами по камням дороги, по посадке всадника, по бурке,[382] сидевший на большом камне у своей сакли старик-чеченец[383] тотчас признал[384] джигита.[385]

— Селям алейкум, — сказал всадник, поравнявшись с стариком.[386]

— Алла-лей-кум селям, — протянул старик.[387] — Откуда?

— Дальние, — отвечал всадник.[388]

— Ахты-Бек уйде ма? — спросил[389] он («дома ли[390] Ахты-Бек?»).

— Должно дома,[391] спроси, вон баба его воду несет, — отвечал старик, указывая на женщину в желтой рубахе и синем бешмете, шедшую в кованых сапогах по боковой дорожке с большим кувшином на голове.[392] Вслед за ней шла девочка лет 13 с[393] маленьким кувшином.

Пока приезжий дожидал поднимавшуюся осторожно по круче, старик рассмотрел его.

— Да, это[394] не простой человек, — подумал он, заметив и кинжал[395] в золотой оправе,[396] и натруску и хозыри,[397] отделанные серебром. Сам джигит был человек[398] черноватый, с небольшой бородкой и с бровями, почти сросшимися в одну бровь, и с белыми, как кипень, зубами, которые открывались при каждом слове.

Дождавшись чеченку он поздоровался с нею и,[399] узнав, что хозяин дома, только[400] был в мечети, объявил ей, что[401] у него дело до хозяина.

Мать взяла из рук девочки кувшин и[402] что-то сказала ей. Девочка побежала вверх по улице.

Женщина вошла в саклю, всадник остался дожидаться, опустив голову и не глядя вокруг себя.

Приезд нового человека уже возбудил любопытство. Кучка чеченцев, стоявшая у двери третьей сакли с увешанной бараниной, оглядывала его. Два молодых чеченца в шубах в накидку прошли мимо, как будто за делом, только бы взглянуть на[403] приезжего. Но приличие не позволяло здороваться и заговаривать. Приезжий же своим видом показывал, что он этого не желает. В верхнем ярусе чеченка вышла на плоскую крышу.[404]

Дожидался приезжий недолго.[405] Ахты-Бек в шубе, подпоясанной ремнем с кинжалом,[406] медленно шел под гору[407]. Ахты-Бек был почтенный человек, и встречавшиеся давали ему почтительно дорогу. Девочка бежала[408] впереди. Опять приезжий[409] произнес «Селям» — приветствие по[410] чеченски.

Ахты-Бек взглянул в лицо приезжего и[411] узнав его[412] вдруг весь сжался и из гордого и самоуверенного превратился в смиренного и робкого. Ахты-Бек пожал обеими руками руку приезжего и, почтительно взявшись одной рукой за поводья, другою за стремя с правой стороны,[413] произнес:[414] «Благодарю Бога за то, что он принес тебя ко мне. Будь дорогим гостем. Мой дом — твой дом», — и опустил глаза, выражая этим то, что не знает и не хочет знать, зачем так далеко от своего жительства очутился Хаджи-Мурат один, без своих мюридов. Он знал всё это. Уже давно около мечети на камнях обсуживалась ссора Хаджи-Мурата с Шамилем и делались предположения о том, что из этого будет. Были слухи о том, что Хаджи-Мурат заперся в своем ауле и отстреливался от посланных от Шамиля, которые должны были привезти его к Имаму живого или мертвого; были слухи о том, что он бежал и взят Шамилем, и вот он[415] был здесь в ауле, ближайшем к русским, один, без мюридов. Всё это означало многое и Ахты-Бек понимал, что это значило. Но Хаджи-Мурат был кунак и приехал к нему, и Ахты-Бек делал вид, что он ничего не знает и желает только одного: принять и успокоить приезжего.[416]

— Сулейман, лошадь, — крикнул Ахты-Бек вышедшему сыну.

— Спасибо.[417] Она много проехала нынче, — сказал Хаджи- Мурат[418] на лошадь, которую взял под уздцы Сулейман, чуть улыбаясь и[419] порывисто перекинув ногу, как человек, привыкший к услугам других, не обращая внимания на лошадь, придерживая шашку, пошел хромая на балкон перед саклей. У Хаджи-Мурата была сломана давно еще левая нога и была короче другой; но это не мешало движениям его быть быстрыми и порывистыми. Он[420], как будто припрыгивая под своей буркой, подошел к двери сакли, которую поспешно отворил перед ним Ахты-Бек.

[421]Войдя в чистую[422] вымазанную саклю, Ахты-Бек[423] снял с гостя бурку, шашку, пистолеты и повесил на стену, и подложив две подушки на паласы и выйдя за дверь, велел жене готовить чайпильники, а сыну убить барана.

— Не хабар? Ну, что, какие новости? — спросил Хаджи-Мурат вернувшегося хозяина и на корточках почтительно севшего против него.

— У нас нет от тебя новостей.

— Не были у вас конные из Ведено? — спросил Хаджи-Мурат.

— Не были, — отвечал Ахты-Бек, взглянув своими черными блестящими глазами в лицо Хаджи-Мурата. Глаза их встретились, и Хаджи-Мурат понял, что Ахты-Бек всё знает, и его отчаянное положение и намерение перейти к русским. Ахты-Бек понял, что Хаджи-Мурат знает, что он знает, но все-таки из приличия не станет говорить о своем намерении.

— Не были, так будут, — сказал Хаджи-Мурат. — Мы их объехали[424] на Мичике, и они заночуют там, а завтра будут.

— Я слушаю, что прикажешь?

—[425] Мои молодцы остались в лесу за Аргуном, два из них[426] должны придти дать ответ мне[427]. Надо привести их ко мне.

— Сейчас поеду. Какое место за Аргуном?

— От большой поляны, где стог сена, на левую руку, прямо в лес на большую чинару. Там они.

— Сам еду.[428] Жена и сын здесь будут служить гостю.

Хозяин вышел. Хаджи-Мурат сидел задумавшись и вдруг поднял голову, тряхнул ею и улыбнулся.

— Молиться Богу будешь?— сказал хозяин,[429] внося ковер, таз и кумган с водою.

— Буду, — отвечал Хаджи-Мурат и, встав, тотчас же разулся, обмыл ноги и, ровно поставив их, стал на[430] ковер, присел на пятки и закрыл руками глаза и лицо.

Он еще не кончил молитву, когда из овальной, вверху обмазанной двери вышла ханум с столиком, на котором лежали чуреки и чашка,[431] сыр и мед. Она остановилась в дверях и хотела вернуться, но в это самое время Хаджи-Мурат поднялся с колен и, на обе стороны повернув голову, проговорил в последний раз: «Ляилаха-илла-ллах» — «нет Бога, кроме единого Бога» и, надев туфли, сел на подушки.

— Жива? Здорова? Дети здоровы? — проговорил он, не ожидая ответа, ласковым взглядом и словом веселя женщину.[432]

Через несколько времени вошел сын и сел на корточки, прося есть.

Хаджи-Мурат поел и тотчас же лег, подложив пистолет под подушку и покрывшись буркой. Он не спал две ночи, объезжая посланных Шамиля, и теперь, уверенный в гостеприимстве и защите кунака, тотчас заснул. В[433] конце ночи его разбудил хозяин вместе с теми двумя тавлинцами, которые ходили в эту ночь к Воронцову. Хаджи-Мурат вскочил, схватился за пистолет, но тотчас опять положил его. Отслушав донесение мюрида, он встал и быстро оделся и, вместе с хозяином, выехал из аула. Его мюриды пошли пешком. Перед рассветом он простился с хозяином и, в сопровождении четырех мюридов и лошади с вьюками, переехал Аргуни и уже рассветало и на горах был розовый свет, когда он приблизился к месту, где трещали топоры русских рубщиков леса.

* № 10 (рук. № 11).

В тот самый вечер, как Панова назначали в секрет, а майор с широк[олицым] офицером усаживались у Воронцова за вист, в ближайший к Воздвиженской немирной аул въезжало пять всадников. В ауле, как и все аулы, приютившемся к горе так, что гора заменяла задние стены саклей и часть боковых,[434] в ауле шла обычная, тихая и вечерняя жизнь. Муедзин уже прокричал свое призванье, и старики уж помолились и, выйдя из мечети, сидели на бревнах и камнях, беседуя о Шамиле и русских, и о последней победе Шамиля, в которой был убит важный генерал. Женщины — которые шли с кувшинами с водой и за водой под гору, которые разводили огни,[435] и по всему аулу стелился пахучий дым горящего навоза.

* № 11 (рук. № 13).

I

В самый разгар войны Шамиля с русскими в передовой крепости Шахгири или по русски Воздвиженской фельдфебель 2-й роты, Петров,[436] уважаемый и солдатами и офицерами Василий Кононыч, отслуживающий двадцать четвертый год, три раза раненный, с двумя георгиевскими крестами,[437] широкоплечий, сильный, строгий человек с[438] густыми щетинистыми усами, вызвал свою роту на вечернюю зорю.[439] Солдаты в коротких полушубках (был декабрь месяц, снега не было, по ночам морозило) вышли из казарм и своих домиков, стали лицом на восток, и песенники[440] пропели «Отче наш», потом[441] Петров громко передал полученный им от ротного приказ выступать завтра с топорами до зари за Шахгиринские ворота.

— Панов! — крикнул фельдфебель.

— Здесь!

— Кондаков!

— Здесь!

— Никитин!

—[442] Я.. у..

— Троим в секрет за ворота.

[443]После ужина в 9-м часу, — уже было совсем темно, и яркие звезды зажглись над горами, — Панов, Кондаков и Никитин[444] вышли из казарм и с ружьями на плечо пошли по улице укрепления за ворота.[445] Место, где ложились секреты, было в четверти версты от ворот.

Дойдя до этого места, Кондаков снял ружье с плеча, стукнул его о земь и остановился.

— Шабаш, ложись, ребята.

Другие два солдата сделали то же. Хотя курить запрещалось, Никитин все-таки закурил, Панов затягивался из его трубки, и между ними начался разговор.

Никитин был молодой человек, недавно сданный по очереди из большой хорошей семьи Владимирской губернии. Дома осталась молодая еще мать, красавица жена, три брата с женами и ребятами. Никитин, Петра, пошел охотно за брата. Но теперь, как это часто бывает, он раскаялся в своем добром поступке. Тоска съела его. Зачем он бросил богатый дом, родительницу, жену; зачем живет здесь, на чужой стороне, ходит рубить лес без толку и стреляет по татарам? Не мог сжиться Петра с этой жизнью, и курил, и пил он, и тоска всё хуже и хуже одолевала его. Два раза он думал бежать, да и выходил за крепость, но[446] молился и проходило.[447] Особенно тяжело было Петру то, что солдаты товарищи, которые по его соображениям должны были испытывать то же, что и он, не только не понимали его, и когда он заговаривал с ними о своей тоске,[448] смеялись над ним, но, напротив, как будто были совсем довольны своей жизнью и гордились ею.

[449]— Эх, житье, — сказал Петра, садясь на землю и отчищая под собой сухие листья и ветки.

— А чем не житье? — отвечал Кондаков. — Давай трубку-то, будет.

— Люди живут домом, жены, дети, своя дома работа...

— Вот и видно, мужик необтесанный, — сердито крикнул[450] Кондаков. — Дома жена, родители, — передразнивая[451] Петра, повторял Кондаков. — Тут, брат, не жена, а служба царю и отечеству.

— Какая служба! Руби и руби. А она опять вся пуще зарастет, а он.... его мать, на лето засядет в чащу, не вышибешь его оттель, — сказал Панов.

—[452] Небось, картечь выбьет, только б провезть орудие, — отвечал[453] ефрейтор.

— Как же, выбила.

— Вот так-то выбила Слепцова, слышал? (Тогда только что был убит Слепцов, известный генерал.) — А ты говоришь! Ты что сапоги снимаешь? — обратился он к Кондакову, стаскивающему с себя сапоги.

— Да смотрю — стоптал.

— То-то, стоптал, мужик, ходить не умеешь.

— Говорят, так на месте и положили, — сказал барабанщик.

— Уж очень смел был.

— Тут смел не смел, кому обречено.

— Ох хороши сапоги продавал Тихонов, — сказал барабанщик.

— Он домой идет.

— Тоже счастье человеку.

— Да что ж, тебе недолго.

— Как же, недолго. Да я не считаю. Хуже.

Не прошло и часа после их выхода, как впереди их послышался легкий свисток.

— Бери ружья, готовься.

Люди схватили ружья, и щелкнули взводимые курки, два вместе и один Кондаковский после.

— Солдат?

— Мирной, — послышался голос в темноте. — Стреляй не надо, своя.

И показалась темная фигура, одна и другая.

— Стой, не стреляй. Это лазутчики, — сказал Панов.

— А ты верь ему больше.

— Говорю не стреляй.

Панов встал и, неся ружье на перевес, двинулся к показавшимся фигурам.

— Кто идет?

— Своя, своя, мирнòй, — и чеченец рысью подбежал прямо к Панову. — Ружья нет, пистолет нет, шашк нет. Генерал айда, Генерал.

— Вишь дрожит весь сердешный, долго ли убить.

— Вот погоди, смена придет, тогда сведу к дежурному, айда, сведу.

II

В крепости огни в солдатских домиках и в господских блестели ярко. Два дома было самых больших и хороших. Один, в котором жил командующий войсками барон Меллер-Закомельский, другой, в котором жил полковой командир Куринского полка, сын главнокомандующего, флигель-адъютант князь Семен Михайлович Воронцов с своей знаменитой красавицей женой Марьей Васильевной. Все восемь окон его дома, несмотря на сторы и гардины, ярко светились в темноте ночи. В самом доме было светло и весело. В великолепной, по-европейски убранной гостиной, с ковром во всю комнату, с опущенными тяжелыми портьерами, с мягкой гамсовской мебелью, с картинами на стенах, с дорогими темными обоями, с светлыми лампами и свечами, сидело небольшое общество около раскинутого и придвинутого к дивану ломберного стола. Четверо играли в вист-ералаш. На диване сидел молодой, красивый, краснолицый брюнет, бывший гвардеец, командир второй[454] роты; рядом с ним сидела не играя[455] красавица,[456] сама хозяйка, княгиня Марья Васильевна Воронцова. Партнером краснолицего офицера был его батальонный командир, толстый майор, страстный игрок[457]. Партнером князя Воронцова был учитель пасынка князя, московский кандидат.[458] Широколицый офицер проигрывал, и хотя это и было неприятно ему, он в эту минуту не думал этого, весь поглощенный прелестью Марьи Васильевны, сидевшей около него, глядевшей ему в карты, чтоб приносить счастье, как она говорила. Разумеется, было сказано старое: malheureux au jeu — heureux en amour,[459] и как ни недоступна была для широколицего офицера Марья Васильевна, было что-то и в этих словах, и в ее близости, и в ее улыбке, и он делал ошибку за ошибкой.

[460]— Как же вы играете! — вдруг[461] закричал майор, и глаза его хотели выскочить. — У вас был туз.

— Не горячитесь, майор, — улыбаясь сказала Марья Васильевна.

— Виноват, княгиня, не могу. Ведь он зарезал меня.

— Ничего, ничего, ходите.

Игру разыграли, и начались попреки майора, оправдания широколицего офицера и хохот остальных, когда в комнату вошел француз камердинер князя с докладом о том, что его требует кто-то.

— Извините, господа... Ну, ты за меня, Marie, сядешь.

— Согласны? — спросила княгиня, порхая.

— Я очень согласен, потому что вы не умеете играть. Если бы со мной, я бы был не согласен, — сказал шутник.

Робер один кончился. Князя всё не было. Уже в конце второго робера он пришел особенно веселый и возбужденный.

— Знаете, что я вам предложу, если вы согласны?

— Ну?

— Выпьемте шампанского. Василий, подайте.

— Прекрасно. Я готов, — сказал майор.

— Что же это? Vous avez des nouvelles de Chamile?[462] — спросила Марья Васильевна.[463]

— Peut-être.[464]

— Comment? Vous ne voulez pas me dire ce qu’il y a? Nous allons voir,[465] — сказала Марья Васильевна.

Гости выпили шампанского, потом доиграли игру и разошлись.

— Вы завтра[466] назначены в лес?[467] — сказал князь широколицему офицеру, прощаясь с ним.

— Да, а что?

— Так мы увидимся с вами завтра, прощайте, — сказал князь, таинственно и весело улыбаясь.

Когда гости ушли, Марья Васильевна не откладывая подошла к мужу и, взяв его за руку, сказала:

— Eh bien, vous allez me dire ce que c’est.

— Mais, ma chère...

— Pas de «ma chère». C’était en émissaire n’est ce pas?[468]

Разговор их продолжался по-французски.

— Ну, если бы это и был лазутчик, я все таки не могу сказать.

— Не можешь? Так я тебе скажу.

— Ну?

— Хаджи-Мурат сдался.[469] Да?

— Ну, да.

Князь не мог отрицать и только просил жену никому не говорить (правда и некому было говорить, кроме горничной). Правда, что во время их игры приходил лазутчик, который принес известие, что Хаджи-Мурат завтра утром выедет с четырьмя мюридами в Аргунское ущелье недалеко от крепости, с тем, чтобы передаться русским.

Марья Васильевна угадала, потому что толки о выходе Хаджи-Мурата к русским шли уже недели две и приходило несколько лазутчиков с этим известием.[470]

Событие же это было очень важное и радостное для Воронцова. Хаджи-Мурат был один из искуснейших и храбрейших и потому опаснейших для русских наибов Шамиля. Он был сначала на стороне русских и был даже одно время прапорщиком милиции; потом перешел к Шамилю и воевал с русскими четырнадцать лет и почти всегда был победителем. Он делал чудеса: он с своими конными отрядами делал неимоверные переходы, появлялся там, где его не ждали, с необычайной смелостью и верностью расчета нападал, побивал и уходил. Он врывался в города, в которых были русские войска, грабил, разорял и уходил. Он похитил ханшу из ее дворца со всем ее штатом и имуществом. Он был сам храбрец, силач и джигит, и был смелый, умный и счастливый военачальник.

Он становился всё сильнее и сильнее, и популярнее и популярнее в Дагестане, так что Шамиль стал бояться его. В 1851 году, придравшись к неуспеху его похода в Табасарань, Шамиль решил сместить его с наибства и потребовал от него всё его имущество. Хаджи-Мурат отказался, заперся в укрепленном ауле и приготовился к защите. Но власть Шамиля была так сильна, что Хаджи-Мурат видел, что он не устоит, и[471] убежал в Чечню. И[472] оттуда вел переговоры через лазутчиков.[473]

Так вот кто был Хаджи-Мурат, которого завтра ожидал Воронцов.

[III][474]

В то самое время, как шел этот разговор между мужем и женой о Хаджи-Мурате, за пятнадцать верст от Воздвиженского в чеченском ауле, этот самый Хаджи-Мурат лежал[475] в сакле своего кунака, не раздеваясь, с кинжалом и одним пистолетом за поясом, другой лежал подле него вместе с шашкой и ружьем. Облокотившись на жилистую руку, он спал чутким сном, который был нужен ему после трех бессонных ночей путешествия — бегства от Шамиля.

В сакле вместе с ним лежал его любимый мюрид Аслан-Бек, могучий красавец юноша с оттопыренной, как у детей, чуть покрывавшейся пушком верхней губой, и с выпуклыми добрыми бараньими глазами. Он спал раскинувшись навзничь, так что высокая грудь его с черными хозырями на белой черкеске была выше откинувшейся свеже-бритой синей головы, с которой свалилась черного курпея папаха. Аслан-Бек спал тоже во всем оружии. В сакле, как и все сакли без окон с узким продольным отверстием, догорали сучья в камине, и в печурке горел в черепке с маслом фитиль.

Хозяин сакли хмурый чеченец с длинным носом и нависшими бровями, мягко ступая в разбитых чувяках, только что вошел в скрыпнувшую дверку. Хаджи-Мурат, услыхав этот скрып створчатой дверки, вскочил и, прямо сев, взялся за пистолет. Аслан-Бек не тронулся и продолжал всхрапывать.

— Не хабар? Что нового? — спросил Хаджи-Мурат, узнав хозяина. — Вернулся? — спросил Хаджи-Мурат, как будто никогда не спавши. Он спрашивал про посланного им того самого чеченца, брата хозяина, которого солдаты встретили в секрете.

— Нет еще, — отвечал хозяин. — Только хорошо ли ждать здесь? — и хозяин рассказал Хаджи-Мурату, что в ауле узнали и хотят захватить Хаджи-Мурата на выезде.

Убегая от Шамиля, Хаджи-Мурат доехал до ближайшего к русским аула, в котором у него был кунак Саффедин, дядя той второй жены чеченки, которую пять лет тому назад взял из Чечни Хаджи-Мурат и которая теперь оставалась в горах во власти Шамиля.

Хаджи-Мурат не решался въехать со всеми пятью своими нукерами в аул и, оставив своих четверых спутников в лесу в ущельи, в сумерках во время третьего намаза, въехал только с одним Аслан-Беком в аул, к сакле Саффедина. Саффедин[476] принял его, уложил спать гостей, убрал лошадей и послал своего брата к русским,[477] стараясь сделать всё это тихо и незаметно.

Но женщины с крыши видели, как два всадника подъехали к сакле Саффедина, и через два часа весь аул знал и уже догадывался про то, кто были эти гости. Саффедин сейчас узнал от жены, которой это сказала прибегавшая к ней соседка, что старики решили выслать караулы вокруг аула и не выпустить приезжих, а доставить их Шамилю. По десяти ребят с ружьями были высланы к обоим выездам. За этим пришел Саффедин. Он говорил, что нужно пользоваться временем и выезжать, пока не рассвело.

— Лошади? — спросил Хаджи-Мурат.

— Оседланы.

Хаджи-Мурат вскочил, прихрамывая мягкими шагами подошел к Аслан-Беку,[478] мягко толкнул его[479] ногой под спину.

— Вставай! Ехать, — и привычшми движениями в привычные места засунул пистолеты, надел шашку, ружье, бурку и вышел на двор.[480]

Гнедой мерин его, накормленный, но не поенный, приветственно заржал. Лошадей вывели на улицу. На стук копыт по камням улицы чья-то голова высунулась из двери соседней сакли. Пробежал какой-то человек в гору, к мечети.

Было[481] темно[482], но совершенно ясно и, казалось, светили звезды. Горы казались черными. Прихватив ружье, Хаджи-Мурат вложил изувеченную, короткую, но сильную ногу в узкое стремя и, беззвучно, незаметно перекинув мускулистое тело, неслышно сел на высокую подушку седла.

— Бог да воздаст тебе, — сказал он хозяину, державшему лошадь. — Когда придет брат, пришли его в лес, — прибавил он, вдевая другую привычную ногу в стремя, и[483] лошадь, как будто часть его, тихими шагами понесла его под гору аула.[484] Аслан-Бек ехал за ним. Хозяин в шубе, быстро размахивая руками, почти бежал за ними, перебегая то на одну, то на другую сторону узкой улицы. У выезда через каменную дорогу показалась движущаяся тень, потом другая.

— Кто едет? — крикнул голос.

Но не успел он выговорить этого, как Хаджи-Мурат пригнулся,[485] лошадь сама рванулась сначала рысью, а потом вскачь по направлению к сторожам.[486] Хаджи-Мурат выстрелил из пистолета и, выхватив шашку, погнался за[487] одним бегущим под гору.[488] Бегущий соскочил под кручь и[489] в это время щелкнули два выстрела и просвистели две пули. Выстрел Хаджи-Мурата попал в спину молодому чеченцу.

— Ах, собака, убил меня, — завизжал он.

С такой же быстротой и определенностью, с которой Хаджи-Мурат бросился на сторожей, он теперь так круто повернул лошадь, что она, поскользнувшись, заскрипела по плитам камня задней ногой, и пустилась свободным легким скоком под гору. Аслан-Бек не отставал от него.

Отскакав шагов триста, Хаджи-Мурат остановил лошадь, вдохнул сырой воздух лощины и леса, к которому они спустились.[490]

— Стой! — тихо сказал ему Хаджи-Мурат и, остановив часто дышащую лошадь, стал прислушиваться. Внизу шумела река Аргунь[491]. Но[492] вот сзади запели петухи в ауле и вслед за тем закричали, заливаясь шакалы в темном лесу налево. К этому темному облетевшему лесу[493] и направился Хаджи-Мурат. Проехав без дороги[494] шагов сто и въезжая в лес, Хаджи-Мурат опять остановился и, забрав много воздуха в свои могучие легкие, выпустил его с пронзительным визгом и замолк.

Через минуту такие же визги повторились из леса, и Хаджи-Мурат поехал по направлению этого визга.

Через пять минут езды, сквозь стволы чинар, точно как будто они бежали, стал блестеть огонь, и на поляне завиднелась белая стреноженная лошадь, другая — темная и[495] тень человека, закрывавшая огонь.

С четырьмя нукерами сидел и рыжий брат Саффедина, возвратившийся от Воронцова с известием, что Воронцов будет ожидать Хаджи-Мурата утром в Аргунском ущелье.

— Хорошо, — сказал Хаджи-Мурат, доставая из кармана черкесский кошелек, дал золотой чеченцу, потом велел растреножить лошадей и одному Темир Садыку стать верхом на дороге к аулу, с тем, чтобы в случае погони дать знать ему.

До зари оставалось недолго. Оставшееся время употребили на то, чтобы обчистить одежду, оружие и лошадей, с тем, чтобы в красивом виде выехать к русским.

[IV][496]

Рано утром до зари вторая рота, та самая, из которой трое ходили в секрет, вышла за Шахгиринские ворота и стала рубить лес. Туман, сливавшийся с дымом от костров, начинал подниматься кверху, и солдаты, рубившие лес, прежде не видавшие, стали видеть друг друга и видеть дорогу, шедшую через лес.

На этой дороге сидели на барабанах вчера игравший в вист с Воронцовым ротный командир и пил и закусывал с своим субалтерн-офицером.

В это время по дороге из крепости показался длиннолицый белокурый командир полка с своим адъютантом, казаком и чеченцем-переводчиком.

Воронцов ехал верхом на своем красавце[497] английском жеребце и, увидав[498] ротного, кивнул ему головой. Ротному подал вестовой его небольшого, сытого каракового кабардинца[499] и он, сев на него, подъехал к начальнику.

— Возьмите шестую роту и пойдемте со мной.

— Слушаю.

Через десять минут рота была собрана и, с песенниками впереди, двинулась по дороге. Воронцов и ротный ехали впереди.

— Неужели вы не догадываетесь, куда мы едем? — улыбаясь, спросил Воронцов.

— Нет.

— Хаджи-Мурат вышел и сейчас встретит нас.

— Не может быть!

— Да. Всё-таки рассыпьте стрелков.[500]

В это время переводчик подъехал к Воронцову.

— Вот она идет, — сказал[501] он, указывая на показавшихся из за дерев всадников.

Воронцов[502] сел на лошадь и поехал навстречу.

Хаджи-Мурат ехал впереди на[503] белогривом коне, в белой черкеске и в чалме на папахе.

— Берегись! — закричали вдруг из лесу, и затрещало дерево и из невидного тумана стала с треском спускаться ветвистая чинара.

— Берегись, аль оглох, — закричал кто-то на[504] солдат, тащивших[505] сучья с дороги. Офицеры только успели отскочить.[506] Но[507] солдаты или не слыхали или не рассчитывали, что дерево захватит их, не отбежали, и чинара, ломая сучья, с грохотом ударилась о землю,[508] прикрыв собою[509] обоих солдат. Один из них оказался безвреден, только суком разорвало его новый полушубок. Другой же лежал прижатым за живот сломанным суком, как гвоздем, к земле и громко стонал. Солдат этот был Никитин. Солдаты бросились к нему, с трудом выпростали его из-под дерева и положили[510] в стороне от дороги. Воронцов послал за доктором и носилками и слезши с лошади вместе с доктором рассматривал рану Никитина.

Ротный командир, отводивший стрелков и не видавший того, что случилось с Никитиным, первый встретил Хаджи-Мурата. Встретившись с офицером,[511] он, приложив руку к сердцу, сказал что-то по татарски, но, видя, что[512] его не понимают,[513] заговорил по русски:

— Хаджи-Мурат — моя — у русских. Шамиль нету. Воронцов надо.

— Вот он, Воронцов, — сказал[514] ротный, весело улыбаясь, поворачивая лошадь назад к подъезжавшему Воронцову. Ему радостно было встретить дружелюбно этого страшного человека, столько помучившего их и побившего русских, и, кроме того, вся фигура этого молодцеватого, с короткой, обстриженной бородкой и блестящими, не бегающими, а внимательно и удивительно ласково смотревшими глазами, невольно привлекала и подбодряла.

Несмотря на то, что они третий день были на пути и ночевали в лесу, вид не только Хаджи-Мурата, но и всех пяти человек его свиты был молодцеватый, воинственный и щеголеватый. Лошади, одежда, бурки, приподнимаемые сзади винтовками, и в особенности оружие было чисто и красиво, и лица были спокойные и достойные. Особенно выделялись из свиты: один молодой красавец, тонкий, как женщина, в поясе и широкий в плечах красавец юноша лезгин, с чуть пробивающейся русой бородкой, не спускавший глаз с Хаджи-Мурата; и другой, без бровей, без ресниц, с красными глазами, красной подстриженной бородой и старым шрамом через нос и лицо. Этот был хмурый и смотрел на уши своей[515] поджарой ногайской лошади.

Никитина[516] понесли на носилках в крепость, и между солдатами стало известно, что вышел к нам главный наиб Шамиля, и бывшие к дороге выбежали посмотреть. Офицер крикнул было на солдат, но полковой командир остановил его.

— Пускай посмотрят своего старого знакомца. Ты знаешь, кто это? — спросил он у ближе стоявшего солдата.

— Никак нет-с, Ваше Сиятельство.

— Хаджи-Мурат. Слыхал?

— Как не слыхать, Ваше Сиятельство, били его много раз.

— Ну, да и от него доставалось.

— Так точно, — отвечал солдат довольный тем, что удалось поговорить с начальником.

Хаджи-Мурат подъехал к Воронцову и, наклонив голову, прижал правую руку к груди и сказал:

— Отдаюсь в волю великого падишаха русского и буду служить ему.

Воронцов выслушал переведенные ему переводчиком слова и протянул руку в замшевой перчатке Хаджи-Мурату. Тот пожал руку, и еще сказал, что он рад тому, что первый начальник русский, с которым он имеет дело, сын великого сардаря (главнокомандующего).

— Люди эти, мои нукера будут так же как и я служить русским, — прибавил он, указывая на своих.

Воронцов оглянулся на них и кивнул им головой. О свите было уже выговорено через лазутчиков.

Воронцов повернул свою лошадь и, пригласив Хаджи-Мурата ехать с собой рядом, поехал назад к крепости.

Свита Воронцова и Хаджи-Мурата поехала сзади. Солдаты, между тем, собравшись кучкой, делали свои замечания.

— Сколько душ загубил, проклятый, теперь поди как его ублаготворять будут, — сказал один.

— А то как же, правая рука Шамиля. Теперь небось!

— А молодчина! Что говорить! Джигит!

— А рыжий-то, рыжий, как зверь косится.

— Ух, собака, должно быть.

Говорили и об Никитине. Все жалели его.

— Как же, кричат: берегись, — не слышит.

Воронцов с трудом сдерживал свою радость. Он недавно был на Кавказе, и вот ему удалось первому выманить и принять главного, могущественнейшего, второго после Шамиля, врага России.

Одно было неприятно: в Воздвиженской жил генерал Меллер-Закомельский и по настоящему надо было ему донести и через него вести дело, а он сделал всё это сам. Как бы не было неприятности. Но в сущности не посмеет обидеться.

Подъехав к дому, Воронцов передал адъютанту нукеров Хаджи-Мурата, а сам ввел его к себе в дом и представил жене.

Оставив Хаджи-Мурата в гостиной с женой и шурином, Воронцов прошел в канцелярию сделать распоряжение об отправке курьера к отцу, в Тифлис.

В канцелярии адъютант объявил Воронцову, что необходимо дать знать воинскому начальнику Меллер-Закомельскому и что вообще и сначала надо было дать знать ему. Действительно так нужно было поступить. Воронцов[517] не подумал об этом, теперь же велел написать донесение.

Когда он, окончив эти дела в канцелярии, вернулся к себе, он увидал своего пасынка Бульку на коленях у Хаджи-Мурата и кинжал Хаджи-Мурата на Бульке.

— Он прелестен, твой разбойник, — сказала Марья Васильевна мужу. — Булька стал любоваться его кинжалом. Он подарил его ему. Надо будет отдарить его.

Воронцов подошел к Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат, не вставая, подарил его своей заразительной улыбкой белых зубов из под черных стриженных усов; гладя мальчика по курчавой голове, проговорил:

— Джигит! Джигит!

Переводчик же передал Воронцову желание Хаджи-Мурата совершить молитву.

Его отвели в уборную, но ему не понравилось, и он вышел в сарай и там, разувшись, сделал омовение и стал с своими нукерами на молитву.

Всё было бы хорошо, но в это время рыжий, старый генерал барон Меллер-Закомельский, узнав о том, что из гор вышел Хаджи-Мурат и явился не к нему, а к Воронцову, вышел из себя и послал тотчас же за Хаджи-Муратом своего адъютанта.

Воронцова застал адъютант за обедом. Он попросил подождать и тотчас же отправился с Хаджи-Муратом к Меллеру.

Умная Марья Васильевна поняла, что тут что-то не так и, несмотря на успокоение мужа, пошла вместе с ним к генералу.

— Vous feriez beaucoup mieux de rester, c’est mon affaire, pas la vôtre.[518]

— Vous ne pouvez pas m’empêcher d’aller voir madame la générale.[519]

— Можно бы в другое время.

— А я хочу теперь.

Так поговорили муж с женой, остановившись на крыльце. Хаджи-Мурат, опустив глаза, делал вид, что он не замечает, но блестящие глаза его играли. Наконец они пошли все трое. Хаджи-Мурат оказался хромым. Одна нога его была короче другой. Но он шел все-таки легко в своих мягких черных чувяках.

Когда они вошли, Меллер с мрачной учтивостью проводил Марью Васильевну к жене. Адъютанту велел проводить Хаджи-Мурата в приемную и не выпускать, а князя Воронцова строго попросил к себе в кабинет, и сам прошел в дверь вперед его.

— Какое вы имели право вступить в переговоры с неприятелем без моего ведома? — сказал он, затворяя дверь.

— Ко мне пришел лазутчик и объявил желание Хаджи-Мурата, — отвечал бледнея гордый Воронцов, не привыкший к такому обращению.

— Я спрашиваю, какое вы имели право?

— Как вы хотите, барон, чтобы я отвечал вам на такой вопрос?

— Я вам не барон, а Ваше Превосходительство.

И тут вдруг прорвалась долго сдержанная злоба барона. Он высказал всё: и то, что они, кавказцы, здесь проливают кровь, а петербургские авантюристы приезжают, чтоб у них из под носа выхватывать награды. Это не честно.

— Я не позволю вам этого говорить.

— А я вам не позволю...

— Молчите или я...

В это время вбежали две жены и бросились на мужей. И стали мирить их. Воронцов признался, что он был неправ. Барон признался, что он погорячился.

Решено было оставить Хаджи-Мурата у Меллера и послать к начальнику левого фланга.

[520]В это время Никитин, зная, что он умирает, лежал в лазарете причастившись и исповедывавшись и разговаривал с пришедшим к нему Кондаковым.

— Слава Богу, — говорил он, между стонами, — развязала меня Царица Небесная, сколько бы еще грешить пришлось. Ведь я нынче ночью бежать к Шмелю хотел. Теперь одно только бы: хозяйка замуж вышла да брат матушку не оставил. А мне хорошо. Тут же сразу молча попросил свечку в руки и помер.

————

Через день пришло приказание отправить Хаджи-Мурата с его мюридами в Грозную и оттуда в Тифлис.

[Редакция третья — 1897 г.]

* № 12 (рук. № 15).

[521]Хаджи-Мурат родился в 1812 году в небогатом аварском семействе Гаджиевых. Дед его был уважаемый всеми человек,[522] ученый и набожный старик,[523] ходивший в Мекку и носивший чалму. Отец его был[524] известный джигит и храбрец. Мать Хаджи-Мурата красавица[525] Ханум была взята ханьшей Паху-Бике во дворец ханов и выкормила Умар-Хана. Уже после этого она родила[526] сына, которого назвала Хаджи-Муратом.[527] Ханьша полюбила[528] кормилицу и ее сыновей. Старший Осман и Хаджи-Мурат часто приходили во дворец и играли с молочными братьями Умар-Ханом и Буцал-Ханом.[529] Молодые Гаджиевы, Осман и Хаджи-Мурат, были как орлы смелы, ловки и сильны,[530] особенно Хаджи-Мурат, и умны, и молодые ханы любили их. Они вместе охотились, вместе джигитовали, вместе[531] играли с девушками. Но дед Хаджи-Мурата любил мальчика по-своему и не радовался на его молодечество, а хотел сделать из него муллу, кадия, ученого и набожного человека. «Богатство мирское остается здесь, — говорил он, перебирая четки, — нужно добывать богатство вечной жизни». И потому Хаджи-Мурат обучался сначала дома арабск[ой] грамоте, потом отдан в муталимы к соседнему мулле. С этим соседним муллою пришел в один вечер мулла из[532] гор и в мечети стал проповедывать. Он сказал: (Ист.[533] Сборник 2, стр. 12, прим. отчеркнутое).

Слова эти[534] запали тогда в душу Хаджи-Мурата, в особенности то, что[535] [ханы] не ведут войны с неверными. Он решил тогда же вести эту войну и для этой цели решил бежать к горцам к Кази-Мулле, тогда царствовавшему в горах. Не говоря о том, как хорошо, богато жилось там людям, главное, что прельщало его, было то, что там была возможность всегда участвовать в газавате, т. е. в войне с неверными.

Он слышал, что раны, полученные в газавате, не болят.[536] А если убьют в газавате, то пойдешь без суда в рай, а если победишь, то тебе слава в этом мире.

Решив бежать в горы с товарищем, они приготовили для этого товар, потом перешли в мечеть за оградой.[537]

................................................................................................................................................

................................................................................................................................................

Бегство не удалось, и они воротились, главное, потому что в это самое время[538] к их ханству, которое было под властью русских, подступил Кази-Мулла.[539]

Паху-Бике собрала войско и выставила против врагов. Произошла битва: Кази-Мулла был отбит, но в этой битве был убит Абдулла, отец Хаджи-Мурата.

[540]Хаджи-Мурат ушел от своего муллы с тем, чтобы[541] участвовать в битве, но когда он пришел, всё уже было кончено, и он застал только похороны отца; как несли его на носилках покрытого черной буркой и как Ханум шла за ним с другими женщинами и рвала на себе волосы.

Хаджи-Мурат остался в[542] ауле и опять сошелся с Абунунцал-Ханом и с ним вместе увез ему жену.[543] Через два года с милицией ходил под Гергебиль, где[544] в первый раз убил человека. Он сражался с горцами и Кази-Муллой за смерть своего отца.

В этом сражении[545] был убит и Кази-Мулла и слышно было, что на место его Имамом[546] избран был Гамзат-Бек. Всё это слышал Хаджи-Мурат издалека, но всё это перестало занимать его. Он забыл всё то, что так поразило его в проповеди Муллы-Магомета, и весь теперь отдался увлечению молодечества, которому много помогала его дружба с молодым ханом и любовь к нему ханьши Паху-Бике. На празднике Курбан-байрам он обскакал всех и лошадь его [была] вся увешана кинжалами и увязана платками, так что насилу могла идти. На праздник весны, когда выезжают в первый раз с плугом, он, засучив рукава и штаны, бегал и тоже обежал всех и обвешанный кинжалами был введен в круг. Он же одним ударом шашки срубил[547] голову барану и разрезал платок. Это было самое лучшее, бодрое, веселое время, такое, когда человек живет только своей жизненной силой, а ее было много у Хаджи-Мурата. В это время он женился, увезя жену из Гоцатля. Родные выплатили за нее[548] калым, и она осталась. Так продолжалось два года счастливой, беззаботной жизни, дружбы с ханом. Дед Гаджиев жалел о том, что Хаджи-Мурат не будет ученый, но помирился с этой мыслью. В горах между тем шло дальше и дальше учение тариката. Хаджи-Мурат не обращал на него внимания.[549] Так прошло два года, когда Гамзат в начале августа, завладев окружными аулами[550] (Ист. Каб. полк, II т., 31 стр. и след., отчерки).[551]

Хаджи-Мурат[552] вспоминал теперь это страшное время, в особенности по той внутренней борьбе, которая шла в нем во всё это время. Гамзат-Бек был имамом и вел газават и потому Хаджи-Мурат сочувствовал ему. Когда ханьша Паху-Бике колебалась послать ли сына к Гамзат-Беку, Хаджи-Мурат советовал послать, советовал принять Гамзата и[553] отделиться от русских. Когда[554] вернулись с проткнутыми носами послы, он же советовал ехать и Абунунцалу и поехал с ним. Здесь в первый раз Хаджи-Мурат увидал Шамиля. Шамиль был тогда молодой человек, приближенный мюрид Кази-Муллы. Хаджи-Мурат[555] шел к Маме, перешедшему к Гамзату, мимо палатки, когда услышал слова Шамиля к Гамзату: «Куй железо пока горячо. Пока ханы будут ханами, они не дадут народу пристать к нам». Не доходя до палатки Хаджи-Мурат услыхал стрельбу и увидал, что[556] стреляют в нукеров хана. Потом он увидал как (И. К. п., 35, отч.).

Вот тут шла борьба.[557] Хотелось броситься защитить молочных братьев. Но показаться значило погибнуть, и Хаджи-Мурат просидел в сакле и вечером бежал в Хунзах, — хунзахцы сдались, и Гамзат вступил в Хунзах, — и ушел к деду.

* № 13 (рук. № 16).

8 апреля[558] 1852 года[559] вечером Хаджи-Мурат с свитою своих четырех человек и двух приставленных к ним караульщиков, надзирателя нухинца Хамиль-Бека и донского урядника Назарова, раньше обыкновенного возвратился с прогулки.

В Нухе Хаджи-Мурату был отведен небольшой, чистый дом в пять комнат недалеко от мечети и ханского дворца.[560] Подъехав к дому, Хаджи-Мурат слез, отдал повод нукеру и, хромая, вошел на крыльцо и в дом. Муэдзин запел на минарете, и Хаджи-Мурат, разувшись, омыл ноги и стал на молитву. Окончив молитву, стал произносить «Лаиллаха илла-ллах» и произнес это тысячу раз,[561] после каждых двадцати раз произнося «Мугамедунрассулах». Потом он встал, взял арабскую рукопись и стал читать. Он читал эту рукопись теперь третий раз в своей жизни и только теперь ему казалось, что он в первый раз понимал весь смысл ее. В рукописи было сказано: «Истинный магометанин не может находиться под властью неверных. Магометанин[562] не может быть ничьим рабом, все магометане равны. И потому тот не магометанин, кто покоряется другому, особенно неверному, тот не может спастись. Все намазы, посты, странствования в Мекку, жертвы бедным и чтение корана не нужны, если он покоряется и служит неверным. И потому первая обязанность магометанина, если он во власти неверных, есть[563] война против них до тех пор, пока будешь свободен от них». «Лаиллаха иллаллах. Мугамедунрассулах»,— повторил Хаджи-Мурат, закрыв глаза и вспоминая, где он, и что он нынче еще обещал через приезжавшего к нему адъютанта главнокомандующего, которому он обещал провести войска в Дагестан и отвоевать Хунзах, всю Аварию и, если не покорить, то вызвать Шамиля. Он обещал приехать опять в Тифлис к этим неверным собакам, чтобы сговориться с тем самым князем Аргутинским, с которым он воевал и которого разбивал не раз в продолжение десяти лет. — Вот в каком он был положении, и не было из него выхода. Не было выхода, потому что он ушел один, оставив в горах жену и сына. Они должны были выдти с ним вместе, но их задержали, и они были теперь в руках Шамиля. А он знал, что такое Шамиль.[564] Не уйти же ему нельзя было. Шамиль[565] сменил его с наибства, потребовал от него всего его богатства и, когда тот не отдал, послал взять его. Хаджи-Мурат защищался в ауле Бетлагаче и убил несколько человек из посланных Шамиля. После этого нельзя было ожидать примирения с Шамилем. Правда, Шамиль, по просьбе Кибит-Магомета, сказал, что он помирится и простит, но Хаджи-Мурат знал, что это значит. Стоило ему поверить, и он бы погиб. Он попробовал возмутить хунзасцев против Шамиля, но все боялись Шамиля, и он даже едва ушел от людей, подосланных, чтобы схватить его. Вся старая ненависть к Шамилю еще за[566] совет убить ханов, за убийство меньшого вскипела в нем, и он решил бежать к русским, чтобы с помощью их отомстить ему. И он отомстил бы, но Шамиль захватил семью, захватил сына. Он любил сына, он не мог без умиления вспоминать о нем. Но не[567] сын, а мысль о том, что он[568] идет против Бога, что, вместо войны с неверными для освобождения магометан, он с неверными против магометан, убивала его.

Два раза уж он изменял хазавату и теперь третий раз. Прежде он был молод, он не знал, но теперь он не видел себе[569] оправдания. И он вспоминал свои две прежние измены хазавату[570] и всю прежнюю жизнь свою.[571]

* № 14 (рук. № 17).

[572]За несколько дней перед отъездом в Нуху Лорис-Меликов, офицер, состоявший при Воронцове и говоривший по татарски, вызвал Хаджи-Мурата на рассказ о всей своей жизни.

Лорис-Меликову нужно было узнать это, чтобы составить описание жизни Хаджи-Мурата для отсылки государю в Петербург, и он три вечера с ряду приезжал к Хаджи-Мурату и подробно расспрашивал его об его жизни и записывал то из нее, что ему казалось интересно. Хаджи-Мурат же, рассказывая свою жизнь, вновь переживал ее. И это, т. е. подробное и последовательное воспоминание о своей жизни,[573] случилось с Хаджи-Муратом в первый раз за эти года, — двадцать лет его деятельной жизни — ему некогда было вспоминать, — и произвело на него такое новое и сильное[574] действие, что последнее время в Тифлисе и теперь в Нухе он, не переставая, думал о своем прошедшем: вспоминая, распределяя события и поправляя в своих мыслях тот рассказ, который он передал Лорис-Меликову.[575] Всё его прошедшее представлялось ему теперь в воспоминании чем-то особенно важным и прекрасным, и в особенности в первые времена его детства и юности, о которых он и не рассказывал Лорис-Меликову, но которые[576] теперь в первый раз всплыли в его воспоминании и казались ему особенно прекрасными, точно какая-то чудная, не касавшаяся его история. Как только он оставался один, он садился на ковер, доставал ножик из под кинжала и начинал резать палочку и вспоминать.

* № 15 (рук. № 17).

Рассказ этот[577] заставил Хаджи-Мурата вспомнить свою жизнь, вновь пережить ее. Все эти последние 15 лет он, не переставая, жил самой[578] деятельной, горячей жизнью. Теперь же ему нечего было делать и он вспоминал. Приехав в Нуху, воспоминания всей пережитой им жизни еще сильнее охватили его. Вспоминая теперь, как он рассказывал Лорис-Меликову, он поправлял себя, поправлял и, главное, переживал сначала всё то, чтò было с ним с самого раннего детства и что ни для кого не было важно, кроме как для него одного. Для него же всё это было особенно важно, и всё это, особенно первое детство, он помнил, как будто это было вчера.[579] И прошедшее представлялось ему со всеми мельчайшими подробностями и таким прекрасным, что он спрашивал себя: неужели в самом деле это был я, который пережил всё это.

Вспоминал он с самого начала и прежде всего вспоминал свою мать, не такою, какою она была теперь, величественной старухой с сморщенными губами и выдающимся подбородком, а такою, какою она была, когда кормила его, — высокой, стройной, с длинными руками и ногами, большими глазами, величественной красавицей в шелковом бешмете с золотыми украшениями.

Он не мог помнить этого, но ему казалось, что он помнил[580] это, так часто ему мать рассказывала про это — как она, раненная кинжалом своим мужем, прижала к свежей ране[581] и не отдала его нукерам хана. Случилось это, как рассказывала это ему его мать и как она пела про это сложенную ею самой песню, из-за того, что Сулейман отец Хаджи-Мурата хотел[582] отнять у матери Хаджи-Мурата и дать ей выкормить ханского сына так же, как она выкормила от старшего своего сына Османа старшего сына хана. Но Патимат ни одного ребенка не любила так, как Хаджи-Мурата, и не согласилась.[583] Сулейман взбесился.

* № 16 (рук. № 19).

[584]Воронцов Михаил Семенович был человек, которых уже нет теперь, и тип, который потерян и непонятен даже для молодого поколения. Воспитанный в Англии, сын знаменитого посланника — это был человек утонченнейшего образования, мягкий, тонкий и вместе с тем твердый и преданный царю и отечеству слуга, лучше говоривший по-французски, чем по-русски, и не понимающий жизни без службы, без власти и без покорности. Он был стар, но еще свеж, бодро двигался и, главное, обладал всей силой тонкого и приятного ума.

28 октября 1852 года[585] князь вышел в своем дворце к обеду в особенно веселом расположении духа. Лисье бритое лицо его приятно улыбалось княгине Дадиани, которую он вел под руку к обеду, вслед за княгиней, которая шла впереди его с князем Орб[ельяни].

— Excellentes, chère amie,[586] — отвечал он на вопрос княгини о том, какие он получил известия с нынешним курьером. — Simon a eu de la chance.[587] — И он за обедом рассказал всем поразительную, необычайную новость — для него одного это не была вполне новость, потому что переговоры велись давно, — что знаменитый храбрейший помощник, наиб Шамиля Хаджи-Мурат передался русским, и именно молодому князю, и привезен в Тифлис.

Весь обед разговор вертелся о Хаджи-Мурате. Кавказский генерал с левого фланга, обедавший у князя и сидевший подле княгини и конфузившийся, очень рад был случаю разговориться и рассказать удивительные походы и набеги этого героя, как он сделал поход один с конницей в день в семьдесят пять верст, как он ворвался в Темир-Хан-Шуру, как похитил вдову хана среди русских войск, как шла легенда о его заколдованности. Теперь Хаджи-Мурат был пленным или перебежчиком в Тифлисе.

Утром на другой день Хаджи-Мурат был представлен Воронцову. В приемной князя сидели дожидаясь человек десять, в том числе и полковой командир с левого фланга, обедавший вчера и нынче приехавший откланяться. Полковому командиру очень хотелось видеть близко того страшного Хаджи-Мурата, с которым он не раз имел дело и которого видел раз издалека в трубу в чалме на белой лошади, окруженного мюридами со значками. Теперь он увидал, как этого самого Хаджи-Мурата проводил по паркету приемной адъютант Главнокомандующего.

Хаджи-Мурат был человек немного выше среднего роста, как все горцы, сухой, тонкий, не столько широкоплечий, сколько широкий от груди к спине, мускулистый, очень загорелый, с небольшой русой бородкой, подстриженными усами и выдающимся подбородком. Выдающеюся чертою его лица были очень широко расставленные глаза и выступы лба на бровях. Он был одет в длинную белую черкеску на коричневом с маленькими галунами бешмете; как у всех горцев, ремень с кинжалом, шашка, на ногах ноговицы с чувяками, на бритой голове папаха с белой чалмою. Он шел, не глядя по сторонам, хромая на одну, короче чем другая, ногу.

Все в приемной, не спуская глаз, проводили его в дверь Главнокомандующего.

— Так вот он какой! Лицо доброе, а какой зверь, — подумал полковой командир, вспоминая, как два года тому назад они нашли перерезанными по приказанию Хаджи-Мурата двадцать шесть человек пленных во взятом ауле.

————

Переход Хаджи-Мурата к русским было важное событие и могло иметь важные для служащих и разнообразные последствия. Для одних это было средство отличиться, приписав себе этот переход, для других средство выгодного положения, пристроившись к сопутствованию Хаджи-Мурата, для третьих надежды в отсутствие Хаджи-Мурата отличиться против тех мест, где он начальствовал.

В тот же день Хаджи-Мурат был принят Воронцовым, вечером, в новом, в восточном вкусе отделанном, театре. Шла веселая пьеска Сологуба. Воронцов был в своей ложе, и в партере появилась высокая фигура хромого Хаджи-Мурата в чалме. Он вошел с своим переводчиком, но просидел недолго и после первого акта вышел, обращая на себя внимание всех зрителей. В Тифлисе в это время гостил в отпуску Полтавцев — веселый офицер с левого фланга, родня Воронцова. Отпуск его истекал, но приезд Хаджи-Мурата мог поправить дело. Он просил оставить его на время при Хаджи-Мурате. Воронцов согласился.

Через несколько дней Воронцов писал следующее военному министру Чернышеву. Письмо было писано по-французски.

(Выписка из «Русской старины», 1881, март, 658—659—660), «Письма кн. М. С. Воронцова к кн. А. И. Чернышеву. 20 декабря 1851 г. (Перевод с французского)».[588]

Так и писал и думал Воронцов и различные другие люди. Эпизод этот был для всех интересный случай; для Хаджи-Мурата же это был страшный, трагический поворот в его жизни.

Правда, он не спал ночи и как зверь в клетке ходил прихрамывая по двум комнатам отведенной ему квартиры.

Он бежал из гор, потому что не мог оставаться и ему надо было отомстить давно уже ненавидимому Шамилю, но семья оставалась в руках Имама. Надо было выручить ее. Сначала Хаджи-Мурат надеялся, что Воронцов выговорит его семью, выменяв ее на пленных, но Шамиль не выдавал семьи. Тогда Хаджи-Мурат попросился ехать в Чечню,[589] чтобы оттуда постараться выкрасть семью.[590]

Попытка выручить семью не удалось, и Хаджи-Мурат вернулся в Тифлис. Здесь беспокойство за семью еще больше охватило его. Он не спал ночи и ходил взад и вперед по комнате. Раз утром Лорис-Меликов приехал к нему и объявил, что имеет поручение от Главнокомандующего.

— И голова и руки рады служить сардарю, — с восточной торжественной учтивостью сказал Хаджи-Мурат, прикладывая сухую жилистую руку к тому месту груди, где белая черкеска перекрещивалась над черным шелковым бешметом. — Отур — садись, — сказал Хаджи-Мурат, улыбаясь и учтиво указывая черноватому, с блестящими глазами и пуговицами, нарядному Лорис-Меликову на кресло. Он всегда особенно ласково встречал Лорис-Меликова и за то, что Лорис-Меликов мог говорить с ним по-татарски, и главное за то, что знал его за любимого (мюрида) адъютанта сардаря.

У Лорис-Меликова был в руке портфель. Он сел. Хаджи-Мурат опустился против него на низкой тахте, расставив ноги в чувяках и ноговицах и опершись руками на колени. Подвижное лицо его приняло тотчас выражение приветливой ласки и почтения.

Когда Лорис-Меликов начал говорить, Хаджи-Мурат опустил голову и внимательно слушал. Лорис-Меликов сказал, что князь прислал его с тем, чтобы просить Хаджи-Мурата рассказать ему всю свою жизнь.

— Я запишу ее, если ты будешь рассказывать медленно (по-татарски нет другого обращения, как на ты) и тогда переведу по-русски и князь пошлет ее самому Государю.

Хаджи-Мурат помолчал после того, как Лорис-Меликов кончил говорить (он не только никогда не перебивал речи, но всегда выжидал, не скажет ли собеседник еще чего), поднял голову, стряхнув папаху назад (он всегда был в папахе), и улыбнулся той особенной детской улыбкой, которою он пленил Марью Васильевну. Ему было приятно знать, что история его, жизнь его интересна Императору, и от этого он улыбался.

— Можно! — сказал он, и сейчас же в его воображении пробежали воспоминания лучших, по его мнению, его подвигов: нападение на Темир-Хан-Шуру — похищение ханьши, завоевание, отбитие огромного табуна, убийство Золотухина, поход в Табасарань.

— Расскажи мне всё, не торопясь, — сказал Лорис-Меликов, доставая из портфеля чернила, перо и бумагу и устраиваясь на столе. — Всё с самого начала.

— Якши (хорошо), якши. Много, что рассказать есть. Много дела было.

— Не успеем в день, два, три дня будем писать.

— С начала начинать?

— Да, с самого начала. Где родился, где жил.

Хаджи-Мурат опустил голову и долго посидел так, потом взял палочку у тахты, достал[591] из-под кинжала с слоновой втравленной золотом [ручкой] булатный ножик и начал ее резать.

— Пиши: родился в Цельмесе, аул небольшой, в горах, — начал Хаджи-Мурат. — И ему вспомнился вечер, врытая в гору сакля с галерейкой и запах кизяка, и мать, сидящая над коровой. — Нас было два брата, старший Осман и я. Мать моя, когда родила Османа, кормила молодого хана аварского Нунцала, и потому мы были вхожи в ханский дворец и играли с детьми ханскими и ханьша Паху-Бике любила нас. Ханов было трое: Булач-Хан, Умма-Хан, молочный брат Османа, и Абунунцал-Хан; мой брат названный и друг. — Джигит был, — сказал Хаджи-Мурат, и Лорис-Меликов удивился, увидав, как слезы выступили на глаза Хаджи-Мурата, когда он упомянул это имя. — Вместе впятером мы джигитовали и вместе воевали. — Первое мое сражение было под Хунзахом, когда Кази-Мулла окружил Хунзах. Кази-Мулла требовал, чтобы ханьша перестала дружить с русскими. Тут я в первый раз стал мюридом, принял хазават. Да это вам не нужно?

— Нет, нужно. Как же?

— А вот. Кази-Мулла второй день стоял под Хунзахом. Наши пешие выходили к лесу и перестреливались. Я сказал Абунунцалу: «выедем верхами с ущелья и ударим в их лагерь». Так и сделали. Мы выехали на заре. Они вели лошадей на водопой. Мы гикнули. Кого убили, кого взяли живыми. Кази-Мулла бежал. Взяли значки. И я здесь в первый раз убил человека. И тот, кого я убил, был мюрид. Когда мы выскакали в гору, они все пустились бежать. Моя лошадь была добрее всех, и я стал нагонять их. Позади всех скакал и сдерживал лошадь молодец хаджи в черной черкеске. Он кричал мне, что убьет, и поворотившись, целил в меня ружьем. Я знал, что, если я побоюсь его и сдержу лошадь, то уйдет от меня до ущелья; если же я не сдержу, он выпустит заряд и не успеет зарядить. Я стал близиться к нему, надеясь, что он промахнется. Он выстрелил. Пуля прожужжала мимо самых ушей. Я наддал ходу и потом в упор выстрелил ему в спину. Он схватился за пистолет, но опять промахнулся. Я догнал его, схватил за повод. Он лежал на луке. Я остановил лошадь. Он свалился на земь. Он поднял глаза к небу, прочел молитву «Ля иллаха иль аллах» и потом сказал: «Ты убил меня. Я мюрид, бился против неверных. Будь мюридом. Нет спасенья без хазавата. Ля иллаха, держи хазават» и умер.

— Что такое хазават и что такое мюршид и мюрид? — спросил Лорис-Меликов.

— А ты не знаешь?

— Я знаю, да желал бы знать всё сначала.

— А сначала был Мулла-Магомет. Я не видал его. Он был святой человек — мюршид. — Он говорил:[592] «Народ! Мы ни магометане, ни христиане, ни идолопоклонники. Истинный магометанский закон вот в чем: магометане не могут быть под властью неверных. Магометанин не может быть ничьим рабом и никому не должен платить подати, даже магометанину. Кто мусульманин, должен быть свободный человек, и между всеми мусульманами должно быть равенство. Кто считает себя мусульманином, для того первое дело хазават, война против неверных, а потом исполнение шариата. Народ, мы отвергнуты законом, мы гости в этом свете, мы все должны будем переселиться в настоящее наше место, чтобы найти спасение. Вот что говорит пророк: тот мой мусульманин, кто не щадит ни жизни, ни именья, ни семейства, кто исполняет волю Корана и исполняет мой шариат. Поступающий согласно моим повеленьям станет на том свете выше всех святых, до меня бывших. «Народ! Клянитесь оставить свои прежние пороки и впредь удаляться от грехов. Дни и ночи проводите в мечети, молитесь Богу с усердием и плачьте и просите его, чтобы он вас помиловал. Когда же настанет время вооружиться против неверных, о том я узнаю по вдохновению свыше и объявлю вам, но до тех пор рыдайте и молитесь. Я самый грешный человек в целом мире. Простите меня, я уже отказался от всего мирского». Так он сказал сначала, а потом, когда Магомет открыл ему всё, он сказал: «Именем пророка повелеваю вам: ступайте на свою родину, соберите народ, прочтите ему наставления мои, вооружитесь и идите на хазават; истребите врагов и освободите братий наших, мусульман. Кто убьет врага или сам погибнет в битве — рай тому награда; если же вы убежите с поля сражения, или через деньги и ложные обещания покорят вас, тогда ваши мечети будут обращены в церкви, вы будете навсегда прокляты, для вас нет спасенья и бойтесь гнева божьего. Вы живете в крепких местах, вы храбры. Один мусульманин должен итти против десяти неверных и не поворачиваться спиной к неприятелю. Кто так будет поступать, тот будет святым и вкусит все наслаждения рая. Вот ваши обязанности! На них благословляю вас». И вот Кази-Мулла повел хазават, а за ним Гамзат,[593] а за ним Шамиль.[594] Так вот с тех пор, как я убил этого мюрида, я стал думать о хазавате. Тогда я еще не стал мюридом. Я и забыл слова этого мюрида. Я вспомнил их только после.[595] Тут вскоре Кази-Мулла был убит и на место его стал Гамзат. Гамзат прислал послов сказать, что если мы не покоримся, он разорит нас. Все аулы перешли к нему, и нам нельзя было защититься, тогда ханьша решила послать сына Омара и меня с ним в Тифлис просить помощи у барона Розена. Тут я в первый раз увидал русских и узнал их.

— И не полюбил, — шутя сказал Лорис-Меликов.

— Нет, не полюбил. Тогда были хуже, чем теперь. Меня не приняли, ничего не дали. В это время был бунт в Кахетии, и я видел, как вешали и гоняли сквозь строй наших.

— Где же это было? — спросил Лорис-Меликов.

— А это было в крепости. Был генерал Гузат. Он казнил. Мы с Омар-Ханом пришли на площадь. Стояли три виселицы, и две арбы были с палками. Солдаты стояли кругом и били в барабаны. Потом вышел чиновник и стал читать по-русски. Потом переводчик прочел по-татарски, что народ бунтовал и вот зачинщиков казнят. А мы знали, что это не зачинщики. А они жили свободно, потом пришли русские, сожгли хлеб, сено, дома, побили жен, детей. Тогда выбрали время и зарезали роту солдат. Потом пришел полк. Хевсуров сила не взяла, они покорились. Спросили: «давай зачинщиков». Старики помолились Богу в мечети. Потом мулла вышел, сказал: «Русские требуют виноватых. Все били русских. А русские требуют девятерых. Надо идти девятерым. Кто пойдет?» Трое сами вызвались, шестерых назначили. Из этих троих удушили веревками, а пять забили палками, шестой убил солдата и сам убился. Я видел всё. Омар-Хан не стал смотреть. А я целый день стоял, смотрел. Сначала повесили, потом водили между солдат голых, те били. Ни один не кричал. Только один старик визжал. А когда шестого захотели вести, он сорвал с себя кандалы, убил ими солдата и сам бросился на штыки и закололся. А генерал жирный, как свинья, сидел на кресле, курил трубку.

— Как же он убил?

— Джигит выхватил руки, взмахнул, — и Хаджи-Мурат показал быстрым могучим движеньем, как это было сделано. — И убил солдата. «Алла-ильаллах», — я запел и весь народ за мной. На нас повернулись солдаты. Мы ничего не могли сделать, но тут я вспомнил про мюрида, какого я убил и какой мне велел быть мюридом, и я решил принять хазават и уговорил Омар-Хана.

Когда мы приехали назад, мы стали уговаривать Паху-Бике бросить русских и впустить к нам Гамзата.

Гамзат-Бек скоро после этого подошел под Хунзах. Гумбетовцы, койсубулинцы, андийцы, карахцы — все приняли хазават и покорились Гамзату. Один аул не хотел признать его имамом, и тогда Гамзат взял аул силой и отрубил пяти человекам голову — одному моему дяде, брату матери. С Гамзатом было двадцать тысяч человек, а у нас в Хунзахе не было трех тысяч. Мы все знали Гамзата. Два года тому назад он бежал к нам от русских, и мы не выдали его. Когда он прислал к ханьше своих мюридов уговаривать ее принять хазават, чтоб не дружить больше с русскими и помогать ему воевать с ними, я стал уговаривать ханьшу согласиться. Она качалась то в ту, то в другую сторону и решила послать к Гамзату кадия Нур-Магомета с стариками и велела сказать, что согласна принять новое учение. Только бы Гамзат прислал ученого человека растолковать это новое учение. Через день старики вернулись к нам опозоренные, за то, что Нур-Магомет и старики воевали против мюридов, он велел им всем проткнуть ноздри, продеть нитки и на нитке к носу привесить по куску лепешки. И чтоб так они пришли к ханьше. Старики пришли в таком виде к ханьше. Когда мы вынули нитки и помолились в мечети, старики рассказали, что Гамзат только мюршид и стоит за истинную веру и ничего не хочет себе, а говорит, что только бы ханьша приняла хазават, он снимет с себя имамство и передаст старшему хану, моему брату Абунунцал-Хану, а сам будет служить ему так же, как отец его Алискендер-Бек служил отцу Абунунцала. Если ханьша и молодые ханы не знают тариката, то он пришлет святого мюршида объяснить истинную веру, но нужно прислать ему аманатов. Довольно ему одного аманата, меньшого сына ханьши — Булач-Хана. Ханша согласилась и послала Булач-Хана с почетными стариками. Гамзат был прямой человек, но с ним был уже лисица — Шамиль, и он придумал всё это, когда Булач-Хан был уже там. — На другой день утром приехали мюриды сказать, что Гамзат хочет всю свою власть отдать Абунунцалу или Умма-Хану и потому просил их обоих приехать к нему в лагерь. Ханьша побоялась послать Абунунцала и послала только Умма-Хана. С Умма-Ханом поехали брат Осман и я. Когда мы въехали на гору, нас окружили мюриды и кричали, и стреляли, и джигитовали вокруг нас и проводили нас к палатке Гамзата. Он вышел к нам с Шамилем.

— Какой он был из себя, Гамзат? — спросил Лорис-Меликов.

— Сильный, твердый человек, невысокий, мужественный. Шамиль всегда был с ним, на две головы выше его. Он подошел к стремени и принял Умма-Хана и повел в палатку. И сказал: (И. К. П.,[596] 33, 34 отчеркнутое чернилами).

Умма-Хан был туп на речи, но сильный, как бык, и тихий. Он не знал, что сказать, и молчал. Тогда я сказал, что если так, то пускай Гамзат-Бек едет в Хунзах. Ханьша и хан с почетом примут его. Но мне не дал и досказать, и тут в первый раз я видел и столкнулся с Шамилем, он перебил меня: «Спрашивают не тебя, а хана». Гамзат-Бек наклонил голову в знак одобрения и позвал Умма-Хана стрелять в цель. Пока мы стреляли, подъехали те же пять мюридов, которые приезжали и утром, и Гамзат поручил им ехать звать Абунунцал-Хана, без которого он не может решить дела. «Поезжайте и вы с ним», — сказал Гамзат нам, приехавшим с Умма-Ханом. — Когда мы приехали и рассказали ханьше и Абунунцалу и как нас встречали, и как зовут его Абунунцала, ханьша — ослабела и стала говорить сыну ехать. Я боялся измены и сказал так Абунунцалу. Он сказал матери, что неразумно отдаваться в руки врагу. — «Ты боишься?» сказала она. Абунунцал никогда ничего не боялся. — «Вели седлать», сказал он мне, и после полуденной молитвы мы выехали. — Хорошо встретили младших ханов. Старшего встретили еще лучше. Зурны, барабаны, дудки, пальба; сам Гамзат выехал навстречу с значками. Я ехал за ханом. Хан пошел с Гамзатом в палатку. И мы видели, как Гамзат посадил его на первое место, рядом с Умма-Ханом. — Нас всех нукеров ханских позвали под гору в другую палатку и стали угощать. Мне было неспокойно на душе, не нравился мне Шамиль, а я видел, что Гамзат без него ничего не делал. Не нравилось мне тоже то, что Булач-Хана не было тут, а его услали в Гоцатль. Когда Абунунцал спросил, где меньшой брат, Гамзат сказал ему, что они как аманата услали его в Гоцатль, но что теперь, когда нет больше врагов, а все заодно служат хазавату, он сейчас пошлет за ним. — Я отказался от угощенья, сказал, что болен, и вышел за палатку. Как я ждал, так и случилось. Только что я вошел в нашу палатку, — она была под горой, — вбежали мюриды, и я услышал выстрелы и крики наших. Двое выбежали, и один тут же упал убитый. Я бросился в гору к палатке Гамзата, где были ханы. Там тоже слышались крики и пальба. По мне выстрелили, но не попали. Я еще был не хромой и легок, я вбежал на кручь, но было уже поздно. Умма-Хан уже лежал в луже крови, а Абунунцал бился с мюридами; половина лица у него была отрублена и висела. Он захватил ее рукой и при мне ударил кинжалом Гамзатого брата и срубил его. Он намернулся на другого, но тут человек двадцать мюридов бросились на него, и он упал.

И Хаджи-Мурат живо вспомнил и лицо своего друга и брата Абунунцала, и вспомнил тот стыд, который он не переставая испытывал за то, что тогда не бросился защищать Абунунцала. Он испугался тогда, но не хотел признаться и сказал не глядя:

— Я хотел рубить, но брат Осман ухватил меня за черкеску, — сказал Хаджи-Мурат, — и сказал: «Оставь, после отплатим за кровь». И в суете мы отвязали наших лошадей и ускакали в Хунзах. На другой день Гамзат с мюридами и значками приехал в Хунзах. Ханьша уехала к моему деду. Гамзат стал править всей Аварией, выписал ханьшу и убил ее.

— Зачем же он убил ее? — спросил Лорис-Меликов.

— Нельзя было. Пролез передними ногами, пролезай и задними. Ханьша не могла простить смерть сыновей. Она потребовала вернуть себе хоть меньшого, Булач-Хана. Но Гамзат не дал его. И опять тот же Асельдер — зверь был, отрубил ей голову. Мы узнали это вечером и сошлись с братом у серебряника решить, как и где взять кровь Гамзата. Мы еще не решили когда, но к нам в лавку пришел Асельдер и стал расспрашивать. Мы поняли, что он знает, что когда-нибудь выдаст нас, и решили дело сделать завтра в пятницу, в мечети во время молитвы. — Так и было. На утро Гамзат призвал к себе деда нашего Дибир-Али и сказал ему: «Мне сказали, что твои внуки задумывают худое против меня. Хотят убить меня в мечети, но я не боюсь никого, кроме Бога и Магомета. И я делаю дело божье. И оно должно совершиться. Только знай, что, если я узнаю, что это правда, я повешу тебя с твоими внуками на одной перекладине». Дед пришел и призвал нас. «Дело плохо. Он всё знает», сказал наш дед. «Что будет, то будет», — сказали мы. Все отстали от нас, остались мы двое с Османом. На утро мы взяли по два пистолета и в бурках вошли в мечеть, вслед за нами пришел Гамзат. Увидав людей в бурках, он остановился и Асельдер[597] подбежал к нам, приказывая снять бурки. Не успел он сказать это, как я скинул плечами бурку, а правой рукой вынул кинжал и по рукоять всадил ему под ребра. В это время Осман выстрелил в Гамзата. Гамзат ухватился за рану и взялся за кинжал, но я добил его в голову. Мюриды бросились на нас и убили Османа, но я убил еще двоих, и в мечеть вбежали наши молодцы и перебили остальных. Тогда Гамзатовы мюриды заперлись во дворце, но мы ворвались туда и которых перерезали, которых побросали с кручи. — Тогда все меня признали начальником над всей Аварией. Но мюриды на место Гамзата избрали Шамиля и, я слышал, собирались итти на Хунзах. Тогда русский генерал Клюгенау прислал ко мне, чтобы я покорился русским, и он защитит меня. Нельзя было бороться одному, и я согласился принять русских.[598]

Хаджи-Мурат остановился и задумался. Он вспомнил, что это была вторая измена хазавату. Теперь была третья.

— Что, ты был уже женат тогда? — спросил Лорис-Меликов.

Хаджи-Мурат помолчал и улыбнулся.

— Меня женили, когда мне было шестнадцать лет. Это моя первая жена. Потом я женился на чеченке. Эта теперь с моими детьми у Шамиля. Вчера был из гор лазутчик, говорил, что Мулла-Ахмет берется выкупить их, если только отдадут двацать пленных и сто золотых. Сто золотых я дам, скажи князю. Без них мне нельзя служить вам. Всё, что я сделаю для русских, падет на голову жены, сына, матери.

— Я скажу. Я буду стараться, — сказал Лорис-Меликов. — Так на чем мы остановились?

— Хлопочи, старайся. Что могу, тебе сделаю. Что мое, то твое. Только помоги у князя. — Да, остановились мы на том, что генерал поручил мне Аварию.[599] И я не пускал к себе Шамиля.

— Ну, а как же хазават? — спросил Лорис-Меликов.[600]

Хаджи-Мурат опять улыбнулся. Очевидно он не хотел говорить правду, но не хотел и обманывать.

— Я хотел держать хазават, но нельзя было. Надо было итти к Шамилю. А Шамиль был мне враг. На нем была кровь и брата Омара и ханьши.

— Все-таки можно было воевать с русскими. Теперь уже это всё прошло и надо рассказать всё, что было, — сказал опять Лорис-Меликов.

— Всё так и было. Шамиль присылал ко мне, чтобы я покорился ему с Аварией. Но я сказал, что не хочу покориться ему.

А только прошу, чтоб он оставил меня, и я сам по себе буду воевать с русскими. На этом у нас остановилось, и всё бы было хорошо. Генерал любил меня. Я ездил к нему, с ним обедал. Он у меня был. Он мне дал награду, деньги, три раза. Прапорщиком меня сделал. Но тут вмешался Ахмет-Хан Кюринский. Он сватался за Солтанет, за дочь Паху-Бике. Но ее не отдали ему. И ему сказали, что я виноват этому.

— Почему же ты? — спросил Лорис-Меликов.

— Не знаю, — отвечал Хаджи-Мурат и, опустив глаза, долго не отвечал. Ему представилась теперь красавица Солтанет, и его тайная любовь с нею. И сватовство за нее Шамхала Тарковского и разлука с ней. — Ее выдали за Шамхала, а не за Ахмет-Хана, и Ахмет-Хан[601] возненавидел меня. Он подослал своих нукеров убить меня, и они ранили мою лошадь, но я ушел от них. Теперь он на меня наговорил генералу, и генерал призвал меня и спрашивал, правда ли, что я пересылался с Шамилем и обещал ему напасть на русских. Я сказал, что неправда. Мы поговорили, и он отпустил меня. Но я видел, что ему наговорили на меня. Я уехал домой. На другой день приехал Ахмет-Хан[602] и сейчас же объявил, чтобы я ехал в крепость.[603] Я поехал. В крепости, как только я сошел с лошади у комендантского дома, на меня бросились солдаты и связали мне руки[604] и привязали к пушке. Комендант вышел и показал мне бумагу. В бумаге писалось, что я передался Шамилю, и что меня надо судить и послать в Темир-Хан-Шуру. Так продержали меня два дня. Моих никого ко мне не пускали. На третий день отвязали от пушки, но рук не развязывали и связанного, пешего, повели в Темир-Хан-Шуру. Я спрашивал, где мое оружие, лошадь? Мне сказали: всё будет цело у коменданта, если я оправдаюсь. Повели меня с конвоем пять солдат впереди, пять назади, один меня вел. На середине дороги у кручи против Цельмеса я рванулся и с солдатом вместе бросился под кручь. Солдат убился на смерть, а я сломал ногу. Я развязался[605] и пополз. Ногу тащить больно было.[606] Пастух увидел меня и стащил в аул. Там меня вылечили. Нога стала короткая.[607] Но тут Шамиль узнал обо мне и прислал наиба звать меня к себе. Я не хотел быть вместе с Шамилем; на нем была кровь братьев и ханов. В тот же день, как был посланный от Шамиля, приехал и посланный от генерала. Он звал меня к себе. Писал, что это была ошибка. Я не ответил ничего и послал письмо Ахмет-Хану. Ахмет-Хан вместо ответа собрал войско и окружил Цельмес.[608]

Меня знали мюриды, пристали ко мне, и мы три дня бились с Ахмет-Ханом. Сила наша уже вся вышла, было двадцать три убитых и толпы окружили нас. Мы думали умереть, но не сдаться. Тут подошли две сотни от Шамиля. Они выручили нас. Мы прогнали Ахмет-Хана, и я поехал к Шамилю. И лисица эта обошла меня. С тех пор я отдался хазавату и с Шамилем вместе воевал с русскими.

Тут Хаджи-Мурат подробно рассказал все свои походы и убийство Злотницкого, и набег на Темир-Хан-Шуру, и похищение ханьши.

— Мне не дано было отомстить Ахмет-Хану. Я везде искал его, но он бегал от меня. И умер своей постыдной смертью. Я все-таки хотел отомстить ему, и я взял его вдову ханьшу и увез ее. Но когда она пала мне в ноги, мне стало жалко. Я не велел бесчестить ее и держал ее, как ханьшу, пока ее выкупили.

Так шло до прошлого года. Тут Шамиль стал бояться меня. Он отобрал у меня мое именье и требовал меня к себе. Я не поехал. Он прислал взять меня. Я отбился и вышел к Воронцову. Только семьи я не взял. Мать там.

Лорис-Меликов записал всё это. Воронцов послал записку к Государю. Вскоре после этого Хаджи-Мурат стал проситься в Нуху и переехал туда.

[Редакция четвертая — 1897 г.]

* № 17 (рук. № 21).

ХАДЖИ-МУРАТ

Хаджи-Мурат был второй сын Мухамеджана, третьего сына аварского хана. В 1830 году он в первый раз был на войне и в первый раз убил человека. Было это так. Кази-Мулла, тот, который поднял весь Дагестан и Чечню против русских и проповедывал хазават, что значит священную войну с неверными, в феврале 1830 года окружил Хунзах, столицу аварского ханства, и требовал, чтобы аварцы приняли его новое учение тариката и хазавата, истинного магометанства, по которому мусульманин не может жить под властью неверных и должен воевать с русскими. Аварским ханством правила в это время умная вдова ханьша Паху-Бике с тремя сыновьями, молодыми ханами. Ханьша не хотела ссориться с русскими и не покорилась Кази-Мулле.[609] Тогда Кази-Мулла подступил к Хунзаху, столице Аварии, и с раннего утра началась битва.[610]

Хунзах стоит на высоком, плоском месте. Кази-Мулла шел прямой дорогой, ведущей из ущелья. И все силы аварцев

* № 18 (рук. № 21).

ХАДЖИ-МУРАТ

[611]Это было в 1830 году.[612] Кази-Мулла, первый мюршид на Кавказе,[613] подступил с своими[614] мюридами к Хунзаху в Аварии,[615] и послал послов к ханьше Паху-Бике сказать ей, что начался хазават и[616] что, если аварцы не присоединятся к нему, он разгромит Хунзах и силою заставит их воевать с русскими. Ханьша сказала послам, что она обещала русским[617] быть верной им и не изменит своего решения.[618] И на утро войско Кази-Муллы, конные и пешие, стали по двум дорогам спускаться к ущелью, из которого шла дорога в Хунзах. Аварцы выслали своих на гору над ущельем.[619]

Мюриды остановились и с противуположной горы стреляли из винтовок в аварцев, стоявших против них. Аварцы отстреливались от них. Так[620] продолжалось все утро,[621] но к полдню[622] аварцы увидали, как выехала из-за горы кучка людей с красными значками. Это был сам Кази-Мулла и вслед за ним из-за горы, как муравьи, высыпали мюриды и закрыли всю гору, и пешие и конные стали спускаться в ущелье.[623] И когда спустились,[624] запели «Ляилаха-илла-ллах» и пустились на другую сторону горы.[625] В это время[626] старший из молодых ханов Абунунцал-хан стоял с сотней лучших молодцов[627] за выступом ущелья[628] там, где ручей падает со скалы в русло речки.[629] Рядом с Абунунцалом стоял молочный брат его Хаджи-Мурат, молодой джигит, славный в горах своей силой и ловкостью. Хаджи-Мурат еще ни разу не бывал в битве и, как молодой, застоявшийся конь, рвался к работе. Из-за шума ручья[630] стоявшим в засаде плохо слышно было то, что делалось на горе, и Хаджи-Мурат то и дело уезжал вперед по ущелью, чтобы видеть и слышать, что делается на горе.

— Спускаются. Время! — крикнул он, возвращаясь к[631] засаде. И в то же время, из-за шума воды, слышно стало гиканье и пение мюридов впереди их, не далее двухсот шагов. Молодой Абунунцал-хан выпустил[632] коня, и вся сотня тронулась за ним, визжа подковами по камню. Хаджи-Мурат как был впереди, так и остался впереди всех. Только он выскакал за поворот, лицом с лицом столкнулся[633] с мюридами, скакавшими мимо них под гору, через ручей и на гору по каменистой дороге. Хаджи-Мурат на скаку вскинул винтовку и пустил свою пулю в скакавших, те, которые были за ним, сделали то же.[634] Мюриды, не доскакавши до ручья, стали останавливать расскакавшихся лошадей,[635] поворачивая их назад; те, которые были за ручьем, продолжали скакать вперед к Хунзаху. Два мюрида остановились и вскинули ружья. Абунунцал[636] наскакал на[637] одного из них и ударил его шашкой. Другой выстрелил из пистолета, и лошадь Абунунцала упала на передние колена, и Абунунцал старался поднять ее, но[638] черный мюрид на белой лошади, в черной папахе[639] замахнулся на него шашкой. И он бы срезал его если бы Хаджи-Мурат, подскакав,[640] не ударил его[641] грудью своей лошади так, что лошадь зашаталась. Мюрид[642] оглянулся и, увидя, что он один, а врагов много, пустил лошадь вдоль ущелья. Хаджи-Мурат поскакал за ним.[643]

— Не подскакивай, кричал мюрид, грозя вынутой винтовкой. — Убью!

— Стреляй, — кричал Хаджи-Мурат. Мюрид выстрелил. Пуля его не попала. В это время ущелье сузилось. Камни загораживали дорогу, и лошадь белая стала останавливаться. Хаджи-Мурат настиг и выстрелил в спину мюрида.

— Алла! — закричал мюрид,[644] схватившись за живот, и остановил лошадь. — Ты убил меня. Так будь же ты мюридом, служи Богу и Магомету. Нет Бога, кроме Бога и Магомета, пророка его.

И[645] черный мюрид упал.[646] Около них никого не было. Вдали слышались крики и стрельба. Мюрид лежал на спине, папаха сбилась, открыв бритую голову.[647] Красивое сухое лицо бледнело, глаза закатились и рот с[648] черными, подстриженными усами равномерно зевал и,[649] с каждой зевотой, поднималась и опускалась высокая грудь под черными хозырями черкески.

— Будешь мюрид. Алла илляха,[650] — проговорил мюрид и[651] еще раз зевнул.[652]

Лошадь мюрида между тем отошла от них и стала пить. Хаджи-Мурат подъехал к ней и, поймав ее,[653] вернулся к умирающему.[654]

Лошадь мюрида, увидав умирающего хозяина, фыркнула и остановилась. Хаджи-Мурат слез, стреножил лошадь и подошел к мюриду, чтобы поднять его. Он думал, что он мертв, но мюрид опять открыл закатившиеся глаза и опять зевнул, оскалив белые как кипень зубы. Хаджи-Мурат снял кинжал, шашку, ружье, повесил их на себя и легко поднял своими сильными руками еще теплое мягкое тело и, перевалив на седло фыркавшей лошади, прихватил сверху подпругой.

* № 19 (рук. № 20)

[655]Это было давно. Когда еще[656] только начиналась на Кавказе война русских с горцами. Были горцы, которые покорялись русским,[657] были такие, которые[658] совсем не покорялись, и были такие, которые[659] из страха перед русскими дружили с ними. Такими были аварцы. Аварцами управляла в то время умная и хитрая вдова умершего хана. У нее было четыре сына, и старший был взрослый, но управляла умная старуха.

* № 20 (рук. № 22).

ХАДЖИ-МУРАТ

[660]Мюриды остановились и с противуположной горы стреляли из винтовок в аварцев, стоявших против них. Так продолжалось всё утро, но к полудню аварцы увидали, как выехала из-за горы кучка людей с красными значками. Это был сам Кази-Мулла, и вслед за ним из-за горы, как муравьи, высыпали мюриды и закрыли всю гору, и пешие и конные стали спускаться в ущелье. И когда спустились, запели «Алла Иллаха» и пустились на другую сторону горы. В это время старший из молодых ханов Абунунцал-Хан с сотней лучших молодцов стоял за выступом ущелья, там, где ручей падает со скалы в русло речки. Рядом с Абунунцалом стоял молочный брат его Хаджи-Мурат, молодой джигит, славный в горах своей силой и ловкостью. Хаджи-Мурат еще ни разу не бывал в битве. Из-за шума ручья, стоявшим в засаде слышно было только щелканье выстрелов. Но вот глухо раздались крики и пенье мюридов. Хаджи-Мурат подъехал к хану.

— Вели посмотреть, что там? Не пора ли? — сказал он.

— Поезжай, — сказал хан, — но возвращайся сейчас же.

Хаджи-Мурат[661] чуть приложил обутую в мягкий чувяк ногу к боку лошади и как стрела пустился по ущелью.

Едва он завернул за поворот, как увидал в двухстах шагах спускающихся мюридов.

— Время, — крикнул он, возвращаясь к хану.

И в то же время из-за шума воды слышнее стало гиканье и пение мюридов. Молодой Абунунцал хан выпустил своего коня, и вся сотня пустилась за ним, визжа подковами по камню.

Хаджи-Мурат был впереди, но гнедой конь Абунунцала обогнал его. Сзади с гиком неслись. Не проскакали они ста шагов, как лицо с лицом столкнулись с мюридами, скакавшими мимо них, под гору через ручей, и на гору, по каменистой дороге, Хаджи-Мурат на скаку вскинул винтовку и пустил свою пулю в скакавших, те, которые были за ним, сделали то же. Защелкали пули, задымились дымки. Два мюрида, доскакавшие до ручья, стали останавливать расскакавшихся лошадей и поворачивали их назад. Человек пять, которые были за ручьем, продолжали скакать вперед и вверх к Хунзаху. В самом низу упал один мюрид. Абунунцал наскакал на него и ударил его шашкой, но в это время лошадь у Абунунцала упала на передние колена. Абунунцал силился подняться, но не мог. Мюрид с черной бородкой, на белой лошади, в черной папахе вернулся и замахнулся на Абунунцала шашкой. И он бы срезал его, если бы Хаджи-Мурат в это самое время не наскакал на мюрида — не ударил грудью своей лошади так, что лошадь зашаталась. Шашка мюрида попала не по Абунунцалу, а по голове Хаджи-Мурата, по папахе, но не прорезала ее. Мюрид оскалил белые зубы и схватился за пистолет, но не успел он вынуть его, как Хаджи-Мурат выстрелил в упор в грудь. Мюрид поднял было еще руку, но тотчас же схватился за[662] живот. В это время с горы от Хунзаха скакали еще трое. Хаджи-Мурат бросился было к ним, но[663] прежде его наперед скакали[664] аварцы, бывшие с Хаджи-Муратом.[665]

Когда Хаджи-Мурат оглянулся,[666] черного мюрида уже не было. Он скакал вдоль по ущелью. Хаджи-Мурат пустился за ним. Мюрид вдруг остановился.

— Алла! — закричал мюрид, схватившись за живот. — Убил, — проговорил мюрид. — Ты убил меня. Ты джигит. Служи Богу и Магомету. Хазават. Нет Бога кроме Бога и Магомета, пророка его

И мюрид упал на шею лошади. Около них никого не было. Вдали слышны были крики и стрельба. Мюрид лежал ничком, папаха его сбилась, открыв бритую голову. Хаджи-Мурат соскочил с лошади и скинул мюрида с седла. Это был человек лет сорока, тех же лет, как отец Хаджи-Мурата. Он, как мертвый, упал и перевернулся навзничь; красивое сухое лицо было красно, глаза закатились, и рот с черными подстриженными усами равномерно зевал и с каждым зевком поднималась и опускалась высокая грудь под черными хозырями черкески.

— Алла, Алла. Гу! Будь мюридом. Алла илля-ха, — проговорил мюрид и еще раз зевнул.

Лошадь мюрида, между тем, отошла от них и стала пить. Хаджи-Мурат подбежал к ней и, поймав ее, вернулся к умирающему. Лошадь мюрида, увидав умирающего хозяина, фыркнула и остановилась.

— Что, жалко хозяина? — проговорил Хаджи-Мурат и, достав из под седла треногу, стреножил лошадь и подошел к мюриду, чтобы поднять его. Он думал, что мюрид мертв, но мюрид опять открыл закатившиеся глаза и опять зевнул, оскалив белые как кипень зубы. Хаджи-Мурат снял кинжал, шашку, ружье, повесил их на себя и легко поднял своими сильными руками еще теплое мягкое тело и, перевалив на седло фыркавшей лошади, прихватил сверху третьей подпругой.

* № 21 (рук. № 23).

Это было в 1834 году[667] в[668] Аварском ханстве. Ханством правила не старая еще ханьша Паху-Бике, вдова недавно умершего Али-Султан Ахмет-хана.[669]

Тогда недавно началась только война Кавказских магометан с неверными. Имам Кази-Мулла был убит в сражении с русскими и на место его[670] Имамом провозгласил себя Гамзат-бек аварский, сын храброго Алискендер-бека. Весь Дагестан покорился Гамзату. Один только Хунзах, столица Аварии,[671] оставался независимым и не признавал ни власти Имама, ни Газават — священной войны против неверных русских.

Гамзат подошел к Хунзаху и в десяти верстах от него остановился с своим войском.[672] Около 20 тысяч человек, вооруженных конных и пеших составляли его войско.

* № 22 (рук. № 24).

Это было в 1834 году на Кавказе. Гамзат-бек имам, священная глава правоверных, окружил своим войском — у него было до 20 тысяч человек, Аварское селение Хунзах.[673] Из всей Аварии только один Хунзах не покорялся Гамзату. Аварией правила в это время ханьша Паху-Бике, вдова хана Сулиман али Ахмет хана.[674] Сыновья ее были уже взрослые люди,[675] но они во всем слушались умной ханьши.

В праздник пятницы, в конце августа от Гамзата приехали послы.[676] Послы сказали, что Гамзат хочет, чтобы ханьша с своими сыновьями со всеми[677] подданными приняла учение Хазавата — войны с неверными и не дружила бы более с русскими. Если она не сделает этого, сказали послы, Гамзат разорит Хунзах; если же она согласится, то он будет служить ей так, как служил ее мужу.

* № 23 (рук. № 24).

Это было в 1834 году на Кавказе. Старик аварец Осман-Лязул[678] собирал на своем поле кукурузу. С ним работали[679] любимый внук его[680] Хаджи-Мурат, его молодая жена Руксат Али-Кизы с грудным ребенком[681] и мальчишка, меньшой брат Хаджи-Мурата, Кильяс-Хан. Старик держал запряженных буйволов,[682] бившихся уже от мух. Руксат с Кильясом ломала початки[683] и относила в кучки. Хаджи-Мурат накладывал эти кучки в корзину и, согнувшись, таскал тяжелые ноши к арбе и укладывал[684] их. Арба была полна и[685] можно было уже везти ее, но старик взглянул на солнце, которое уже высоко поднялось над лесистой горой, и кликнул меньшого внука держать буйволов, а сам,[686] взяв кумган с водой, зашел за арбу и, засучив выше локтя широкие рукава рубахи, стал омываться, готовясь к молитве. Руксат Али-Кизы села, достала лежавший под камнем мешочек, вынула из него чурек и сыр и, дав часть Кильясу, села на камень и, раскрыв потную грудь,[687] рукою вложила ее в ловящий ротик ребенка.

Хаджи-Мурат отказался от чурека и сыра. Ему только хотелось пить, и он, взяв кумган и черкеску, побежал быстрыми босыми, засученными по колено, ногами вниз с площади поля по вьющейся тропинке к шумящему внизу по камням ручью.[688]

В ущелье у ручья была еще тень. Хаджи-Мурат подбежал к ручью, зачерпнул воды, напился и потом, засучив выше локтя рукава, начал мыть сухие, мускулистые ноги выше лодыжек и загорелые руки выше локтя. Омыв лицо и руки, он постелил черкеску и, став на нее прямо и близко одна к одной чистыми ногами, лицом на восток, он на коленях стал молиться.

В середине молитвы он из за шума воды услыхал топот и визг подков лошади, очевидно с седоком, подвигавшейся по ущелью. Он услыхал даже, как седок остановился недалеко от него и как седок ударил плетью о стремя, но он не оглянулся, не окончив молитву.

Всадник был нукер ханьши Паху-Бике, управлявшей ханством. Это был молодец, служивший у ханьши. Он был одет джигитом в оружии: на нем, кроме кинжала, была шашка, два пистолета и винтовка в чехле за плечами. Под ним был хороший гнедой мерин. Хаджи-Мурат знал его.

— Селям алейкум, — сказал приезжий.

— Алейкум селям, — отвечал Хаджи-Мурат.

— За тобой приехал,[689] с Умма-ханом едет к Гамзату,[690] велела тебе приехать.

[Редакция пятая — 1898 г.]

* № 24 (рук. № 25).

ХАДЖИ-МУРАТ

Это было давно, семьдесят лет тому назад,[691] когда только начиналась война[692] русских с кавказскими горцами. В те времена одна малая часть горцев покорилась русским, другая жила в горах свободно, не признавая ничьей власти, и третья часть то притворно покорялась русским, когда не могла бороться с ними, то опять возмущалась и воевала с ними. Таковы были в те времена все народы Дагестана. Дагестан это гористая страна между[693] высокими горами и Каспийским морем.

Самым сильным народцем[694] в Дагестане были аварцы. Аварцами в те времена управляла женщина, вдова умершего хана, ханьша Паху-Бике. У ханьши были[695] взрослые сыновья, но умная старуха правила народом сама и сама вела переговоры с русскими и с соседними ханами: ханом Мехтулинским и Куринским.[696] В одном из ханств царствовал заклятый враг ее Ахмет-Хан (он не мог простить ей того, что она не отдала за него дочь свою Салтанету, а отдала ее замуж Шамхалу Тарковскому), в другом же ханстве умер владетель, и ханьша хотела завладеть им и[697] просила в этом помощи у русских и для этого дружила с ними.

№ 25 (рук. № 25).

ХАДЖИ-МУРАТ

1

Хаджи-Мурат родился на Кавказе еще в те времена, когда русские только начинали завоевывать его. Он родился в Дагестане, в большом ауле Хунзах.[698] Мать его, красавица лезгинка Патимат, была[699] за год перед тем кормилицей у хана Султан-Ахмета. Она кормила второго сына хана от своего мальчика Османа. Осман вырос благодаря бабке, вскормившей его. Теперь, когда у Патимат родился второй сын, Хаджи-Мурат, ханьша Паху-Бике опять прислала за ней, чтобы кормить ее третьего сына, родившегося немного после Хаджи-Мурата. Но Патимат не захотела, и ее отец, набожный Хаджи-Али-Гирей, поддержал ее в этом. Али-Гирей, воевавший еще с прежним ханом Омаром, ненавидел[700] и презирал теперешнего хана Султан-Ахмета за то, что Султан-Ахмет покорился неверным[701] русским и присягнул им.

2

Патимат ни одного сына так не любила, как Хаджи-Мурата, и нельзя было не любить красавца-мальчика с черными, как мокрые вишни, глазами, живого, быстрого, как порох. Старик дед любил его больше других детей и прозвал его: кипяток. Мать не расставалась с мальчиком и брала его с собой и на покос, и на жатву, и[702] когда шла в лес за дровами.

3

Дед учил мальчика и турецкой и арабской грамоте, и за успехи подарил, когда ему было десять лет, мальчику кинжал в серебряной оправе[703] и винтовку.

4

И брал его с собой, когда ездил к кунакам в горы. В одной такой поездке Хаджи-Мурат видел в первый раз русских солдат. Он видел, как они шли из разграбленного ими аула с песнями и пляской пьяные, а в ауле он увидал убитых детей, женщин. Это зрелище никак не выходило у него из памяти. И с тех пор он возненавидел русских.

— Зачем они пришли? — спрашивал он у деда.

— Аллах наказал нас ими, — отвечал дед.

5

[704]Когда мальчику было тринадцать лет, он[705] бросился на взрослого парня с кинжалом и[706] убил бы его, если бы его не[707] ранили самого и не связали.

Это было[708] у фонтана, ребята шутили и один подшутил над матерью Хаджи-Мурата и сказал, что Осман — сын хана, а не отца. Хаджи-Мурат вскипел и убил бы, если бы все ребята не бросились на него и не отняли у него кинжал.

6

[709]Дед ездил к ученым и святым людям, и раз повез и Хаджи-Мурата к[710] Омар-Мулле. Омар-Мулла[711] говорил о шариате, тарикате и марифате. Марифат нельзя достигнуть. Хаджи-Мурат решил, что он достигнет. И стал учиться и молиться.

7

Но тут он полюбил Ханум. И он разрывался на части. Его обещали женить.[712] Ему минуло пятнадцать <лет>. И его женили.[713] Он гордился тем, что он мужчина и у него жена, и он любил быть с ней, но[714] его в это время больше всего занимало[715] то, что он джигит,[716] занимало то, каким он казался другим: одежда, монеты, оружье. Он во всем был первый — и в борьбе, и в беге, и в скачке. Но это надоело ему.

8

[717]В это время к деду приехали гости: один знакомый старик, а другой небывавший прежде мулла. Мулла говорил о том, что мусульмане забыли Бога,[718] водятся с неверными и что одно спасение: хазават, что надо проповедывать хазават. Хаджи-Мурат вспомнил аулы, разоренные русскими, и решил, что будет мюридом. Он решил, что уйдет к Кази-Мулле.[719]

9

И он убежал, но его[720] поймали. И только благодаря матери его простили, а товарища[721] наказали. И он останется жить в Хунзахе.

10

Кази-Мулла подступил к Хунзаху. Хаджи-Мурат убивает мюрида, который завещает хазават. Отец его убит.

11

Он хочет идти к Кази-Мулле, но Кази-Мулла убит, и Гамзат сомнительный мюрид.

12

[722]Поездка в Тифлис. Презрение к русским.

13

Гамзат подступает. Поездка Буцал-Хана.

14

Убийство ханов и Паху-Бике. Хаджи-Мурат бежит и решается отомстить. Вражда с Шамилем.

15

Убийство Гамзата. — Власть над Аварией. Шамиль хочет отомстить и убить. Зовет русских.

16

Вражда с Ахмет-Ханом. Арест.

17

Бегство.

18

Примирение с Шамилем.

19

Походы — битвы.

20

Чеченка — жена.

21

46. Увез вдову Ахмет-Хана.

22

В Шуру набег.

23

Поход в Табасарань.

24

Бегство, в Воздвиженской.

25

Тифлис.

26

Ненависть, тоска.

27

Бегство.

28

Смерть.

* № 26 (рук. № 25).

ХАДЖИ-МУРАТ

[723]Накануне того дня, как Патимат родила Хаджи-Мурата, своего второго сына[724], у ханьши Паху Бике[725] родился тоже сын.

Патимат[726] была уже раз кормилицей у ханьши, она выкормила меньшого, Бучал-Хана,[727] и хан прислал своего нукера[728] к Али-Сулейману сказать ему, что он[729] берет опять жену его в кормилицы к своему сыну и чтобы она приехала за его сыном.

— Хан велел сказать тебе, — сказал[730] нукер Сулейману, — что он как и за прежнего сына наградит тебя:[731] он знает, что нет во всем Дагестане молодой женщины, более красивой, сильной и

* № 27 (рук. № 25).

В 1812 году в Аварском ханстве в ауле Хунзахе[732] в одну и ту же ночь родили две женщины: одна была ханша Паху-Бике, а другая[733] жена одного горца красавица Фатима. Паху-Бике знала Фатиму[734] и вперед подговорила ее в кормилицы. Фатима выкормила[735] Омар-хана, а ее мальчик умер. Но за то с тех пор она стала приближенной к ханше, перестала нуждаться и оба старших мальчика ее Осман и Хаджи-Мурат выросли в доме ханов и росли, играли и джигитовали с ханскими сыновьями.

В 1830 году[736] Кази-Мулла подступил к Хунзаху[737]. Тут в первый раз Хаджи-Мурат убил человека, ему было 18 лет и тут был убит его отец.

№ 28 (рук. № 25).

ХАДЖИ-МУРАТ

I

Когда Патимат, жена Аслан-Бека, родила своего второго сына Хаджи-Мурата и уже две недели кормила его,[738] в дом их приехали послы от аварского хана Омара[739]. Послы требовали Патимат в кормилицы ко второму сыну Омара.[740] Патимат выкормила одного из сыновей хана от своего первого мальчика Османа и теперь ханьша Паху-Бике желала, чтобы Патимат[741] кормила и ее последнего сына.

— Не хочу другой кормилицы, — сказала ханьша послам. — Патимат самая красивая, сильная и кроткая женщина во всем Дагестане. Я люблю ее, как сестру, и отдам ей всё, что дорого моему сердцу, только бы она пришла ко мне.

— Делайте со мной, что хотите, — отвечала Патимат на слова няньки ханьши, — а не могу я оставить моей несравненной жемчужины. Я люблю ханьшу и благодарю ее за награды, но она[742] не отдаст никому[743] свое дитя, так и я не отдам свое. Хаджи-Мурат мой — это звезда спала мне с неба. Это свет глаз моих, не отдам я черноглазого Хаджи-Мурата чужим людям,[744] скорее кинжалом отрежу обе груди, чем пойду кормить чужое дитя.

И сколько ни уговаривал жену муж и посланница ханская, обещая ей и наряды и золотые вещи, Патимат осталась при своем и не согласилась итти в кормилицы. Тогда Аслан-Бек[745] сказал посланному хана:

— Она упряма, как осел, и не отступит от своего,[746] но я знаю, что сделаю. Я увезу мальчика к деду и бабке, когда она уйдет за водой, и тогда мы уговорим ее.

Так они и сделали. Как только перед вечерней молитвой Патимат уложила своего сына в люльку, а сама с кувшинами[747] пошла к фонтану, Аслан-Бек с нукером ханским и нянькой ханьши взяли мальчика и понесли его на двор. Но не успели они уложить его в корзину за седлом, как Патимат вернулась без кувшинов. Когда она подошла к фонтану, ей пришла мысль, как бы без нее не увезли мальчика. И когда только пришла ей эта мысль, она оставила кувшины у фонтана и быстрыми ногами побежала вверх к своей сакле.

— Беги, Патимат, — крикнула ей с крыши соседка, — увозят твоего сына.

Патимат вбежала в саклю, схватила со стены кинжал и бросилась во двор. Не успел опомниться нукер, как мать ударила его по руке кинжалом, схватила дитя и убежала в дом.

— Убью, кто подойдет ко мне, — сказала она, одной рукой прижимая к себе ребенка, а другой махая кинжалом.

Рана нукера была легкая, ее перевязали. А старик Али-Гирей, отец Патимат, почтенный[748] старик аула, сам поехал с нукером к хану просить его[749] освободить Патимат от обязанности кормилицы.

Так и не дала Патимат своего Хаджи-Мурата чужим людям и не пошла в другой раз в кормилицы к ханам.

№ 29 (рук. № 25).

[750] ХАДЖИ-МУРАТ

I

Хаджи-Мурату было 10 лет, когда он в первый раз увидал русских и возненавидел их. Это было так. Мать его широкоглазая, длиннорукая и длинноногая, бывшая красавица Патимат, уже 10 лет, со дня рождения Хаджи-Мурата, была в немилости у отца его, своего мужа Сулейман-Ага[751] за то, что она, выкормив одного сына аварского хана Нунцала, не согласилась[752] отдать своего Хаджи-Мурата и кормить другого сына хана. Между мужем и женою произошла тогда большая ссора, дошедшая до кинжалов. Сулейман хотел отнять Хаджи-Мурата, Патимат не отдала его.[753] Сулейман в ссоре тяжело ранил ее кинжалом; но Патимат прижала Хаджи-Мурата к свежей ране и не отдала его и так и не стала кормить второго ханского сына. С тех пор Сулейман[754] взял себе другую жену. А Патимат жила в доме только работницей. Но чем[755] больше[756] страдала Патимат за своего любимца, черноглазого Хаджи-Мурата, тем больше она любила его. Она не расставалась с ним ни тогда, когда ходила по воду, ни когда ездила на осле за дровами или за пометом в горы. Когда же работ не было по дому, Патимат уезжала к[757] отцу своему Мухамед-Хану[758] в горский аул Гоцатль. И всегда,[759] чисто выбрив ему[760] небольшую голову и[761] одев его в сшитый ею же шелковый бешмет и белую с хозырями черкеску, обтянутую ремнем с кинжалом, везла красавца, худенького, черноглазого мальчика к угрюмому, ведущему святую жизнь деду.

Вот в такую то поездку и случилось Хаджи-Мурату в первый раз увидать русских и увидать их[762] за ужасным делом.

II

Русские тогда только что начинали завоевывать Кавказ. Турецкий султан уступил русским все народы Кавказа. Народы же Кавказа никогда не повиновались султану (они только почитали его) и считали себя свободными и были свободны. Русские пришли и стали[763] требовать покорности горцев русскому царю.[764]

Случилось в это время, что рота русских зашла[765] далеко от других войск в горы. Горцы узнали про это, напали на эту роту и всю истребили ее: которых убили, которых увели в плен. Когда русский главнокомандующий узнал про это, он послал два батальона в аулы и велел[766] выдать главных виновников[767],

III

Русский генерал, которому поручено было[768] это дело, разослал накануне во все,[769] за 30 верст кругом, аулы приказание выслать весь народ на место казни, и с утра верхами и пешими собрались на плоской вершине горы Каратау тысячи народа. В числе этого народа был и Мухамед-Хан, дед Хаджи-Мурата, с своим внуком Хаджи-Муратом. Вот что увидал Хаджи-Мурат.[770] С 4-х сторон стояли в несколько рядов бритые люди в белых куртках с ремнями через плечи и с ружьями с штыками. Это были солдаты; их было столько, что нельзя было сосчитать. Между ними ходили люди без ружей, с одними[771] тонкими, длинными кинжалами — это были офицеры. Впереди рядов было несколько десятков людей с пестрыми барабанами[772]. В самой середине сидел на барабане толстый, красный человек, расстегнутый, в черных штанах и белом бешмете с золотыми наплечниками. Вокруг него стояло несколько человек, таких же, как он, начальников и солдат. Это был генерал начальник. Один из солдат подал ему, на длинном чубуке, трубку. Толстый, краснолицый, с запухшими глазами начальник взял трубку и в то же мгновение загремело что-то. Это ударили барабаны.[773]

И как только ударили барабаны, одна сторона солдат расступилась, и между солдат ввели 16 человек. Хаджи-Мурат перечел их. Были молодые, средние и пожилые, и один был совсем старый с потухшими глазами и седой, редкой бородой. В народе вокруг Хаджи-Мурата застонали люди и заговорили «Алла-Ильаллаха». Но стоны эти были слышны только тем, которые стояли рядом. Треск барабанов, который, Хаджи-Мурату казалось, происходил от трубки, заглушал всё.

Народ застонал, увидав ведомых на казнь, потому что все знали, что это были добровольные мученики джигиты. Русские объявили, что если аулы не выдадут главных виновников, все аулы будут сожжены и побиты все, от старого до малого. На площади у мечети, два раза собирался джаваат стариков, чтобы обсудить, как поступить надо. На третий раз старик с потухшими глазами Джафар-Али вышел и сказал, что он хочет, чтобы его выдали русским.

— Пусть моя кровь[774] прольется за народ. Алла Ильема Гу.

Вслед за ним отдался сам для выдачи русским[775] молодой Ибрагим. И все закричали:[776]

— Берите наши головы!

Так что джаваат стариков решил кинуть жребий. Пошли в мечеть, помолились, кинули жребий, и мулла стал вынимать их. Все эти 17 человек шли на смерть,[777] думая, что их расстреляют, и не подозревая того, что ожидало их.

IV

Когда[778] пленники,[779] подпоясанные ремнями без кинжалов, в цепях на ногах, вошли в середину и остановились, начальник махнул рукой, барабаны остановились, и всё так затихло, что можно было слышать, как кричали молодые орлы на горе. Начальник сказал что-то. И один из его слуг (как думал Хаджи-Мурат) вышел вперед на чистое место с бумагой в руке и начал читать. Он читал что-то сначала непонятное по русски, потом[780] то же до татарски. Он читал:[781]

И как только он кончил, в одно и то же мгновение[782] поднялся стон в горском народе[783] и начальнику с заплывшими глазами подали трубку и опять загремела дробь барабанов.

— Терпи. Алла рассудит. Придет и их час, — проговорил дед.

И все затихли и, вытянув головы и задерживая дыхание, стали смотреть.

V

С первого[784] статного, тонкого, широкоплечего, рыжего человека лет сорока, два солдата сняли черкеску, потом бешмет. Солдаты хотели снять рубаху, но горец не дался им и,[785] отстранившись от них, сам разорвал на себе рубаху и стряхнул ее с себя, так же стряхнул с себя и штаны и остался голый. Когда солдаты взяли его за руки, чтобы привязать их к ружью, руки эти дрожали, и тонкий стан его рванулся назад. Начальник с брюхом и заплывшими глазами что то сказал, и солдаты одной стороны составили ружья в козлы и, выйдя из рядов, стали подходить к арбе, на которой были палки и, разобрав их, выстроились улицей от одного ряда солдат до другого. Хаджи-Мурат только мельком видел движения солдат. Он не спускал быстрых глаз с начальника и обнаженного человека. Он видел связь между ними.[786] Начальник что-то крикнул, и два солдата[787] повели обнаженного человека за ружья, к которым он был привязан,[788] в улицу, составленную из солдат с палками.[789] Первый солдат улицы взмахнул палкой и ударил ею по белой спине горца.[790] Горец вздрогнул, так же вздрогнул и Хаджи-Мурат и оглянулся. И не успел он оглянуться в одну сторону, как на белую спину упал удар с другой стороны и на белой спине ясно выступили красные перекрещивающиеся полосы.[791] С запухшими глазами начальник выпускал через усы дым трубки, а солдаты тянули обнаженного, иногда упирающегося человека вдоль солдат и удары, один за другим,[792] ложились на бывшую прежде белой, теперь красную спину. Только руки были белы и шея до того места, где она загорела. Сначала горец молчал, но когда его поворотили назад и[793] провели[794] уже более, чем через двести ударов, он странно завизжал, и визг его пронзительный не переставая выделялся из-за грохота барабанов. Дед Хаджи-Мурата не переставая шептал беззубым ртом молитву.

Хаджи-Мурат дрожал, как в лихорадке, и переступал не переставая с ноги на ногу.

Первого водили до тех пор, пока со[795] вспухшей, как резанное мясо, спины сочилась по обоим бокам кровь и горец, всё ослабевая и ослабевая, упал наконец. Его немного протащили, но[796] начальник офицер подошел, что то поговорил. Барабаны замолкли, и солдаты положили избитого горца на носилки и вынесли за ряды. Страшный визг поднялся в толпе, как только затихли барабаны, и женщины,[797] жена и мать избитого, окруженные толпою, кинулись к избитому.

[798]Вслед за этим два солдата подошли к красавцу[799] с маленькой бородкой лезгину в желтой черкеске и стали раздевать его. Солдат кузнец[800] стал снимать с него ножные кандалы.[801] Но не успел он снять их, как лезгин вырвал их у него из рук, взмахнул ими над головой солдата, и солдат не успел отклониться, как цепь с замком размозжила ему голову. Солдаты, стоявшие около, взяли ружья на руку и двинулись к лезгину, угрожая ему штыками; но он, как будто, только и ждал этого, сам[802] схватил ружье за дуло, бросился на штык и воткнул его себе в грудь ниже левого ребра и запел. Солдат выдернул ружье,[803] поток черной крови хлынул из раны. Лезгин развел руки, постоял так с минуту и упал навзничь.

Горцы пошли легко на смерть, думая, что их расстреляют, но они не готовились на эти позорные мученья. И лезгин сам убил себя.

Умирающего вынесли за ряды. Опять ударили барабаны, и так же, как первого рыжего, раздели старика, привязали к ружьям и повели по рядам. Старик шел молча и закрыв глаза, только вздрагивая при каждом ударе. Когда и эта спина стала вспухшей раной, старик упал и этого отнесли за ряды.

Повели третьего и так четвертого и так 17 человек. Наступил обед, отдых. Магометане совершили свои молитвы. После обеда повели пятого, шестого и так до шестнадцатого.

Начальник с брюхом и запухшими глазами всё сидел и курил трубку, которую ему подавали солдаты.[804] Хаджи-Мурат дольше не мог видеть и убежал домой.

Вечером, когда мать уложила спать Хаджи-Мурата на кровле дедовой сакли и когда муэдзин звал к полуночной молитве, [он] долго смотрел на звезды, думая о том, как[805] истребить этих неверных собак русских.

Хаджи-Мурат не мог понять, зачем допускает Бог существование этих собак, все свои силы употребляющих на то, чтобы мучать мусульман и делать зло им. Ему представлялись все русские злыми гадинами.

А между тем русские вовсе не были злы: не был зол и тот с заплывшими глазами начальник, сидевший с трубкой на барабане, не были злы офицеры, командовавшие солдатами; и еще менее были [злы] солдаты, забивавшие палками безоружных людей, виноватых только в том, что они любили свою родину.[806]

12 Января 98.

* № 30 (рук. № 25).

Х[АДЖИ]-М[УРАТ]

1)[807] Хаджи-Мурат был второй сын Аслан-Бека,[808] небогатого жителя[809] аула[810] горного Дагестана.[811]

[2] 1)[812] Он родился[813] в тот памятный год, когда Наполеон[814] вошел в Россию[815] и когда на Кавказе было возмущение[816] в Кахетии и побито было много людей.[817]

3) Жена аварского хана Паху-Бике родила сына в одно время с Патимат, матерью Хаджи-Мурата, и пожелала отдать новорожденного Патимат. Патимат от своего первого сына Османа выкормила третьего сына хана.[818]

4) Но Патимат ни[819] одного из своих детей не любила так, как она полюбила Хаджи-Мурата, и не захотела отдать своего и кормить ханского ребенка.

5) Аслан-Бек уговаривал[820] жену, угрожал ей и бил ее. Но она[821] не соглашалась.[822] Когда же Аслан-Бек хотел силою взять Хаджи-Мурата и отдать бабке, то Патимат схватила со стены кинжал и, одной сильной рукой прижимая к себе крошечного ребенка, другой потрясая кинжалом, сказала, что она зарежет себя и ребенка, но не отдаст его.

6) Аслан-Бек[823] должен был покориться и[824] отказал посланным хана.

7)[825] Ханьша[826] отдала своего ребенка другой кормилице и перестала дарить Патимат, и хан не пускал [ее][827] к себе на глаза.

8) Но Патимат не тужила об этом, не тужила и о том, что муж не возлюбил ее за это: черноглазый, резвый[828] красавец ребенок Хаджи-Мурат утешал ее.[829]

9) [830]Хаджи-Мурат рос сильным, ловким и красивым[831] ребенком. Дед его Сулейман и мать Патимат любили и дарили его. Но отец любил Османа [и] не любил Хаджи-Мурата.

9)[832] Когда Хаджи-Мурату минуло 10 лет, отец отдал его в ученье к мулле в[833] большой аул Гоцатль, где жил отец Патимат, дед Хаджи-Мурата.[834]

10) Мулла полюбил Хаджи-Мурата[835] за успехи в ученьи, а дед любил внука за его силу и ловкость.

11) На второй год ученья в Гоцатль пришли русские.

12) Русские пришли в аул затем, как они говорили, чтобы наказать вероломство горцев.[836] Горцы же считали, что, истребив русскую роту солдат, пришедшую грабить их, они поступили так, как должно было.

13) Русские тогда только что начинали завоевывать Кавказ. Турецкий султан уступил русским все народы Кавказа. Народы же Кавказа никогда не повиновались султану (они только почитали его) и считали себя свободными и были свободны. Русские пришли и стали требовать покорности горцев русскому царю.

14) Случилось в это время, что рота русских зашла далеко от других войск в горы. Горцы узнали про это, напали на эту роту и всю истребили ее: которых убили, которых увели в плен.

15) Когда русский главнокомандующий узнал про это, он послал два батальона в аулы и велел выдать главных виновников, угрожая, в противном случае, сжечь аулы и истребить всех жителей.

16) Горцы выдали 16 человек аманатов.

17) И вот над этими аманатами решил русский генерал показать пример наказания.

17)[837] Русский генерал, которому поручено было это дело, разослал накануне во все, за 30 верст кругом, аулы приказание выслать весь народ на место казни и с утра верхами и пешими собрались на плоской вершине горы Каратау тысячи народа.

18) В числе этого народа был и Мухамед-Хан, дед Хаджи-Мурата, с своим внуком Хаджи-Муратом.

19) Вот что увидал Хаджи-Мурат. С четырех сторон стояли в несколько рядов бритые люди в белых куртках с ремнями через плечи и с ружьями с штыками. Это были солдаты; их было столько, что нельзя было сосчитать.

20) Между ними ходили люди без ружей, с одними тонкими, длинными кинжалами — это были офицеры.

21) Впереди рядов было несколько десятков людей с пестрыми барабанами.

22) В самой середине сидел на барабане толстый, красный человек, расстегнутый, в черных штанах и белом бешмете с золотыми наплечниками. Вокруг него стояло несколько человек, таких же, как он, начальников и солдат. Это был генерал, начальник.

23) Один из солдат подал ему, на длинном чубуке, трубку. Толстый, краснолицый, с запухшими глазами начальник взял трубку и в то же мгновение загремело что-то. Это ударили барабаны.

24) И как только ударили барабаны, одна сторона солдат расступилась и между солдат ввели 16 человек. Хаджи-Мурат перечел их.

25) Были молодые, средние и пожилые, и один был совсем старый с потухшими глазами и седой, редкой бородой.

[Редакция шестая]

* № 31 (рук. № 29).

Хаджи-Мурат вспоминал теперь это страшное время, в особенности по той внутренней борьбе, которая шла в нем во всё это время. Гамзат-Бек был Имам и вел газават, и потому Хаджи Мурат сочувствовал ему. Когда ханьша Паху-Бике колебалась, послать ли сына к Гамзату-Беку, Хаджи-Мурат советовал послать, советовал принять Гамзата и отделиться от русских. Когда вернулись с проткнутыми носами послы, он же советовал ехать и Абунунцалу и поехал с ним. Здесь в первый раз Хаджи-Мурат увидал Шамиля. Шамиль был тогда молодой человек, приближенный мюрид Кази-Муллы. Хаджи-Мурат[838] шел к Маме, перешедшему к Гамзату, мимо палатки, когда услышал слова Шамиля к Гамзату: «Куй железо, пока горячо. Пока ханы будут ханами, они не дадут народу пристать к нам». Не доходя до палатки, Хаджи-Мурат услыхал стрельбу и увидал, что[839] стреляют в нукеров хана. Потом он увидал, как (И. К. П., 35, отч[еркнутое]).

Вот тут шла борьба. Хотелось броситься защитить молочных братьев. Но показаться — значило погибнуть, и Хаджи-Мурат просидел в сакле и вечером бежал в Хунзах — хунзахцы сдались, и Гамзат вступал в Хунзах, — и ушел к деду. На другой день он видел, как казнили Хунзай-хана, а на другой день слышал, как убита была Паху-Бике.

Борьба, шедшая в душе Хаджи-Мурата, кончилась. Ему предстояло дело: он решил отомстить Гамзату.[840] Надо было убить его. Но Гамзат знал, что его хотят убить, и не выходил иначе, как окруженный охраной. Тогда Хаджи-Мурат решил убить его в пятницу в мечети. Но жена Османа, подслушавшая разговор братьев, передала его сестре, а сестра[841] мужу. И Гамзат узнал про заговор и позвал к себе старика деда. Хаджи-Мурат помнил свое волнение, когда ходил дед и как он приготовился не сдаваться. Но дед вернулся и рассказал свое свидание с Гамзатом: как он просил помощи для отправки внука, Хаджи-Мурата, в Бухару для[842] обучения (К. С., 37—38, отчерк[нутое].)[843]

Это была вторая и полная измена Хазавату. С этого времени Хаджи-Мурат стал влиятельным лицом в Аварии и почти управлял ею. Назначен был от русских Магомет-Мирза, слабый больной.[844] За обедом его приехал Гарун-Бек. Хаджи-Мурат отрубил ему голову. В это время Хаджи-Мурат увлекался корыстью. Он собирал дань и набрал большое состояние. У него было много сокровищ и другая жена. В это же время он был представлен русскому начальнику барону Розену и произведен в прапорщики милиции за стычку с набегом горцев. Ахмет-Хан потребовал от Хаджи-Мурата денег. Он отказал. Тогда Ахмет-Хан, узнав о сношениях Хаджи-Мурата с Мамой в горах, донес на него и арестовал, привязав его к пушке, и потом послал в Темир-Хан-Шуру.

* № 32 (рук. № 29).

Один раз, когда Хаджи-Мурату было 15 лет и он кончил свое учение у хунзахского муллы, он приехал в аул к деду помочь ему убирать кукурузу. Дед был не на хуторе, а в ауле. Он приехал в обед, и первое, что он увидал — это были у сакли деда две оседланные лошади, привязанные коротко с подтянутой к перекладине головой. Один из этих коней под черным седлом с сафьянной подушкой без галунов, был красавец-гнедой с редкой черной гривой и густым хвостом кабардинец с маленькой головкой, черными выпуклыми глазами, необыкновенно широкой подпругой и недлинными, но точеными, сухими и прямыми, как струна, ногами. Другой конь был ногайский, поджарый, серый мерин. Это, должно быть, были джигиты и из гор, из тех мест, где проповедывался хазават и где люди не подчинялись неверным русским, как подчинялись в Аварии ханы и сам отец Хаджи-Мурата.

Уже давно с детства Хаджи-Мурат знал про то несогласие, которое шло между его отцом и дедом[845] по матери из-за этого нового учения, проповедуемого в горах Кази-Муллою. Отец Хаджи-Мурата был политик и для своей выгоды дружил с ханом, а хан дружил с русскими. Старик же дед, хотя и не переходил в горы, признавал справедливость учения Кази-Муллы. Хаджи-Мурат до этого дня не понимал ни той, ни другой стороны и не думал об этом. Его собирались женить на девушке, которая не нравилась ему, и это одно занимало его.[846] Кроме лошадей Хаджи-Мурат увидал у сакли деда народ и женщин на соседней крыше.

— Из гор приезжие от Кази-Муллы, — сказал ему встретивший его товарищ Муталим. Один старик Мулла, другой молодой мюрид Кази-Муллы.

Когда Хаджи-Мурат вошел в саклю, на первом месте сидел старик, вытянув вперед руки ладонями кверху и закрыв глаза и подняв голову кверху, и говорил. Молодой мюрид, тонкий и высокий человек с длинной спиной, в белой черкеске и большими ушами сидел рядом, очевидно совершенно равнодушный. Кругом рядами [сидели] старик-дед и еще пять самых набожных людей аула и покорно слушали. Старик-дед сделал знак Хаджи-Мурату, чтобы он садился в[847] конце всех. Хаджи-Мурат беззвучно сел. Приезжий старик продолжал горловым медленным голосом: «Ему явился пророк божий и сказал: Шейх Кази знаешь... (Выписать из Сб. о к. г. Выпуск II, стр. 12, отчеркн. красн. каранд. и Сб. о к. г., выпуск IV об истин. мюридах).

Когда старик кончил, он взял в руки, с крашеными ногтями, четки и произнес: «Ляилаха-илла-ллах». Все повторили. Потом: «Я аллах», потом: «Я гу», потом «Я хакк», потом «Я кахом» и «я каххар». Все повторяли те же слова. Хаджи-Мурат понимал значение этих слов, обозначающих: «Бога единого», «Бога всемогущего», «Бога вечного», «Бога праведного», «Бога живого», «Бога сущего» и «Бога мстителя». И он помнил, как тут в первый раз он почувствовал свое ничтожество перед этим Богом и желание служить ему.

Служба же самая очевидная, понятная ему, была служба хазавату, борьба с неверными. Но вместо борьбы этой, он дома жил с отцом, требовавшим от него служения ханам, тем самым ханам, которые передались русским.

Это было первое понятие Хаджи-Мурата о хазавате. Оно в первую минуту захватило его, но скоро он забыл про испытанное им чувство под влиянием женитьбы. Его женили на Сафале, некрасивой коротконогой аварке. Жизнь дома стала скучна ему, [он] не решился бы итти против воли отца, если бы не случилось следующее:

В августе на другой год после своей женитьбы он с матерью приехал к деду помогать ему в уборке кукурузы. Деда не было дома. Одна старуха-бабка была на крыше и рассказала, что за стариком присылали от русских в крепости. Что туда пошел весь народ и дед велел приходить и Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат взял лепешку и своими сильными[848] ногами легко побежал через горы в крепость. Когда он пришел туда, он увидал огромную толпу горцев, которые стояли среди солдат.

* № 33 (рук. № 29).

[849]Два раза в своей жизни Хаджи-Мурат изменял хазавату и вот теперь изменил ему третий раз. И[850] всякий раз за изменой следовало довольство, соблазны и потом наказание. Так было и теперь. Соблазны тифлисской жизни кончились, и началось наказание — положение, казавшееся безвыходным,[851] но всякий раз положение это разрешалось смелостью, удалью. И теперь должно было разрешиться тем же. Завтра он бежит в горы в Аварию и оттуда поставит условия Шамилю. Теперь же ночь, делать нечего было, и он лег и хотел заснуть. Но сон не приходил к нему. Он лежал в темноте с открытыми глазами и думал.

В Тифлисе офицер, состоящий при Воронцове, Лорис-Меликов подробно расспрашивал Хаджи-Мурата о его жизни и составил жизнеописание его, которое он прочел ему и, как говорили, послал царю. Теперь Хаджи-Мурат вновь перебирал эти свои, в продолжение трех вечеров, рассказы о своей жизни и в воображении своем поправлял и дополнял их. Вспоминал он: как и зачем он все три раза изменял хазавату и что за это было с ним.

Первая измена хазавату была почти детская, еще до его женитьбы, когда ему не было 16 лет.

И Хаджи-Мурат живо вспоминал то, как он в первый раз стал мюридом и дал обет служить хазавату[852] — войне с неверными. Это было у деда Хаджи-Мурата, у Махомед-Султана[853] в горном ауле Гоцатль, куда Патимат, мать Хаджи-Мурата, ездила с сыном навещать отца.[854]

Хаджи-Мурат помнил, как мать его, сильная, высокая женщина[855] носила его туда еще за спиной в корзине, и[856] как дед кормил его медом и спрашивал молитвы и главы корана.

* № 34 (рук. № 29).

Один раз, уже когда Хаджи-Мурату было 15 лет, он кончил свое учение у хунзахского муллы, он приехал к деду помочь ему убирать кукурузу. Прийдя[857] на хутор, он узнал, что деда нет, что за ним присылал старшина, чтобы быть на площади, где будут казнить аманатов.[858] Хаджи-Мурат[859] пошел туда.

* № 35 (рук. № 29).

Родился Хаджи-Мурат в 1812 году, вскоре после бунта в Грузии. Мать Хаджи-Мурата родила его[860] после своего второго сына, и так как первого сына аварской ханьши выкормила Патимат, то и второго сына ханьша хотела отдать Патимат.[861] Но Патимат[862] не согласилась отдать своего сына. Сулейман хотел силой отнять ребенка,[863] Патимат не давала, и Сулейман, взбесившись, хотел[864] убить ее и ранил кинжалом[865] и убил бы жену, если бы ханские нукеры, приехавшие за кормилицей, не[866] удержали его. Патимат увезли в дальний горский аул к ее отцу, и там Патимат[867] выздоровела и выкормила своего любимого сына.

Хаджи-Мурат помнил, как она, неся его за спиной, пела сложенную ею песню:

«Одно[868] солнце светит в небе, одна радость в сердце Патимат это — черноглазый Хаджи-Мурат. Хотят тучи отнять у народа солнце. Но солнце разгоняет их и посылает дожди на землю. Хаджи-Мурат обливается кровью на груди матери, но грудь эта кормит Хаджи-Мурата, а не чужого щенка, и не заходит солнце за горы в сердце Патимат».

Когда Патимат вернулась в дом, у Сулеймана была другая жена. Сулейман принял и Патимат. И Патимат была хозяйкой и работницей в доме. Хаджи-Мурат помнил, как она ходила по воду, нося его туда и ведя оттуда за руку, помнил, как она брала его с собой на пашню, где вскапывала киркой землю под кукурузу, и носила в лес, где с вечера начинали[869] плакать шакалы.

* № 36 (рук. № 29).

Хаджи-Мурат помнил[870] [как] мать с пустыми кувшинами на голове водила его за руку к фонтану и там быстро и много говорила с другими женщинами, и как потом с полной чистой холодной водой кувшинами тихими шагами возвращалась назад и уже не держала его за руку и он сам хватался за ее штаны, когда она проходила мимо сакли Ахмета с страшной собакой.

* № 37 (рук. № 29).

Думал он о том, как он[871] два раза изменял хазавату и как[872] был наказан за эту измену. И вот теперь он изменил ему третий раз[873] и[874] третий раз наказание[875] будет ужасно. В каком виде придет это наказание, он не знал и не предвидел, но он знал, что оно придет и будет решительно. А между тем он чувствовал, что не мог поступить иначе, как в прежних своих изменах, так и в теперешней. И он,[876] сидя один в уединении Нухи, не переставая, перебирал в своем воспоминании свое прошедшее и видел, что так должно было быть и не могло быть иначе.

Вспоминая свою первую измену хазавату, он, прежде всего, вспоминал свое детство, когда[877] еще не было для него ни верных, ни неверных, а были только брат Осман, отец, дед, мать и Уляшин, красная, худая дворная собака, которая спала с ним на крыше и, ощетинившись, лаяла на выходивший из-за горы месяц и лизала его в губы и нос, когда он подзывал ее, и гнедой мерин отца,[878] с седой гривой, на котором отец уезжал в набеги[879] тогда, во время первого детства, когда мать, идя за дровами, носила его за спиной в корзине и водила за руку, возвращаясь с полным на голове кувшином воды от фонтана, и когда кормила пирожками и укладывала его, голого, спать на крыше, и покрывала шубой, и гладила папахой. Хаджи-Мурат никогда не спрашивал себя тогда, любит ли он мать, так же как не спрашивал себя, любит ли он себя? Он[880] знал, что она любит его так же, как он сам любил себя, и это так должно было быть, и потому он не чувствовал к ней за это никакой благодарности так же, как к себе не чувствовал благодарности за то, что любит себя.[881] Он знал ту страшную ссору, которая вышла между отцом и матерью из-за того, что мать отказалась отдать его, Хаджи-Мурата, и взять на выкормку второго сына хана; он знал, что отец первое время любил только Османа и ненавидел его, Хаджи-Мурата, и что только мать выхаживала его.

* № 38 (рук. № 29).

Может быть, Хаджи-Мурат и остался бы в России и сдержал бы свое обещание. Но все намерения его изменило то, что адъютант главнокомандующего Лорис-Меликов по поручению Воронцова приехал к Хаджи-Мурату, чтобы расспросить у него его биографию и записать и послать в Петербург. Хаджи-Мурат сначала отказывался, но потом согласился и рассказал всю свою жизнь. Из этой жизни Лорис-Меликов записал только[882] то, что касалось войны (выписать из Рус. стр. 668, 662 и 700 стр. до красн. карандаша).[883] Хаджи-Мурат рассказывал это, вспоминая всю свою жизнь. И это воспоминание в первый раз в его уединенной и праздной жизни, возникши в нем, измучило его. Он затосковал. Он переживал вновь не только все свои похождения, войны, набеги, победы, но свою юность, свое детство. Вспоминал он прежде всего и

* № 39 (рук. № 29).

Лазутчики встали и ушли, а Хаджи-Мурат молча ушел к себе и сел на ковер[884], опершись локтями на колени и опустив голову. Он долго сидел так. Дверь в соседнюю комнату была открыта, там Сафедин пел песню про[885] Хамзата. Хаджи-Мурат знал ее. И слушал и повторял слова. Слова были вот какие (Выписать из I то[ма] Сб. о кавк. горцах, стр. 27, 28, 29, 30). Когда кончилась песня, Хаджи-Мурат чуть крикнул[886]

* № 40 (рук. № 29).

Тогда Ахмет-хан подбежал, наступил ногой на шею Хаджи-Мурата и кинжалом отрезал голову.

— Собака, последнее слово сказал матерное.

Ахмет-хан думал, что «Ана-мать» означало начало обычного ругательства. Но «Ана», произнесенное в эту минуту, было совсем не то. Это было воспоминанье, прощанье с своей матерью. Никто не знал, зачем вышел Хаджи-Мурат. Зачем бежал потом.

Думали, что тут была хитрость, что он хотел высмотреть русские укрепления и бежать и потом, зная положение русских, успешнее действовать. Ничего этого не было. Он хотел бежать к русским, возненавидев Шамиля и желая отомстить ему, а бежал назад, вспомнив всю свою жизнь, свою молодость и свою мать. Лорис-Меликов заставил ему рассказать свою историю. Он рассказал Лорис-Меликову всё, что могло быть нужно знать русским. Но рассказывая он вспомнил всю свою жизнь, и вспомнив всю свою жизнь, он вспомнил свои прежние две измены Хазавату, и всё то горе, которое он пережил от этого. И потому он заключил, что и теперешняя измена принесет ему большое горе. И он решил вернуться. Он колебался, но известия о его матери и песнь о Гамзате решили для него вопрос. Он должен был бежать или вернуться к Шамилю, спасти мать или погибнуть.[887]

И он погиб.

* № 41 (рук. № 29).

Хаджи-Мурат[888] с умилением вспоминал теперь это время и те чувства, которые были в нем. Да, он хотел быть истинным мюридом. Мюрид, сказано было, должен отказаться от всех желаний, кроме Бога; забыть ту часть, которая принадлежит ему; сделать как будто он не существует. Должен отказаться от всего, что соблазняет человека на свете, так чтобы целый свет равнялся для него крылу комара; должен раскаяться во всех грехах, помириться со всеми. И всё это тогда испытывал Хаджи-Мурат. Он ходил просить прощения у старика Джемала, над которым все смеялись в ауле; подарил своему врагу кинжал в серебре и черкеску и оставил себе только ружье, шашку и пистолет, подаренные дедом.

Дело было в том, чтобы найти шейха.

И шейхом этим он надеялся, что будет сам Кази-Мулла, когда он явится к нему.

Одно, что удерживало Хаджи-Мурата, это был отец. Отец не любил Хаджи-Мурата, но Хаджи-Мурат любил своего отца; любовался его силою, его ловкостью и[889] знал, что его бегство в горы[890] разорвет его связь с отцом и, может, приведет к тому, что придется воевать с ним. Этого он и не мог решить[891] один и, за решением этого вопроса, поехал к[892] другу и названному брату своему Маме, с которым он вместе был муталимом. Мама тогда был юношей, — теперь уже давно он был убит русскими. Мама сам собирался бежать и <только боялся>.

[Редакция седьмая — 1901 г.]

№ 42 (рук. № 30).

В одной из кавказских крепостей жил в 1852 году воинский начальник Иван Матвеевич Канатчиков с женой Марьей Дмитриевной. Детей у них не было и, как и все бездетные супруги, которые не разошлись, а живут вместе, жили и были самые нежные супруги. Для Ивана Матвеевича это было легко, потому что трудно было не любить здоровую, полную, миловидную, всегда веселую, добродушную, хотя и вспыльчивую Марью Дмитриевну, прекрасную хозяйку и помощницу. Но для Марьи Дмитриевны казалось бы и трудно любить всегда прокуренного табаком, всегда, после 12 часов, пахнущего вином, рябого, курносого крикуна Ивана Матвеевича. Но Марья Дмитриевна хотя и любила понравиться молодым, особенно приезжим, офицерам, но только понравиться, именно только затем, чтобы показать им, что хороша, но не для них, — Марья Дмитриевна любила всеми силами простой души и здорового тела одного Ивана Матвеевича, считая его самым великодушным, храбрым, глубокомысленным военным, хотя и самым глупым хозяином дома.

Это было в июне. Марья Дмитриевна давно уже встала и с денщиками хозяйничала. Начинало уже становиться жарко, солнце выходило из-за гор и становилось больно смотреть на белые мазанки на противоположной стороне улицы, и Марья Дмитриевна, окончив свои дела, только что хотела посылать денщика в канцелярию звать Ивана Матвеевича к чаю, когда к дому подъехали верхами какие-то люди.

— Егоров, поди узнай, — крикнула Марья Дмитриевна, направляясь в спальню. — Кто это? Двое? С конвоем и татары, и казаки. Человек 20. Уж не в набег ли?

И любопытство так захватило ее, что она поспешно спустила засученные, на своих полных руках, рукава и повернулась назад.

— Погоди, Егоров, — крикнула она, ощупывая руками шпильки в косе и косу. — Ну, ничего, сойдет. Погоди, Егоров. Я сама.

И Марья Дмитриевна вышла своей молодецкой походкой на крылечко домика.

У крыльца стояла целая партия. И казаки, и чеченцы. Впереди выделялись трое. Один — офицер, одетый по-черкесски, в черной черкеске, в сапогах, на маленькой гнедой лошадке; другой — мирной, переводчик, с надетой шерстью вверх и козырьком папахой и в засаленном бешмете и желтой черкеске. И третий, на белой, статной лошади, в белой черкеске, высокий, тонко стянутый ремнем, без набора, с большим серебряным кинжалом, пистолетом за спиной и в высокой, с белым же курпеем папахе, далеко заломленной назад.

Этот человек больше всех обратил внимание Марьи Дмитриевны. Лицо у него было довольно простое: небольшой нос, маленькая, черноватая бородка, приятный, нежный, детский рот, довольно густые брови и странные внимательные и строгие глаза. Он был человек во всей силе, и ему можно было дать от тридцати пяти до пятидесяти. Он поглядел на Марью Дмитриевну, встретился с нею глазами, не опустил взгляда, так что она перевела глаза на офицера. Когда же она опять взглянула на него, он уже не смотрел на нее и, опустив голову, рассматривал свой кинжал.

Не успела Марья Дмитриевна задать себе вопрос о том, кто бы это был такой, как и получила ответ. Офицер сказал ей, что это Хаджи-Мурат.[893]

— Ну? Не может быть![894] —вскрикнула Марья Дмитриевна, выпученными, испуганными восторженными глазами глядя на горца в белой черкеске.

— Он, Хаджи-Мурат?[895] — вскрикивала она.

— Он самый, —повторил офицер.

Хаджи-Мурат же, вероятно, понял то, что происходило между Марьей Дмитриевной и офицером, и улыбающимися глазами смотрел на миловидную русскую женщину.

Испуг и восторженное удивление Марьи Дмитриевны были естественны. Хаджи-Мурат более 20-и лет воевал с русскими. Хотя и был наибом Шамиля, был знаменитее среди русских своего владыки. Он знаменит был своей баснословной храбростью, всегдашними успехами, блестящими победами и подвигами над русскими войсками и всей своей странной, романтической историей. Про его прошедшее, про его жизнь, характер рассказывали чудеса. И всё это, под влиянием того особенного отношения рассказывающего к врагу, которого не видят, но про которого слышат, и ударов которого боятся, получало особенно страшно-преувеличенное и поэтическое значение. Но и без преувеличения история этого человека была удивительная.

Он родился в 1817-м году[896] в бедном ауле аварского ханства.[897] В семье их было двое: старший брат Осман и он. Ему было 13 лет, когда[898] в аул к вечеру привели лошадь, через которую был перекинут труп его отца, покрытый буркой.[899] Отец был убит русскими. С тех пор Хаджи-Мурат возненавидел русских, но[900] его женили и он сблизился по матери, которая у них была кормилицей, с аварскими ханами (один из них был молочным братом ему) и предавался буйной и роскошной жизни молодых ханов. Он слышал и тогда про хазават — священную войну против неверных, но ханы не принимали посланных Кази-Муллы и даже ханы воевали с Кази-Муллою. В одном из этих сражений Хаджи-Мурат догнал на своем добром коне одного из мюридов Кази-Муллы и срубил его шашкой. Мюрид упал на луку, и когда Хаджи-Мурат снял его с седла, чтобы взять лошадь и его оружие, умирающий мюрид сказал ему: «Ты убил меня! Но за то ты должен[901] принять хазават, который состоит в том, что правоверный не может быть под властью собак неверных, не может быть ничьим рабом и никому не может платить подати. Я умираю за хазават и благодарю аллаха. Будь такой же». Мюрид сказал это и умер. Тогда Хаджи-Мурат принял хазават и уговаривал ханов отстать от русских и принять хазават.[902] Когда же Кази-Мулла был убит, а на место его стал Гамзат[903] и подступил с войском к Хунзаху, столице Аварии, и требовал покорности, то ханьша послала одного своего сына Омара в Тифлис к барону Розену просить защиты. С Омаром поехал и Хаджи-Мурат и здесь в первый раз видел вблизи русских и возненавидел их еще больше.

Русские не помогли ханам. Когда Хаджи-Мурат вернулся, Гамзат стоял под Хунзахом с сильным войском и требовал, чтоб ханьша приняла хазават. Хаджи-Мурат советовал ей принять хазават, чтобы не принимать больше собак неверных и воевать с ними, но ханьша качалась туда и сюда, и послала к Гамзату почтенных стариков послами. Гамзат рассердился, велел всем старикам проткнуть ноздри, продеть нитки и на нитки повесить куски лепешки и в таком виде вернул их ханьше и велел им сказать, что если она хочет иметь с ним дело, то пусть пришлет к нему сына своего[904] Булач-Хана. Ханьша послала его. Потом Гамзат потребовал к себе и других двух ханов. И ханы поехали и с ними и Хаджи-Мурат с братом Османом. Это было предательство. Всех трех ханов убили. Осман с Хаджи-Муратом бежали и решили отмстить Гамзату.

На другой день Гамзат[905] без боя вошел в Хунзах и стал править им. Старая ханьша мешала ему. Он убил и ее.

Хаджи-Мурат с Османом скрывались и подбирали людей, чтобы напасть на Гамзата, но все боялись. Тогда братья решили отомстить одни. В пятницу, когда Гамзат должен быть в мечети, Хаджи-Мурат с Османом пришли туда в бурках, под которыми было оружие.[906] Мюриды[907] велели им снять бурки. Тогда они выхватили оружие, бросились на Гамзата и убили его. В свалке мюриды убили Османа, но Хаджи-Мурат убил всех тех, кто нападал на него, и, раненный в руку, выбежал[908] на улицу и крикнул народ.

Народ сбежался и напал на Гамзатовых мюридов, и которых убили, которых покидали с кручи, и Хаджи-Мурат стал бы[909] правителем Аварии, если бы не хитрый Шамиль, который занял место Гамзата.

Хаджи-Мурат не захотел поддаться Шамилю и скорее решил призвать ненавистных русских. Русские пришли, и генерал Клюгенау поручил Хаджи-Мурату управление всей Аварией. Хаджи-Мурат не мог оставаться союзником русских и завел тайные переговоры с Шамилем, требуя себе независимую власть над Аварией.[910] Враг Хаджи-Мурата, хитрый Ахмет-Хан выдал его. Русский генерал вызвал Хаджи-Мурата и допросил его. Хаджи-Мурат во всем отрекся[911] и собирался уже передаться Шамилю, но Ахмет-Хан предупредил его и выдал генералу. Хаджи-Мурата привели в крепость, потом, зная его ловкость и силу, привязали к пушке и продержали так без пищи два дня. На третий день его отвязали и повели с конвоем в Темир-Хан-Шуру.

Два солдата вели его, держа за веревку, которой он был связан, пять конвойных с ружьями шли впереди, пять сзади. Проходя мимо отвесной кручи с правой стороны дороги, Хаджи-Мурат рванулся, стащил с собой одного из солдат, который убился на смерть, а сам Хаджи-Мурат разбитый и с сломанной ногой (от которой он всегда хромал) остался жив. Он развязался, и рукою таща за собой ногу, дополз до аула, где его вылечили и выходили. Выздоровев, он послал послов, посланных и к Шамилю и к[912] русскому генералу, выпытывая, где выгоднее условия. Генерал[913] звал его к себе, объясняя случившееся ошибкой. Но по дороге к генералу[914] Ахмет-Хан узнал про это и окружил аул, в котором он был. Он три дня бился с Ахмет-Ханом.[915] У них было двадцать три убитых. Они заперлись в сакле и думали погибнуть. Но Шамиль пришел[916] им на помощь и выручил его. Делать было нечего, —Хаджи-Мурат отдался Шамилю, тем более, что ему нужно было отмстить Ахмет-Хану. С этого времени Хаджи-Мурат[917] сделался подначальным Шамилю, наибом Аварии, делал чудеса храбрости, прежде всего[918] заботясь о том, чтобы враг его Ахмет-Хан не остался без отмщения. Но отмщение это долго не давалось. Ахмет-Хан ворвался в его аул, убил всех его братьев и ни разу не попался ему, и умер своею смертью. Одно, что мог сделать теперь Хаджи-Мурат, чтобы удовлетворить своему, не только чувству, но долгу, было то, чтобы отомстить семье его. И это он сделал. Уж после смерти его он ворвался в его жилище, похитил его ханьшу и увез к себе со всеми ее детьми.

В продолжение двенадцати лет Хаджи-Мурат делал чудеса храбрости.[919] Он угонял стада из под носа русских, появлялся там, где его не ожидали, в самых городах убивал и грабил всё, что попадалось. Горцы верили в его непобедимость и неуязвимость, и русские, как всегда, преувеличивали его подвиги.

Вот этот то человек, поссорившийся с Шамилем, теперь вышел к русским и вот с разрешения Воронцова приехал в Чечню, чтобы узнать подробности о положении своей семьи, которой Шамиль угрожал выкалыванием глаз и обращением в рабство.

Этого то баснословного героя пришлось встретить и принять Марье Дмитриевне.[920]

Имя это всё сказало Марье Дмитриевне. Она опять взглянула на Хаджи-Мурата, но он не взглянул на нее, а что-то по кумыкски заговорил с одним из своих, подъехавшим к нему.

Марья Дмитриевна знала, кто такой был Хаджи-Мурат и зачем он приехал сюда. Она знала, что Хаджи-Мурат был знаменитый наиб (полководец) Шамиля, первый храбрец, много раз побивавший русских и, недавно поссорившись с Шамилем, вышедший к русским, обещая воевать теперь против Шамиля.

Но вот прошло месяца... и Хаджи-Мурат не мог еще ничего сделать, потому что семья его, которую он страстно любил, оставалась в горах, во власти Шамиля.

Теперь он по приказанию Главнокомандующего приезжал в Чечню, чтобы попытаться через лазутчиков узнать о своей семье и если можно выкрасть из гор. Марья Дмитриевна знала всё это, у мужа уже была получена бумага о том, что Хаджи-Мурат приедет в их крепость и будет жить в ней, и потому одно имя Хаджи-Мурата объяснило ей всё.

— Очень приятно познакомиться, — сказала она, — милости просим. Я сейчас мужу дам знать, он в канцелярии, — сказала она, взяв поданную ей приставом бумагу.

И Марья Дмитриевна быстрым шагом пошла через двор к мужу.

— Иван Матвеевич, Иван Матвеевич! — заговорила она.

— Ну что? Что так суетишься?

— Хаджи-Мурат приехал с приставом князем Еристовым и конвоем. Вот бумага.

Не открывая бумагу, Иван Матвеевич потянулся за папироской.

— Дай-ка.

— Да ну, успеешь.

— Дай затянуться. Ну что ж, пошли Кириллова проводить на квартиру.

— А знаешь что, Иван Матвеевич, — вдруг сказала Марья Дмитриевна, вспомнив взгляд Хаджи-Мурата и садясь на кровать. — Я думаю, лучше их к нам поместить.

— Вон-a! Там всё готово и деньги заплачены.

— Да ты вот говоришь, а я взглянула на него.

— Ну, что же?

— Так я взглянула на него и думаю, теперь нельзя нам его там держать. Уйдет! Я взглянула на него, и вижу, что уйдет.

— Ты всегда всё видишь.

— Да и вижу. А уйдет, тебя в рядовые.

— Ну что же, я в барабанщики.

— Нет, право лучше к нам. Я свою половину всю отдам ему и живи он, по крайней мере, на глазах.

— Да как же нам то?

— Да так же, уж я тебе говорю. Я пойду, им велю слезать. А тех туда, к Лебедеву поставить. Кириллов сведет.

— Да уж я вижу, что ты заберешь в голову. Вели закусить-то дать.

— Готово всё, вставай.

Как задумала Марья Дмитриевна, так всё и сделала. Конвойные стали у Лебедева, а Хаджи-Мурат с своими нукерами и приставом — у воинского начальника.

Хаджи-Мурат пробыл у Ивана Матвеевича десять дней и измучил в эти десять дней Ивана Матвеевича. Несколько раз к нему приходили таинственные люди ночью и уходили ночью и подолгу беседовали с ним. Два раза сам Хаджи-Мурат выезжал за укрепление, чтобы свидеться с людьми, которые должны были ему принести сведения об его жене. И тогда Иван Матвеевич высылал цепь пехоты, чтобы Хаджи-Мурат не мог убежать, и конвой казаков. Каждый день Иван Матвеевич посылал донесение к начальнику левого фланга о том, что делал Хаджи-Мурат, и спрашивал разрешения, как поступать?

Иван Матвеевич так же, как и все тогда на Кавказе, от Главнокомандующего до последнего солдата, не знал, что такое была эта выходка Хаджи-Мурата. Правда ли, что он, оскорбленный Шамилем, как он говорил, ушел из гор, желая отомстить ему, или правда, что он вышел к русским только затем, чтобы высмотреть всё и бежать и тогда быть еще более страшным врагом, чем он был прежде. Большинство думало, что он обманывает, и так думал Иван Матвеевич и принимал все меры, чтобы он не ушел и чтобы скорее избавиться от него. Всё казалось ему обманчивым в Хаджи-Мурате: и то, что он не знал по-русски и говорил только через переводчика, и то, что слишком усердно каждый день пять раз молился, расстилая ковер и обмываясь в быстрой речке, текшей по камням под укреплением.

— Обманет, подлец! —говорил он и всегда, не переставая, следил за ним.

Марья Дмитриевна была сначала того же мнения и помогала, как могла, мужу, но накануне отъезда вечером ей случилось поговорить с Хаджи-Муратом, и она вдруг изменила мнение о нем и поверила ему и стала жалеть его.

Случилось так, что в этот последний день нукер Хаджи-Мурата пришел на кухню и бросил там вареную баранину и плов рисовый, сопя носом и показывая, что мясо тухлое. Денщик сказал это Марье Дмитриевне. Марья Дмитриевна, всполошась, узнала в чем дело, что виновата не она, а нукер, который не отдал баранину на погреб, и пошла своими решительными шагами на половину Хаджи-Мурата. Переводчика не было, но Марья Дмитриевна знала несколько слов от своего мужа, который знал порядочно по-кумыцки, и спросила в дверях можно ли: «Гирекма?» и тотчас же вошла. Хаджи-Мурат, несмотря на свою кривую ногу, на которую он ступал, нагибаясь всем телом, ковыляя, ходил по комнате мягкими шагами в чувяках. Увидав Марью Дмитриевну, он остановился на своей прямой ноге, опершись носком короткой о пол. Он был одет в шелковый, обшитый тоненьким ремнем черный бешмет, подпоясанный ремнем с большим кинжалом. Ноги были в красных чувяках и белых ноговицах с тоненьким галуном. Увидав Марью Дмитриевну, он надел на бритую черную голову папаху и, взявшись жилистой рукой с надувшейся поперечной жилой за кинжал, наклонил голову, как бы спрашивая и слушая.

Марья Дмитриевна показала ему блюдо и сказала:

— Нукер... виноват... погреб тащить.

Он покачал головой и чуть-чуть презрительно улыбнулся:

— Мегирек, — всё равно, — и он помахал рукой перед лицом, показывая этим, что ему ничего не нужно. А потом показал на горы, на нее и на свое сердце. Она поняла, что он говорил, что ему всё равно, что одно, что ему нужно и больно, это его жена, которая в горах.

Марья Дмитриевна показала на небо и сделала жест выхода из гор. Он понял. И продолжал показывать на себя и на нее и потом, подняв руку невысоко от земли, показал, что и этого нет. Марья Дмитриевна поняла, и вспомнив, как мальчик, спросила:

— Улан?

Он показал два пальца и сказал:

— Девка, — и, показав один палец, сказал:

— Улан, — и поднял глаза к небу с выражением восторга. Она поняла, что мальчик очень хорош, и он очень любит его.

— Любите очень? — сказала Марья Дмитриевна.

Он не понял слов, но понял ее участие к нему, понял, что она любит его, желает ему добра и, размягченный воспоминанием о своем любимом детище, сыне Вали-Магоме, вдруг лицо его преобразилось. Черные глаза заиграли, у угла глаз сделались морщины, и рот, растянувшись в детскую улыбку, открыл белые, белые, ровные зубы.

— Алла! — сказал он и опустил голову.

— Даст Алла, даст, — сказала Марья Дмитриевна. — Ну дай Бог, дай Бог.

На этом они расстались в этот вечер. Но между ними во взглядах и улыбке произошло нечто большее, чем простой дружеский разговор, и воспоминание об этом взгляде и улыбке стало для Марьи Дмитриевны выше многих и многих других воспоминаний. Воспоминание это и для Хаджи-Мурата было одним из самых радостных его воспоминаний во время его пребывания у русских. Он почувствовал, что его полюбили. А на другой день, когда они уезжали и он опять в своей боевой черкеске, с пистолетом и шашкой, хромая, вышел на крыльцо и, пожимая руку, прощался с Иваном Матвеевичем, Марья Дмитриевна с ласковой улыбкой подала ему корзиночку с абрикосами. Он опять улыбнулся и, поспешно отвязав от своих часов сердоликовую печатку, подал ей. Марья Дмитриевна взяла и поклонилась ему.

— Бог даст, Бог даст, — сказала она.

Он еще раз улыбнулся вчерашней улыбкой.

Несмотря на свою кривую ногу, только что дотронулся до стремени, как уж, как кошка, вскочил на лошадь.

— Прощай, спасибо, — сказал он, и с тем особенным гордым воинственным видом, с которым сидит горец на лошади, выехал за ворота крепости со своей свитой.

————

С тех пор и до.....[921] июня Марья Дмитриевна не видала лица Хаджи-Мурата. Она часто вспоминала и говорила о нем и Иван Матвеевич смеялся ей и при других, что она влюблена в Хаджи-Мурата, и Марья Дмитриевна смеялась и краснела, когда это говорилось. Увидала она это лицо через месяц при следующих условиях.

В укреплении, где жила Марья Дмитриевна, совсем забыли про Хаджи-Мурата. Слышно было, что Шамиль не выпускает его семью, угрожает убить их, в особенности любимого сына Вали-Магому, и что Хаджи-Мурат выпросился у князя Воронцова в Нуху, где, как он говорил, ему удобнее вести переговоры с горцами.

Была уже ночь. Полный месяц светил на белые горы и на камни дороги и на бегущий ручей. Был паводок и ручей страшно шумел.

Иван Матвеевич встречал батальон куринцев, и у них шла попойка. Слышны были тулумбасы и крики «ура». Иван Матвеевич обещал не пить много и вернуться к двенадцати.

Но Марья Дмитриевна все-таки беспокоилась отсутствием мужа. Она кликнула Жучку, пошла по улице. Вдруг из за угла выехали верховые. Опять кто то с конвоем. «Как его нет, так сейчас и приезжают», подумала Марья Дмитриевна и посторонилась. Ночь была так светла, что читать можно было. Марья Дмитриевна вглядывалась в того, кто ехал впереди, очевидно, тот, кого конвоировали, но не могла узнать. Месяц ударял ехавшим в спину. Марья же Дмитриевна была освещена спереди.

— Марья Дмитриевна, вы? — сказал знакомый голос. — Не спите еще?

— Нет, как видите.

— Где Иван Матвеевич?

— Дома нет.

— Что же, всё боится, что пришлют ему опять Хаджи-Мурата?

— Как же не бояться. Ведь ответственность.

— Ну, я к вам с хорошими вестями.

Это был Каменев, знакомый товарищ Ивана Матвеевича, служивший при штабе.

— Что же, поход в Темир-Хан-Шуру?

— Нет, лучше.

— Ну, что же, переводят в Темир-Хан-Шуру?

— Ну, вот чего захотели.

Каменев ехал рядом с Марьей Дмитриевной, повернувшей назад к дому, и говорил.

— А где Иван Матвеевич?

— Да вот слышите, провожают куринцев.

— А, это хорошо. И я поспею. Только я на два часа. Надо к князю.

— Да что ж за новость?

— А вот угадайте.

— Да про что?

— Про нашего знакомого.

— Хорошее?

— Для нас хорошее, для него скверное, — и Каменев засмеялся. — Чихирев! — крикнул он казаку. — Подъезжай-ка.

Донской казак выдвинулся из остальных и подъехал. Казак был в обыкновенной донской форме, в сапогах, шинели и с переметными сумами за седлом.

— Ну, достань-ка штуку.

Чихирев достал из переметной сумы мешок с чем-то круглым.

— Погоди, —сказал Каменев.

Они подошли к дому. Каменев слез, пожал руку Марье Дмитриевне и, войдя с ней на крыльцо, взял из рук казака мешок и запустил в него руку.

— Так показать вам новость? Вы не испугаетесь?

— Да что такое? арбуз? — сказала Марья Дмитриевна, и что то ей стало страшно.

— Нет-с, не арбуз. — Каменев отвернулся от Марьи Дмитриевны и что то копал в мешке. — Не арбуз, а ведь[922] у вас был Хаджи-Мурат?

— Ну, так что ж?

— Да вот он, — и Каменев двумя руками, прижав ее за уши, вынул человеческую голову и выставил ее на свет месяца. — Кончил свою карьеру. Вот она.

Да, это была его голова, бритая, с большими выступами черепа над глазами и проросшими черными волосами, с одним открытым, другим полузакрытым глазом, с окровавленным запекшейся черной кровью носом и с открытым ртом, над которым были те же подстриженные усы. Шея была замотана полотенцем.

Марья Дмитриевна посмотрела, узнала Хаджи-Мурата и, ничего не сказав, повернулась и ушла к себе. Когда Иван Матвеевич вернулся, он застал Марью Дмитриевну в спальне. Она сидела у окна и смотрела перед собой.

— Маша! Где ты, пойдем же, Каменева надо уложить. Слышала радость?

— Радость! Мерзкая ваша вся служба, все вы живорезы. Терпеть не могу. Не хочу, не хочу. Уеду к мамаше. Живорезы, разбойники.

— Да ведь ты знаешь, он бежать хотел. Убил человек пятнадцать.

— Не хочу жить с вами, уеду.

— Положим, что он глупо сделал, что показал тебе. Но все-таки печалиться то тут не об чем.

Но Марья Дмитриевна не слушала мужа и разбранила его, а потом расплакалась. Когда же она выплакалась, она вышла к Каменеву и к еще пришедшим офицерам и провела с ними вечер. Разговор весь вечер шел о Хаджи-Мурате и о том, как он умер.

— Ох, молодчина был, — заключил Иван Матвеевич, выслушав всё. — Он с женой моей как сошелся, подарил ей печатку.

— Он —добрый был. Вы говорите «разбойник». А я говорю — добрый. И наверное знаю, и мне очень, очень жаль его. И гадкая, гадкая, скверная ваша вся служба.

— Да что же велишь делать, по головке их гладить?

— Уж я не знаю, только мерзкая ваша служба, и я уеду.

И действительно, как ни неприятно это было Ивану Матвеевичу, но не прошло года, как вышел в отставку и уехал в Россию.

— Нет, вы всё расскажите по порядку, — сказал Иван Матвеевич[923] Каменеву, когда они уселись за чайный стол, и Каменев положил[924] в угол торбу с головой,[925] стараясь, чтобы голова как можно слабее стукнула о пол.

— Хотите с ромом? — спросила Марья Дмитриевна.

— Давайте.

— Ну так рассказывайте всё по порядку и всё, что знаете.

Подошла лягавая собака и стала нюхать.

— Лазарев, отгони Трезора. Удивительно: кем детей пугали и сила была по всем горам — вон в углу.

— Ну-с. Так как же было дело?

— А было дело так, что после того, как он был у вас и ничего из этого не вышло, очень он стал волноваться. Пристав говорил, что все ночи не спал, всё ходил, почти ничего не ел и всё молился. Только и оживлялся, когда выезжал верхом. Это ему позволяли. Конвой (один урядник, казаки и еще мирнòй) был приставлен к нему, и он каждый день, после обеда, выезжал, иногда сам друг, а иногда со всеми четырьмя своими молодцами. Вот, рассказывал мне сам Курганов, так и 17 апреля он поехал и все четыре нукера с ним. Ружей с ними не было, а только пистолеты, шашки. А наших только двое: казак да этот мирной. Как они ехали,[926] мы ничего не знаем, потому что оба эти убиты, и казак и мирнòй. Оружие с них снято, сами оставлены на дороге, лошади около паслись. Один, видно, долго жил, ползал, залил кровью всю дорогу. У него пульная рана в животе и голова разрублена. Нашли уж их поздно, почти темно. Видно, они не пускали их. Мне сам Курганов рассказывал: отпустил, говорит, я его, и, как всегда, сердце не на месте. Вышел спрашивать, куда поехали? Мне говорят не за Алазань, как я приказывал, а к горам и все четверо с ним. Подумалось Карганову,[927] что не ладно, а потом думает: что же, езжали они в эту сторону, ворочались. Только ждать-пождать три, четыре, шесть часов — нету. Собрал Карганов[928] казаков, сел верхом, поехал искать. Отъехали версты две, наткнулись на лошадей, а на дороге оба убитые. Бросился Карганов в Нуху, дал тревогу, и собралось человек сто, пустились по горам. Кого ни встретят, спрашивают: «видели конных?» Никто не видел. А он не будь глуп.

— То есть кто, Хаджи-Мурат? — спросил Иван Матвеевич, указывая на торбу в углу.

— Он не будь глуп, да вместо того,[929] чтобы в горы, где могут и задержать и где догнать могут, вместо того, чтобы в горы, повернул влево назад. Хотел за Алазань пробраться, а там уж дорогой, где его никто искать не станет, вверх по Алазани опять переправиться и на Белоконь.[930] Двух живыми взяли, так они так показали.

— Вот в этом то их сила. Где удальство — удальство, где[931] выдержка — выдержка, а где хитрость — никакая сила не проведет.

— Ну, тут не удалось.[932] Своротили они с дороги к Алазани, чтобы переправиться. А уже смеркаться стало, да не попали на дорогу, а на рубеж, с рубежа хотели прямиком к реке, да поля, все рисовые поля, а их заливают. Лошади стали топнуть. Бились они тут долго — по следам видно — изрыто всё. Да так и не добрались до реки, а[933] выбрались в кусты на поле, там и хотели, видно, заночевать. Так бы их не нашли, потому в другой стороне искали. Только ночью уж Карганов хотел назад ехать, встречает татарина на арбе с хворостом, стал спрашивать, зачем так поздно едет, а татарин, оказывается, наткнулся на Хаджи-Мурата, когда они искали дорогу, и испугался, спрятался в канаву[934] и всё видел, как они месили[935] рисовое поле и как потом все въехали в кусты. Только тогда он поехал. Ночь была темная, тихая, с туманом. Карганов тотчас же догадался, что это были они, посадил татарина верхом и бросился туда с своей командой и окружил кусты и всю ночь караулил, чтобы не выпустить их, а сам послал за милицией. Когда стало рассветать, в кустах показались стреноженные лошади[936] и конь Хаджи-Мурата.

— Белый? — сказала Марья Дмитриевна.

— Да, хорошая лошадь.

Курганов[937] велел стрелять в кусты и вызывал охотников броситься в кусты, чтобы взять Хаджи-Мурата с его молодцами. Но никто не решался, а между тем из кустов[938] растреножили лошадей и стали палить и ранили одного. Курганов остановил свою стрельбу и стал кричать, чтобы Хаджи-Мурат сдался, что сардарь простит его,[939] если он покорится. Горцы заругались, завизжали и стали палить. Тяжело ранили еще одного. Тогда Курганов отъехал и велел своим палить в кусты. С ним было человек сто пятьдесят и кусты засыпали пулями. Но Хаджи-Мурат с своими перебегали с места на место и стреляли, человек девять ранили и двух убили. Карганов говорил, что, если бы тогда Хаджи-Мурат с своими выскочили и бросился на[940] его команду, они бы разбежались и упустили бы его, но тут подоспел Гаджи-Ага из Елису с сыном своим Ахмет-Ханом. Эти не то, что нухинцы, тотчас же бросились в кусты. Гаджи-Ага был[941] когда то мюридом вместе с Хаджи-Муратом, но потом изменил хазавату и теперь был злейший враг Хаджи-Мурата. Он по аварски закричал ему, чтобы сдавался. Хаджи-Мурат[942] изругал его,[943] называя изменником святого дела.

— Бери, коли возьмешь, собака беглая!

Гаджи-Ага вместе с прежними засыпал пулями кусты и, слезши с лошади, с сыном[944] и своими молодцами бросился в кусты. Его молодцы, охраняя его, опередили его. Хаджи-Мурат и его нукеры подпустили их и в упор застрелили пятерых. Хаджи-Мурат и Саффедин, его ближайший друг (тоже убит рыжий), оба были ранены. Но Хаджи-Мурат не давал крови вытекать из ран, а выдергивал вату из бешмета и затыкал раны. Он не успел зарядить пистолета, как Гаджи-Ага наскочил на него и разрубил голову. На голове видно. Другой выстрелил ему в грудь.[945] Он вскочил на ноги и прислонился к кусту. Карганов подбежал и хотел взять живого.

Вот это то место рассказа Каменева вспомнилось мне, когда я увидал израненный репей у дороги.

Все остановились, и Хаджи-Мурат стоял неподвижно. Но он стоял недолго, Закричал «лаилал»[946] и упал ничком на землю. Тогда Гаджи-Ага наступил ему ногой на бритую рассеченную голову и кинжалом отодрал ее от туловища.

— Ну-ка, дайте еще взглянуть на него, — сказала Марья Дмитриевна.

Каменев вынул, и мы долго смотрели на эти глаза, желтую кожу и рот.

[Редакция восьмая — 1901 г.]

* № 43 (рук. № 30).

[947] ХАДЖИ-МУРАТ

Воспоминания старого военного

Я возвращался домой полями. Была самая середина лета. Луга убрали и только что собирались косить рожь. Есть прелестный подбор цветов этого времени года: душистые кашки — красные, белые, розовые; наглые «любишь-не-любишь» с[948] своей пряной вонью,[949] желтые[950] цветы с медовым запахом, лиловые тюльпановидные колокольчики; горошки; разноцветные скабиозы; нежный с чуть розовым пухом подорожник и, главное, прелестные васильки, ярко синие на солнце и в молодости, и голубые и краснеющие вечером и под старость.[951] Я набрал большой букет таких цветов и уже на обратном пути заметил в канаве чудный, малиновый в полном цвету репей, того сорта, который у нас называется «татарином» и который старательно окашивают или выкидывают из сена покосники, чтобы не колоть на него рук. Мне вздумалось сорвать этот репей и положить его в середину букета. Я слез в канаву и, согнав впившегося в середину цветка мохнатого шмеля, стал руками отрывать цветок, так как ножа у меня не было. Мало того, что он[952] колол[953] даже через платок, которым я завернул руку, стебель был так[954] крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна. Когда я наконец оторвал[955] цветок, он был так измят, что уже не годился в букет и, кроме того,[956] своей грубостью и аляповатостью[957] резко отличался от нежных, тонких цветков букета. Я пожалел, что погубил[958] цветок, который был очень красив в своем месте, и бросил[959] его.[960] «Но что за энергия и сила жизни», думал я, вспоминая, с какими усилиями я отрывал его.

Дорога до дома шла паровым, только что вспаханным полем. Я шел в отлогую гору по пыльной, черноземной дороге. Поле, по которому я шел, было помещичье, очень большое,[961] так что с обеих сторон дороги и вперед, в гору, ничего не было видно, кроме черного, ровно взборожденного пара. Пахота была хорошая, и нигде не виднелось ни одной травки,[962] всё было черно и глаз невольно искал отдыха от однообразия черного поля. «Экое разрушительное, жестокое существо человек», думал я. «Сколько уничтожил[963] живых существ, разнообразных растений, чтобы приготовить себе корм. Правда, он посеет новые, но... Однако, не всё еще он уничтожил», подумал я, увидав среди этого моря черной земли, вправо от дороги впереди меня, какой-то кустик. «Да, этот еще жив», подумал я, подойдя ближе.[964] Это был куст такого же «татарина», которого цветок я напрасно и с таким трудом сорвал в канаве.

Куст татарника[965] состоял из трех[966] стеблей. Один был совсем оторван.[967] На другом были еще колючие листки и[968] цветки. И цветки и листья были[969] вымазаны черноземной грязью, превратившейся в черную пыль. Видно, этот стебель был уже прижат к земле и после поднялся.[970] На третьем же[971] стебле два отростка были сломаны и висели[972] с своими не малиновыми, а черными шишками, когда то цветками; а один отросток пониже[973] был цел и на нем торчал, кверху колючками,[974] хотя и загрязненный, но всё еще краснеющий цветок.

«Ну, молодец!» подумал я. — «Экая энергия. Всё победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот борется и всё еще жив. Правда, еле жив, но жив». Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз, свернули скулу. Но он всё стоит и не сдается,[975] и борется до той последней минуты, до тех пор, пока есть жизнь в нем. «Молодец!» подумал я. И какое-то чувство бодрости, энергии, силы охватило меня. «Так и надо, так и надо». И[976] я вспомнил по этому случаю смерть одного человека на Кавказе[977] и всю историю этого человека, как она мне была известна и как я воображал себе ее.

Вот эта история.

I

[978]Я служил в одном из кавказских полков, стоявших на левом фланге в Чечне.

Я заболел лихорадкой, и полковой командир, принимавший во мне участие, прикомандировал меня к линейному батальону, стоявшему в предгории, в здоровой местности, и рекомендовал меня воинскому начальнику укрепления, добрейшему женатому[979] майору Ивану Матвеевичу Петрову. Детей у[980] Ивана Матвеевича не было и[981] он жил душа в душу с своей здоровой, полной, миловидной, всегда веселой, добродушной, хотя и вспыльчивой, Марьей Дмитриевной.[982] Любить Марью Дмитриевну было легко, мне, по крайней мере, тогда казалось. Но для Марьи Дмитриевны, казалось бы, и трудно любить всегда прокуренного табаком, всегда после двенадцати часов пахнущего вином, рябого, курносого крикуна Ивана Матвеевича. Но Марья Дмитриевна, — хотя и любила понравиться молодым, особенно приезжим офицерам, но только понравиться, именно только затем, чтобы показать им, что хороша, но не для них, —Марья Дмитриевна любила всеми силами простой души и здорового тела одного Ивана Матвеевича, считая его самым великодушным, храбрым, глубокомысленным военным, хотя и самым глупым хозяином дома.[983] Оба супруга были очень добры ко мне, и я невольно вспоминал...[984] из «Капитанской дочки», только с той разницей, что Марья Дмитриевна была за одно и..... и..........[985] не по отношениям моим к ней, а по чувствам, которые я к ней испытывал: я был благодарен ей за ее материнское попечение обо мне[986] и вместе с тем не мог не любоваться временами ее зрелой женской[987] бессознательной прелестью и не испытывать к ней какого-то особенного поэтического чувства.

Я начинал уже поправляться, пароксизмы повторялись уже через два и три дня, и я собирался ехать к полку, когда случилось в нашем укреплении необыкновенное событие.

Это было в июне. Часу в девятом я[988] вышел на улицу и направился к домику Ивана Матвеевича. Солнце выходило из за гор, и[989] было больно смотреть на белые мазанки на противуположной стороне улицы.[990] Становилось уже жарко. Только что я стал подходить к домику с садиком, как с противуположной стороны выехали из-за угла и стуча по камням дороги подковами человек десять всадников.

Двое ехали впереди. По их осанке, оружию и одежде видно было, что это были начальники, остальные их конвой.[991] Они проехали дом Ивана Матвеевича и встретились со мной, шагов десять проехав его.

— Где тут воинский начальник? — спросил меня один из них по русски с армянским акцентом.

Я сказал им, что туда иду, и указал им. Они повернули лошадей и вместе со мной подъехали к крылечку. Дорогой я смотрел на них и никак не мог догадаться, что это были за люди.

Один[992] из этих людей, тот, который спросил меня, был, очевидно, офицер из горцев. Он был одет[993] в черную черкеску,[994] с галунами на хозырях и белом бешмете; оружие было[995] с серебряной отделкой. Лошадь под ним была крупная, золотистая, карабахская. Сам он был сухой, горбоносый, черный, тип очень обыкновенный на Кавказе, особенно в Закавказьи.

Другой, ехавший на белой, небольшой и не сытой, но превосходной по ладам лошади был невысокий широкоплечий, сухой человек[996] с папахой, обмотанной чалмой.

Он был одет в белую черкеску, тонко стянутую ремнем без набора,[997] на котором[998] спереди висел большой, золотом отделанный, кинжал. Такой же пистолет был за спиной.[999] Он сидел высоко на седле, с очень[1000] согнутыми ногами на коротких стременах, в ноговицах и красных чувяках. Лицо[1001] этого человека было[1002] самое простое: небольшой нос, маленькая черноватая бородка,[1003] довольно толстые, строго сложенные губы, под небольшими усами. Если было что особенного в лице, так это были почти сходящиеся на лбу брови и[1004] очень широко расставленные спокойные, красивые глаза. Он был человек во всей силе, и ему можно было дать от тридцати пяти до пятидесяти лет. Он поглядел на[1005] меня, потом подозвал ехавшего за ним корноухого, рыжего, с красным лицом,[1006] в оборванной черкеске и заломленной назад, курпеем к голове надетой, папахе, чеченца и заговорил с ним не на татарском языке, который я понимал немного, а на знакомом мне по странным гортанным звукам чеченском языке. Только что я подумал, что не[1007] тот ли это знаменитый шамилевский наиб Хаджи-Мурат, который, как мы знали, вышел к русским и был в Тифлисе, как горский офицер подтвердил мне мою догадку:

— Скажи воинскому начальнику, что Хаджи-Мурат приехал и мне надо видеть его.

Хотя это было и не мое дело, я побежал в дом с заднего крыльца и застал Марью Дмитриевну в кухне, где она, засучив рукава,[1008] размещала по формам какие-то, такие же белые, как и ее руки, комки теста.

— Где Иван Матвеевич?

— Да что случилось? Зачем вам?

— Хаджи-Мурат приехал, спрашивает Ивана Матвеевича.

— Да что, вы с ума сошли?

— Стоят у крыльца.

— Иван Матвеевич в канцелярии. Подите, что ль, кликните. Да не может быть? Да зачем же он сюда? — всё спрашивала Марья Дмитриевна, спуская однако рукава своего платья.

— Да кто ж его знает.

— Ну так идите, зовите Ивана Матвеевича, — сказала Марья Дмитриевна,[1009] ощупывая рукой шпильки в своей густой косе и самую косу, и вместе со мною вышла на крыльцо своей молодецкой походкой.

Всадники всё еще стояли, как я их оставил. Офицер поздоровался с Марьей Дмитриевной.

— Этот — Хаджи-Мурат?[1010] — спросила[1011] она.

— Он самый, — повторил офицер.

Хаджи-Мурат же, вероятно, поняв[1012], что говорили о нем, улыбающимися глазами посмотрел на миловидную русскую женщину и покачал головой.[1013]

II

Канцелярия была недалеко, и я застал Ивана Матвеевича, сердито распекающего писаря. Когда я рассказал ему, в чем дело, он поморщился и крякнул. Ему страшна была ответственность, но послал принести себе шашку, по дороге надел ее и, не переставая курить и ворчать на начальство, подошел к своему дому. У крыльца стояли спешившиеся только конвойные — восемь казаков и четыре горца, и держали в поводу лошадей: горского офицера и Хаджи-Мурата. Очевидно, Марья Дмитриевна без него взяла их в дом. И это не понравилось ему, и он тут же распорядился очистить для приезжих квартиру Лебедева, отставного солдата, и вошел в дом.

Я пошел к себе.

С тех пор я не видал Хаджи-Мурата[1014] не смотря на то, что в укреплении только и речи было, что о нем и между офицерами и даже между солдатами.[1015] Кроме того, что я боялся быть лишним, придя в это время к Ивану Матвеевичу, меня еще за эти дни опять оттрепала сильнейшая лихорадка, и только на третий день, накануне отъезда Хаджи-Мурата из нашей крепости, мне удалось не только увидать его, но по приглашению Ивана Матвеевича провести с ним вечер и слышать его рассказ через переводчика о своей жизни. Оказалось, что Марья Дмитриевна в виду опасности, которую представляло для Ивана Матвеевича бегство Хаджи-Мурата, и невозможности следить за ним, если бы он жил на другой квартире, решила поместить его у себя. Отдала им две передние комнаты и[1016] несмотря на то, что ссорилась с его нукерами, особенно с рыжим, которого она вышвырнула из кухни, за что тот чуть не зарезал ее, она с Хаджи-Муратом вошла в самые дружеские сношения, так что он подарил[1017] Ивану Матвеевичу свой золотом отделанный кинжал, который он имел неосторожность похвалить, и еще тонкую белую бурку с серебряными застежками, которую похвалила Марья Дмитриевна. Хотя Марья Дмитриевна и уговаривала его отдарить Хаджи-Мурата золотыми неидущими часами, она все-таки была очень тронута его щедростью, и приятные спокойные отношения установились между ними.

В этот вечер после чая Хаджи-Мурат уселся с ногами, из которых одна у него была короче другой, так что он всегда хромал, на тахту,[1018] достал из под другого серебряного кинжала, которым он заменил подаренный Ивану Матвеевичу,[1019] булатный ножичек и, приказав нукеру подать себе лучинку, понемногу строгал ее своими загорелыми, сухими, жилистыми руками и рассказывал. Переводчик, сидя на полу на кошме,[1020] внимательно глядел в рот Хаджи-Мурата, пока он говорил, и потом переводил дурным русским языком. Зная по татарски, я иногда поправлял и дополнял его. Иван Матвеевич, еще два офицера и я сидели за чайным столом и тут же сидела Марья Дмитриевна, вязавшая чулок, когда не[1021] наливала чай. Из за двери видны были денщик и фельдфебель, слушавшие рассказ.

Вся эта история, несмотря на то, что он рассказывал ее очень скромно, была очень удивительна. Сущность ее была в том, что он, аварец бедной семьи, сблизился с аварскими ханами и, когда имам Гамзат, проповедывавший священную войну против неверных, предательски убил его друзей, молодых ханов, он один с братом отомстил им,[1022] бросившись на Гамзата в мечети и убил его, а потом поднял всю Аварию и под покровительством русских стал управлять ею. Но, как он говорил, на него наклеветали, что он хочет перейти к Шамилю[1023]. По всему же видно было, что эта была правда. Он очевидно хотел вести дело и с теми и с другими. Но его схватили[1024]. Сначала привязали к пушке и караулили. Он не мог бежать, но когда его связанного вели по горной тропинке, он рванулся и с солдатом, который его вел, слетел в кручь. Солдат убился, а он сломал ребра и ногу. Ребра залечили, а нога осталась короткая. Потом, когда он выздоровел, его враг Ахмет-Хан, сторонник русских, убил его братьев. И он ушел к Шамилю и стал его правой рукой. То, что он делал у Шамиля, мы все знали. Он делал чудеса[1025] смелости и удали.[1026] Не мог отмстить врагу Ахмет-Хану (он умер), схватил в садике его жену.

— Что же он с нею сделал? — спросила Марья Дмитриевна.

— Подержал, пустил, — улыбаясь ответил он. — Жалко стало.[1027] Сраму не делал.

Теперь он поссорился с Шамилем и хотел бы погубить его, да у него, у Шамиля, в руках его семья.[1028]

* № 44 (рук. № 31).

I

[1029]Во время моей службы на Кавказе почти пятьдесят лет тому назад мне случилось прожить несколько недель в небольшом укреплении левого фланга в Чечне.

Воинским начальником этого укрепления был тогда некто майор Иван Матвеевич Петров, старый кавказец и женатый человек, что было очень редко среди кавказцев.

Я был нижним чином и лечился от изнурившей меня лихорадки. И майор Петров и его жена были очень добры ко мне, и я часто запросто бывал у них. И я невольно вспоминал.........[1030] из «Капитанской дочки», только с той разницей, что Марья Дмитриевна за одно..............[1031] по чувствам, которые я к ней испытывал[1032]. Я был и благодарен ей за ее материнское попечение обо мне, и вместе с тем не мог не[1033] испытывать к ней[1034] того особенного поэтического чувства самой чистой влюбленности, которая так естественна очень молодым людям и которая особенно усиливалась на Кавказе, где женское общество так редко.

Я начинал уже поправляться, пароксизмы повторялись уже через два и три дня и я с грустью собирался ехать к полку, когда случилось в нашем укреплении необыкновенное событие.

Это было в июне. Часу в девятом я вышел на улицу и направился к дому Ивана Матвеевича. Солнце[1035] выходило из за гор, и больно было смотреть на белые мазанки на противуположной стороне улицы,[1036] но зато, как всегда, весело и торжественно смотреть на матовую теперь цепь белых[1037] громад, как всегда из скромности старавшихся быть похожими на облака.

Я, как всегда, радостно поздоровался с ним и по тенистой стороне улички подошел к углу, за которым был домик воинского начальника. Только что я повернул за угол, как[1038] навстречу мне показалась партия всадников. Двое ехали впереди[1039] и имели вид начальников, позади их, часто[1040] стуча копытами по[1041] дороге, ехали вооруженные. Первое чувство мое было страх: тогда немирные партии врывались в русские укрепления и грабили и убивали, и опасность была везде. Но эти всадники ехали слишком смирно и притом в[1042] конвое были донские казаки.[1043] Это были мирные, но кто такие, я не мог догадаться.[1044] Один из[1045] ехавших впереди был очевидно офицер из горцев.

Он был в черной черкеске с галунами на хозырях и белом бешмете, оружие было с серебряными хозырями, лошадь под ним была крупная, золотистая, карабахская. Сам он был сухой, горбоносый, черный, тип очень обыкновенный на Кавказе, особенно в Закавказьи.

Другой, ехавший на белой, небольшой и не сытой, но превосходной по ладам и с арабской головой лошади, был[1046] широкоплечий, сухой человек в папахе.[1047] Он был одет в белую черкеску,[1048] стянутую ремнем без набора, на котором спереди висел большой, золотом отделанный кинжал, такой же пистолет был за спиной, папаха его была обмотана какой-то белой тканью. Он сидел высоко на седле, с очень согнутыми ногами на коротких стременах, в ноговицах и красных чувяках. Лицо этого человека было самое простое: небольшой нос, маленькая черноватая бородка, довольно толстые, строго сложенные губы под небольшими усами. Если было что особенного в лице, так это были почти сходящиеся на лбу брови и очень широко расставленные[1049] красивые, выпуклые и блестящие глаза. Он был человек во всей силе, и ему можно было дать от тридцати пяти до пятидесяти лет. Конные встретились со мною, когда я не дошел, а они немного проехали дом воинского начальника.

— Где дом воинский начальник? — спросил меня офицер из горцев по русски с горским акцентом.

Я указал ему.

— Поды, скажи Хаджи-Мурат[1050] прислали, — сказал он мне.

Я взглянул[1051] на Хаджи-Мурата и не верил своим глазам. Хаджи-Мурат тоже взглянул на[1052] меня, потом подозвал ехавшего за ним корноухого, рыжего с красным лицом чеченца в оборванной черкеске и заломленной назад, курпеем к голове, папахе. Чеченец заговорил с ним не на татарском языке, который я понимал немного, а[1053] по чеченски, с теми странно гортанными звуками, которыми отличают этот язык от всякого другого.

Хотя это было и не мое дело, я пошел в дом с заднего крыльца и застал Марью Дмитриевну в кухне, где она, засучив рукава, размещала по формам такие же белые, как и ее руки, комки теста.

— Где Иван Матвеевич?

— Да что случилось, зачем вам?

— Хаджи-Мурат приехал, спрашивает Ивана Матвеевича.

— Да что вы, с ума сошли?

— Стоит у крыльца.

— Иван Матвеевич в канцелярии. Подите, что ли, кликните. Да не может быть? Да зачем же он сюда? — всё спрашивала Марья Дмитриевна, спуская однако рукава своего платья.

— Да кто ж его знает.

— Ну, так идите, зовите Ивана Матвеевича, — сказала Марья Дмитриевна, ощупывая рукой шпильки в своей густой косе и самую косу, и вместе со мною вышла на крыльцо своей молодецкой походкой.

Всадники всё еще стояли, как я их оставил. Офицер поздоровался с Марьей Дмитриевной.

— Этот — Хаджи-Мурат? — спросила она.

— Он самый, — повторил офицер.

Хаджи-Мурат же, вероятно поняв, что говорили о нем, улыбающимися глазами посмотрел[1054] на миловидную русскую женщину и как то странно покачал головой.

II

Канцелярия была недалеко, и я застал Ивана Матвеевича, сердито распекающего писаря. Когда я рассказал ему, в чем дело, он поморщился и крякнул. Ему очевидно страшна была ответственность, которая налагалась на него от присутствия Хаджи-Мурата, но думать было нечего, он послал вестового принести себе шашку, по дороге надел ее и, не переставая курить и ворчать на начальство, подошел к своему дому. У крыльца стояли, спешившись, только конвойные — восемь казаков и четыре горца, и держали в поводу лошадей: горского офицера и белого кабардинца Хаджи-Мурата. Очевидно Марья Дмитриевна[1055] взяла их в дом. Это не понравилось Ивану Матвеевичу, и он тут же распорядился очистить для приезжих квартиру у отставного каптенармуса Лебедева и вошел в дом.

Я же пошел к себе.

С тех пор я не видал Хаджи-Мурата, несмотря на то, что в укреплении только и речи было что о нем, и между офицерами и даже солдатами. К нему, как рассказывали, выходили лазутчики из гор, и он с ними о чем то переговаривался. Кроме того, что я боялся быть лишним, придя в это время к Ивану Матвеевичу, меня еще[1056] за эти дни опять оттрепала сильнейшая лихорадка, и только на третий день, накануне отъезда Хаджи-Мурата из нашей крепости, мне удалось не только увидать его, но по приглашению Ивана Матвеевича провести с ним вечер и слышать его рассказ через переводчика о своей жизни. Оказалось, что Марья Дмитриевна в виду опасности, которую представляло для Ивана Матвеевича бегство Хаджи-Мурата, и невозможности следить за ним, если бы он жил на другой квартире, решила поместить его у себя. Она отдала ему две передние комнаты и, несмотря на то, что ссорилась с его нукерами, особенно с рыжим, которого она было выгнала из кухни, за что тот чуть не зарезал ее, она с Хаджи-Муратом вошла в самые дружеские сношения, так что он подарил Ивану Матвеевичу свой золотом отделанный кинжал, как только Иван Матвеевич имел неосторожность похвалить, и еще тонкую, белую бурку с серебряными застежками, которую похвалила Марья Дмитриевна. Хотя Марья Дмитриевна и уговорила мужа отдарить Хаджи-Мурата золотыми неидущими часами,[1057] она все таки была тронута его щедростью[1058] и хвалила его.

Когда я в этот вечер пришел к Ивану Матвеевичу, Хаджи-Мурат молился Богу. Он очень строго исполнял пятикратную молитву с омовениями, и для этого ему было отведено место на заднем крылечке. Марья Дмитриевна пригласила меня посмотреть на него в окно. Он[1059] сидел на бурке[1060] на корточках, и, очевидно ничего не видя и не слыша, шептал что-то, обращаясь на восток, потом встал на бурку босыми только что вымытыми ногами, из которых одна была короче другой, еще что-то проговорил и сел обуваться.

Мы ушли и[1061] сели в гостиной, ожидая его.

[1062]После чая Хаджи-Мурат в своей папахе и чалме уселся с ногами[1063] на тахту, достал из под[1064] серебряного кинжала, которым он заменил подаренный[1065] Ивану Матвеевичу, булатный ножичек, и приказав нукеру подать себе лучинку, понемногу строгал ее своими загорелыми, сухими жилистыми руками, собирая, чтобы не сорить, обрезки в полу черкески, и рассказывал. Переводчик, сидя на полу на кошме, внимательно глядел в рот Хаджи-Мурата, пока он говорил, и потом переводил дурным русским языком. Зная по татарски, я иногда поправлял и дополнял его перевод. Иван Матвеевич, еще два офицера и я сидели за чайным столом, и тут же сидела Марья Дмитриевна, вязавшая чулок, когда не наливала чай. Из за двери видны были денщик и Спиридов, фельдфебель, слушавший рассказ.

Вся эта история, несмотря на то что Хаджи-Мурат рассказывал ее очень скромно, была очень удивительна и совершенно соответствовала тому, составившемуся среди русских мнению о необыкновенной удали и влиянии этого человека.

Сущность его истории была в том, что он, аварец бедной семьи, сблизился с аварскими ханами и, когда[1066] наследник Кази-Муллы, начавшего священную войну против неверных, Гамзат,[1067] предательски убил[1068] не хотевших покориться ему и державшихся русской стороны молодых аварских ханов, он один с братом Османом бросился на Гамзата в мечети и убил его, а потом поднял всю Аварию и под покровительством русских, получив даже чин русского прапорщика, стал управлять ею. Но, как он говорил, враг его Ахмет-Хан,[1069] наклеветал на него русским, будто он хочет перейти к Шамилю,[1070] и его схватили и повели судить. Сначала, как он рассказывал, его привязали к пушке и караулили, так что он не мог бежать, но когда его[1071] повели в крепость, где должны были судить, он вырвался и ушел.

Вырвался он в то время, как его вели по горной тропинке.[1072] Решив, что всё равно пропадать, он выбрал время и место, когда тропинка была так узка, что только один солдат держал его за веревку, которою были связаны руки, остальные же растянулись по одному.[1073] Он рванулся и вместе с солдатом, ведшим его, бросился под кручь. Солдат убился на смерть, а он сломал ребра и ногу, но его нашли, ребра залечили, а нога осталась короткая. Потом, когда он выздоровел и узнал, что его враг Ахмет-Хан убил покалечив всех его братьев, он[1074] решил уйти к Шамилю и[1075] с тех пор воюет с русскими. То, что он делал у Шамиля, мы все знали. Он делал чудеса смелости и удали.[1076] Среди дня врывался в города и укрепления и уводил пленных и лошадей, и стада рогатого скота; чтобы отомстить врагу своему Ахмет-Хану,[1077] ворвался в его ханство и увез его жену.[1078] Про это он уже не рассказывал, это мы все знали. Он рассказал только подробно про то, что[1079] он поссорился с Шамилем, и[1080]

ни за что не простит ему то, что он хотел осрамить его, и покажет русским, как взять Шамиля и кончить войну.

Мое впечатление, да и Ивана Матвеевича и почти всех было то, что всё, что он рассказывал про себя, было правда, то же, что он рассказывал про свои отношения к Шамилю и русским, как прежние, так и теперешние, было неправда — не то, чтобы это была прямая ложь, но он, как мне казалось, всегда играл двойную игру и старался быть с тем, с кем ему выгоднее, хотя он и ненавидел и презирал русских собак.

— Спросите его, сказала Марья Дмитриевна, — что ж ему не жалко жены? Если с нею Шамиль сделает что нибудь дурное?

Он помолчал,

— Что жена?[1081] Что аллах хочет, то и будет. Вот сын, Шамиль говорит, что вырвет ему глаза, если я не вернусь. Вот сын, — он опустил голову как будто молился, и[1082] лицо его вдруг всё изменилось, стало жалкое и кроткое.

— Как любит сына-то, однако, — сказала Марья Дмитриевна.

[III][1083]

Может быть, он еще бы рассказал что нибудь, но в это время вошел денщик и доложил Ивану Матвеевичу, что приехал Арслан-Хан из Хасав-Юрта. Арслан-Хан был мирнòй князь, русский офицер,[1084] живший в ладу с русскими, ненавидевший горцев и ненавидимый ими. Мы слыхали, что у него были счеты с Хаджи-Муратом, и оказалось, что и теперь он приехал с доносом о том, что Хаджи-Мурат ведет переговоры с Шамилем не о своем семействе, а о том, чтобы высмотреть русские крепости и подвести к ним Шамиля.

Когда Арслан-Хан, маленький черный человечек, вошел с своими двумя[1085] спутниками, Хаджи-Мурат вдруг весь преобразился,[1086] грудь поднялась, и[1087] рука схватилась за рукоятку кинжала, и загоревшиеся глаза уставились на Арслан-Хана.

Когда же Арслан-Хан передал Ивану Матвеевичу по русски то, что он слышал, и переводчик передал это ему, он, как кошка, вскочил на тахте и[1088] бросился на Арслан-Хана, не вынимая оружия, но подставляя ему грудь. Он что то[1089] проговорил, повторяя одно и то же слово. Арслан-Хан взялся за пистолет, но Хаджи-Мурат не пошевелился и, так же подставляя ему грудь, повторял это слово.

Иван Матвеевич, офицеры и я насилу разняли их и увели Арслан-Хана. Хаджи-Мурат же, хромая и ворча что-то, ушел к себе.

Так кончился этот вечер.

На другой день к великой радости Ивана Матвеевича Хаджи-Mурат уезжал.

* № 45 (рук. № 33).

I

[1090]Почти пятьдесят лет тому назад мне случилось прожить несколько недель в небольшом укреплении левого фланга в Чечне.

Воинским начальником этого укрепления был[1091] майор Иван Матвеевич Петров, старый кавказец, женатый человек, что было очень редко среди кавказцев. Я был нижним чином и лечился от изнурившей меня лихорадки. И майор Петров и его жена были очень добры ко мне,[1092] и я невольно вспоминал коменданта из «Капитанской дочки», только с той разницей, что жена Ивана Матвеевича, Марья Дмитриевна, была для меня[1093] .............[1094] по чувствам, которые я к ней испытывал, заодно и.......[1095] Я был и благодарен ей за ее материнское попечение обо мне, и вместе с тем[1096] испытывал к ней[1097] бессознательное поэтическое чувство[1098] влюбленности, которая так естественна очень молодым людям, и[1099] особенно[1100] на Кавказе, где природа так хороша и женское общество так редко.

[1101]Вскоре после моего приезда случилось в нашем укреплении[1102] важное событие.

Это было в июне. Часу в девятом после сильного пароксизма лихорадки, трепавшей меня всю ночь, я вышел на улицу и направился за хинином к фельдшеру, жившему рядом с домом Ивана Матвеевича. Солнце[1103] уже вышло из-за гор, и больно было смотреть на освещенные белые мазанки[1104] правой стороны улицы, но зато как всегда весело и успокоительно торжественно было смотреть на матовую цепь снеговых гор, как всегда старавшихся притвориться облаками.

Я[1105] смотрел на них, дышал во все легкие и радовался тому, что я живу, и живу именно я и на этом прекрасном свете.

Я подходил уже по тенистой стороне улички[1106] к[1107] домику с палисадничком, в котором жила милая Марья Дмитриевна, когда услыхал перед собой[1108] мягкий топот лошадиных копыт по пыльной дороге и в конце улицы показалась партия всадников[1109] в горской одежде человек в пятнадцать.

В то время немирные партии горцев врывались в русские укрепления, грабили и убивали и опасность была везде.[1110] И потому первое чувство, испытанное мною при виде этих людей, был страх и готовность борьбы. Но всадники ехали тихо и, очевидно, составляли конвой каких то двух людей, ехавших впереди. Один из[1111] этих двух людей был очевидно офицер из горцев,[1112] лошадь под ним была крупная, золотистая, карабахская. Сам он был сухой, черный, горбоносый человек средних лет, одетый в синюю черкеску с изобилием серебра на одежде и на оружии. Это был тип, очень обыкновенный на Кавказе и скорее неприятный: ни русский, ни горец, а что-то среднее. Но зато другой, ехавший с ним рядом на белой, небольшой и не сытой, но превосходной по ладам, с арабской головой лошади, прòезд которой он, очевидно, сдерживал, был[1113] очень определенный, красивый и цельный тип настоящего горца. Он был одет в белую черкеску[1114] без всяких украшений, только спереди на ремне был большой золотом отделанный кинжал и так же отделанный пистолет за спиной[1115] и шашка. Папаха его была обмотана какой то белой тканью. Он сидел очень прямо и неподвижно высоко на седле, с очень согнутыми ногами на коротких стременах,[1116] и смотрел только перед собой. Маленькая черноватая бородка и усы, не закрывавшие[1117] строго сложенные губы,[1118] небольшой сухой нос, почти сходящиеся на лбу брови и[1119] выпуклые,[1120] спокойные черные глаза. Он был[1121] сух и широкоплеч, и ему можно было дать от тридцати пяти до пятидесяти лет.

Конные встретились[1122] со мною, когда я не дошел немного[1123] дом воинского начальника.

— А где воинский начальник дом? — спросил меня офицер из горцев по русски с армянским акцентом.

Я указал ему.

Они остановились.

— Поды, скажи — Хаджи-Мурат приехал, — сказал[1124] мне горский офицер.

[1125]«Так вот он какой, знаменитый Хаджи-Мурат», подумал я и взглянул на человека в чалме на белой лошади. Хаджи-Мурат,[1126] не поворачивая головы, покосился на меня своими прекрасными глазами, потом[1127] обратился назад к ехавшему за ним[1128] рыжему с красным лицом чеченцу в оборванной черкеске и заломленной назад курпеем к голове папахе.

Чеченец подъехал[1129] и заговорил с ним не на татарском языке, который я понимал немного, а по чеченски, с теми странно гортанными свойственными этому языку звуками.[1130]

Хотя это было и не мое дело, я пошел в дом воинского начальника с заднего крыльца[1131] через кухню.

— А! —[1132] Марья Дмитриевна назвала меня. — Что вам? — спросила она, разрезая на кусочки такое же белое, как и ее[1133] руки с засученными выше локтя рукавами, белое тесто.[1134]

— Хаджи-Мурат приехал, спрашивает Ивана Матвеевича.

— Да что вы, с ума сошли?

— Стоит у крыльца.

— Иван Матвеевич в канцелярии. Подите, что ли, кликните. Да не может быть? Да зачем же он сюда? — всё спрашивала Марья Дмитриевна.[1135]

— Да кто ж его знает.

— Ну, так идите, зовите Ивана Матвеевича. — сказала Марья Дмитриевна, спустив рукава и ощупывая шпильки в своей густой косе и самую косу; и вместе со мною она вышла на крыльцо своей молодецкой походкой[1136] и подошла к офицеру и заговорила с ним, всё взглядывая на Хаджи-Мурата.

II

Канцелярия воинского начальника была недалеко, и я застал Ивана Матвеевича, как всегда, курящего и сердито распекающего писаря. Когда я рассказал ему,[1137] что прибыл Хаджи-Мурат, он не удивился или сделал вид, что не удивился, а только поморщился и крякнул.[1138] Выругав еще раз писаря, он надел шашку и, не переставая курить и ворчать на начальство, пошел к своему дому.

Я пошел вместе с ним, желая еще посмотреть на Хаджи-Мурата, но Хаджи-Мурата на улице уже не было. У крыльца стояли только, спешившись, конвойные — восемь казаков и четыре горца, и держали в поводу лошадей: горского офицера и белого кабардинца Хаджи-Мурата. Очевидно, Марья Дмитриевна взяла их в дом. Это не понравилось Ивану Матвеевичу, и он тут же распорядился очистить для приезжих квартиру у отставного каптенармуса Лебедева и вошел в дом.

[1139]С тех пор я во всё время пребывания в нашей местности Хаджи-Мурата не видал[1140] его. Кроме того, что я боялся быть лишним, придя в это время к Ивану Михайловичу, меня еще за эти дни опять оттрепала сильнейшая лихорадка.

К[1141] Хаджи-Мурату, как рассказывали, выходили лазутчики из гор, и он с ними о чем то переговаривался, но, как кажется, неуспешно, и он решил опять ехать в Тифлис к Воронцову.

Накануне отъезда[1142] Хаджи-Мурата из нашей крепости, мне удалось, однако, не только увидать его, но по приглашению Ивана Матвеевича провести с ним вечер и слышать его рассказ[1143] о своей жизни. Оказалось, что Марья Дмитриевна, в виду опасности, которую представляла для Ивана Матвеевича возможность бегства Хаджи-Мурата,[1144] решила поместить его у себя.[1145]

№ 46 (рук. № 34).

ХАДЖИ-МУРАТ

Воспоминания старого военного

I[1146]

Почти 50 лет тому назад, когда я служил нижним чином на Кавказе, мне случилось прожить несколько недель в небольшом укреплении левого фланга в Чечне.

Воинским начальником этого укрепления был майор Иван Матвеевич Петров, старый кавказец. Я после экспедиции был отпущен на поправку от изнурившей меня лихорадки в ближайшее к нашему полку укрепление. И майор Петров,[1147] заведующий укреплением, и его жена были очень добры ко мне. И я невольно вспоминал коменданта из «Капитанской дочки», только с той разницей, что жена Ивана Матвеевича, Марья Дмитриевна, была для меня, по чувствам, которые я к ней испытывал, заодно и капитаншей матерью и Машей. Я был и благодарен ей за ее материнское попечение обо мне и вместе с тем был влюблен в нее, хотя ни она, ни я не знали про это. Я был так молод, природа Кавказа так хороша и сама Марья Дмитриевна, свежая, здоровая 35-летняя женщина, так добродушно ласково улыбалась мне своими красными губами, открывая сплошные блестящие белые зубы, что это не могло быть иначе.

Вскоре после моего приезда в нашем укреплении случилось следующее:

Это было в Июне, часу в девятом. После сильного пароксизма лихорадки, трепавшей меня всю ночь, я вышел на улицу и направился за хинином к фельдшеру, жившему рядом с домом Ивана Матвеевича. Солнце уже вышло из-за гор, и больно было смотреть на освещенные им белые мазанки правой стороны улицы, но зато, как всегда, весело и успокоительно было смотреть налево, на удаляющиеся и возвышающиеся, кое-где покрытые лесом горы и на матовую цепь снеговых гор, как всегда старавшихся притвориться облаками. Я смотрел на эти горы, дышал во все легкие и радовался тому, что я живу и живу именно я, и на этом прекрасном свете. Радовался я немножко и тому, что[1148] есть на свете милая, добрая Марья Дмитриевна с ее толстой косой, широкими плечами, высокой грудью и ласковой улыбкой. Я подходил уже к домику с палисадником, в котором, она жила,[1149] когда услыхал перед собой мягкий и частый топот многих лошадиных копыт по пыльной дороге,[1150] точно скакало несколько человек. Но топот приближался медленно и в конце улицы показалась партия всадников,[1151] загородившая всю улицу.

В то время немирные партии горцев врывались в русские укрепления и грабили и убивали, и опасность была везде. И потому первое,[1152] что я испытал при виде этих всадников в черкесках, был подъем того военного чувства, которое всегда жилось в то время на Кавказе: страха не столько смерти, сколько того, чтобы не сробеть и сделать то, что нужно. Но всадники ехали тихо и[1153] впереди ехал рядом с человеком в белой черкеске офицер русской службы. Черный, горбоносый[1154] офицер этот в синей черкеске с изобилием серебра на одежде и на оружии[1155] ехал на крупной карабахской лошади[1156] и беспокойно оглядывался по сторонам.

Никого, кроме меня, не было на улице, и он подозвал меня.

— Это воинской начальник дом? — спросил он меня,[1157] указывая плетью на дом Ивана Матвеевича.

Я сказал, что этот самый. Тогда офицер остановил лошадь и по-кумыцки обратился к своему спутнику, сказав, что здесь они слезут (я понимал по-кумыцки), и потом обратился ко мне.

— Поды скажи воинскому начальнику, Хаджи-Мурат приехал, — сказал мне офицер.

Хаджи-Мурат, не поворачивая головы, покосился на меня своими приятными карими глазами, потом обратился назад, к ехавшему за ним рыжему с красным лицом чеченцу в оборванной черкеске и заломленной назад, курпеем к голове, папахе. Чеченец подъехал и заговорил с ним уже не на кумыцком языке, а по-чеченски, с теми странно гортанными свойственными этому языку звуками.

Хаджи-Мурат был широкий в плечах и очень тонкий в поясе человек средних лет. На нем была белая черкеска с черными хозырями и такая же белая папаха, обмотанная белой же тканью. Из-за белого особенно резко выделялись его блестящие черные глаза и небольшая бородка. Оружие на нем было: только большой, золотом отделанный кинжал и такая же шашка через плечо, на тонком ремне.

Лицо его было самое приятно-обыкновенное. Я никогда не видал его, но мне показалось, что я знаю его давно: небольшой сухой нос, черные брови над карими, несколько выпуклыми глазами, твердо сложенные, нетонкие губы, небольшая,[1158] но густая, не зараставшая по всему подбородку подстриженная бородка. В одной руке он держал плеть, другая с поводьями лежала на луке.[1159]

Хотя это было и не мое дело, я пошел в дом воинского начальника, чтобы объявить ему о приезде. Передний ход был заперт, и я зашел с заднего крыльца через кухню.

Марья Дмитриевна, повязанная платком и раскрасневшаяся, с засученными рукавами над белыми полными руками, стояла у доски и разрезала на кусочки такое же белое, как и ее руки, тесто.

— Хаджи-Мурат приехал, спрашивает Ивана Матвеевича, — сказал я ей, желая удивить ее.

— Да[1160] не может быть, — сказала она откидываясь назад и поднимая брови.

— Стоит у крыльца.

[1161]— Вот-те раз. А Иван Матвеевич в канцелярии. Да зачем же он[1162] приехал?

— К вам в гости, сказал я, главное, затем, чтобы видеть ее улыбку. И точно она улыбнулась, и всё стало весело. И заготовленные пирожки, и Хаджи-Мурат, и огонь под плитой, и жаркий воздух кухни — всё стало значительно, радостно, всё запело.

[1163]— Ну, будет[1164] вам врать, — сказала она. — Идите-ка лучше кликните Ивана Матвеевича.

— А им что сказать? Они у крыльца стоят.

— [1165]Идите, зовите, а я выйду к ним, — сказала Марья Дмитриевна, опустив рукава и ощупывая рукой шпильки в своей толстой косе и самую косу. — А лихорадка как? — спросила она, все-таки вспомнив обо мне.

— Да ничего, оттрепала.

— Ах вы, бедняга. Смотрите, чтоб больше не было, — сказала она, еще раз улыбнувшись, и вместе со мною вышла на парадное крыльцо и тотчас, как с знакомыми, заговорила с приезжими, а я пошел в канцелярию. Я видел, как Хаджи-Мурат смеющимися глазами смотрел на нее.[1166]

Канцелярия воинского начальника была недалеко, и я застал Ивана Матвеевича, как всегда курящего и сердито распекающего писаря.

Когда я рассказал ему, что приехал Хаджи-Мурат, он, как всегда, ничему не удивляясь, не удивился и этому,[1167] продолжая бранить писаря. Потом скрутил новую папироску, закурил, надел[1168] папаху и не переставая курить и ворчать[1169] на начальство, которое прислало ему «этого чорта», пошел к своему дому. Я пошел[1170] вместе с ним, желая еще посмотреть на Хаджи-Мурата, но Хаджи-Мурата на улице уже не было. У крыльца стояли только спешившись конвойные — восемь казаков и четыре горца и держали в поводу лошадей: горского офицера и белого прекрасного кабардинца Хаджи-Мурата.[1171] Иван Матвеевич не пригласил меня к себе, и я пошел к фельдшеру, а потом к себе.

II

Во всё время пребывания[1172] Хаджи-Мурата в нашей крепости я не видал его. Кроме того, что я боялся быть лишним, придя в это время к Ивану Матвеевичу, меня еще за эти дни опять оттрепала сильнейшая лихорадка.

К Хаджи-Мурату, как рассказывали, приходили за это время несколько раз лазутчики из гор, и он с ними переговаривался о своем семействе, оставшемся в горах и задержанном Шамилем.

Все в укреплении только и говорили, что про Хаджи-Мурата, стараясь хоть мельком увидать его, и даже из Грозной и Хасав-Юрта приезжали офицеры, только за тем, чтобы взглянуть на него.

Людям, не бывавшим на Кавказе во время нашей войны с Шамилем, трудно себе представить то значение, которое имел в это время Хаджи-Мурат в глазах всех кавказцев. Кроме того, что Хаджи-Мурат был самым могущественным и удалым наибом Шамиля,[1173] делавшим чудеса храбрости, вся его история была самая удивительная.

Сущность его истории была вот какая: аварец бедной семьи, он в 30-х годах сблизился с аварским ханом и, когда наследник Кази-Муллы, начавшего священную войну против неверных, Гамзат, предательски убил[1174] державшихся русской стороны молодых аварских ханов, он один с братом Османом отомстил Гамзату — бросился на[1175] него в мечети и убил его, а потом поднял всю Аварию и, под покровительством русских, получив даже чин русского прапорщика, стал управлять ею.[1176] Но враги или завистники его донесли на него, что он хочет перейти к Шамилю, и[1177] русские власти арестовали его, привязали к пушке, а потом повели[1178] в крепость,[1179] к генералу. Но на пути к крепости,[1180] выбрав время и место, когда тропинка, по которой его вели, была так узка, что только один солдат держал его,[1181] остальные же растянулись по одному, он рванулся и вместе с солдатом[1182] бросился под кручь. Солдат убился на смерть, а он сломал ребро и ногу,[1183] ребро залечили, а нога осталась короткая.[1184] Выздоровев, он не вернулся к русским, а ушел к Шамилю, и с тех пор[1185] стал его правой рукой. Он делал чудеса смелости и удали, среди[1186] дня врывался в города и укрепления и уводил пленных и лошадей. Так он напал на Темир-Хан-Шуру — чтобы отомстить врагу своему Ахмет-Хану, ворвался в ханство и увел его жену.

Вот этот то человек жил теперь у нас в крепости, и понятно, что все интересовались им и желали видеть его.

III

Накануне отъезда Хаджи-Мурата из нашей крепости мне удалось[1187] по приглашению Ивана Матвеевича провести с ним целый вечер. Оказалось, что Марья Дмитриевна в виду опасности, которую представляла для Ивана Матвеевича возможность бегства Хаджи-Мурата, решила поместить его у себя. Она отдала ему две передние комнаты и несмотря на то, что ссорилась с его нукерами, особенно с рыжим, которого она[1188] вытолкала из кухни,[1189] за что тот чуть не зарезал ее, она с Хаджи-Муратом вошла в самые дружеские сношения.[1190] Когда она имела неосторожность похвалить[1191] его тонкую, белую бурку, с серебряными застежками,[1192] он подарил ей ее. Она же, хотя[1193] и уговорила мужа отдарить Хаджи-Мурата золотыми неидущими часами, она все-таки была тронута его щедростью и хвалила его.

Когда я в этот вечер пришел к Ивану Матвеевичу, Хаджи-Мурат молился Богу. Он очень строго исполнял пятикратную молитву с омовениями, и для этого ему было отведено место на крылечке. Когда я проходил мимо, он сидел на бурке, на своих босых ступнях и, закрыв лицо руками, шептал что-то. Потом он встал на бурку, еще что-то проговорил и сел обуваться. Я поспешил пройти, чтобы он не заметил меня, и прошел в гостиную, где собралось несколько офицеров. Одни около Марьи Дмитриевны у чайного стола и другие около стола закусок, водки и чихиря. Когда Хаджи-Мурат[1194] мягкими шагами вошел хромая на свою одну короткую ногу, сломанную в то время, как он полетел под кручь с солдатом, все встали и по очереди за руку поздоровались с ним. Он был в шелковом черном бешмете и белой черкеске и в папахе на бритой голове, на туго стянутом поясе был большой кинжал в золотой отделке. Он был очень учтив и спокойно величествен. Иван Матвеевич пригласил его на тахту, но он, поблагодарив, сел на стул к чайному столу. Молчание, воцарившееся при его входе, очевидно, нисколько не смущало его. Он внимательно оглядел все лица и остановил свои глаза на хозяйке. Марья Дмитриевна, как хозяйка, нашла это молчание неловким и обратилась к переводчику, прося его спросить, привык ли он в Тифлисе к русским обычаям.

— Айя! — сказал он, блеснув глазами на Марью Дмитриевну.

— Он говорит, что да, — отвечал переводчик.

— Что же понравилось ему?

— Больше всего ему понравился театр.

— Ну, а на бале у главнокомандующего понравилось ему?

Хаджи-Мурат нахмурился:

— У каждого народа свои обычаи, — сказал он, — у нас женщины так не одеваются.

— Что же, ему не понравилось?

— У нас пословица есть, — сказал он, — собака кормила ишака мясом, а ишак собаку сеном — оба голодные остались, — сказал он и чуть чуть улыбнулся. — Всякому народу свой обычай хорош.

Потому ли, что лицо это было всегда важно и строго, или потому, что улыбка его имела особенную прелесть, но мне лицо его показалось прекрасным.

Разговор дальше не пошел. Офицеры — кто стал пить чай, кто закусывать. Хаджи-Мурат ничего не хотел, чаю не пил, не курил и ничего не ел.

Петраковский, очень бойкий и веселый офицер, подошел к Хаджи-Мурату и[1195] стал расспрашивать его об его отношениях к Шамилю. Хаджи-Мурат вдруг разговорился и стал рассказывать[1196] подробно[1197] о том, как он поссорился с Шамилем и как ни за что не простит ему то, что он хотел осрамить его, и покажет русским, как взять Шамиля и кончить войну.

[1198]Впечатление[1199] почти всех было то, что всё, что он рассказывал[1200] про свои отношения к Шамилю и русским, как прежние, так и теперешние, было неправда — не то чтобы это была прямая ложь, но он, как мне казалось,[1201] хотел этим приготовленным рассказом что то внушить о себе русским.

— Спросите его, — сказала Марья Дмитриевна,[1202] — правда ли, что Шамиль обещал выколоть глаза его сыну.

Переводчик передал ему. Он грозно нахмурился и с невыразимой злобой взглянул на Марью Дмитриевну.

— Что аллах хочет, то и будет,[1203] — сказал он.

Потом он опустил голову, как будто задумался, и лицо его вдруг всё изменилось, стало жалкое и кроткое.

— Как любит сына-то однако, — сказала Марья Дмитриевна.

Может быть, он еще бы рассказал что нибудь, но в это время вошел денщик и доложил Ивану Матвеевичу, что приехал Арслан-Хан из Хасав-Юрта. Арслан-Хан был мирной князь,[1204] офицер, живший в ладу с русскими, ненавидевший горцев и ненавидимый ими. Мы слышали, что у него была раньше кровная месть с Хаджи-Муратом, и оказалось, что и теперь он приехал с доносом о том, что Хаджи-Мурат ведет переговоры с Шамилем не о своем семействе, а о том, чтобы высмотреть русские крепости и подвести к ним Шамиля.

Когда Арслан-Хан, маленький черный человечек, вошел с своими двумя спутниками, Хаджи-Мурат вдруг весь преобразился, грудь поднялась и рука схватилась за рукоятку кинжала и загоревшиеся глаза уставились на Арслан-Хана. Когда же Арслан-Хан передал по русски то, что он слышал, и переводчик передал это ему, он, как кошка, вскочил с тахты и бросился на Арслан-Хана. Не вынимая оружия, но подставляя ему грудь, он что-то проговорил, повторяя одно и то же слово. Арслан-Хан взялся за пистолет, но Хаджи-Мурат не отстранился и так же подставил ему грудь, повторяя это слово.

Иван Матвеевич, офицеры и я насилу разняли их и увели Арслан-Хана. Хаджи-Мурат, всё хромая и ворча что-то, ушел к себе.

Так кончился этот вечер.

IV

На другой день к великой радости Ивана Матвеевича Хаджи-Мурат уезжал.

Я был в это время у Ивана Матвеевича. Я пришел в этот день без зова. Я не мог не придти. Меня странно возбуждало и мучало присутствие Хаджи-Мурата и его отношения с Марьей Дмитриевной.

Когда любишь женщину, особенно бессознательно, как я любил Марью Дмитриевну, бываешь особенно чуток к чувствам этой женщины. И я видел, что Хаджи-Мурат произвел на Марью Дмитриевну впечатление, как мужчина на женщину, больше, чем то, какое она сама признавала. Я видел это по ее[1205] одежде, прическе, более нарядным, чем обыкновенно, по тому, что о чем бы ни говорили, она находила случай упомянуть о Хаджи-Мурате; главное, я видел это по ее взглядам. И я испытывал странное чувство. Хаджи-Мурат вследствие этого меня особенно болезненно привлекал к себе. Мне было ужасно грустно и досадно на Марью Дмитриевну и жалко ее.

В утро отъезда Хаджи-Мурата, несмотря на свою короткую ногу, на которую он ступал, нагибаясь всем телом,[1206] он, в черкеске и оружии по дорожному, вошел мягкими шагами в чувяках в комнату, где его ожидали. Увидав Марью Дмитриевну, он остановился на своей прямой ноге, опершись носком короткой о пол. Он был одет в шелковый, обшитый тоненьким ремнем черный бешмет, подпоясанный ремнем,[1207] с серебряным, а не золотым, кинжалом; ноги были в красных чувяках и белых ноговицах с тоненьким галуном. Увидав Марью Дмитриевну, он[1208] оглянулся и что то сказал рыжему, и тот подал ему белую бурку. Он взял ее жилистой рукой с надувшейся поперечной жилой и, наклонив голову,[1209] подал ее Марье Дмитриевне. Переводчик сказал:

— Он говорит, ты похвалила бурку — возьми.

Марья Дмитриевна покраснела и сказала:[1210]

— Зачем это? Ну, благодарю.

Он покачал головой и чуть-чуть презрительно улыбнулся,[1211] потом он подал кинжал Ивану Матвеевичу.

— Возьми, дарю.

Иван Матвеевич тоже поблагодарил и сказал, что он хочет отдарить его. Хаджи-Мурат помахал рукой перед лицом, показывая этим, что ему ничего не нужно и что он не возьмет. А потом показал на горы[1212] и на свое сердце[1213] и пошел к выходу. Все пошли за ним.

Остановившись у поданной лошади, он обратился еще раз ко всем, дотрагиваясь рукой до груди.

Марья Дмитриевна, встретившись с ним глазами, показала на небо и сделала жест выхода из гор. Он понял и,[1214] подняв руку не высоко, открыл белые, ровные зубы.

— Алла, — сказал он.[1215]

— Даст алла, даст, — сказала Марья Дмитриевна.

— Ну, дай Бог, дай Бог, — сказал Иван Матвеевич.[1216]

Хаджи-Мурат не отвечал и, не смотря на свою кривую ногу, только что дотронулся до стремени, как уж, как кошка, вскочил на лошадь.

— Прощай, спасибо, — сказал он и, с тем особенным гордым таинственным видом, с которым сидит горец на лошади, выехал за ворота крепости со своей свитой.

Мы[1217] стояли на крыльце, следя за ними, пока они скрылись.

— А хороший парень, — сказал Петровский.

— Славный, — сказала Марья Дмитриевна.

— Ну, такая же собака, как все, — сказал Иван Матвеевич.

— Всегда глупости говоришь, — сказала Марья Дмитриевна и опять покраснела и решительным шагом вошла в дом.

V

С тех пор[1218] до нас дошли слухи, что Шамиль всё не выпускает[1219] семью Хаджи-Мурата, угрожая убить их, в особенности любимого сына Вали-Магому, и что Хаджи-Мурат выпросился у князя Воронцова в Нуху, где, как он говорил, ему удобнее вести переговоры с горцами. Больше мы ничего не слыхали о Хаджи-Мурате.

Марья Дмитриевна часто вспоминала и говорила о Хаджи-Мурате, Иван Матвеевич смеялся ей и при других, что она влюблена в Хаджи-Мурата. Марья Дмитриевна смеялась и краснела, когда это говорили. Меня же это оскорбляло за Марью Дмитриевну.

[1220]Я стал поправляться и уже собирался отправляться к своему полку. И чем ближе подходило это время, тем мне милее становилась Марья Дмитриевна. А она попрежнему была полуматерински добра ко мне.

[1221]27 июня я пил чай у[1222] Марьи Дмитриевны, а Иван Матвеевич в этот день или, скорее, ночь встречал батальон куринцев и у них шла попойка. Слышны были тулумбасы и крики «ура!». Иван Матвеевич обещал не пить много и вернуться к двенадцати часам.

Но Марья Дмитриевна все-таки беспокоилась отсутствием мужа. Она[1223] предложила мне пойти по улице до квартиры куринцев.[1224]

Полный месяц светил на[1225] белые домики и на камни дороги, и на бегущий ручей. Был паводок, и ручей страшно шумел.

Мы подходили уже к квартире куринцев. Уже слышны были крики подгулявших офицеров, когда[1226] из-за угла выехали верховые.[1227]

Ехал кто то с конвоем.

— Как его нет, так сейчас и приезжают,[1228] — сказала Марья Дмитриевна и посторонилась. Ночь была так светла, что читать можно было. Марья Дмитриевна вглядывалась в того, что ехал впереди, очевидно того, кого конвоировали, но не могла узнать. Месяц ударял ехавшим в спину. Марья же Дмитриевна была освещена спереди.

— Марья Дмитриевна, вы? — сказал знакомый голос, — не спите еще?

— Нет, как видите.

— Где Иван Матвеевич?

— А вон, слышите, кутит.

— Что же, всё боится, что пришлют ему опять Хаджи-Мурата?

— Как не бояться, ведь ответственность.

— Ну, я к вам с хорошими вестями.

Это был Каменев, товарищ Ивана Матвеевича, служивший при штабе.

— Что же, поход? в Темир-Хан-Шуру?

— Нет, получше.

— Ну, что же, переводят в Темир-Хан-Шуру?

— Ну, вот чего захотели! — Каменев ехал рядом с Марьей Дмитриевной, повернувшись назад к дому и прислушиваясь к песням и крикам.

— А где Иван Матвеевич?

— Да вот, слышите, провожает куринцев.

— А, это хорошо. И я поспею. Только я на два часа, надо к князю.

— Да что же новость?

— А вот угадайте.

— Да про что?

— Про вашего знакомого.

— Хорошее?

— Для нас хорошее, для него скверное, — и Каменев засмеялся.

— Чихирев! — крикнул он казаку. — Подъезжай-ка.

Донской казак выдвинулся из остальных и подъехал. Казак был в обыкновенной донской форме, в сапогах, шинели и с переметными сумами за седлом.

— Ну, достань-ка штуку.

Чихирев достал из переметной сумы мешок с чем то круглым.

— Погоди, — сказал Каменев. Мы[1229] подошли к дому. Каменев слез, пожал руку Марье Дмитриевне и, войдя с нею на крыльцо, взял из рук казака мешок и запустил в него руку.

— Так показать вам новость? Вы не испугаетесь?

— Да что такое, арбуз? — сказала Марья Дмитриевна. Она хотела шутить, но я видел, что ей было страшно.

— Нет-с, не арбуз. — Каменев отвернулся от Марьи Дмитриевны и что-то копался в мешке. — Не арбуз. А ведь у вас был Хаджи-Мурат?

— Ну так что ж?

— Да вот она, — и Каменев, двумя руками, прижав ее за уши, вынул человеческую голову и выставил ее на свет месяца.

— Кончил свою карьеру. Вот она!

Да, это была она, голова бритая, с выступами черепа над глазами и проросшими черными волосами, с одним открытым, другим полузакрытым глазами, с окровавленным, с запекшейся черной кровью носом и с открытым ртом, над которым были те же подстриженные усы. Шея была замотана полотенцем.

Марья Дмитриевна посмотрела, узнала Хаджи-Мурата и, ничего не сказав, повернулась и ушла к себе.[1230]

Послали за Иваном Матвеевичем. Марья Дмитриевна ушла на крыльцо и села на ступени. Я вышел к ней. Она сидела,[1231] поджав ноги, и смотрела перед собой.[1232]

— Что вы, Марья Дмитриевна? — спросил я.

— Что я? Мерзкая ваша вся служба, все вы живорезы. Терпеть не могу. Не хочу, не хочу! Уеду к мамаше. Живорезы, разбойники!..

— Да ведь[1233] война, — сказал я, не зная, что говорить.

— Не хочу жить с вами. Уеду![1234]

— Правда, это ужасно, но отчего вы так особенно?.. — начал было я.

Но Марья Дмитриевна[1235] вскрикнула:

— Отчего, отчего? А оттого, — и она вдруг расплакалась. Когда же она выплакалась, она вышла к Каменеву и к еще пришедшим офицерам и провела с нами вечер. Разговор весь вечер шел о Хаджи-Мурате и о том, как он умер.

— Ох, молодчина был! — заключил Иван Матвеевич, выслушав всё. — Он с женой моей как сошелся, подарил ей[1236] кинжал.

—[1237] Да, вы говорите разбойник.[1238] И мне[1239] жаль его. Гадкая, гадкая, скверная ваша служба.

— Да что же велишь делать, по головке их гладить?

— Уж я не знаю, только мерзкая ваша служба, и я уеду.

И действительно, как ни неприятно это было Ивану Матвеевичу, но, не прошло и года, как вышел в отставку и уехал в Россию.

VI

— Нет, вы всё расскажите по порядку, — сказал Иван Матвеевич Каменеву.[1240]

[Редакция девятая — конец июля 1902 г.]

№ 47 (рук. № 35).

I

[1241]В 1812 году[1242] в Аварии (на Кавказе) в ауле Цельбесе, в небогатом семействе, у жены известного джигита, молодца Абдуллы Мустафы, Патимат родился второй[1243] ребенок, мальчик, которому дали имя Хаджи-Мурат.

[1244]Это было то время, когда русские военные начальники[1245] всё больше и больше, чаще и чаще, под предлогом защиты своих, а в действительности только для того, чтобы отличиться и получить награды, делали набеги на жителей гор, разоряли, убивали, казнили их и раздражали их до того, что среди горцев уже несколько раз появлялись вожаки, соединяющие их в одно религиозное[1246] учение, главное основание которого было борьба с гяурами и освобождение[1247] от них. Таков был в 1788 году Мансур и потом таким же, еще более сильным, Кази-Мулла.[1248]

Мать Хаджи-Мурата, красавица Патимат, была, после первых своих родов, взята[1249] ханшей аварской Паху-Бике во дворец ханов и выкормила Омар-хана.[1250] Когда Патимат родила второго сына Хаджи-Мурата, у ханши родился второй сын Буцал-Хан, и она потребовала опять Патимат в кормилицы ко второму сыну. Абдулла пришел из дворца в свою саклю и объявил жене, чтобы она шла кормить Буцал-Хана. Патимат сказала, что она не пойдет. Между мужем и женой поднялась ссора, кончившаяся тем, что Абдулла ударил жену кинжалом. Патимат прижала к ране младенца Хаджи-Мурата и сказала, что умрет, но не пойдет. Так Патимат и не пошла кормить хана, а рана ее зажила, и она выкормила сына и часто пела, укачивая его, сложенную ей самой песню о том, как ее ранил муж за сына и как она сына приложила к ране и тем вылечила ее.

№ 48 (рук. № 37).

Сидели[1251] кругом рядами старик дед[1252] и еще пять самых набожных людей аула и покорно слушали. Старик дед сделал знак Хаджи-Мурату, чтобы он садился в конце[1253] всех. Хаджи-Мурат беззвучно сел. Приезжий старик продолжал горловым медленным и торжественным голосом.

«Ему явился пророк божий и сказал: Шейх Кази знаешь...

(Выписать из Сб. о К. Г. Выпуск II, стр. 12, отчеркнутое красным карандашом.)

(И Сб. о К. Г. Выпуск IV, об истинных мюридах.)

Когда старик кончил, он[1254] взял в руки с крашеными ногтями четки и[1255] произнес: «Ляилаха-илла-ллах». Все повторили. Потом: «Я аллах», потом: «Я гу!» Потом: «Я хакк». Потом: «Я хаикк», «Я кахом» и «Я каххар». Все повторяли те же слова. Хаджи-Мурат понимал значение этих слов, обозначающих Бога единого, Бога всемогущего, Бога[1256] вечного, Бога праведного, Бога живого, Бога сущего и Бога мстителя.

И он помнил, как тут в первый раз он почувствовал свое ничтожество перед этим Богом и желание служить ему. Служба же самая очевидная и понятная ему была служба хазавата, борьбы с неверными. Но вместо борьбы этой он дома жил с отцом, требовавшим от него служения ханам, тем самым ханам, которые передались русским.

Это было первое понятие Хаджи-Мурата о хазавате. Оно в первую минуту захватило его, но скоро он забыл про испытанное им чувство под влиянием женитьбы. Его женили на Сафале, некрасивой коротконогой аварке. Жизнь дома[1257] стала скучна ему, но он не решился бы итти против воли отца, если бы не случилось следующего. В августе, на другой год после своей женитьбы, он с матерью приехал к деду помогать ему в уборке кукурузы. Деда не было дома, одна старуха бабка была на крыше и рассказала,[1258] что[1259] за стариками присылали от русских в крепости, что туда пошел весь народ и дед велел приходить и Хаджи-Мурату.[1260] Хаджи-Мурат взял лепешек и своими сильными[1261] ногами легко побежал через горы в крепость. Когда он пришел туда, он увидал огромную толпу горцев, которые стояли среди солдат.

С четырех сторон стояли в несколько рядов эти бритые люди, русские в белых куртках с ремнями через плечи и с ружьями с штыками.[1262] Хаджи-Мурат в первый раз тут видел их. Их было столько, что нельзя было сосчитать. Между ними ходили люди без ружей, с одними тонкими, длинными кинжалами — это были офицеры. Впереди рядов было несколько десятков людей с пестрыми барабанами. В самой середине сидел на барабане толстый, красный человек, расстегнутый, в черных штанах и белом бешмете, с золотыми наплечниками.

* № 49 (рук. № 37).

[1263]Мальчик любил отца, но больше отца он любил старого деда, в особенности потому, что старый дед особенно нежно любил этого мальчика, из-за которого чуть не убита была его дочь. Дед Хаджи-Мурата, Махомед-Султан, жил в горном ауле Гоцатль, куда Патимат, мать Хаджи-Мурата, ходила и ездила с сыном на осле навещать отца и помогать ему в работах.

Хаджи-Мурат помнил, как мать его, высокая, сильная женщина, носила его туда еще за спиной в корзине и как дед кормил его медом и спрашивал молитвы и главы Корана.

Дед жил отдельно от аула. У него был сад и пчелы. И там, у ручья, дед часто, расстелив ковер, молился. И Хаджи-Мурат помнил, как ему страшно и хорошо делалось, глядя на босые ноги и строгое лицо деда с подстриженными седыми усами и бородкой.

У этого деда Хаджи-Мурат видал приезжих к нему старцев мулл и кадиев и отводил их лошадей и привязывал, и поил.

* № 50 (рук. № 38).

[1264]Один раз, когда Хаджи-Мурату шел уже одиннадцатый год, он один без матери, на старом осле приехал к деду помогать ему в уборке кукурузы. Деда не было дома, одна старуха бабка была на крыше, и работник деда сказал, что за стариком присылали от русских в крепости. Что туда пошел весь народ и дед, ожидавший в этот день Хаджи-Мурата, велел приходить и ему. Хаджи-Мурат[1265] закусил, взял за пазуху недоеденную лепешку и побежал через горы в крепость.[1266] До крепости было десять верст, но дорога шла больше под гору и Хаджи-Мурат добежал туда своими сильными молодыми ногами меньше чем в два часа и раньше полдня подошел к воротам крепости. Перед воротами на площадке[1267] стояла[1268] большая толпа[1269] горцев.[1270] Их всех собрали сюда, чтобы они видели то, что сделают с теми из них, которые позволили себе напасть на[1271] русских солдат.[1272]

Хаджи-Мурат знал об этом. Говорили все в аулах о том, как горцы, чтобы отомстить русским за все насилия, которые они делали над горцами, напали на одну роту солдат и побили их, и теперь понял[1273] из слов горцев, среди которых он протеснился, что теперь[1274] собирались наказывать тех, которые сделали это.

Перед горцами-зрителями стояли в несколько рядов русские солдаты.

* № 51 (рук. № 38).

[1275]Жизнь в богатом дворце, дружба молодых ханов,[1276] шалости и молодечество, всё это льстило самолюбию Хаджи-Мурата и делало из него обычного ханского любимца.[1277] Кроме этой его веселой жизни во дворце ханском, у него была еще другая[1278] жизнь, неизвестная ханам,[1279] но имевшая самое главное влияние на[1280] всю деятельность Хаджи-Мурата. Эта была жизнь с его дедом.

Дед Хаджи-Мурата особенно любил этого[1281] внука[1282] и тоже ласкал его и не радовался его успехам у ханов, а хотел сделать из него[1283] мюрида кадия, т. е.[1284] набожного святого человека. «Богатство мирское остается здесь, — говорил он, — нужно же добывать богатства вечной жизни».[1285] Для приобретения же этого богатства нужно было

* № 52 (рук. № 38).

Хаджи-Мурату было семнадцать лет, когда к Хунзаху, месту пребывания ханов, подступил Кази-Мулла, требуя покорения и прекращения сношений с русскими, к покровительству которых прибегла ханша. Ханша не хотела покориться, боясь жестокости Кази-Муллы, и Авария защищалась. В приступе к Хунзаху был убит Кази-Мулла,[1286] и аварцы торжествовали. В этом же сражении был убит и Абдулла — отец Хаджи-Мурата.

Смерть отца не изменила жизни Хаджи-Мурата. Он видел, как привезли[1287] перекинутое через седло,[1288] покрытое черной буркой тело отца, с висящими с одной стороны ногами, носками внутрь, а с другой — посиневшими руками, едва не касавшимися земли. Он видел свою мать с растрепанными волосами и изуродованными чертами лица, шедшей за конем, везущим тело, раздиравшую себе лицо ногтями и вырывавшую себе пряди черных волос; видел старика деда........[1289] шедшего за убитым с страшно сверкающими глазами, когда он сказал, что, как ни стар и ни слаб, он отомстит убийцам любимого сына. Он видел всё это, но всё это прошло по его душе незаметно. Он был полон радости и веселья и продолжал ту же беззаботную, веселую жизнь с богатыми, молодыми ханами.

* № 53 (рук. № 38).

Когда Хаджи-Мурату минуло десять лет, его отдали учиться к мулле. Учение было очень скучное, но мальчик был[1290] памятливый и[1291] скоро прошел весь коран. Товарищи[1292] торжественно снесли его на руках в дом отца, и учитель мулла получил в награду угощение и 2 рубля денег. Дед Хаджи-Мурата хотел, чтобы мальчик продолжал учение и сделался муллою; но отец не хотел этого и, прекратив учение, стал употреблять нелюбимого сына на домашние работы.

[1293]Хаджи-Мурату шел шестнадцатый год, и его собирались женить на девушке, которая не нравилась ему, когда недалеко от Цельмеса, в котором жила семья Хаджи-Мурата,[1294] в ауле Чох произошло[1295] событие, имевшее решительное влияние на всю жизнь Хаджи-Мурата.

В ауле Чох стояла рота солдат. Эти русские, считавшиеся друзьями и союзниками хана, в продолжение десяти месяцев делали всякого рода бесчинства в ауле и выведенные из терпения[1296] жители аула Чох[1297] напали ночью на роту стоявших в ауле русских солдат и перерезали 20 солдат.

В аул пришли русские войска и потребовали выдачи главных виновных, угрожая в противном случае сжечь все окружные аулы и избить всех жителей от малого до великого. На площади у мечети два раза собирались старики, но не могли прийти ни к какому решению. Разрешил вопрос старик Джафар Али. Он сказал, что лучше пострадать 10 человекам, чем пострадать всем и предложил себя для выдачи русским.

— Пусть моя кровь прольется за народ. Алла хак бар! — произнес он.

Вслед за ним отдался[1298] для выдачи русским его племянник молодой[1299] Ибрагим. Вслед за Ибрагимом[1300] Мустафа, и все закричали:

— Берите наши головы, — и желающих пожертвовать собою набралось так много, что старики решили кинуть жребий.

Пошли в мечеть помолились и кинули жребий на десятерых и выдали их русским.[1301] Русские судили этих десятерых и приговорили их[1302] к прогнанию сквозь строй через 6000 человек.

В назначенный [день][1303] из всех окрестных аулов[1304] народ[1305] верхами и пешком двинулся к[1306] тому месту, где должна была происходить казнь. Хаджи-Мурат, с пешим народом[1307] пришедший туда же, тут[1308] в первый раз увидал русских солдат[1309] с их длинными ружьями, с насаженными на них штыками.[1310] Их было столько, что нельзя было сосчитать.[1311] Они стояли рядами, образуя из себя четвероугольник,[1312] через который шла дорога и на середине которого сидел на барабане[1313] человек в черных узких штанах, в белом[1314] кителе с золотыми наплечниками и[1315] в фуражке с красным околышем на толстой голове с красными щеками. Это был главный начальник русских. Около него стояло несколько человек таких же как он начальников и два солдата. Один из солдат подал[1316] ему[1317] на длинном чубуке трубку.[1318] Начальник взял трубку, сделал знак и в то же время[1319] с пестрыми плечами барабанщик, стоявший на краю одного из рядов, забил палкой в[1320] барабан и страшный треск заглушил все другие звуки.[1321] Одна из сторон четвероугольника, состоявшего из солдат, расступилась, и в пустое место[1322] ввели <несколько> человек закованных горцев в одних бешметах, без кинжалов.[1323] Были молодые, средние и пожилые, и один был совсем старый с потухшими глазами и седой редкой бородой.[1324] В народе вокруг Хаджи-Мурата застонали. Послышалась молитва «Ляилаха-илла-ллах». Но стоны эти были слышны только тем, которые стояли рядом. Треск барабанов, который казалось Хаджи-Мурату происходил от трубки, заглушал всё.

Народ застонал, увидав ведомых на казнь, потому что все знали, что это были добровольные мученики, джигиты. Русские объявили, что если аулы не выдадут главных виновников, все аулы будут сожжены. Начальник махнул рукой — барабаны остановились[1325] и опять стал слышен говор народа, шум налившегося вчерашним дождем ручья и крик молодых орлов на горе. Главный начальник сказал что-то, и один из[1326] низших начальников вышел вперед и, остановившись перед закованными, поднял к глазам бумагу, которую держал в руке и начал читать. Он читал что-то непонятное по русски, потом тоже столь же непонятное Хаджи-Мурату по татарски.[1327] Главный начальник, стоя слушавший бумагу, сказал что-то, и[1328] одна часть солдат составила ружья в козлы и, выйдя из рядов, стали подходить к[1329] стоявшим двум арбам, на которых были палки и разбирали их. Остальные солдаты[1330] стояли с ружьями перед толпою народа, задерживая его. Когда солдаты, разбиравшие палки, разобрали каждый по палке, им скомандовали что-то, и они стали улицей[1331] друг против друга от того места, где сидел начальник, до рядовых солдат, задерживавших народ. Когда солдаты расставились по местам, два из них подошли к первому из закованных горцев и стали снимать с него цепи.[1332]

Сняв цепи, они сняли с него и бешмет и взялись за рубаху, но горец не дал им и, отстранившись от[1333] них, сам разорвал на себе рубаху и стряхнул ее с себя[1334]. Загорелые по локоть руки его дрожали и также дрожала скула и всё[1335] белое, молодое тело.[1336] Горца привязали руками к прикладу ружья[1337] и ввели в улицу, составленную из солдат с палками. <Начальник сделал знак трубкой и что-то сказал, и опять загремели барабаны.>

* № 54 (рук. № 38).

Длинноносый[1338] хозяин сидел[1339] рядом и радостно[1340] улыбался и[1341] благодарил Хаджи-Мурата за посещение.[1342] Так же улыбался и сидевший у двери мальчик с блестящими черными глазами, которые он не спускал с Хаджи-Мурата. Садо действительно был рад посещению Хаджи-Мурата, несмотря на то, что принимать Хаджи-Мурата было опасно, так как было объявлено от Шамиля, что будет казнен тот, кто примет к себе Хаджи-Мурата.[1343] Несмотря на это, Садо[1344] [был] рад этому посещению[1345] Хаджи-Мурата, два раза выручавшего его из беды и свояка по жене, а теперь гостя и кунака. Он действительно был готов умереть, защищая гостя кунака.[1346] Рад он был потому, что всякое волнение, опасность, игра жизнью были приятны ему. Опасность была большая потому, что жители аула давно[1347] решили выдать Хаджи-Мурата, если он встретится им. Теперь же они всякую минуту могли узнать про его присутствие, и тогда действительно пришлось бы умереть,[1348] защищая его. Хаджи-Мурат точно так же знал про угрожавшую ему опасность, но он так привык к опасности, так верил в свое счастье и главное так устал, убегая в продолжение трех ночей от Шамиля, что он тотчас же лег и заснул, не думая об опасности.

* № 55 (рук. № 39).

Одно, что удерживало Хаджи-Мурата, это[1349] была мысль о том, что его бегство в горы разорвет его связь с[1350] родительским домом, с матерью, братом, отцом и что его переход в горы может привести к тому, что придется воевать с ними. И он[1351] всё откладывал и откладывал свое решение.

* № 56 (рук. № 39).

[1352]Хаджи-Мурату шел[1353] 12-ый год,[1354] когда в их аул приехали вестники, требовавшие, чтобы весь народ аула собрался[1355] за 12 верст,[1356] к аварскому большому аулу, в котором стояли русские войска с своим генералом.

Народ из соседних аулов требовали к назначенному месту для того, чтобы жители видели то, что сделают с теми из <них> горцев, которые позволили себе напасть на русских солдат.[1357] Об этом нападении и о наказании за это уж давно говорили все в аулах, и теперь, когда настало время, народ толпами, верхами и пешком двинулся к назначенному месту. Хаджи-Мурат вместе с[1358] пешим народом пошел туда, и, придя к месту, Хаджи-Мурат протеснился вперед между густой толпой горцев и увидал перед собою в первый раз русских.[1359]

Это были бритые люди в белых куртках с ремнями через плечи, в сапогах и с длинными ружьями, с насаженными на них штыками. Хаджи-Мурат в первый раз тут видел русских. Этих людей, солдат, было столько, что нельзя было сосчитать.[1360] Впереди рядов было несколько[1361] людей с висевшими на них пестрыми[1362] круглыми вещами.[1363] Это были барабанщики.[1364] На одной такой круглой вещи[1365] недалеко[1366] в середине пустого места сидел толстый красный человек[1367] [в] белом бешмете с золотыми наплечниками и черных штанах.[1368] Это был главный начальник русских; около него стояло несколько человек таких же, как он, начальников.[1369] Один из солдат подал этому начальнику — это был генерал — на длинном чубуке трубку. Толстый[1370] начальник взял трубку, и в то же мгновение загремело что-то. Это ударили барабаны. Как только ударили барабаны,[1371] солдаты расступились, и посреди них вышло несколько человек горцев в одних бешметах без кинжалов с цепями на ногах. Хаджи-Мурат перечел их. Их было десять. Были молодые, средние и пожилые, и один был совсем старый с потухшими глазами и седой редкой бородой.

В народе вокруг Хаджи-Мурата застонали,[1372] послышалась[1373] молитва «ла аллах ильаллах».

Но стоны эти были слышны только тем, которые стояли рядом. Треск барабанов, который Хаджи-Мурату казалось происходил от трубки, заглушал всё.[1374]

Десять человек скованных вывели на середину пустого места, начальник махнул рукой, — барабаны остановились, и всё так затихло, что можно было слышать, как кричали молодые орлы на горе.[1375] Начальник сказал что-то. И один из его слуг[1376] вышел вперед[1377] и, остановившись перед закованными, поднял к глазам бумагу, которую держал в руке, и начал читать. Он читал что-то[1378] непонятное по-русски, потом то же, столь же непонятное Хаджи-Мурату, по-татарски.[1379]

Толстый начальник[1380] что-то сказал, и солдаты[1381] составили ружья в козлы и, выйдя из рядов, стали подходить к подъехавшей[1382] арбе, на которой были палки, и, разобрав их, выстроились улицей от[1383] ворот и до того ряда солдат,[1384] который[1385] задерживал зрителей горцев. Между тем[1386] солдат кузнец подошел к первому из закованных горцев и стал сбивать с него кандалы. И[1387] когда он кончил,[1388] начальнику опять подали трубку, он сделал еще знак, и опять загремела дробь барабанов.

[1389]Два солдата подошли к тому горцу, с которого сняты были кандалы, и начали снимать с него бешмет.[1390] Когда они сняли бешмет, горец, отстранившись от них, сам разорвал на себе рубаху и стряхнул ее с себя;[1391] так же стряхнул с себя и штаны и остался голый.[1392] Загорелые[1393] по локоть руки[1394] его дрожали[1395] и[1396] также дрожала скула и всё[1397] красивое, белое, молодое тело, когда его привязывали руками к прикладу ружья. Обнаженного горца ввели в улицу, составленную из солдат с палками.[1398]

* № 57 (рук. № 41).

V

Вслед за этим солдаты подошли к[1399] молодому человеку с маленькой бородкой, в черном бешмете,[1400] и солдат кузнец снял с него ножные кандалы и хотел[1401] их положить себе на руку, как[1402] горец вырвал их у него из рук, взмахнул ими над головой солдата и[1403] ударил. Солдат зашатался и упал. Начальник вскочил с барабана и, крикнув что то, направился к горцу.[1404] Солдат десять, взяв ружья из козел, подошли к горцу, угрожая ему штыками. Он как будто только и ждал этого.[1405] Он бросился на штык ближайшего солдата и, схватив[1406] ружье за дуло, воткнул его себе в грудь ниже левого ребра[1407].

* № 58 (рук. № 43).

Слуги больших военных государств совершают всякого рода[1408] злодейства над мелкими народами,[1409] утверждая, что иначе и нельзя обращаться с ними.

Так это было на Кавказе, когда,[1410] под предлогом чумы, в 1806 году,[1411] жителям запрещали выходить из аулов, и тех, кто нарушал эти запрещения, засекали на смерть[1412]. Так это было, когда[1413] для того, чтобы отличиться или забрать добычу, русские военачальники вторгались в мирные[1414] земли, разоряли аулы,[1415] убивали сотни людей, угоняли тысячи голов скота;[1416]

и потом обвиняли горцев за их нападения на русские владения. Когда император Александр I, делая выговор Ртищеву, писал ему по случаю ничем не вызванного набега на мирную Чечню, что устанавливать сношения с соседними народами надо не жестокостью, а кротостью, то[1417] такие[1418] указания считались кавказцами ошибочной сентиментальностью, порождаемой незнанием характера горцев.[1419] Ермолов, один из самых жестоких и бессовестных людей[1420] своего времени, считавшийся очень мудрым государственным человеком, доказывал государю вред системы заискивания, дружбы и доброго соседства и проповедывал самую ужасную жестокость, которая[1421] одна, по его мнению, могла установить правильные отношения между русскими и горцами. Жестокость свою он доводил до невероятных пределов. Так,[1422] за какое то нападение на русских[1423] повешенный не за шею, а за бок, на крюк горец после страшных мучений, в которых он должен был умереть, сорвался как то с своего крюка. Когда Ермолову донесли об этом, это было в Тифлисе, он велел перевесить горца за другой бок и пошел с своими приближенными обедать и развлекаться веселыми военными разговорами.

Но мало того, что считались полезными и законными всякого рода злодейства, столь же полезными и законными считались всякого рода[1424] коварства, подлости, шпионства, умышленное поселение раздора между людьми.

Так, тот же Ермолов прямо приказывал ссорить между собою ханов, то поддерживая одних, то поддерживая других и подсылая к ним людей, долженствующих раздражать их друг против друга.

* № 59 (рук. № 44).

Этот образ действий всё больше и больше[1425] раздражал горцев и вызывал их к ненависти и мести. С того времени, как Хаджи-Мурат присутствовал на казни, он не мог спокойно говорить и думать про русских, не мог понять, как могла их ханша, управлявшая после мужа ханством, дружить с этими неверными собаками. Когда он вспоминал то, что видел, он весь дрожал от злобы и бессильного желания мести. И мысль, пришедшая ему тогда же в первую же ночь после казни о том, что ему надо бежать в горы к мюридам и вместе с ними воевать против поганых гяуров, всё чаще и чаще приходила ему и всё больше и больше укреплялась в нем.

№ 60 (рук. № 48).

I

[1426]В 1812 г. в ауле Цельбесе в Аварии (на Кавказе) в[1427] семье небогатого жителя[1428] Абдуллы Хаджиева родился третий ребенок, мальчик, которого назвали Хаджи-Муратом. Мать Хаджи-Мурата, красавица Патимат, от второго своего ребенка кормила старшего сына аварского хана и хорошо выкормила ханского ребенка, но ее собственный ребенок, оставшийся без матери, зачах и умер не дожив года. И потому теперь, когда Патимат родила[1429] третьего сына Хаджи-Мурата, и ханша, у которой в то же время родился второй сын, потребовала опять Патимат к себе в кормилицы, Патимат[1430] сказала своему мужу, посылавшему ее во дворец к ханше, что она не пойдет, хотя бы он и убил ее. Абдулла был вспыльчив и самовластен; Патимат — упорна. Началась ссора, которая кончилась тем, что Абдулла[1431] выхватил кинжал, ударил им жену и если не убил ее, то только потому, что старший сын[1432] Осман, защищая мать, бросился с визгом под кинжал отца.[1433] Абдулла остановился. Раненная же в бок Патимат не убегала, но, прижав младенца к своей ране и обливая его своей горячей кровью,[1434] большими черными глазами, молча, смотрела на мужа,[1435] ожидая новых ударов. На шум прибежал народ и развел мужа с женою. Так Патимат и не пошла кормилицей к ханше, а рана зажила, и она выкормила сына и часто пела, укачивая его, сложенную ею самой песню о том, как она, приложив теплое тело сына к своей ране, без всяких трав и кореньев вылечила ее, а сына не только напоила своим молоком, но и облила своей горячей, красной кровью. Когда она, донага раздевши любимого сына, укладывала его голенького спать на крыше под овчинной шубой, она, погладив его папахой, чтобы сон его был не потревожен шайтаном, садилась на корточки подле него и, чтобы усыпить его, пела эту свою песню. Когда Хаджи-Мурат подрос[1436] и стал понимать и говорить, он отчасти из этой песни, отчасти из расспросов у матери узнал про то, что из за него произошло между отцом и матерью, и часто просил мать показать ему еще раз тот большой шрам[1437] под грудью, который оставил на ней кинжал отца.

Мальчик всегда был с матерью; шла ли она с кувшином за водой, он, держась за ее палец, бежал за нею; шла ли она печь лепешки в общую пекарню, он не отставал от нее; собирала ли она коровий навоз и сушила его, он вертелся около ее ног; ложилась ли она спать, она укладывала его. Мальчик никогда не спрашивал себя, любит ли он мать, так же, как не спрашивал себя, любит ли он себя; так же, как он не мог вообразить себе жизни без своего тела, так же в первом своем детстве, до пяти, четырех лет, он не мог вообразить себе жизни без своей матери. К отцу же Хаджи-Мурат испытывал чувство ужаса и поклонения. Он знал, что и отец не любит его, а любит старшего брата Османа, и ему это было больно, потому что он считал отца своего джигитом и любовался им, когда он в оружии на своей седогривой гнедой лошади выезжал с народом в набег или на ханскую охоту, и гордился им; но самым лучшим, великим человеком, на которого желал быть похож Хаджи-Мурат, был для него его дед по матери Османли Хаджиев, искусный серебрянник, живший летом не в Цельбесе, но за семь верст от него в горах, где у него был пчельник. Мать часто посещала отца и брала с собой сынишку. То она возила его на старом осле, страшно кричавшем и при этом дергавшемся всем телом, а то на себе носила его за спиной в корзине. Мальчик с благоговением смотрел всегда на старого, морщинистого, загорелого деда, всегда сидящего за чеканносеребряной работой или копающегося на пчельнике. Дед, больше других внучат, любил Хаджи-Мурата и заставлял его читать и кормил сладким, липким медом.

II

Когда Хаджи-Мурату минуло десять лет, его отдали учиться мулле. Учение было очень скучное, но мальчик был исключительно памятливый,[1438] и он скоро прошел весь Коран. Когда была пройдена последняя глава корана, товарищи торжественно понесли его на руках в дом отца, а учитель мулла, пришедший вслед за ним, получил в награду угощение и два рубля денег. Дед Хаджи-Мурата хотел, чтобы мальчик продолжал учение и сделался муллою, но отец не захотел этого и, прекратив учение, стал употреблять нелюбимого сына на домашние работы. Хаджи-Мурату шел шестнадцатый год,[1439] когда он[1440] в первый раз увидал мюридов и узнал про хазават. Это было так. Придя[1441] к деду, чтобы помочь ему убирать кукурузу,[1442] он увидал двух коротко привязанных к перекладине крыши оседланных[1443] коней. Один из этих коней под черным седлом с сафьяновой подушкой без галунов[1444] был гнедой, с редкой черной гривой и густым хвостом, маленькой головкой[1445] и недлинными, точеными и сухими, немного косолапыми передними ногами.[1446] Другой конь был уже не молодой, совершенно белый мерин с сеткой жил по мокрой, еще потной шее и с чудесными выпуклыми черными глазами, которые он косил на подошедшего. По седлам и уздам[1447] Хаджи-Мурат, любивший лошадей, тотчас узнал, что это кони из[1448] гор[1449] и что приехавшие на них должны быть одни из тех людей, которые не подчиняются неверным русским[1450] и не дружат с ними, как это делают аварцы, а воюют с ними. Хаджи-Мурату никогда не случалось видеть таких людей, и потому он с особенным волнением приблизился к сакле деда.

В сакле слышался равномерный голос незнакомого человека, как будто читавшего что-то. Хаджи-Мурат вошел в дверь и, наклонив голову, остановился.[1451] В середине почетной стены, на ковре и пуховиках, сидел коренастый, с подстриженной бородкой, человек в высокой папахе, обшитой белой тканью, в желтой черкеске, подпоясанной ремнем, на котором, по середине живота, висел большой серебряный с чернью, так, как это делал дед, прямой кинжал.[1452] Этот человек говорил что-то, закрыв глаза. Рядом с ним,[1453] тоже на пуховиках, скрестив ноги в желтых[1454] ноговицах и красных, облегающих ступню, чувяках, сидел тонкий, высокий, с длинной спиной молодой[1455] человек в белой черкеске с черными, полными, заткнутыми хозырями и в заломленной назад над бритой головой белой папахе. На нем был такой же прямой, огромный кинжал[1456] в серебряной оправе[1457] и еще пистолет за поясом. Две винтовки в чехлах, две шашки и две бурки, очевидно только что снятые с гостей, висели на стене.[1458] Это были очевидно горцы джигиты. Увидав Хаджи-Мурата, старик дед, сидевший против гостей, сделал внуку знак, чтобы он садился у двери. Хаджи-Мурат беззвучно сел у двери и стал слушать и смотреть на приезжих и на их оружие.[1459] Говоривший, горец с чалмой на папахе, открыл на мгновение глаза, оглянул вошедшего и тотчас же опять закрыл их и продолжал горловым, медленным и торжественным голосом:[1460] «мусульманин не может быть ничьим рабом, — говорил он, — а должен быть свободный человек.[1461] Если же он покоряется кому нибудь, а особенно гяурам, он не мусульманин уже. И потому, ежели он находится во власти неверных, то первое дело[1462] его, это хазават, война против гяуров. Если кто побоится,[1463] тот проклят, и тому нет спасения. Мы все[1464] гости на этом свете, все переселимся в настоящее наше место, и потому[1465] ничего не бойтесь. Один мусульманин должен итти против десяти неверных и не поворачиваться спиной к неприятелю. Кто так будет поступать, тот будет святым и вкусит все наслаждения рая. Бойтесь только гнева божьего».[1466]

Хаджи-Мурат слушал, но на него не столько действовала речь горца в чалме, сколько спокойно величавый вид того джигита мюрида в белой черкеске, который, одной рукой держась за серебряную рукоять кинжала, скрестив ноги,[1467] неподвижно сидел подле хаджи, только изредка хмурясь и одобрительно кивая головой. В подтверждение того, что один мусульманин может итти против десяти неверных, хаджи указал на джигита и сказал:

— Вот он раз отбился от десяти солдат,[1468] и уложил четырех, а сам остался невредим.[1469]

Молодой покосился на старшего, потом опять уставил глаза прямо перед собой, как будто не о нем шла речь.[1470] Когда после угощения и молитв гости опять надели оружие и бурки и собрались ехать, Хаджи-Мурат вышел[1471] провожать гостей,[1472] он отвязал им лошадей и подвел их. Молодой[1473] джигит взял свою белую лошадь. Старший же подошел к гнедой. Хаджи-Мурат взялся за стремя, коренастый горец легко сел в седло и, обратившись к Хаджи-Мурату, сказал:[1474]

— Хочешь быть мюридом — приходи в Гуниб, спроси[1475] Абдурахмана. Ты хочешь? — сказал он Хаджи-Мурату.

— Хочу, — отвечал Хаджи-Мурат.

И действительно, с этого дня Хаджи-Мурат только и думал о том, как бы ему уйти в горы и быть таким же молодцом, как тот молодой джигит в белой папахе и на белой лошади.

III

Хаджи-Мурат хотел уйти в горы, но сделать это было очень трудно. Во первых, у него не было ни лошади, ни хорошего оружия, а он слышал, что мюриды неохотно принимают плохо вооруженных и пеших людей и заставляют их больше работать, чем воевать. Во вторых, трудно было уйти даже пешему, потому что по всей границе, отделявшей аварское ханство, дружеское России, от владений Кази-Муллы, властвовавшего в горах и воевавшего с русскими, были расставлены караулы конные и пешие, ловившие тех, которые пытались переходить в горы, и пойманных строго наказывали. И потому Хаджи-Мурат, надеясь приобрести лошадь и оружие или от деда или просто укравши их, всё откладывал и откладывал исполнение своего намерения.

Но в ту же зиму (посещение мюридов было летом) случилось событие, вследствие которого, несмотря на то, что хорошего оружия и лошади всё еще[1476] не было[1477] и что караулы, задерживавшие перебежчиков, были строже, чем когда нибудь, Хаджи-Мурат решил, ничего больше не дожидаясь, тотчас же бежать в горы и стать мюридом. Событие это[1478] было следующее: лезгины одного из аулов, признававших власть русских, убили пять человек солдат,[1479] грабивших жителей аула. Русское начальство судило этих[1480] лезгин и приговорило десятерых из них, т. е. число вдвое большее тех русских, которые были убиты, к прогнанию сквозь строй через шесть тысяч человек. В назначенный день, из всех аулов народ, верхами и пешком, двинулся к тому месту, где должна была происходить казнь. Хаджи-Мурат[1481] здесь в первый раз увидал русских солдат в их странных шапках и черных штанах и сапогах с их длинными ружьями, с насаженными на них блестящими на солнце штыками.[1482] Солдаты стояли рядами, образуя из себя четырехугольник,[1483] на[1484] одной стороне которого сидел на барабане толстый усатый человек в черных узких штанах, белом кителе с золотыми наплечниками и в фуражке с красным околышем.[1485] Это был[1486] начальник.[1487] Около него стояло несколько человек таких же, как он, начальников и два солдата. Один из солдат подал ему на длинном чубуке трубку. Начальник взял трубку, закурил ее о зажженную бумажку, которую поднес один из солдат к трубке, и сделал знак.[1488] И тотчас же барабанщики, солдаты с пестрыми плечами, стоявшие на краю одного из рядов, забили палками в барабаны и страшный треск заглушил все другие звуки. Вслед за начавшимся барабанным боем одна из сторон четыреугольника, составившегося из солдат, расступились, и в пустое место ввели десять человек закованных горцев в одних бешметах, без кинжалов. Были молодые, средние и пожилые, и один был совсем старый, морщинистый, с потухшими глазами и седой редкой бородой. Начальник махнул рукой, барабаны остановились, и опять стал слышен[1489] шум налившегося вчерашним дождем ручья и крик молодых орлов на горе. Главный начальник сказал что-то, и один из[1490] офицеров вышел вперед и, остановившись перед закованными, поднял к глазам бумагу[1491] и начал читать. Он читал что-то непонятное по русски, потом тоже столь же непонятное Хаджи-Мурату по татарски. Главный начальник, стоя слушавший бумагу, сказал что-то, и одна часть солдат составила ружья в козлы и, выйдя из рядов, стала подходить к стоявшим двум арбам, на которых были палки, и разбирать их. Остальные солдаты стояли с ружьями перед толпою народа, задерживая его. Когда солдаты,[1492] составившие ружья, разобрали каждый по палке, им скомандовали что-то, и они стали улицей, друг против друга, от того места, где сидел начальник, до рядов солдат, задерживавших народ.[1493] Тогда два солдата подошли к первому из закованных горцев и стали снимать с него цепи. Сняв цепи, они сняли с него и заплатанный старый бешмет и взялись за рубаху. Но горец не дал им и, отстранившись от них, сам разорвал на себе рубаху и стряхнул ее с себя, обнажив свое белое с выступавшими ребрами тело. Загорелые по локоть руки его дрожали и также дрожала скула и всё белое, молодое тело. Горца привязали за руки к прикладу ружья и ввели в улицу, составленную из солдат с палками.

Первый солдат улицы взмахнул палкою и ударил горца по белой спине. Горец вздрогнул и оглянулся: и не успел он оглянуться в одну сторону, как на белую спину упал удар с другой стороны, и на белой спине ясно выступали красные перекрещивающиеся полосы.

Барабаны между тем гремели, наполняя воздух[1494] страшным, жестоким треском. Начальник,[1495] не спуская глаз[1496] с ведомого по рядам горца, не переставал курить, выпуская дым через нависшие на рот усы. Удары один за другим ложились на спину горца, и спина, бывшая прежде белой и худой,[1497] сделалась вся красная,[1498] пухлая, и по распухшему месту сочились кое где струйки крови по белому телу.[1499]

Стоявший подле Хаджи-Мурата старик, не переставая, шептал беззубым ртом молитву, Хаджи-Мурат же, вытянув вперед голову и дрожа всем телом, переступал, не переставая, с ноги на ногу.

Первого горца били до тех пор, пока колена его не подогнулись, так что он стал спотыкаться и упал бы, если бы ведшие его солдаты не потащили его.[1500] Солдаты же с палками продолжали[1501] бить по вспухшей[1502] красной спине, окрашивая кровью концы своих палок.[1503] Когда же горец совсем упал,[1504] барабаны замолкли, и[1505] послышался жалобный стон избитого[1506] человека. Его положили как мертвого на носилки, вынесли за ряды.[1507] Опять что-то крикнул начальник, и опять ударили барабаны, и так же, как первого, раздели старика с потухшими глазами, привязали к ружьям и так же повели по рядам. Старик шел молча и закрыв глаза, только вздрагивал при каждом ударе. Когда его спина стала сплошной раной, старик упал, и этого отнесли за ряды.[1508]

Вслед за[1509] стариком, солдаты подошли к совсем молодому человеку с[1510] чуть пробивавшимися усами и бородкой, в черном бешмете, и солдат кузнец снял с него ножные кандалы и хотел их положить себе на руку, как молодой горец, с необычайной быстротой, вырвал их у него из рук, взмахнул ими над головой солдата и ударил. Солдат зашатался и упал. Начальник вскочил с барабана и, крикнув что-то, направился к горцу. Десять солдат, взяв ружья из козел, подошли к горцу,[1511] держа ружья на перевес.[1512] Горец точно ждал этого. Он бросился на штык ближайшего солдата и, схватив ружье за дуло, воткнул себе его штык в грудь ниже левого ребра. И этого отнесли за ряды и, так же как и первых двух, забили остальных семерых людей.[1513]

[1514]С этой поры намерение Хаджи-Мурата бежать в горы к мюридам,[1515] для того чтобы быть в состоянии[1516] заставить русских свиней страдать так же, как они заставляли страдать его единоверцев, теперь уже не могло быть более откладываемо, и он решил, во что бы то ни стало, тотчас же привести его в исполнение.

IV

Попытка Хаджи-Мурата бежать в горы, чтобы воевать с русскими, не только не удалась, но, странным образом, привела его к совершенно обратным результатам, к сближению с русскими и даже в служение им.

Хаджи-Мурат[1517] не знал и дороги и не имел оружия. И потому он[1518] уговорил своего товарища, богатого сына муллы, Эльмансура,[1519] бежать вместе с ним. Главная трудность состояла в том, чтобы миновать разъезды.[1520] Во избежание этой трудности Хаджи-Мурат вместе с Эльмансуром[1521] выбрали для побега зимнюю темную ночь.[1522] Выждав в стороне от дороги проехавших караульных, Хаджи-Мурат с Эльмансуром вышли на дорогу и почти бегом пошли по ней до того места, где надо было сворачивать с нее. Эльмансур знал дорогу и руководил Хаджи-Муратом. Пройдя шагов двести без дороги, они подошли к скале, в которой была тропинка, знакомая Эльмансуру, но[1523] в темноте Эльмансур долго не мог найти ее. И когда нашел, не мог итти по ней, так как она стала скользка от выпавшего с вечера тающего мокрого снега. Побившись около часа у тропинки, Эльмансур решил итти в обход. Но для того, чтобы попасть на этот обход, надо было выйти опять на дорогу. А как только они вышли, два верховых, державшие караул, окликнули их и бросились за ними. Эльмансура тотчас же поймали, но Хаджи-Мурат так быстро понял опасность и, ни минуты не медля, пустился бежать[1524] без дороги, так что конные,[1525] потеряв его из вида, не могли поймать его.

На следующую ночь холодным, голодным, измученным он вернулся домой, сказав, что был у деда, и тотчас поел и лег спать. На утро в их дом пришли нукеры ханши, требовавшей к себе Хаджи-Мурата. Нукеры привели Хаджи-Мурата к ханскому дворцу. Сурхай-Хан, полковник русской службы, управлявший делами ханства, стал допрашивать Хаджи-Мурата. Хаджи-Мурат отрекался от всего, но взятый товарищ его выдал, и Сурхай-Хан велел свести Хаджи-Мурата в арестантскую комнату и посадить в яму, где уже сидели четыре арестанта и пятый Эльмансур.

Яма, в которую был посажен Хаджи-Мурат, была в сажень глубиной, два аршина шириной и аршин пять длиной. Здесь, в этой яме, с пятью другими арестантами и Эльмансуром пришлось Хаджи-Мурату просидеть десять дней. Он бы жестоко пострадал за свою попытку бегства к мюридам, которая преследовалась особенно строго, вследствие признанного ханшей и Сурхай-Ханом союзничества с русскими, если бы не старший брат Осман, сдружившийся со своим эмджеком, т. е. молочным братом, Абунунцал-Ханом, а, главное, меньшая дочь ханши, веселая, красивая Солтанет, та самая, которую сватали за сына кумыкского хана Аслан-Хана, не выпросила бы у ханши его помилования. Через десять дней мучений Хаджи-Мурата, голодного, оборванного, обовшивевшего, провонявшего, вынули оттуда и хотели отпустить домой, но Осман предложил ханам взять брата в нукеры. Ханы согласились, Солтанет прислала Хаджи-Мурату одежду, и Хаджи-Мурата оставили во дворце ханов.

V

Не прошло недели, как Хаджи-Мурат стал любимым нукером всех трех ханов.

Жизнь в богатом дворце, дружба молодых ханов, льстившая его самолюбию,[1526] роскошь и веселье жизни ханской[1527] до такой степени пленили восемнадцатилетнего Хаджи-Мурата,[1528] что он забыл на время и хазават, и свою ненависть к русским, и желание перейти к Кази-Мулле. Кроме того, случилось так, что в это самое время[1529] и Абдулла, отец Хаджи-Мурата, был убит мюридами, подступавшими к Хунзаху, и Хаджи-Мурат видел, как привезли перекинутое через седло, покрытое черной буркой тело отца с свисшими с одной стороны ногами, носками внутрь, а с другой посиневшими руками, едва не касавшимися земли; видел мать с растрепанными волосами и изуродованными чертами лица, шедшую за конем, везшим тело, раздиравшую себе лицо ногтями и вырывавшую[1530] пряди черных седеющих волос; видел, как Осман шел тоже за убитым отцом и, страшно сверкая глазами, обещал отомстить убийцам отца, т. е. мюридам.[1531]

Так что, кроме того, что Хаджи-Мурат обещал ханам не уходить от них к мюридам, мюриды были теперь виновниками смерти отца,[1532] и ему надо было мстить, а не служить им. Главное же было то, что ему и не хотелось теперь уходить к ним,[1533]

не хотелось нарушать ту беззаботную, веселую жизнь с богатыми молодыми ханами, которую он вел теперь.

Ханы не расставались с Хаджи-Муратом и делали для него всё, чего он желал, и он служил им своим молодечеством, силой, ловкостью, храбростью и смышленостью. Он был так силен и ловок,[1534] был всегда первым, где дело касалось силы и, в особенности, ловкости. Он ударом шашки срубал голову барану и разрезал платок.

[1535]На празднике весны он обежал всех бежавших с ним.[1536] На лошадях хана обскакивал на скачках всех скакунов других аулов. И из винтовки[1537] убивал пулей сороку или галку на[1538] двести[1539] шагов. Все любили его. И всё удавалось ему. В это время он похитил для[1540] Умма-Хана жену красавицу Аминет и, несмотря на то, что знал, что ханская дочь Солтанет любит его, он и сам женился, увезя жену из богатой семьи соседнего аула.

VI

Так прошло два года, и Хаджи-Мурат стал не только любимцем ханов, но и сама ханша Паху-Бике оценила его ум и ловкость и пользовалась его советами и услугами. После смерти Кази-Муллы, убитого русскими в Гимрах, его ближний мюрид Хамзат-Бек продолжал его дело. Чечня и весь Дагестан, кроме Аварии, были в его власти, и всякий час надо было ждать его нападения на Аварию. Это знали все; лазутчики, выходившие из гор, говорили про это и даже Хамзат-Бек присылал послов[1541] к аварским ханам, требуя от них покорности. У аварских ханов не было достаточно войска, чтобы противустоять Хамзату, и потому Хаджи-Мурат предложил ханше отправить его вместе с[1542] Омар-Ханом[1543] в Тифлис просить у русских помощи против[1544] Гамзата.[1545] Ханша согласилась, и[1546] Хаджи-Мурат с Омар-Ханом и переводчиком поехали в Тифлис к главному начальнику барону Розену просить у него войск для защиты Аварии.[1547] Ненависть, которую испытывал Хаджи-Мурат к русским после виденной им казни,[1548] оживилась и усилилась его поездкою в Тифлис.

Хаджи-Мурат был один из тех людей, который, когда брался за какое-либо дело, весь отдавался ему. Теперь дело, на которое он положил всю свою душу, состояло в том, чтобы спасти Аварию, т. е. ханшу, ее дочь, себя, своего деда, мать, молодых ханов, всех, кого он любит, от власти злого Хамзата, которого он знал потому, что Хамзат два года назад, еще будучи мюридом Кази-Муллы, бежал от русских и скрылся у них в Хунзахе. У Хамзата, он знал, было собрано около двадцати тысяч вооруженных, слепо повинующихся ему, горцев, у них же, у аварийцев, не было и пяти тысяч человек, и то не повинующихся и сомнительных по верности ханам.[1549] Хаджи-Мурат ехал в Тифлис с очень ясно определенной целью. Цель эта состояла в том, чтобы защитить Хунзах от Хамзата и иметь возможность продолжать ту же жизнь, которую он вел, и, может быть, осуществить свой план жениться на Солтанет и, из за добродушных, глуповатых ханов, управлять Авариею. Для всего этого нужно было выпросить у русских хоть два батальона, тысячи полторы[1550] солдат, которые стали бы в Хунзахе и не пускали бы туда Хамзата. В Тифлисе же Хаджи-Мурат узнал ближе русских, и к чувству ненависти к ним присоединилось еще чувство презрения.

Переводчик поместил их, Омар-Хана и Хаджи-Мурата, у кунака грузина и в первый же день отправился с Хаджи-Муратом во дворец главнокомандующего узнать, может ли приехавший из Аварии хан Омар явиться к нему по очень важному делу.

Хаджи-Мурат остался дожидаться на площади против дома, в то время как переводчик вошел во дворец. Через четверть часа Хаджи-Мурата позвали во дворец. Он думал, что его тотчас же приведут к сардарю, как он называл главнокомандующего, и он уже готовил речь ему, но его привели в канцелярию; пришел молодой офицер с длинными усами, — это был адъютант, — и расспросил Хаджи-Мурата об его деле и о том, кто такой Омар-Хан и богат ли он. Узнав, что он богат, офицер записал адрес в Тифлисе и сказал, что сам заедет к ним.

Действительно, в тот же вечер офицер с длинными усами и с другими уже не молодыми офицерами приехал к ним, познакомился с Омар-Ханом и повез его в театр. На другой день тот же офицер повез Омар-Хана обедать, и Омар-Хан вернулся пьяным. Хаджи-Мурат, всегда строго державшийся закона, не пивший вина и не пропускавший время молитв, почтительно посоветовал хану быть осторожнее. Но хан, добродушный и глуповатый, не слушал Хаджи-Мурата и пил, и ездил к женщинам, и стал играть в карты. Тут при этой игре, которая происходила на квартире хана, Хаджи-Мурат почувствовал величайшее презрение к русским. Он видел, что дело, ради которого он приехал и которое не могло не быть важным и для русских, потому что вопрос был в том, останется ли главная сила Дагестана — Авария в дружбе с русскими или будет врагом их, что дело это никого не занимало, а занимало офицера и других, которых он привозил с собой, то, чтобы развратить добродушного, здорового, глуповатого хана и обобрать его, сколько возможно. Когда хан проиграл все свои деньги, с ним стали играть на его оружие, на кинжал, шашку. И офицеры выиграли у него отцовский, золотом оправленный, кинжал и увезли с собой.

Хаджи-Мурат еще раз ходил ко дворцу, и один от хана, и ответ был один: что главнокомандующий примет меры. На десятый день их пребывания в Тифлисе Хаджи-Мурат объявил хану, что им надо ехать домой и, несмотря на нежелание расслабевшего хана, увез его домой. Денег у хана больше не было. И так кончилась эта несчастная поездка в Тифлис.

VII

То, чего ожидал Хаджи-Мурат, то и случилось. Все соседние аулы передались Хамзат-Беку, и Хамзат подступил к Хунзаху, требуя того, чтобы аварцы прекратили свою дружбу с русскими и приняли бы хазават, т. е. присоединились к нему для борьбы с неверными и освобождения от них мусульман.

Ханша не знала, что ей делать. Сурхай-Хан, ее помощник, несмотря на то, что числился полковником русской службы, был так слаб и стар, что советовал покориться Хамзату; старший хан Абунунцал, такой же глуповатый, как и Омар, но твердый и храбрый человек, советовал собрать дружину и ударить на Хамзата. Хаджи-Мурат, хотя и моложе всех, предложил среднюю меру — не покоряясь и не отказывая в покорности, послать уважаемого старика Нур-Магомета к Хамзату с просьбой прислать сведущего муллу для истолкования тариката и правил нового учения.

Совет этот был принят, и Нур-Магомет с почтенными стариками Хунзаха был отправлен к Хамзату для переговоров. Через день посланные явились обратно, и, к удивлению своему, жители Хунзаха увидали всех своих почетных стариков с выстриженными усами и с подвешенными на нитках, продетых в ноздри, кусками кукурузных лепешек. Один только Нур-Магомет был избавлен от этого позора. Ответ Хамзата состоял в том, что он готов прислать сведущего муллу для истолкования нового учения, но для того, чтобы он сделал это, он просил прислать к нему в лагерь младшего сына Паху-Бике Бучал-Хана. Кроме того, он велел передать, что если только аварцы примут новое учение, то он не только не уничтожит власть ханов, а, напротив, покорится ей и будет служить старшему хану Абунунцалу так же, как отец его Аликсендер-Бек служил отцу молодого хана Али-Салтан-Ахмет-Хану. О том, что означали куски лепешки, подвешенные к ноздрям почетных жителей, они ничего не говорили, и ханша, и ее сыновья, и приближенные сами могли догадаться, что это означало. И ханша и ее приближенные поняли, что это поруганье почетных жителей означало то, что, «несмотря на все те красивые и льстивые речи, которые передаст вам Нур-Магомет, помните, что вы в моих руках и я могу сделать со всеми вами, что хочу».

Несмотря на всю опасность такого поступка, Паху-Бике послала своего мальчика-сына Бучал-Хана к Хамзату.

Скоро после отправки Бучал-Хана явились новые посланные от Хамзата. Посланные объявили, что для прекращения военных действий имаму, т. е. Хамзату, нужно лично переговорить с молодых ханом Абунунцалом и Омар-Ханом.

Хаджи-Мурат тотчас же понял, что это была хитрость, что Хамзат, вместо того чтобы нападать силою на Хунзах, хотел овладеть ханшей и тогда без борьбы завладеть ханством, и Хаджи-Мурат уговаривал Паху-Бике не отправлять сыновей. Но старая ханша была так напугана, что она готова была на всё, только бы избавиться от нападения. И потому, соглашаясь с подозрениями Хаджи-Мурата, она решила послать только одного хана Омара. Когда же Омар-Хан уехал и два дня не было о нем известий, она стала просить Абунунцала ехать к брату. Абунунцал соглашался с Хаджи-Муратом и опасался измены, но ханша, не помня себя от страха, по женски сказала сыну:

— Считаешься храбрецом, а боишься опасности.

Абунунцал не отвечал матери, велел оседлать своего карабаха и с Хаджи-Муратом и двадцатью нукерами поехал в лагерь Хамзата.

Это было 23 августа.

VIII

Хамзат, сопутствуемый свитой более сотни мюридов, державших вынутые из чехлов винтовки, упертых в правые ляжки, выехал навстречу Абунунцала. Он ехал на белом коре в белой черкеске, высокой папахе, обвитой чалмою; на нем был кинжал, шашка и два пистолета. Позади его ехали мюриды со знаменами, на которых был вышит стих из Корана. Встретив Абунунцала, он повторил то же, что передавал его посланный. Он сказал:

— Я не сделал вашему дому никакого зла и не желаю и не сделаю. Вам сказали, что я хочу отнять у вас ханство, но это неправда. Я, напротив того, только хочу служить тебе так же, как[1551] отец служил твоему отцу. Одно, чего я желаю, это то, чтобы вы не дружили с русскими и не мешали мне проповедывать хазават, как завещал это мне святой муж Кази-Мулла, умерший в борьбе с неверными.

Когда они подъехали к большой палатке, Хамзат слез с коня и взялся за стремя Абунунцала.

— Пойдем в палатку, — сказал он. — Здесь тоже и дорогой гость мой — брат твой.

Всё это было хорошо, но Хаджи-Мурат, бывший подле хана, видел, как серые глаза Хамзата не поднимались до глаз Абунунцала-хана и глядели на ноги людей то в ту, то в другую сторону, и не верил ни одному слову из того, что говорил[1552] Хамзат. Абунунцал вместе с братом сидел с почетными стариками в палатке Хамзата. Нукеры были отведены[1553] под гору, где они привязали лошадей к деревьям и сами расположились на бурках, ожидая обещанного угощения. Хаджи-Мурат, по своему возрасту и положению не имеющий права быть с ханами в ставке Хамзата, а между тем будучи, как друг хана, выше обыкновенных нукеров, отдав лошадь одному из нукеров, вернулся на гору и остановился невдалеке от ставки Хамзата.[1554]

За этой ставкой[1555] была еще небольшая палатка, у входа в которую[1556] стоял молодой человек высокий, широкоплечий, рыжеватый, с прищуренными глазами и величественной осанкой. Человек этот был Шамиль, которого здесь в первый раз увидал Хаджи-Мурат. Он стоял у входа палатки и очевидно ждал Хамзата, потому что как только Хамзат вышел из своей ставки и подошел к той палатке, у которой стоял Шамиль, Шамиль вернулся в нее, и Хаджи-Мурат, прежде стоявший поодаль, неслышными шагами подошел к палатке и услыхал спор Хамзата с Шамилем. Хамзат не соглашался на что-то, Шамиль тихим голосом уговаривал его.

— Куй железо, пока горячо, — наконец сказал Шамиль, — пока ханы будут ханами, они не дадут народу пристать к нам и погубят тебя. Твоя жизнь или ихняя.

Услыхав эти слова, Хаджи-Мурат бросился к лошадям, намереваясь отвязать коней ханов и свою и подвести им. Но, не дойдя еще до лошадей, он услышал стрельбу под горой и увидал, как мюриды, окружив ханских нукеров, стреляли но ним. В одно и то же время он услышал выстрелы и в ставке Хамзата. Поняв, что случилось то самое, чего он боялся, Хаджи-Мурат побежал в гору к ставке Хамзата, но было уже поздно. Омар-Хан в своей обшитой золотом черкеске и бархатном бешмете, купленными в Тифлисе, лежал, судя по неловкому положению и луже крови, очевидно уже мертвый. Абунунцал же, с вынутым кинжалом, отбивался от окружавших его мюридов. Абунунцал был весь в крови и разрубленная щека его висела лохмотом до самого воротника бешмета. Хаджи-Мурат видел, как Абунунцал, прихватив рукой[1557] эту висевшую щеку, бросился на ближайшего мюрида и убил его. В ту же минуту раздался выстрел, и хан упал. Мюриды с визгом бросились на его тело. Хаджи-Мурат, поняв, что ему здесь делать нечего и что всякую минуту могут убить и его, не возвращаясь к лошадям, пустился[1558] пешком под гору и большим обходом, миновав лагерь Хамзата, вернулся к вечеру в Хунзах.

В ханском дворце уже было всё известно. Ханша, страшно растрепанная, в изорванном бешмете сидела на подушках и била себя в худую грудь. Солтанет, как всегда бодрая, молодая, полная жизни, утешала ее. Увидав Хаджи-Мурата, которого она считала убитым, лицо ее просияло, и она стала расспрашивать его о том, как всё было.

IX

На другой день после смерти ханов, 27 августа 1834 года, Хамзат вступил в Хунзах и поместился в ханском дворце, а ханшу с дочерью выслал в соседний аул.

Но одно преступление неизбежно влечет за собою другое. Страх о том, чтобы Сурхай-Хан,[1559] вместе с ханшей, не призвали к себе на помощь русских, заставил его казнить безвинного Сурхай-Хана, не только не противившегося Хамзату, но советовавшего принять его. Но мало было и этого. Он призвал к себе ханшу и на своих глазах в ее дворце велел убить ее.[1560]

[1561]Хаджи-Мурат из дворца прибежал к деду и рассказал ему, что случилось. Дед в это время сидел с засученными на загорелых мускулистых руках [рукавами] и работал наконечник серебряного кинжала.[1562] Оставив работу, старик поднял руки ладонями кверху, прочел молитву, отер руками лицо и сказал:

— Хамзат обманщик не может быть имамом: он погибнет так же, как погубил ханов.

Когда же через несколько дней была убита старуха ханша и возмущенные этим делом[1563] приверженцы ханов пришли к старику Османли, спрашивая у него, что им делать, он сказал:

— Надо взять кровь его за кровь ханов[1564].

Когда же стали говорить, как трудно это сделать, потому что он не выходит никуда без двадцати нукеров, которые расчищают перед ним дорогу и никого не подпускают к нему, то[1565] сильный Осман, молочный брат Абунунцала, сказал:

— Я всё равно убью его. Я не знаю как, но возьму его кровь за голову моего молочного брата.

— Но как ты сделаешь это?

Осман не знал, что ответить, но бывший тут же Хаджи-Мурат сказал:

— Его надо убить в мечети, в пятницу там можно сделать это.

И так это и решено было.

Но дело чуть было не погибло: жена Османа, подслушавшая разговор братьев, передала сестре то, что[1566] подслушала, а сестра — мужу. И Хамзат узнал про заговор и позвал к себе старика деда Османли Хаджиева и спросил его, правда ли, что у него собирались аварцы, уговариваясь убить его? Османли отвечал, что это было неправда, что у него собирались только за тем, чтобы просить Хамзата помиловать меньшего из ханских детей — Булач-Хана.[1567] Хамзат обещал ничего не сделать дурного Булач-Хану и отпустил старика Хаджиева.

13-го сентября был магометанский праздник, и Хамзат собрался в мечеть со своими мюридами. Мюрид, и прежде известивший его о заговоре, узнав, что в этот самый день решено было убить Хамзата, опять стал уговаривать его не ходить в мечеть.

— Что определено Богом, то будет, — сказал Хамзат и пошел в мечеть.

Он сам был вооружен тремя пистолетами; за ним шли двадцать мюридов с обнаженными шашками. Кроме того было объявлено, чтобы в мечеть никто не входил в бурках, под которыми могло бы быть скрыто оружие.

Войдя в мечеть, Хамзат увидал несколько человек в бурках, сидевших на полу.

— Что же вы не встаете, когда великий имам пришел молиться с вами? — крикнул один из людей[1568] в бурках, вскакивая на ноги. Это был сильный и простой Осман, брат Хаджи-Мурата. Хамзат понял, что это был враг, и остановился. Но Осман, как волк за овцой, бросился за ним и выстрелил в него в упор из пистолета. Хамзат еще держался на ногах,[1569] но Хаджи-Мурат подбежал и добил[1570] его, и[1571] имам упал на ковер мечети, обливая его кровью. Мюриды бросились на убийц и убили Османа, но Хаджи-Мурат выскочил из мечети и с вооруженным народом, стоявшим вокруг мечети, бросился на мюридов, и часть их была убита, часть убежала.[1572]

X

И вот, совершенно для себя неожиданным путем, Хаджи-Мурат был приведен к исполнению своего желания: после смерти ханов аварцы избрали Хаджи-Мурата старшим над собой, и он стал управлять Авариею.

Но защищать одними своими силами Аварию против заместившего Хамзата Шамиля с своими мюридами он все-таки не мог и должен был, подчинившись ненавистным русским, призвать их к себе на помощь.

И русские войска заняли Хунзах. Главным же управителем Аварии главнокомандующий Кавказа нашел неудобным признать молодого, не ханского происхождения человека, как Хаджи-Мурат, и назначил старшим над ним хана Мехтулинского Ахмет-Хана.

Ахмет-Хан был глупый человек, и потому генерал Клюгенау, командующий войсками в Аварии, оказывал особенное расположение к Хаджи-Мурату. Это вызвало зависть Ахмет-Хана, и он обвинил Хаджи-Мурата в измене и переписке с Шамилем и отвел к коменданту крепости, который привязал Хаджи-Мурата к пушке и так продержал его девять дней. Когда же под конвоем повели Хаджи-Мурата в Темир-Хан-Шуру к Клюгенау, он, проходя узкой тропинкой с солдатом, державшим его за веревку, которою он был связан, вместе с солдатом бросился под кручь. Солдат убился до смерти, а Хаджи-Мурат сломал ногу, дополз до аула и там, пролежав шесть недель, вылечился, хотя одна нога и стала короче другой, и с тех пор стал уж открытым врагом русских. Собрав большую партию приверженцев, он долго держался независимо и от русских, и от Шамиля и не принимал ни от тех, ни от других предложений присоединиться к ним и держался в рядовом ауле.

Русские, под начальством Бакунина, приехавшего из Петербурга и желавшего отличиться молодого генерала, напали на него, но он отбил их и убил самого Бакунина. Тогда Ахмет-Хан в Хунзахе убил двоюродных братьев Хаджи-Мурата. Чтобы отомстить ему, Хаджи-Мурат собрал партию и напал на его владения и разорил несколько аулов.

Между тем Шамиль всё усиливался и усиливался, и, несмотря на нелюбовь Хаджи-Мурата к нему за его участие в убийстве ханов, он вынужден был согласиться на его предложение и, соединившись с ним, стал, уже как наиб Шамиля, управлять Авариею.

№ 61 (рук. № 48).

[1573]Происходило то, что происходит везде, где государство с большой военной силой вступает в общение с первобытными, живущими своей отдельной жизнью, мелкими народами.[1574] Происходило то, что или под предлогом защиты своих, тогда как нападение всегда вызвано обидами сильного соседа,[1575] под предлогом внесения цивилизации в нравы дикого народа, тогда как дикий народ этот живет несравненно более мирно и добро, чем его цивилизаторы, или еще под всякими другими предлогами, слуги больших военных государств совершают всякого рода злодейства над мелкими народами, утверждая, что иначе и нельзя обращаться с ними.

Так это было на Кавказе, когда, под предлогом чумы, в 1806 году жителям запрещалось выходить из аулов и тех, кто нарушал это запрещение, засекали на смерть. Так это было, когда для того, чтобы отличиться или забрать добычу, русские военные начальники вторгались в мирные земли, разоряли аулы их, убивали сотни людей, насиловали женщин, угоняли тысячи голов скота и потом обвиняли горцев за их нападения на русские владения.

Когда император Александр I, делая выговор Ртищеву, писал ему по случаю ничем не вызванного набега на мирную Чечню, сделанного Эристовым, что устанавливать сношения с соседними народами надо не жестокостью, а кротостью, то все кавказские деятели считали такие указания[1576] ошибочной сентиментальностью, порождаемой незнанием характера горцев. Ермолов, один из самых жестоких[1577] людей своего времени, считавшийся очень мудрым государственным человеком, доказывал государю вред системы заискивания дружбы и доброго соседства.[1578] Одна только самая ужасная жестокость,[1579] по его мнению, могла установить правильные отношения между русскими и горцами.[1580] И он [на] деле проводил свои теории. Так, за[1581] убиение горцем русского[1582] священника, он велел повесить убийцу, — это было в Тифлисе, — не за шею, а за бок на крюк,[1583] приделанный к виселице. Когда же после страшных, продолжавшихся целый день мучений горец сорвался как то с своего крюка,[1584] то Ермолов велел перевесить[1585] его за другой бок[1586] и держать так, пока он умрет.

Но мало того, что считались полезными и законными всякого рода злодейства, столь же полезными и законными считались всякого рода коварства, подлости, шпионства, умышленное поселение раздора между[1587] кавказскими ханами.[1588] Русские начальники не только говорили, но и думали, что они этим способом умиротворят край. В действительности же такой образ действий заставлял горцев всё больше и больше сплачиваться между собой и подчиняться отдельным лицам, которые призывали их к защите их свободы и отмщению за все совершаемые русскими злодеяния. Таков был еще в 1788 году шейх Мансур, потом таким же[1589] был Кази-Мулла, первый проповедывавший хазават, и таков же в 51 году был Шамиль.[1590] Шамиль уже семнадцать лет властвовал над народами Дагестана и Чечни, когда в 1851 году он почувствовал, что[1591] один из его наибов, аварец Хаджи-Мурат, может сделаться его соперником и, хотя не у него, то у соседей его, когда он умрет, отнять ту власть, которую он намеревался передать им.

[Редакция десятая]

* № 62 (рук. № 51, гл. I).

ХАДЖИ-МУРАТ

Хаджи-Мурат был одним из знатнейших и храбрейших и потому опаснейших для русских наибов Шамиля. Он воевал с русскими четырнадцать лет и почти всегда был победителем. С своими конными отрядами он делал неимоверные переходы, появлялся там, где его не ждали, с необычайной смелостью и верностью расчета нападал, побивал и уходил. Он врывался в города, в которых были русские войска, — похитил так ханшу из ее дворца со всем ее штатом и имуществом. Он был один из тех людей, про которых не знаешь: от того ли они так смелы, что всегда счастливы, или от того им всегда удача, что всегда отчаянно смелы.

№ 63 (рук. № 51).

ХАДЖИ-МУРАТ

Это было на Кавказе в 50-х годах, в то время, когда горсть горцев, подчиняясь духовно религиозному вождю своему Шамилю, успешно боролась уже несколько десятков лет[1592] с силой шестидесятимиллионного государства. Успех горцев надо было приписать тому, что русские баловались в войну, поддерживали войну, убивали горцев и губили жизни своих солдат только затем, чтобы поддерживать практику убийства и иметь случай раздавать и получать кресты и награды, главное же тому, что горцы голодные, оборванные, с средневековым оружием и с теми пушками и снарядами, которые они отнимали у русских, из последних сил, с отчаянным религиозным упорством боролись за свои дома, за свои семьи, за свою веру. Шамиль, когда то силач, джигит, окруженный ореолом религиозного величия, жил в Веденях, только изредка показывая народу свою высокую величественную фигуру, решал судьбу всего подчиненного его народа,[1593] разорял, вырывал глаза, казнил иногда целые семьи, целые аулы, изменявшие хазавату — священной войне, и через своих избранных наибов управлял всем краем неприступных гор Аварии и Чечни.

Из[1594] девяти наибов, управлявших и воевавших с русскими, один Хаджи-Мурат выдавался перед всеми своим необыкновенным[1595] личным молодечеством, отвагой и счастием, благодаря которым он делал необыкновенные набеги, врываясь в русские города и мирные аулы, и всегда счастливо уходя от нападающих.

В 51 году Хаджи-Мурат пользовался такой славой среди народов Аварии и Чечни, что Шамиль стал подозревать его в измене, стал следить за ним, стеснять его, отнимать у него его имущество. Хаджи-Мурат, еще с молоду имевший счеты с Шамилем, не перенес этих нападков и решил прямо восстать против Шамиля. Но Шамиль был сильнее, и Хаджи-Мурат, увидав, что он не пересилит влияния Шамиля, решил бежать к русским, у которых он служил когда то, когда еще жил с аварскими ханами.

Было раннее осеннее утро, когда по крутой каменной дороге, ведущей в аул, расположенный на крутой горе,[1596] закутанный башлыком, в бурке, из которой торчало ружье, подъезжал Хаджи-Мурат с[1597] молодым аварцем Сафедином. Весь аул курился дымом из плоских крыш нагроможденных почти друг на друга в полугоре саклей. Вверху была площадь, на площади мечеть с минаретом, и на минарете мулла только что прокричал призыв к молитве. Хаджи-Мурат не поехал в гору, а, сказав несколько слов Сафедину, повернул влево и, обогнав двух женщин в желтых рубахах, несших кувшины на головах, подъехал к сакле, врытой в полугоре, и остановился. На крыше поднялся из под овчинной шубы старик и, сказав: «селям алейкум» и получив ответ,[1598] спросил, кого ему нужно. Хаджи-Мурат открыл лицо и улыбнулся. Старик узнал его и тотчас же полез по лестнице вниз[1599] и взялся за стремя, приглашая слезть. Старик был[1600] чеченец, тесть Хаджи-Мурата, во второй раз женатого на чеченке из этого аула.[1601] Хаджи-Мурат слез и вошел в саклю. Спавшие на полу у камина поднялись и убрали подушки и кошмы. Старший внук побежал на площадь звать хозяина, шурина Хаджи-Мурата, женщины убрали саклю, положили пуховики, ковер и предложили Хаджи-Мурату снять оружие и садиться.

Скоро прибежал с горы в туфлях на босу ногу и в расстегнутом овчинном тулупе с истертой папахой на затылке бритой головы, широко размахивая руками, сам хозяин, спавший в мечети.

Поздоровавшись и помолившись по обычаю Богу, приставив руки к лицу, хозяин,[1602] приказав женщинам готовить еду, сел на корточки против Хаджи-Мурата и начал разговор о том, что было нужно знать Хаджи-Мурату. Хаджи-Мурат[1603] открыл зятю свое намерение[1604] предаться русским,[1605] от него же требовал, чтобы он съездил в горы, где была задержана его семья, и постарался бы выручить ее, за что он обещал ему сто червонцев, дав тотчас же в задаток десять золотых,[1606] и, кроме того, он просил[1607] дать ему проводника до того места, где начиналась русская цепь. Шурин[1608] выразил полное сочувствие намерению Хаджи-Мурата и обещал послать сына, знающего все дороги, обещал позаботиться о семье. В душе же он[1609] только желал одного, чтобы Хаджи-Мурат как бы скорее[1610] уехал от него. Вчера только был объявлен приказ Шамиля всем горцам взять или убить, если не дастся, Хаджи-Мурата и доставить его к Шамилю. Шурин[1611] сам не выдал бы его, особенно теперь, когда он был его гостем, но боялся, как бы не узнали в ауле, где всё известно, и не потребовали бы его выдачи.

Во время разговора вошли две женщины. Одна с кумганом и тазом для омовений перед едою, другая с низким столиком, на котором были лепешки, блины, сыр и баранина. Женщины, не поднимая глаз, молча и тихо поставили принесенное перед гостем и неслышно вышли, мягко ступая по земляному полу. За едой Хаджи-Мурат разговаривал и шутил с хозяином и Сафедином, не обращая внимания на шум и говор на улице перед саклей. Закусив, Хаджи-Мурат стал надевать оружие и вышел.[1612] Громко говорившая толпа замолкла. Сафедин подал лошадь, старик взялся за стремя, и Хаджи-Мурат выехал никем не тронутый с Сафедином и хозяйским сыном. Но только что он выехал, как начался говор, спор, крик. Одни требовали ехать остановить его, другие говорили, что этого не надо.

————

Хаджи-Мурат с двумя спутниками, не ускоряя хода, спустились в долину, переехали по каменистому броду ручей, поднялись на горку. Сафедин крикнул по орлиному. Ему ответили таким же криком. Солнце уже вышло из за гор и клало резкие тени дерев в лесу, покрытом росою. Всадники въехали в лес и, проехав чащу, выбрались на поляну, где паслись стреноженные четыре лошади и у костра сидело четыре горца: рыжий старик; широколицый, с могучими плечами аварец; черноглазый чеченец и худой, длинный, кривой горец. Это были вместе с спутником его Сафедином пять человек его мюридов, которые с ним вместе выходили к русским.[1613]

Чеченец с кривым горцем, которых он посылал лазутчиками в Воздвиженское, тотчас же стали рассказывать ему, как они были у русских, у самого князя, и как он сказал, что завтра ждет их на Аргуне.

Хаджи-Мурат одобрительно кивал головой.[1614] Потом, достав золотой, дал[1615] племяннику и расстался с ним. Не успели они еще сесть на лошадей, чтобы ехать, когда по той дороге, по которой они приехали, раздались топот лошадей и крики. Это, очевидно, жители аула ехали за ним, желая задержать его или, по крайней мере, для очистки себя перед Шамилем, сделать вид, что они хотят задержать его. Лицо Хаджи-Мурата вдруг повеселело. Он вскочил на лошадь, достал из чехла винтовку — его спутники сделали то же — и выехал из чащи на дорогу.[1616] Жители аула были шагах в ста пятидесяти.

— Что надо? — закричал он им. — Взять, свести к рыжей собаке Шамилю. Ну бери! — крикнул он,[1617] поднимая винтовку.

Жители аула молчали. Хаджи-Мурат повернул лошадь и стал спускаться вниз, постоянно оглядываясь. Когда он переехал на другую сторону лощины, те все стояли и что то кричали ему. На той стороне лощины был крупный лес. Хаджи- Мурат с свитой въехал в него, и преследователей перестало быть видно.

Сын шурина указал дорогу и простился. Хаджи-Мурат с свитой поехали вперед. Впереди в лесу слышны были удары топоров, треск падающих деревьев и русский говор.

В[1618] ту самую ночь, когда Хаджи-Мурат подъезжал к аулу, в крепости...

* № 64 (рук. № 51).

Героем этой истории был один из наибов (генерал-губернаторов) Шамиля, славившийся своим молодечеством, ловкостью, военным счастьем аварец Хаджи-Мурат.[1619]

Хаджи-Мурат в продолжение двадцати лет воевал с русскими, делая необыкновенные по смелости набеги на покорные русским аулы, на русские крепости, города, везде забирая табуны лошадей, стада скотины, пленных и всегда успешно проскальзывая или пробиваясь через русские войска, пытавшиеся остановить или поймать его.

В 1852[1620] году Хаджи-Мурат пользовался такой славой среди кавказских народов, что Шамиль, властвовавший над народами Кавказа, стал бояться его, усматривая в нем соперника своей власти. Для того чтобы погубить его, Шамиль послал Хаджи-Мурата в Табасарань, дав ему вместо трех тысяч человек, которых он требовал, только пятьсот человек, надеясь, что он погибнет в этом походе, но Хаджи-Мурат и с[1621] этой горстью людей разорил табасараньские аулы, забрав в плен семью брата Шамхала Тарковского,[1622] и с тысячью лошадей и скота вернулся в Аварию. Тогда Шамиль потребовал от Хаджи-Мурата две тысячи пятьсот рублей денег и[1623] дорогую шубу.

Хаджи-Мурат дал всё это. Шамиль потребовал тогда к себе самого Хаджи-Мурата. Поняв, что Шамиль хочет погубить его, Хаджи-Мурат решил прямо восстать против[1624] него и, напав на его мюридов,[1625] прогнал их и отбил у них лошадей.[1626] Духовенство стало мирить двух врагов, но согласие не состоялось. В это время русский генерал Аргутинский, узнав про ссору Шамиля с Хаджи-Муратом, предложил Хаджи-Мурату выйти к русским. Хаджи-Мурат[1627] вступил в переговоры с Аргутинским и выслал всё свое имущество — деньги, часы, кольца в более близкий к русским аул Гехи. Но один из мюридов Хаджи-Мурата изменил ему, и мюриды Шамиля захватили всё имущество Хаджи-Мурата и выжидали случая захватить его самого, чтобы предать его Шамилю.

[1628]Друзья Хаджи-Мурата передали ему, что Шамиль решил казнить его. Хаджи-Мурату ничего не оставалось, как передаться русским. И вот Хаджи-Мурат с пятью верными ему мюридами подъехал к ближайшей русской крепости и, оставив в лесу четырех из своих спутников, с одним любимым своим мюридом Сафедином, поехал в ближайший чеченский аул, где жил его тесть, чтобы взять оттуда[1629] человека, который проводил бы его посланного к русским для установления с ними окончательных условий своего выхода к ним.

Был ноябрьский холодный, но тихий вечер, когда Хаджи-Мурат с Сафедином верхами на измученных лошадях въезжали в аул по крутой каменной дороге.

* № 65 (рук. № 51).

Был ясный ноябрьский вечер, когда Хаджи-Мурат и его любимый мюрид, аварец Сафедин, оба верхами, подъезжали по крутой каменной дороге к ближайшему к русским владениям чеченскому аулу Маиур-Тупу. На Хаджи-Мурате была бурка, из под которой виднелись только ноги в черных ноговицах и красных чувяках, и высовывалась винтовка в чехле.

Лицо у Хаджи-Мурата было до половины закрыто белым башлыком сверх папахи. Почти так же был одет и Сафедин, только башлык на нем был желтый и чувяки черные. За седлом у Сафедина были переметные сумы. Под Хаджи-Муратом был невысокий породистый мерин с острыми подвижными ушами на маленькой голове, с блестящими на выкате глазами. Сафедин ехал на серой, почти белой, загрязненной по брюхо, большеголовой с кадыком, высокой, ногайской, поджарой лошади.

Аул, в который они въезжали, весь курился дымом из плоских крыш, нагроможденных почти друг на друге в полугоре, саклей. Народ был весь наружу и на крышах, и само собою все занялись рассматриванием всадников.

Хаджи-Мурат не поехал в гору, а, сказав несколько слов Сафедину, повернул влево, на еще более крутой подъем.

На подъеме вторая сакля была та, к которой он направлялся. Подъехав к сакле, он остановил лошадь и поглядел вверх. На крыше поднялся старик в овчинной шубе и, сказав «селям алейкум» и получив ответ, спросил, кого нужно? Хаджи-Мурат открыл лицо и улыбнулся. Старик узнал его и тотчас же полез по лестнице вниз. Слезши вниз, он взялся за стремя Хаджи-Мурата, приглашая его слезть.

Старик был чеченец, тесть Хаджи-Мурата, во второй раз женатого на чеченке из этого аула.

* № 66 (рук. № 51).

Ближайший к русским владениям аул был чеченский аул Маиур-Туп. И в этот то аул вечером 20 ноября 1852[1630] года въезжал Хаджи-Мурат с своим любимым мюридом Сафедином. Оба были в бурках, оттопыривавшихся винтовками, и лица обоих были закутаны башлыками. За седлом у Сафедина была переметная сума.

Аул, в который они въезжали, весь курился дымом из плоских крыш, нагроможденных почти друг на друга в полугоре, саклей. Народ был весь наружу и на крышах и на пути к фонтану и от него. В тихом воздухе был отчетливо слышен звук железных подков, ударявшихся о камень дороги, и само собою, все стали рассматривать въезжавших всадников.

Хаджи-Мурат не поехал в гору, а повернул влево, на еще более крутой подъем. И на подъеме остановил лошадь у второй сакли справа. На крыше поднялся старик в овчинной шубе и, сказав «селям алейкум» и получив ответ, спросил, кого нужно? Хаджи-Мурат открыл лицо и кивнул головой, указывая глазами на дверь сакли. Лицо старика вдруг изменилось, и он, покачивая головой на худой загорелой шее, быстро полез по лестнице вниз с крыши. Слезши, он взялся за стремя Хаджи-Мурата и крикнул что то по чеченски в отверстие без стекла, служившее окном сакли. Старик был тесть Хаджи-Мурата, во второй раз женатого на чеченке из этого аула. Две женщины с жестяными, наполненными водой кувшинами на головах, одна в желтой рубахе, в красных шароварах и зеленом бешмете, другая в красной рубахе, синих шароварах и желтом бешмете, подходили в это время к той же сакле. Одна была жена шурина Хаджи-Мурата, другая ее тринадцатилетняя дочь. Старик что-то повелительно сказал женщинам, и они поспешно молча, нагнув головы и отворачиваясь, прошли в дверь сакли. Из за сарая выбежал черноглазый мальчик, которого старик дед тотчас же послал в мечеть за сыном. Введя Хаджи-Мурата в саклю, старик стал снимать с него бурку и оружие, вошедшая же старуха принесла пуховики, ковер и, поздоровавшись с Хаджи-Муратом, постелила всё в переднем углу.

Оставив при себе кинжал и два пистолета, Хаджи-Мурат сел на пуховики и стал очевидно из приличия спрашивать старика о здоровии его, его сыновей и внуков. Старик, сидя на пятках, коротко отвечал и, когда вопросы кончились, опустив голову, помолчал, потом тяжело вздохнул и стал говорить о том, что только нынче утром были здесь мюриды Шамиля, разыскивающие Хаджи-Мурата. Хаджи-Мурат спокойно слушал и ничего не отвечал, а только спросил у вошедшего Сафедина, расседлал ли он коней.

— Нет, — отвечал Сафедин.

— Якши, — одобрил Хаджи-Мурат и стал в тишине прислушиваться к звукам голосов наруже. Послышались быстрые шаги человека, стучавшего каблуками по камням, и шурин, запыхавшись, в расстегнутом овчинном тулупе и в туфлях на босу ногу, с истертой папахой на затылке бритой головы, широко размахивая руками, вошел в саклю. Поздоровавшись и помолившись по обычаю Богу, приставив руки к лицу, он сел на корточки против Хаджи-Мурата и начал разговор о том, что было нужно знать Хаджи-Мурату. Шурин сказал, что мюриды были и уехали, но что надо быть осторожным, потому что они могут вернуться, а кроме того и жители аула могут попытаться задержать Хаджи-Мурата. Хаджи-Мурат ничего не сказал на это, а только спросил, может ли шурин дать ему проводника, с которым он мог бы послать своего мюрида к русским, с тем, чтобы установить последние условия и место встречи.

Из слов Хаджи-Мурата шурин понял, что Хаджи-Мурат имеет намерение дожидаться у него возвращения своего мюрида, и это очень огорчало и пугало его. Он однако не показал вида этого и обещал тотчас же послать своего меньшого брата проводником. Когда меньшой брат был призван, Хаджи-Мурат сказал ему, что его пять человек мюридов ожидают его в лесу за Аргуном, чтобы он спросил Аслан-Бека и проводил бы его к русским. Аслан-Беку уже всё приказано. Ответ же Хаджи-Мурат подождет здесь.

Во время этого разговора вошли опять женщины: молодая в желтом, с кувшином и тазом для омовения перед едой, и другая девочка — с низким столиком, на котором были лепешки, блины, сыр и баранина. Хаджи-Мурат замолчал, как только вошли женщины, и молчал всё время, пока они, не поднимая глаз, установивши принесенное перед гостями, выходили из сакли. Он продолжал говорить только тогда, когда совершенно затихли мягкие шаги женщин по земляному полу.

Окончив наставление меньшому шурину о том, что он должен делать, Хаджи-Мурат омылся и принялся за еду, пригласив с собою и Сафедина.

* № 67 (рук. № 51).

Шамиль, узнав о переговорах Хаджи-Мурата с русскими, захватил и имущество и семью Хаджи-Мурата и велел своим мюридам доставить к нему Хаджи-Мурата живого или мертвого.

Хаджи-Мурату ничего не оставалось, как передаться русским. Выехав ночью с пятью верными ему нукерами из Цельмеса, он проехал более пятидесяти верст и к утру остановился в лесу около Шали, в восьми верстах от передовой русской крепости Воздвиженской. Пробыв целый день в лесу, он вечером с одним любимым своим мюридом Сафедином поехал в ближайший чеченский аул, чтобы найти там проводника, который проводил бы одного из своих мюридов к русским для окончательных переговоров о его выходе.

Был ноябрьский,[1631] холодный, ясный, тихий вечер, когда Хаджи-Мурат с Сафедином, оба в бурках и закутанные башлыками, въезжали в курившийся душистым кизячным дымом аул. Дорога шла по крутому каменному подъему, ведущему к мечети и площади.

В тихом воздухе только что затихло пение муэдзина, слышны были женские, детские и мужские голоса и мычание коров, и пахло кизяком и молоком.

* № 68 (рук. № 51).

Аул весь курился душистым кизячным дымом, выходившим из глиняных труб, нагроможденных в полугоре, одна над другою, плоскокрыших саклей.

* № 69 (рук. № 51).

В тихом воздухе только что затихло напряженное пение муэдзина и отчетливо слышны были женские голоса снизу от фонтана и детские и мужские голоса из[1632] саклей, нагроможденных одна над другой по всей горе. Народ был весь наружу на улице и на плоских крышах и потому Хаджи-Мурат, чтобы не быть замеченным, не поехал прямо в гору, а повернул влево на еще более крутой подъем. Железные подковы лошадей завизжали по обсыпавшимся камням, и седоки, придерживая ружья за спинами, согнулись над шеями лошадей.

У второй сакли, врытой с правой стороны в землю, с галлерейкой в передней стороне, Хаджи-Мурат остановил свою лошадь и, поставив ее поперек дороги, цокнул по направлению к крыше сакли, на которой подле глиняной трубы лежал кто-то под тулупом. Из под тулупа поднялся старик и, очевидно не узнавая, смотрел на подъехавших.

* № 70 (рук. № 51).

[1633]В 40-вых[1634] годах самым знаменитым[1635] наибом Шамиля был Хаджи-Мурат[1636].

В[1637] конце 1851-го года Хаджи-Мурат поссорился с Шамилем и решился бежать к русским.

[1638]Был холодный, ясный ноябрьский вечер, когда Хаджи-Мурат с любимым мюридом своим Сафедином, оба закутанные башлыками, в бурках, из под которых торчали винтовки за спинами, въезжал в курившийся душистым кизячным дымом чеченский аул, ближайший к русским владениям со стороны крепости Воздвиженской.

* № 71 (рук. № 51).

Хаджи-Мурат не поехал прямо улицей, ведшей к площади и мечети, на которой слышались оживленные мужские голоса, а повернул влево в проулок, в котором сакли со своими двориками стояли еще теснее друг к другу. Впереди его шла женщина с жестяным кувшином за спиной и кумганом в руке, из которого капала только что набранная из ключа студеная светлая вода. Не желая быть узнанным, Хаджи-Мурат, отвернув голову от женщины, тронул мягким чувяком лошадь, и она быстрым проездом, за которым Сафедин должен был поспевать, рысцою обогнала женщину и подвезла его к длинной новой сакле, на крыше которой за глиняной трубой лежал человек, укрытый тулупом. На галлерее, окружавшей саклю, никого не было. Хаджи-Мурат поднял голову и цокнул языком по направлению к крыше сакли, чтобы обратить на себя внимание человека, лежащего там.

* № 72 (рук. № 51).

В то время, как Хаджи-Мурат и его спутник слезали с лошадей, две женщины с жестяными кувшинами на головах и небольшими кумганами, наполненными водою, в руках, подошли к сакле. Одна из них, старшая, была в желтой рубахе, красных шароварах и нагольной шубе, из под которой виднелся зеленый бешмет, другая, меньшая, девочка подросток с блестящими черными глазами, была одета в красную рубаху, синие шаровары и желтый, старый, заплатанный бешмет. Одна была жена хозяина, сноха старика, другая дочь хозяина, его внучка. Старик что то повелительно сказал им, и они молча, нагнув головы и отворачиваясь от гостя, прошли в дверь сакли. Из сарайчика подле сакли между тем выскочил черноглазый, бойкий, веселый мальчик лет пятнадцати в одном бешмете и стоптанных чувяках и, остановившись в дверях, спросил: «что надо?» Старик приказал ему бежать в мечеть звать сына и, передав лошадь Сафедину, повел Хаджи-Мурата в саклю. В сакле уже раскидывала ковер и подушки немолодая женщина, пришедшая с водою. Она, поздоровавшись с гостем,[1639] опустила глаза и, позванивая монетами, покрывавшими ей всю грудь, разместив у передней стены подушки для сидения, тихо вышла.

Хаджи-Мурат снял бурку, винтовку и шашку, и старик осторожно повесил всё это подле висевшего оружия хозяина и больших двух тазов, одного медного, другого жестяного, тоже висевших на чисто вымазанной и забеленной стене.

Пригласив гостя садиться на приготовленное женщиной сиденье, старик сел против него на свои голые пятки и, подняв руки ладонями кверху, закрыл глаза и прочел молитву, и Хаджи Мурат сделал то же. Когда же кончилась молитва, он, тотчас же нахмурившись, стал спрашивать старика о здоровье его, его сыновей и внуков. Он очевидно делал это только из приличия. Старик коротко отвечал и, когда вопросы кончились, опустив голову, замолчал.

— Что нового у вас? — спросил Хаджи-Мурат.

Старик знал, что нынче утром были в их ауле мюриды Шамиля, разыскивающие Хаджи-Мурата, и что они обещали от имени Шамиля награду тому, кто доставит в Ведено-Дарго Хаджи-Мурата, живого или мертвого, и, напротив, угрожали казнью тому, кто примет и скроет его. Но Хаджи Мурат был их кунак и теперь их гость и потому он не стал говорить про это, а только тяжело вздохнул и сказал, что новостей нет. «Только, слышно, русские собаки опять разорили два аула».

Хаджи-Мурат спокойно слушал и ничего не отвечал и только спросил у вошедшего Сафедина, расседлал ли он коней.

— Нет, — отвечал Сафедин.

— Якши, — одобрил Хаджи-Мурат. Сафедин так же, как и Хаджи-Мурат, снял бурку, винтовку и шашку и так же, как и он, оставил при себе кинжал и пистолет.

Хаджи-Мурат спросил старика, далеко ли до русской крепости. Старик объяснил, что прямо так близко, что когда тихо, то слышны барабаны.

— Сейчас слышно будет, — сказал он и, затихнув, обратил ухо к открытой двери.

Барабанов однако не слышно было, а слышались только оживленные голоса мужчин и быстрые, приближающиеся шаги человека на деревянных каблуках, стучавших по крепкой дороге и приближавшихся к двери сакли.

Это был Нур-Мустафа, хозяин дома и кунак Хаджи-Мурата.

Сняв туфли с деревянными башмаками у двери, Нур-Мустафа в мягких чувяках, подоткнутой черкеске, с истертой папахой на затылке давно уже бритой, зарастающей черным волосом головы, запыхавшись, вошел в саклю. Он тотчас сел на корточки против Хаджи-Мурата, и, подняв руки ладонями кверху и пошептав молитву, он отер руками лицо и только тогда поздоровался и начал разговор о том, что было нужно знать Хаджи-Мурату.

Нур-Мустафа сказал, что мюриды были и уехали, но что надо быть осторожными, потому что они могут вернуться, а кроме того и в ауле есть люди, преданные Шамилю, которые, узнав о приезде Хаджи-Мурата, могут задержать его. Хаджи-Мурат ничего не сказал на это, только спросил шурина, может ли он дать ему проводника, с которым он мог бы послать своего мюрида к русским, с тем, чтобы установить последние условия и место встречи.

— Брата пошлю, — сказал Нур-Мустафа. — Он дорогу знает, ходил лазутчиком к князю. Он проведет. — И Нур-Мустафа тотчас же вышел, чтобы позвать брата. Брат этот был не родной, но названный. Это был уже не молодой, мрачного вида, худой, чернозагорелый чеченец в оборванной черкеске и спущенных черных ноговицах. Хаджи-Мурат поздоровался с ним и подробно и медлительно разъяснил ему, где он найдет его мюридов и как он, найдя их, спросит Аслан-Бека и как с ним вместе должен будет итти к русским.

— Аслан-Бек всё знает, что нужно, — сказал Хаджи-Мурат. — Я ему всё приказал. За труды получишь три монеты.

Чеченец при каждой остановке речи Хаджи-Мурата кивал головой в знак того, что он понял. Когда же Хаджи-Мурат кончил, он щелкнул языком и сказал, что он не из-за денег готов служить Хаджи-Мурату, а потому, что считает его великим джигитом.

*№ 73 (рук. № 51).

Когда Саффедин кончил есть,[1640] женщины[1641] убрали еду и кувшин.[1642] В сакле[1643] стало уже темно.[1644] Садо вышел вслед за женщинами и вместе с сыном принес еще подушек, ковров и две шубы и предложил гостям спать.

— Чтобы женщины не болтали, — сказал Хаджи-Мурат.

— Я приказывал — отвечал Садо. — Всё равно в моем доме, пока я жив, кунаку никто ничего не сделает. Спи спокойно, — сказал он.

Садо знал, что, принимая Хаджи-Мурата, он рисковал[1645] жестоко[1646] пострадать за это, так как Шамилем[1647] было объявлено всем[1648] жителям Чечни под угрозой казни, что он казнит всех тех, кто примет Хаджи-Мурата,[1649] и потому что жители аула[1650] решили выдать Хаджи-Мурата, если он встретится им. Теперь же они всякую минуту могли узнать про его присутствие, и тогда действительно пришлось бы умереть, защищая[1651] своего гостя. Он знал, что опасность[1652] была большая, но во-первых, как ни велика была опасность, он считал своим долгом пожертвовать жизнью для защиты гостя — кунака, а во-вторых, всякое волнение, опасность, игра своей жизнью были приятны ему. И он [был] теперь в особенно возбужденном и веселом состоянии.

* № 74 (рук. № 51).

Садо рассказал, что он сам был[1653] там и[1654] узнал, что[1655] семью держат у наиба, но что увидать их ему не удалось.[1656] Кроме того, он узнал, что Шамиль[1657] везде объявил, чтобы никто к себе не пускал Хаджи-Мурата и доставил его к нему — живого или мертвого.

— Долго будет ждать, — коротко сказал Хаджи-Мурат. — А Мустафу видел?

— Видел. Он обещал,[1658] — и Садо подробно рассказал, как он[1659] тайно виделся с Мустафой[1660].

* № 75 (рук. № 51).

Он сказал, что мюриды были здесь и требовали не пускать Хаджи-Мурата и выдать его, если он приедет, но что[1661] он прежде умрет со всем своим семейством, чем выдаст его, и что Хаджи-Мурат может жить у него сколько хочет, что он дорогой гость. Он говорил это и смотрел в глаза Хаджи-Мурату, а Хаджи-Мурат видел, что это была неправда, что он очень не рад его посещению, но не мог сказать этого. Хаджи-Мурат[1662] одобрительно кивал головой и, когда Садо кончил, сказал ему, что он приехал к нему сам друг, но что четыре мюрида его дожидаются его в лесу за Аргуном и что один из этих дожидающихся его в лесу мюридов должен итти по его поручению[1663] к русским в Воздвиженское, но мюриды аварцы не знают дороги и потому не может ли хозяин дать проводника?

* № 76 (рук. № 51).

Старик[1664] придвинулся к столику и подвинул Хаджи-Мурату мед — свое произведение,[1665] прося его откушать. Хаджи-Мурат взял еще кусок чурека, меду на ножик из под кинжала и стал есть. Старик, радостно улыбаясь беззубым ртом,[1666] сидел против него.

* № 77 (рук. № 54).

— Ну, а что пчелы как? — спросил Хаджи-Мурат.

— Пчелы, слава Богу. Я вчера только с пчельника, он у меня в лесу. Сейчас моего меду покушаешь, — говорил старик, оживившись при разговоре о своем любимом деле.

*№ 78 (рук. № 51, гл. II).

Кондицкий был десятилетний солдат из Западного края. У него всегда были деньги, родные присылали ему. Кроме того он сам был и портной и шорник и зарабатывал деньжонки. По службе он был неисправен и слаб, но он оказывал услуги начальству и его не обижали. Другой солдат Никитин был[1667] тонкий, ловкий, белокурый красавец[1668] из крестьян Орловской губернии. Дома остались молодая еще мать[1669] и три брата с женами и ребятами.[1670] Петр был[1671] не женат и пошел охотой за брата. Но[1672] солдатская служба так показалась тяжела ему, что он стал пить, когда мог и было на что[1673] и даже раз попытался бежать, сам не зная куда, только чтобы избавиться от тоски, которая съела его. После того как[1674] его жестоко наказали за побег, он махнул на себя рукой и[1675] еще хуже затосковал, так что вошь заела его, и только ждал случая, когда мог напиться. Несмотря на это, товарищи почему то любили, жалели его и в особенности мрачный Панов, бывший его дядькой.

— Ну что ж, давай и мне покурить, — сказал Петр своим особенно приятным ласкающим тенором, садясь на[1676] корточки подле Кондицкого.

— А что своего не заведешь?[1677] — сказал Кондицкий. — Вот дай дядя Антоныч откурится.

— Хорошо, как тебе из дома посылают, а мои от меня ждут.

— Ну, чего захотели, — проговорил Панов, отрываясь от трубки и с каждым словом выпуская набранный дым. — Наш брат — отрезанный ломоть.[1678] Откуда что взять. А что и добыл — самому нужно. Сказано царский слуга... вот и вся. Ну, ребята, докуривай да и туши.

Никитин расчистил перед собой листья и ветки и лег на брюхо, припав губами к трубке.

— А[1679] сказывают Слепцова, генерала, убили, — сказал Кондицкий.[1680]

— Как же, ротный сказывал, — подтвердил Панов. — Видно, пришел час.

— Уж очень смел был, — сказал Кондицкий.

— Тут смел, не смел, кому обречено, — пробурчал Панов. Ты что сапоги снимаешь? — обратился он к Никитину, который откурился и стаскивал с себя сапоги.

— Да смотрю — стоптал.

— То-то, стоптал,[1681] нехорошо ходишь, легче[1682] ступать надо.[1683]

— Ох, хороши сапоги продавал Тихонов, — сказал Кондицкий. — Он домой идет.

— И счастье же человеку, — вздохнув, сказал Никитин.

— Счастье?[1684] Куда он пойдет? К братьям пахать, тоже не сахар.

— Ну нет, — заговорил своим тихим, ласковым голосом Никитин, — я бы не знаю, дядя, что дал, только бы пожить[1685] дома. Хоть бы глазком взглянуть на них. Выедешь, бывало, весной на двоем пахать, жеребята играют, у нас две кобылы — хорошие матки были — не знаю целы ли,[1686] грачи за тобой за сохой ходят, голуби тоже, жаворонок, земля мягкая, идешь босой ногой — точно гладит тебя.

И Никитин долго вспоминал про деревенскую жизнь и работы, и семью, стариков и детей. Кондицкий,[1687] между тем, задремал; слышно было, как он всхрапывал, а Панов сидел прислонившись и молчал, только[1688] гневно откашливаясь.[1689]

— Это, брат, оставить надо,[1690] — сердито проговорил Панов, — да и тише говори. На то секрет.

— И рад бы оставить, — продолжал[1691] своим нежным, умильным голосом Никитин, — да не могу, сном не засплю, вином не залью. Только и думка, что про домашних. И покаюсь тебе, Антоныч, на днях ушел за крепость. Думаю, бегу опять.

— Уж пороли ведь тебя, — сказал Панов.

— А все-таки не могу, хочу бежать да и всё. И сам не знаю куда, а бежать.

— То-то дурак, — сказал Панов.[1692] — Мало пороли тебя. Я бы из тебя дурь...

Он, не договорив, остановился. Пока они сидели, небо заволокло, и ветер шевелил сучья деревьев и поднимал кое где[1693] падший лист. Панов остановился, потому что из за ветра услыхал свист.

— Это не птица, человек, — сказал он.[1694]

— Смотри, ребята. Не зевать.

Никитин толкнул локтем Кондицкого. Все трое взялись за ружья и щелкнули взводимые курки: два вместе, Кондицкий один после. По дороге шел кто-то. Вероятно, услыхав звуки, шедший остановился.[1695] Солдаты выбежали на дорогу и окружили двух человек в черкесских одеждах.

— Стрелять не надо, моя генерал надо, — сказал один из них.[1696]

— Ружья нет, пистолета нет, шашка нет. Генерал айда. Генерал крепко нужно. Дело хорошее нужно.

— Вишь дрожит весь, сердешный. Тоже боится, долго ли убить, — сказал Панов, — что ж веди, что ль, ты, — сказал он Кондицкому. — А сдашь, приходи опять.

* № 79 (рук. № 51).

— А слыхал, Слепцова то генерала убили, — сказал Панов выпуская дым с каждым словом.

— Как же, ротный сказывал, — отозвался Авдеев. — Уж очень смел был.

— Тут смел, не смел, кому обречено, — пробурчал Панов.

— И как это люди не боятся, — сказал Авдеев, — я вот страх боюсь, — очевидно похваляясь тем, что он боится. —Как это засвистят пули, так у меня вся душа в пятки уйдет. Кабы не начальство, убежал бы не знай куда.

— Бегай, не бегай, всё одно, — сказал Панов, — она найдет виноватого.

— Да это как есть. Видно, уж надо как нибудь.

— И чего это, я подумаю, господа на войну идут, — сказал Никитин. — Ну хорошо, нашего брата забреют, зашлют, тут хочешь, не хочешь, тяни двадцать пять лет, пока сдохнешь. Ну они то чего не видали? Хотя бы Слепцов этот?

— И судишь ты по дурацки. А служба? — сказал Панов. — Царю и отечеству значит.

— А жалованье то, — сказал Авдеев, — что генерал то получает.

— Получает то получает, да и спускает опять всё, — сказал Никитин. — Тоже посмотришь на них, как швыряют деньгами то, хоть бы наш ротный, опять, сказывают, из ящика наши денежки взял.

— Этот отдаст, — сказал добродушно Авдеев. — Барин хороший, — сказал Авдеев.

— Они все хороши. Ему денежки нужны, а и роте нужны, — проговорил Никитин.

— Это, брат, не наше с тобой дело. Как рота хочет, — сказал Панов. — Как рота рассудит.

— Известное дело, мир — большой человек, — сказал Авдеев. И сейчас же после этих слов Авдеев заснул, и из за не перестававшего шелеста ветра по макушкам, послышалось сопенье и даже всхрапыванье.

— Ты говоришь служба, — продолжал Никитин, — хорошо тому служить, кто что выслужит, а наш брат служи, не служи, либо пулю в лоб, либо спину выдерут. Вот и служба наша.

— Всё не то ты говоришь, — сердито проговорил Панов, — да и тише говори, на то секрет.

— Я то говорю, что скучно мне, — понизив голос, сказал Никитин. —Так то скучно, так скучно. Как накатит это на меня и не знаю, что над собой бы сделал: либо убегу, либо повешусь.

— Мало пороли тебя, — сказал Панов.

— Что ж, что спину пороли, а на душе всё то же осталось.

— То-то дурак, — сказал Панов. — Видно, дурака в семи водах не вываришь. Кабы ты мне попался в руки, я бы из тебя дурь то выбил.

* № 80 (рук. № 51).

Другой солдат Никитин был тонкий, белокурый красавец из крестьян Орловской губернии. Дома остались молодая жена, мать и два брата с женами и ребятами. Петр был младший, детей у него не было, и он пошел охотой за брата. Прежде он не пил, но в рекрутах начал пить и продолжал пить и на службе, когда мог и было на что. Служба ему далась легко: он был ловок, понятлив и кроме того[1697] так добродушен и весел, что товарищи все любили его.

Начальство же ценило его за то, что он делал в песенниках. Он был и подголосок, и свистун, и плясун, но солдат он был плохой, неисправный, ленивый и даже раз после перепою бежал. Его поймали и жестоко наказали. После наказания он еще хуже стал служить, как будто совсем махнул на себя рукой и только ждал случая, когда мог напиться.

— Какой бы из тебя солдат, первый сорт вышел, — говорил ему мрачный Панов, бывший его дядькой, — кабы не глупость твоя.

— Видно, глупость то допрежь меня родилась, — отвечал он.

* № 81 (рук. № 51, гл. IV).

Закусив, Хаджи-Мурат надел оружие и вышел. Перед домом стояла толпа человек тридцать. Среди них были и конные. Громко говорившая толпа замолкла, как только Хаджи-Мурат вышел из сакли и поздоровался с ближайшими. Некоторые ответили на его «селям», большинство же молчало.

Сафедин подал лошадь, старик тесть взялся за стремя и Хаджи-Мурат,[1698] не тряхнув винтовкой, вскочил в седло, оправил бурку и, не глядя вокруг себя, тронул лошадь вниз по аулу. Люди, стоявшие на его дороге, расступились, и Хаджи-Мурат с Сафедином и хозяйским сыном выехали из аула. Но только что они выехали, как начался громкий говор[1699] среди толпы чеченцев.

№ 82 (рук. № 51, гл. V).

— Берегись, — послышалось вдали из лесу, и из невидного тумана стала с треском опускаться ветвистая чинара.

Офицеры только что успели отскочить, даже не успели оттащить барабаны, как чинара, ломая сучья, с грохотом ударилась о землю. И только когда она уже ударилась, офицеры увидали, что она прикрыла сучьями двух солдат, которые по дороге тащили сучья. Один из этих солдат попал между двумя отростками и его только обсыпало сухими листьями и оцарапало в двух местах лицо, другой же попал прямо под сук, и его сломанным суком прижало к земле. Солдат этот был Никитин. Он лежал с прорванным животом, закатив глаза и открывши рот. На полушубке его и под ним на сухих листьях была лужа крови. Офицеры, солдаты бросились к нему, подняли с него дерево, выпростали его и положили на носилки. Никитин жалобно стонал и с удивлением смотрел вокруг себя, но ничего не говорил. Между солдат начались упреки, перекоры и оправдания.

— Дуром пошло дерево. Не туда, куда ей надо.

— Да ведь мы кричали ему.

— Смотреть надо. Весь живот разорвало, где же живому быть.

— Вот тебе и без Шамиля смерть пришла. Где не думано, не гадано... — слышались разговоры. Никитин был из роты Полторацкого, и потому Полторацкий распоряжался укладкой раненого на носилки, призывом фельдшера, первой перевязкой и отправкой в больницу.

— Ну что? — спрашивал Полторацкий у фельдшера.

— Готов совсем, ваше благородие, брюхотина прорвана, да и все кишки измяты, живому не быть!

Только что отправили больного по ближней лесной дороге, как по большой дороге из крепости показался длиннолицый Воронцов на своем английском кровном, рыжем жеребце, сопутствуемый адъютантом полка, казаком и чеченцем переводчиком. Увидев скопление народа, Воронцов подозвал к себе Полторацкого.

* № 83 (рук. № 51).

В это время слева от дороги послышался выстрел.

— Ах да, я и забыл, — крикнул веселым голосом румяный Полторацкий, — ведь я нынче хотел сраженье дать в честь Кости, — он указал на разжалованного Фрезе. — Чудесно! Верно, там есть они. Гирчик! — крикнул он вестовому, — лошадь! А ты, Костя, ступай в цепь.

Он сел на лошадь и поскакал по направлению выстрелов. Подъехав к цепи, он узнал, что на полянке виднелось несколько чеченцев, из которых один выстрелил. Чеченцы эти были те, которые преследовали Хаджи-Мурата и хотели видеть его приезд к русским. Один из них выстрелил. Полторацкий тотчас же потребовал 2-ую роту и велел стрелять в лес. Послышался страшный треск наших залпов. Чеченцы, очевидно, никак не ожидали этого и, ответив несколькими выстрелами, разъехались и разбежались. Чеченцы, разумеется, не сделали никакого вреда, но один из их выстрелов ранил русского солдата.

* № 84 (рук. № 51, гл. VII).

— Вот и без войны покончил человек.

— Кому что назначено.

— Это тот, что бежал.

— Теперь туда убежит, где уж не поймают, — говорили больные.

Никитин, между тем, то с тем же почти радостным удивлением, которое выразилось на его лице, смотрел вокруг себя, то морщился и жалобно, по детски, стонал.

— О-о-о-о-о! — громко и долго застонал он, когда его клали на койку.

Когда же положили, он всё так же удивленно глядел вокруг себя, не отвечая на вопросы окружавших его больных, как будто он не видал их, а видел что то другое, что особенно, не переставая, удивляло его.

Пришел доктор и стал осматривать раненого. Он велел повернуть его, чтобы посмотреть сзади.

— Это что ж? — спросил доктор, указывая на белые рубцы на белой спине и заду.

— От порки, — проговорил Никитин.

— Что?

— Его наказывали за побег, — сказал фельдшер.

— Гм... Надо очистить рану, там полно щепок. Ну-ка повернись.

Никитина перевернули и стали хлороформировать.

Доктор вынул из раны два осколка дерева, но не стал искать дальше, а поспешно зашил рану и снял с лица Никитина хлороформ и стал будить его. Никитин пел.

— Миленькие вы мои, — заговорил Никитин, как только проснулся. — Голубчики вы мои. За нами хлопочете. Спасибо вам, родненькие. Спасибо вам. Слава Богу! Ох! Слава Богу!

Доктор ушел. Пришли вернувшиеся с рубки леса товарищи Никитина и два из них, Панов и Серегин, пришли проведать его.

— Голубчики мои, — встретил их Никитин, — помираю. Вот, Антоныч, — обратился он к Панову, прерывая свою речь стонами, — и отставка чистая, а я Тихонову завидовал. Чего лучше? Слава Богу. То на брата обижался, что за него пошел, а теперь так рад! О-о-о-о! Слава Богу. Вся дурь соскочила. Что ж попа нет, что ли. — Ну видно солдату и так простится. Слава Богу. Свечку дай, Антоныч, я помирать буду. Да домой напиши. — И Никитину вдруг стало легко и радостно.

— Кончился, — сказал фельдшер, дотронувшись до его руки.

При вечернем докладе фельдфебель 2-й роты доложил ротному, что Никитин помер. Полторацкий почмокал языком, выражая сожаление, в особенности о том, что у песенников его роты не будет подголоска.

А полковой адъютант, которому поручено было писать реляцию о последнем побеге, решил включить Никитина в убитые в этом деле. Так что убитых в этом деле оказалось не два, а три, что давало всему набегу больше значения.

* № 85 (рук. № 51, гл. IX).

[1700]— А вы, генерал, встречали этого Хаджи-Мурата? — спросила княгиня у своего соседа, генерала с щетинистыми усами,[1701] желая дать ему возможность поговорить.

— Как же-с. И не раз, как, — у генерала была привычка пересыпать свою речь словечком «как», — и не раз, как, встречал, княгиня, как, — и генерал рассказал про то, как[1702] Хаджи-Мурат в 43 году после взятия горцами Гергебиля недалеко от Темир-Хан-Шуры[1703] наткнулся на отряд генерала Пасека, где генерал с щетинистыми усами командовал полком, — и тут было жаркое, такое, как, — говорил генерал, — что, если бы не крепость Зыряны, нам бы плохо пришлось. Тут мы держались, как, до тех пор, пока[1704] не подошли к нам[1705] два батальона, как. Тут уж, как, мы его погнали.[1706] Только дрался он молодцом, как. Я сам видел на завалах, как, изволили слышать Ваше Сиятельство, как, — обращался он к Воронцову, — на наших глазах, как, налетел на него полковник Золотухин, как, лихой офицер был, и[1707] шашкой хотел срубить его. И тут же, как, Хаджи-Мурат на наших глазах застрелил его. Так что чуть не забрал, как, он самое тело Золотухина.

Воронцов слушал генерала с приятной улыбкой, очевидно довольный тем, что генерал разговорился. Все обедавшие, даже молодежь, адъютанты и чиновники, сидевшие на дальнем конце стола и перед этим[1708] чокавшиеся друг с другом стаканами и тихо смеявшиеся, все замолкли и слушали генерала. Но тут случилось[1709] обстоятельство, испортившее весь успех генеральского рассказа.

— Да я знаю про это славное дело, — сказал Воронцов. — Так что вы точно встречались с Хаджи-Муратом?

— И не раз, Ваше Сиятельство. Другой раз мы, как, столкнулись с ним, как, на выручке в 45 году.

— Как? — переспросил Воронцов, продолжая улыбаться, но уже не такой, как прежде, а несколько ненатуральной улыбкой.

Дело было в том, что храбрый генерал[1710] рассказывал про свою вторую встречу с Хаджи-Муратом и называл это дело[1711] «выручкой»,[1712] как и называли его все солдаты, говоря про затеянный в 45 году Николаем I и исполненный князем Воронцовым[1713] несчастный поход в Дарго, в котором русские потеряли[1714] несколько убитых и раненых[1715] офицеров, сотни солдат и несколько пушек и в котором был бы взят или уничтожен весь отряд, уже несколько дней не имевший провианта, если бы не подоспели свежие войска, выручившие транспорт с сухарями и весь отряд. Неловкость положения произошла от того, что Даргинский поход Воронцова[1716] был явной грубой ошибкой Воронцова, которую он чувствовал, но в которой не признавался и про[1717] которую никто не говорил[1718] при нем. Словом же «выручка» прямо указывалось то положение, в котором находился весь отряд.

Все поняли это и, улыбаясь, переглядывались между собой. Один генерал, раз заведенный на любимую тему, подробно с прибавлением «как, как» рассказывал, в каком отчаянном положении был весь отряд именно вследствие военной ловкости Хаджи-Мурата, сумевшего отрезать ему отступление.

Генерал не успел досказать всего, потому что княгиня Елисавета Ксаверьевна[1719] перебила его, расспрашивая об удобствах его помещения в Тифлисе.[1720] Генерал удивленно оглянулся на всех и на своего адъютанта, с конца стола упорным и значительным взглядом смотревшего на него, понял и, не отвечая княгине, замолчал и стал есть лежавшую у него на тарелке рыбу.

Когда на другой день генерал явился к Воронцову[1721] поутру, чтобы получить окончательный ответ об его представлении подчиненных[1722] и выдачи ему[1723] казенных денег, следуемых ему,[1724] грузин князь Орбелиани попросил его подождать в приемной, так как князь был занят.

В конце же приема адъютант передал ему, что дело его находится у начальника и чтобы он потрудился обратиться к нему. Князь же так занят, что не может принять его.

* № 86 (рук. № 51, гл. X).

Он говорит, как передал переводчик, что он все силы употребит послужить русским так же, как он служил Шамилю. Что он особенно может быть полезен в Дагестане, где горцы знают и любят его. Но одно он умоляет сардаря помочь ему выручить свою семью, мать, жену, детей, в особенности, сына от Шамиля, который ненавидит его и убьет их всех, если Хаджи-Мурат пойдет против него.

Воронцов сказал, что он подумает об этом и сделает что можно.

* № 87 (рук. № 51, гл. XI).

Отношения Хаджи-Мурата к людям были очень определенны. Помимо той официальной учтивости, которую он считал нужной по отношению к высшим сановникам, он очень определенно отличал людей, которые были приятны и которые были противны ему. Так понравились ему Семен Воронцов и его пасынок и Полторацкий и не понравились Мария Васильевна и Меллер-Закомельский. Так здесь в Тифлисе понравился ему Лорис-Меликов, а не понравился Карганов.

* № 88 (рук. № 51 гл. XII).

«Так вот с тех пор, как я убил мюрида, я стал думать о хазавате. Но тогда я еще не стал мюридом. А не стал я мюридом потому, что жил я весело, роскошно с молодыми ханами. Они любили меня, как брата, и я любил их. А они боялись русских, дружили с ними и не хотели пускать к себе Кази-Муллу. Кроме того, скоро после этого, мюриды убили моего отца».[1725] И Хаджи-Мурат живо вспомнил тот вечер, когда привезли в аул перекинутое через седло и покрытое буркой тело отца и как жалко и страшно было смотреть на висящие с одной стороны бескровные кисти когда то могучих рук и с другой — ступни когда-то сильных, резвых ног, качавшихся как мешки при каждом шаге лошади.

«Осман и я, мы должны были отомстить убийцам отца, и я совсем оставил мое намерение перейти к мюридам».

* № 89 (рук. № 51).

А [мать] была красавица, высокая, тонкая, сильная. Она часто носила меня за спиной в корзине к деду, а я был тяжелый.

Да, так мать не пошла в кормилицы, и тогда ханша[1726] взяла другую кормилицу, а ее все-таки простила.[1727] И[1728] мать водила нас, детей, в ханский дворец, и мы играли с детьми ханскими, и ханша любила нас. Ханов было трое: Абунунцал-Хан, молочный брат Османа, Булач-Хан, меньшой, и Умма-Хан, мой брат названный и друг. Джигит был, — сказал Хаджи-Мурат, и Лорис-Меликов удивился, увидав, как слезы выступили на глаза Хаджи-Мурата, когда он упомянул это имя. — Вместе впятером мы джигитовали и вместе воевали.[1729] Мне было[1730] лет, когда Кази-мулла окружил Хунзах и требовал, чтобы ханша перестала дружить с русскими и приняла хазават. Тут я в первый раз убил одного человека, и[1731] он мне передал хазават.

— А много ты[1732] убил людей на своем веку? — сказал Лорис-Меликов. — Сколько?

— А кто же их считал. Только этот был особенный человек.

— Отчего так? — спросил Лорис-Меликов.

— А оттого, что когда я догнал этого человека, — они бежали от нас (подо мной был добрый конь хана),[1733] он выстрелил в меня и промахнулся.[1734] Тогда я ударил его шашкой, и он[1735] пустил поводья и упал на шею лошади. Я схватил его лошадь за повод, и мы остановились. Он свалился[1736] с седла на земь. Я тоже слез и подошел к нему. Он сказал: «я шейх».

— Что значит шейх? — спросил Лорис-Меликов.

— Шейх — значит учитель мюридов. Он сказал: «я шейх. Ты убил меня,[1737] но знай, что мусульманину нет спасенья без хазавата; держи хазават...»[1738] Так вот с тех пор[1739] я стал думать о хазавате. Но тогда я еще не стал мюридом. А не стал мюридом потому, что скоро после этого мюриды убили моего отца. На них была его кровь, и я не мог итти к ним.[1740] Но, правду сказать, дело в том, что я был молод и я жил в счастье и довольстве в[1741] дворце в Хунзахе.[1742] Ханы любили меня как брата и[1743] ни в чем не отказывали мне.[1744] Я провел молодость в бедности, а теперь жил в богатстве.[1745] Кто не видал дня, тот днем зажигает свечу,— говорят старики. Так и я радовался на богатство и к роскоши прибавлял роскошь.

* № 90 (рук. № 51, гл. XI).

Хаджи-Мурат замолчал, ясно вспомнив[1746] морщинистого, с седой бородкой деда серебрянника, как он чеканил серебро своими жилистыми руками и[1747] заставлял внука говорить молитвы. Вспомнился фонтан под горой, куда он, держась за шаровары матери, ходил с ней за водой. Вспомнилось, как мать в первый раз обрила ему голову, и как он[1748] в блестящем медном тазу, висевшем на стене, с удивлением увидел свою круглую синеющую головенку. Вспомнилась худая собака, лизавшая его в лицо, и особенно запах дыма[1749] и кислого молока, когда мать[1750] его давала ему лепешки.

— Да, так мать не пошла в кормилицы, — сказал он,[1751] встряхнувши головой, — и[1752] ханша взяла другую кормилицу,[1753] но все-таки[1754] любила мою мать. И мать водила нас, детей, в ханский дворец, и мы играли с детьми ханскими, и ханша любила нас. Ханов было трое: Абунунцал-Хан, молочный брат Османа,[1755] Умма-Хан, мой брат названный и друг, и Булач-Хан меньшой, тот, которого Шамиль сбросил с кручи. Да это после. Лучше всех был Абунунцал, — сказал Хаджи-Мурат. — Джигит был.

И Лорис-Меликов удивился, увидав, как слезы выступили на глаза[1756] этого мужественного человека, когда он[1757] сказал это.

— Вместе впятером мы джигитовали и вместе воевали. Мне было 18 лет, когда Кази-Мулла окружил Хунзах и требовал, чтобы ханша перестала дружить с русскими и приняла хазават. Она не хотела. Но я тут в первый раз[1758] узнал про хазават и хотел принять его.

— Что такое хазават, — спросил Лорис-Меликов.

Он знал, что значит хазават, но хотел слышать, как понимает это слово Хаджи-Мурат.

— Хазават значит то, что мусульманин[1759] признает власть над собой только аллаха и тех, кого поставил над ним аллах. Если же он во власти неверных, то должен биться до тех пор, пока не умрет или не освободится.

— Так, — сказал Лорис-Меликов, — как же это было, что ты тогда еще хотел принять хазават?

— А было это так, что тогда в одной стычке я в первый раз убил человека.

— А много ты убил людей на своему веку, — сказал Лорис-Меликов, — сколько?

— А кто же их считал.[1760] Но тот человек, которого я убил тогда, был шейх.

— Правду сказать,[1761] — помолчав сказал Хаджи-Мурат, — я не стал мюридом тогда оттого, что мне было жить хорошо. Я жил[1762] в дворце с ханами. Ханы любили меня, как брата, и ни в чем не отказывали мне. Я провел молодость в бедности и стал жить в богатстве. Кто не видал дня, тот днем зажигает свечу, — говорят старики. Так и я когда попал в богатство и[1763] старался всё еще и еще прибавить его.

* № 91 (рук. № 51).

Кроме того я видел в Тифлисе, как повесили двух лезгин, — один был старик, хороший человек, — за то, что они убили солдата. А убили они солдата за то, что солдаты стояли в их ауле и бесчестили их женщин.

В Тифлисе тогда нас обманывали, обирали, обещали и не делали. Мысли мои переменились, когда я приехал из Тифлиса.[1764] И я стал уговаривать ханшу и молодых ханов бросить русских и впустить к нам Гамзата.

* № 92 (рук. № 51).

[1765]В Тифлисе тогда нас обманывали, обирали, обещали и не делали. Мысли мои переменились, когда я приехал из Тифлиса. Я вспомнил убитого шейха, про то, что он велел мне вести хазават, и я стал уговаривать ханшу и молодых ханов бросить русских, принять хазават.

* № 93 (рук. № 51).

Хаджи-Мурат остановился, загорелое лицо его буро покраснело и глаза налились кровью.[1766] Мне бы надо было броситься на них, убить сколько бы удалось и умереть тут вместе с названным братом. Но я был молод и на меня нашел страх, и я убежал.

— Вот как, — сказал Лорис-Меликов. — Я думал, что ты никогда ничего не боялся.[1767] А потом случалось бояться? — спросил Лорис-Меликов.

— Потом никогда. С тех пор я вспоминал этот стыд, и когда вспоминал, то уж ничего не боялся.

* № 94 (рук. № 51, гл. XII).

Курбан, как он понял, кроме своего удальства во всем и молодечества,[1768] еще готовился в муллы.[1769] Ученый человек, гордившийся своей ученостью, и строгий магометанин, державшийся не только шариата, но и тариката, т. е. высшего духовного ученья. Он присоединился к Хаджи-Мурату[1770] только из ревности и ненависти к Шамилю. Несмотря на свою неизвестность и не блестящее положение, он был снедаем честолюбием и мечтал о том, чтобы свергнуть Шамиля и занять его место.

* № 95 (рук. № 51, гл. XIII).

Мы и десятка два джигитов сходились тайно у нашего деда Османли Хаджиева и решили взять кровь Гамзата. Мы не согласились[1771] еще, как и где[1772] это сделать, когда к деду пришел[1773] Асельдер,[1774] мюрид Гамзата, и стал заказывать кинжал[1775] с золотой насечкой (дед был серебрянник) и расспрашивать нас о ханше и ханах и стал осуждать Гамзата за то, что он убил ханов и ханшу... и многое другое, и мы поняли, что он знает про нас, и решили не откладывая сделать дело через день, в мечети, во время молитвы.

* № 96 (рук. № 51).

И все признали меня начальником над всей Аварией. Тогда с одной стороны был Шамиль, заступивший место Гамзата. Он угрожал разорить Хунзах, если я не присоединюсь к нему, с другой стороны был русский генерал Клюгенау. Этот требовал, чтобы я, как прежние ханы, дружил с русскими и не пускал к себе мюридов, и обещал мне за это свою защиту.

Я ненавидел Шамиля за убийство ханов, — и я согласился.

* № 97 (рук. № 51).

— Хлопочи, старайся, — всё, что могу, тебе сделаю. Что мое, то твое, только помоги у князя. Я связан, и конец веревки в руках Шамиля.

— Так же, как тогда у солдата, которого бросил под кручь, — сказал Лорис-Меликов.

— Айя, — т. е. «да», — подтвердил Хаджи-Мурат, — только тогда я убил солдата и спасся сам, теперь же я погибну один, а не погублю Шамиля. А мне его нужно, — сказал Хаджи-Мурат, грозно нахмуривши брови.

* № 98 (рук. № 51, гл. XV).

Донесение это было получено в Петербурге на третий день рождества, и на другой день граф Чернышев повез его в[1776] своем портфеле в Зимний дворец для доклада Николаю Павловичу.[1777] Чернышев, укравший имение настоящего Чернышева, сосланного в каторжные работы за[1778] бунт 14 декабря 1825 года, тщеславный, безнравственный,[1779] наглый человек, естественно ненавидел честного, хотя и придворного, Воронцова и всячески, хотя и с осторожностью, старался уронить его во мнении государя, невольно уважающего заслуженного старика, высоко стоящего во мнении всего русского общества. И распоряжение[1780] о Хаджи-Мурате[1781] Воронцова, всегда слишком, по мнению самого государя, ласкающего азиатов и заискивающего у них, можно было представить так, как ошибку, которая была бы еще новым поводом к вызываемому Чернышевым неудовольствию государя против Воронцова.

Миновав часовых, ординарцев, флигель-адъютанта, Чернышев[1782] оправил перед зеркалом свой редеющий кок, поставил на место крест на шее и[1783] одну большую эполету.[1784] Он взял подмышку портфель у адъютанта и, вслед за вышедшим из двери министром внутренних дел, вошел к государю.

Государь в мундире своего полка, — он ехал на смотр, — сидел за огромным заложенным бумагами письменным столом и своими стеклянными, тусклыми глазами тупо смотрел на вошедшего.[1785] И всегда полузакрытые глаза Николая Павловича нынче смотрели тусклее обыкновенного и под ними были синеватые подтеки. Он так же был затянут и выпячивал грудь, но и лицо, и вся фигура его говорили об усталости. И действительно, он с трудом встал нынче в обычное время, так как[1786] он[1787] заснул только в два часа ночи и долго еще не мог заснуть от волнения.

Причиной этого было[1788] то, что в 12-м[1789] часу ночи[1790] он, простившись с семейными, [?][1791] пошел не спать, а на свиданье, в предназначенную для этой цели комнатку в Зимнем дворце, на свиданье с двадцатилетней девушкой, дочерью гувернантки шведки, которая[1792] в маскараде собрания так заинтриговала его и пленила своей белизной, прекрасным сложением и нежным голосом, что он назначил ей свидание во дворце ночью. Она действительно пришла,[1793] была еще милее без маски, чем показалась в маске. И она, получив от него обещание[1794] обеспечить ее мать, только во 2-м часу через ту же заднюю лестницу и маленькую дверь, по которой вошла, ушла от него. Он смотрел теперь на входящего Чернышева,[1795] ничего не думая,[1796] только испытывая некоторую сонливость и желание быть одному. Длинное[1797] лицо его с взлизами над зачесанными височками и длинным носом, подпертое высоким воротником, из под которого висел орден, было более обыкновенного холодно и неподвижно. Чернышев тотчас же понял по движению его бровей, что он не в духе, и решил воспользоваться этим расположением его против Воронцова. Кроме разных распоряжений о следствии над обличенными в воровстве провиантскими чиновниками и перемещениях войск на польской границе было еще дело о студенте медицинской академии, покушавшемся на жизнь профессора. Все эти и другие бумаги лежали у него на столе, и он передал их Чернышеву.[1798] На полях были резолюции с грубыми орфографическими ошибками. На последней резолюции о студенте было написано: «Заслуживает смертной казни. Но, слава Богу, смертной казни у нас нет. И не мне вводить её. Провести 12 раз сквозь 1000 человек. Николай».

— Прочти, — сказал он Чернышеву, очевидно очень довольный своим этим сочинением. Чернышев прочел и наклонил голову в знак почтительного удивления и потом, взглянув на свою памятную записку, начал докладывать: было дело о беглом арестанте и суд над офицером, в карауле которого он бежал; другое о переименовании полка из 54-го в Нежинский; еще о поляке Расоловском, оскорбившем офицера; еще о назначениях и производствах; о благодарности за смотр и, наконец, о донесении Воронцова о Хаджи-Мурате.

Николай Павлович слушал всё,[1799] держа своими большими белыми руками с одним золотым кольцом на безымянном пальце листы доклада и глядя осоловелыми глазами в лицо Чернышева.

— Подожди немного, — вдруг сказал он и закрыл глаза.

— Ты знаешь?

— Знаю, Ваше Величество.

Чернышев знал, слышав это не раз от Николая Павловича, что, когда ему нужно решать какой-нибудь важный вопрос, ему нужно было только сосредоточиться на несколько мгновений, и тогда на него находило наитие, и решение составлялось само собой, неизменное и самое верное, и ему стоило только выразить его. Так он решил вопрос о студенте, который должен был быть[1800] прогнан сквозь 12 тысяч. Так он решил еще нынче утром вопрос о двух миллионах государственных крестьян, которых он присвоил себе силой, приказав перечислить их в удельные; для того же, чтобы не дать повода всяким вралям ложно перетолковывать это, держать это дело в тайне. Так он и теперь решил дело о Хаджи-Мурате и вообще о кавказской войне. О Хаджи-Мурате он решил, что выход Хаджи-Мурата означает только то, что его, Николая Павловича,[1801] план войны на Кавказе уже начинает приносить свои плоды; что Хаджи-Мурат вышел, очевидно, оттого, что исполняется его план постоянного тревожения Чечни, сжигания и разорения их аулов[1802]. То, что план его еще перед назначением Воронцова в 1845 году был совсем другой; что он тогда[1803] говорил, что надо одним ударом уничтожить Шамиля, и что, по его повелению, была сделана несчастная Даргинская экспедиция, стоившая столько жизней, он должен бы был забыть для того, чтобы говорить, что его план состоял в постоянном тревожении чеченцев. Но он не забывал этого и гордился и тем планом постоянного тревожения, несмотря на то, что эти два плана явно противоречили друг другу. Лесть, подлость окружающих его людей довели его самомнение до того, что он не видел своих противоречий, считал себя выше здравого смысла и[1804] наивно верил, что ему стоит только помолчать и подумать, и первая мысль, которая взбредет в его ограниченную и[1805] одуренную голову, и будет священная истина, продиктованная ему самим Богом. Так он наивно говорил, что в то время, как он сам распорядился повешением пяти декабристов и сам подробно расписал, что и как должны делать войска и барабаны, его любимый музыкальный инструмент, когда подведут[1806] пятерых казнимых к виселицам и что тогда, когда их повесят, говорил, что он в это время с Императрицей в церкви молился о вешаемых по его приказанию и рецепту. Теперь наитие его кончилось тем, что он сказал:

— Правда, старик слишком возится с этими разбойниками. Надо твердо держаться моей системы разорения жилищ, уничтожения продовольствия в Чечне и тогда всё будет хорошо. Так и напиши ему. О Хаджи-Мурате ничего не пиши, а об набегах напиши, что я жду исполнения моих предначертаний.

* № 99 (рук. № 51, гл. XVI).

Неприятеля не было ни видно, ни слышно, но всякую минуту он мог появиться, и всякую минуту меткая небольшая пуля могла покончить жизнь каждого из всех этих людей. Это не говорилось, даже не думалось, но сознание этого в соединении с сознанием своей силы придавало[1807] особенную прелесть[1808] и без этого прелестной природе этой[1809] части Чечни.

* № 100 (рук. № 51).

Бутлер был послан наперерез ей. Солдаты бежали, и он бежал, но как ни торопились они, только застали хвост неприятельской конницы. Защелкали выстрелы, стали подниматься дымки за дымками. Но перестрелка была пустая. Из русских никого не убило и не ранило; в партии же было видно, как они, подобрав тела убитых картечью из пушек, везли их перекинутыми через седла.

* № 101 (рук. № 51).

В ауле на привале выпили, закусили, остыли, потому что от беготни все вспотели, и Бутлер,[1810] пошатываясь теперь на купленной с прóездом лошади перед своей ротой и беседуя с своим начальником,[1811] известным своей храбростью и пьянством добродушным майором Петровым, с которым он жил вместе, находился в самом радостном, возбужденном состоянии. Он забыл и про свое разорение и свои неоплатные долги, и Кавказ, война, молодечество, жертва собой, жизнь-копейка, всё это казалось так хорошо, что не мог нарадоваться на свое решение итти на Кавказ.

* № 102 (рук. № 51, гл. XVIII).

В небольшом укреплении на передовой чеченской линии был в это время воинским начальником батальонный командир Иван Матвеевич Петров, старый кавказец, женатый на дочери фельдшера, красивой, белокурой, бездетной, уже не молодой женщине.

В укреплении стояли две роты, и в одной из них служил разжалованный за побег арестанта в Петербурге молодой гвардеец Горохов. За Марьей Дмитриевной ухаживали все офицеры и все приезжие, и все, зная неприступность Марьи Дмитриевны, ухаживали самым платоническим образом. Только между Гороховым и Марьей Дмитриевной установились отношения более близкие, чем со всеми другими, и Горохов невольно часто сравнивал свои отношения к семье Петрова с отношениями героя из «Капитанской дочки» к семье коменданта, с той разницей, что жена Ивана Матвеевича, Марья Дмитриевна, была для него, по чувствам, которые он к ней испытывал, заодно и капитаншей-матерью и Машей. Он был и благодарен ей за ее материнское попечение о нем и вместе с тем был влюблен в нее, и она знала это, и это было ей приятно, но делала вид, что не только не знает этого, но что этого и не может быть. Горохов был так молод, природа Кавказа так хороша, и сама Марья Дмитриевна, свежая, здоровая, тридцатипятилетняя женщина, так добродушно ласково улыбалась ему своими красными губами, открывая сплошные, блестящие белые зубы, что Горохов, не сознавая этого и горюя о Петербурге, чувствовал себя совершенно счастливым.

Вскоре после его приезда был набег, в котором Горохов в первый раз услыхал свист пуль и с радостью почувствовал, что он не только не боится, но ему весело то, что на него смотрят и видят, что он не боится. После набега Иван Матвеевич похвалил его и представил к Георгию. Всё это было очень радостно, особенно потому, что при всем этом чувствовалось присутствие и участие милой женщины, и происходило среди удивительной по красоте природы.

В первых числах июня Горохов, схвативший лихорадку и ночью выдержав пароксизм, вышел из своей квартиры в солдатском домике и направился за хинином к фельдшеру, жившему рядом с домом Ивана Матвеевича. Солнце уже вышло из-за гор, и больно было смотреть на освещенные им белые мазанки правой стороны улицы, но зато как всегда, весело и успокоительно было смотреть налево, на удаляющиеся и возвышающиеся, кое где покрытые лесом черные горы, и на матовую цепь снеговых гор, как всегда старавшихся притвориться облаками.

Горохов смотрел на эти горы, дышал во все легкие и радовался тому, что он живет, и живет именно он и на этом прекрасном свете. Радовался он немножко и тому, что он такой молодец, так показал себя вчера хорошо, радовался и тому, что он по отношению Марьи Дмитриевны с ее толстой косой, широкими плечами, высокой грудью и ласковой улыбкой играет роль Иосифа прекрасного, радовался тому, что он честный человек, хороший друг Петрова, не хочет заплатить ему изменой за его доверие и гостеприимство.

* № 103 (рук. 51, гл. XIX).

[1812]Кроме того что[1813] он просил[1814] Воронцова о том, чтобы выкупить и выменять его семью, он и сам вел о том же тайные переговоры с горцами.[1815] Один горец обещался ему[1816] устроить побег его семьи, но, доехав до Дарго,[1817] где в ближайшем к Ведено ауле содержалась семья Хаджи-Мурата, увидав, что[1818] увезти семью невозможно, под такой строгой стражей она находилась, — вернулся назад и объявил Хаджи-Мурату, что, несмотря на триста червонцев, которые были обещаны ему, он отказывается от этого дела. Вслед за этим Хаджи-Мурат получил через лазутчика известие от самого Шамиля, который[1819] приглашал его возвратиться, обещая ему полное прощение, в противном же случае угрожал[1820] убийством матери, отдачей в рабство жены и меньших детей и ослеплением старшего любимого сына Хаджи-Мурата от его жены чеченки. Зная Шамиля, Хаджи-Мурат[1821] понимал всю опасность положения своей семьи и[1822] не ошибался в этом.

№ 104 (рук. № 51, гл. XX).

Бутлер вышел вместе с Хаджи-Муратом на крыльцо, но не успели они сойти еще с ступенек, как на них налетел верховой и взялся за пистолет; но не успел он поднять руку, как Софедин,[1823] оставив лошадь, которую он держал, бросился на него, толкнул пистолет, выстрел раздался, и пуля пролетела кверху. Софедин[1824] оглянулся на Хаджи-Мурата, желая знать, что делать, убить ли этого человека, но Хаджи-Мурат уже сам был подле верхового.[1825] Он весь преобразился, когда увидал верхового; как кошка, бросился к нему и, выхватив кинжал, стоял ожидая. Бутлер[1826] и Софедин бросились на верхового и отвели его.

* № 105 (рук. № 51, гл. XXIII).

Хаджи-Мурат, несмотря на свою короткую ногу, вскочил и, хромая, быстро ходя, как тигр в клетке, стал взад и вперед бегать по комнате.[1827] Когда Хаджи-Мурат решал сделать какое-либо дело, он не мог быть спокоен, пока не делал его. Теперь это дело — важнее всех других дел, состояло в том, чтобы во что бы то ни стало выручить семью. И он или умрет или сделает это. Но как? Оставаться здесь, выкупить[1828] семью и заслужить[1829] славу, быть генералом, покорить русскому царю Кавказ, уничтожить Шамиля. «Старик обещал много», думал он, вспоминая про просьбы у Воронцова и лестные слова старого князя. Но старику нельзя верить. Это такая же лисица, как и Шамиль. А, главное, время не терпит. Пока я буду ждать, он погубит семью.

Оставалось одно: вернуться в горы, поднять аварцев,[1830] восстать на Шамиля[1831] и силой вырвать у него семью, но сколько нужно было, чтобы это удалось. Прежде двадцать раз будут перебиты его семейные, ослеплен его[1832] Юсуф.

[1833]«Пойти поговорить с мюридами», — подумал Хаджи-Мурат, но они не могли понять, они были только покорные рабы. Что велит Хаджи-Мурат, то они будут делать. Один рыжий[1834] Гомчаго имел свои мысли, и Хаджи-Мурат знал их вперед.[1835] Гомчаго или молчал или говорил: «Твоя воля», — но Хаджи-Мурат знал, что[1836] Гомчаго одного желал;[1837] побить, порезать сколько можно русских собак и бежать в горы.[1838] Поверить Шамилю и отдаться ему. Но ведь он обманет. Но если бы он и не обманул, то покориться лицемеру, обманщику,[1839] жестоко обидевшему его, хвалившемуся перед ним и теперь[1840] угрожавшему ему позором его семьи.

Но оставаться одному Хаджи-Мурату было слишком тяжело, и он пошел[1841] к своим мюридам. Они жили через комнату. Как только он отворил дверь,[1842] он услыхал песню про Хамзата, которую пел Сафедин. Хаджи-Мурат остановился[1843] и стал слушать.[1844] Песня эта была[1845] ему знакомая. В песне описывалось, как Хамзат угнал табун белых коней, но русские нагнали его и он с своими джигитами зарезал коней и сделал из них завал и отбивался от русских до тех пор, пока все были убиты.[1846]

В комнате, где жили нукеры Хаджи-Мурата,[1847] не было света, только молодой месяц в первой четверти[1848] светил в окна. Стол и два стула стояли в стороне, но все четыре нукера сидели и лежали на кошмах на полу.[1849] Сафедин сидел, скрестив ноги.[1850] Гомчаго оглянулся на Хаджи-Мурата и, узнав его,[1851] опять лег,[1852] Курбан и Балта спали. Сафедин, увидав хозяина, вскочил и стал надевать бешмет, ожидая приказаний, Хаджи-Мурат[1853] бросил тяжелый от золота бешмет на кошму, с которой встал Сафедин, и положил рядом[1854] те семьдесят золотых, которые он получил нынче.[1855]

— Зашей и эти, — сказал он.

— Хорошо, — сказал Сафедин, сгребая золотые в руку и тотчас же выйдя на свет месяца, достав из-под кинжала ножичек, стал[1856] пороть подкладку ниже пояса.[1857] Гомчаго приподнялся и сидел, скрестив ноги.

— А ты, Гомчаго, — сказал Хаджи-Мурат, — заряди ружья[1858] и пистолеты. Завтра поедем далеко.[1859]

— Порох есть, пули есть. Будет готово,[1860] — сказал он радостным голосом, и Гомчаго издал странный звук, выражавший удовольствие.

* № 106 (рук. № 51, гл. XXIV).

Но Бутлер, сделав всё, что мог, все-таки несколько успокоился и теперь больше, чем когда-нибудь, отдался прелести воинственной кавказской жизни. Это было одно, но большое утешение. Кстати Богданович, давно уже не ходивший в засаду, намеревался идти нынче в горы, и Бутлер вызвался идти с ним.

Перед вечером в воротах крепости послышались песенники с тулумбасом и ложечниками. Пели почти плясовую: «Мы давно похода ждали, со восторгом ожидали», и показалась пехота и артиллерия. Это было войско, которое Барятинский стягивал в Куринское, с тем, чтобы выйти навстречу тому отряду, с которым он прямо через всю считавшуюся недоступной Чечню намеревался пройти в Куринское.

Тут были две роты[1861] Кабардинского полка, и роты эти по установившемуся кавказскому обычаю были приняты, как гости, ротами, стоящими в Куринском. Солдаты разобрались по казармам и угащивались не только ужином — кашей, говядиной, но и водкой, и офицеры разместились по офицерам. Как и водилось всегда, началась попойка, и Иван Матвеевич напился так, что сел верхом на стул, выхватил шашку и рубил воображаемых врагов и хохотал и обнимался[1862] и плясал под любимую свою песню: «Сени, мои сени». Бутлер был тут же. Он старался видеть и в этом военную поэзию, но в глубине души ему это не нравилось, и жалко было Ивана Матвеевича, но остановить его не было никакой возможности. И Бутлер, чувствуя хмель в голове, потихоньку вышел и пошел домой.

* № 107 (рук. № 51).

К счастью или несчастью Бутлера в те оба раза, когда он ходил в засаду с Богдановичем, он никого не подкараулил и никого не убил. Сидя же в продолжение долгой ночи под деревом, Бутлер много успел обдумать. И эти выходы Богдановича перестали казаться ему хорошими, и он уже больше не участвовал в них.

Вообще вся поэзия воинственной [жизни] начинала всё менее и менее прельщать его. То, что прежде было ново, стало привычным и уже не так прельщало, а между тем привычка к пьянству, которая окружала его, начинала всё больше и больше отталкивать его. Долг свой он уплатил, заняв[1863] на огромные проценты деньги, т. е. только отсрочил и отдалил неразрешимое положение. Он старался не думать о нем, и он со дня на день всё больше и больше нравственно слабел. Он теперь уже не был прекрасным Иосифом по отношению к Марье Дмитриевне, а, напротив, стал грубо ухаживать за нею, но встретил решительный, пристыдивший его отпор. Так он жил, ничего не желая, ничего не ожидая[1864] и в глубине души презирая себя.[1865]

Раз вечером, недели две после его проигрыша, он услыхал вечером в воротах крепости[1866] песенников с тулумбасом и ложечниками. Пели[1867] известную ему песню: «Мы давно похода ждали, со восторгом ожидали».[1868] Он вышел посмотреть, кто это. Это было войско, которое Барятинский стягивал в Куринское[1869] для нового движения.

* № 108 (рук. № 51).

— Как? Что? — спрашивал Бутлер, не спуская глаз с страшной головы.

— Удрать хотел, — сказал Каменев и отдал голову казаку, который положил ее в мешок. — Вот я и езжу по приказанию главнокомандующего, везде показывая как редкость.

— Да как же было дело? — спрашивал Бутлер, испытывая страшное болезненное чувство жалости к этому убитому милому человеку и омерзения, отвращения и ненависти даже к тем, которые сделали это, к тем, которые, сделав это, гордятся этим, показывают тот ужас, который они сделали. Вид этой головы сразу отрезвил его. Вся поэзия войны сразу уничтожилась, и ему стало физически больно и стыдно.

* № 109 (рук. № 51).

— А дело было вот как.

Только что Каменев хотел рассказывать, как из двери выскочила[1870] Марья Дмитриевна с остановившимися красными глазами.

— Убирайтесь вы, проклятые, мерзость, гадость, — взвизгивая кричала она. — Уйдите куда-нибудь или я убегу.

— Что же хорошо, мы уйдем, — сказал Иван Матвеевич.

И когда Марья Дмитриевна захлопнула дверь, он покачал головой и чуть улыбнулся.

Она ушла на крыльцо.

— Ну так как же было дело?

* № 110 (рук. № 51, гл. XXV).

Хаджи-Мурат, посоветовавшись с Гомчагой, решил, въехав в кусты, дать отдохнуть коням. Слезши с лошадей и стреножив их, Хаджи-Мурат с своими мюридами сели в кустах, оправили заряды, поели, расстелили бурки, и четверо легли, один стоял и слушал. Ночь была темная, соловьи, заливаясь, мешали слушать. Около полуночи Хаджи-Мурат поднял своих людей и решил ехать дальше, но Гомчага и, главное, Курбан не соглашались с Хаджи-Муратом,[1871] говоря, что лошади их не вынесут,[1872] не отдохнув. И Хаджи-Мурат остался. Они дремали и поглядывали лошадей и звезды. Хаджи-Мурат нажал репетицию, было 2 часа. Послышалось[1873] приближающееся к кустам шлепанье и чмоканье[1874] лошадиных ног и тихие голоса людей. Это была погоня.

Хитрость Хаджи-Мурата не удалась по самой неожиданной случайности: в то время, как он со своими спутниками,[1875] увязая, кружил по рисовому полю, старик житель аула Баларджика собирал дрова в этих самых кустах, где они остановились.

Увидав конных, старик спрятался и пошел домой, только когда верховые въехали в кусты и не могли видеть его. Встретив этого старика, Карганов спросил его, не видел ли он конных, и старик сказал, где он их видел. Подъехав к кустам, Карганов окружил их.[1876]

Хаджи-Мурат, услыхав шаги и говор и увидав толпы конных, окруживших его, решил[1877] попытаться пробиться через них. Но не успел он дойти до лошади, как просвистела пуля, ударившись в сук, и началась стрельба по кустам. Хаджи-Мурат и его мюриды[1878] рассыпались по кустам и стали отстреливаться. Из них ни в кого не попали, а они с первых выстрелов ранили двух человек. Начинало светать, и видны были конные[1879] и пешие, и Карганов, верхом стоявший[1880] позади милиционеров.[1881] Стрельба затихла, и Карганов, выехав вперед, закричал:

— Не перебьешь всех. Нас много. Сдавайся, Хаджи-Мурат. Отдавайся на милость князя. А то погибнешь.

Хаджи-Мурат не отвечал, а из кустов защелкали винтовки, и под Каргановым упала лошадь, и ранило еще одного человека.

— Ну, молодцы, вперед в шашки, срубите их, — крикнул своим милиционерам Карганов. Но[1882] милиционеры не шли и только наобум продолжали стрелять по кустам.

Хаджи-Мурат уже хотел садиться на лошадей и пытаться пробиться сквозь милиционеров. Сафедин, обрадовавшись этому, уже стал растреноживать коня Хаджи-Мурата, когда послышались крики подъехавших вызванных Каргановым Елисуйцев. Их было человек двести, и вел их Гаджи-Ага, когда-то кунак Хаджи-Мурата, живший с ним в горах и потом перешедший к русским, с ним же был Ахмет-Хан, сын врага Хаджи-Мурата. Гаджи-Ага выехал вперед и закричал:

— Эй, Хаджи-Мурат. Не уйдешь теперь. Сдавайся, или отрубим тебе голову.

— Бери, холоп русских свиней, — крикнул Хаджи-Мурат. — Изменник святого дела. Иди! Бери! — И он выстрелил, но пуля миновала Гаджи-Агу.[1883] И на этот выстрел ответили сотни выстрелов, направленных в кусты по лошадям и людям. Пули, как град, посыпались по кустам[1884] и ранили лошадей. Одна, разорвав треногу, треща бросилась по кустам, другая зашаталась.

— Режь лошадей, — крикнул Хаджи-Мурат и, подойдя к своей лошади, заржавшей при его приближении, полоснул кинжалом по шее лошади. Кровь хлынула.

Из ямы Хаджи-Мурата видно было врагов, перебегавших от куста к кусту. Им же он был почти не виден. А между тем, он, положив винтовку на[1885] край ямы, целил[1886] не промахиваясь. Офицер милиции в черной папахе впереди других выскочил из за куста, желая забежать за следующий, но не успел он сделать шага, как винтовка щелкнула, дым показался на полке, и офицер повернулся, зашатался и упал.

Рыжий Гомчаго также редко выпускал выстрелы даром и всякий раз радостно визжал, когда видел, что пули его попадали.[1887]

Как только кто из мирных высовывался из за дерева, он падал или хватался за грудь или живот.

Товарищи Хаджи-Мурата[1888] делали то же. Только Муртазил не стрелял, но, лежа подле Хаджи-Мурата, заряжал[1889] и подавал ему то свою, то его винтовку.[1890] Курбан сидел за своей убитой лошадью и пел «Ляилаха-илла-ллах» и[1891] не торопясь стрелял, но не попадал, потому что дурно целил. Сафедин дрожал всем телом от нетерпения броситься с кинжалом на врагов и стрелял тоже дурно, потому что смотрел на[1892] Хаджи-Мурата.

Только Гомчаго не пускал ни одного заряда даром.[1893]

Первый из мюридов Хаджи-Мурата был ранен Гомчаго. Пуля попала ему в руку. Он обтирал кровь о черкеску и продолжал стрелять.[1894] Потом был ранен сам Хаджи-Мурат. Пуля пробила ему плечо. Хаджи-Мурат[1895] вырвал из бешмета вату[1896] [и] заткнув рану продолжал целить и стрелять. Когда мирные увидали, что Хаджи-Мурат ранен, они радостно завизжали, и[1897] Гаджи-Ага опять закричал[1898] ему, чтобы он сдавался. Всё равно ему не уйти от них.

— Не уйти и вам от меня, — кричал Хаджи-Мурат,[1899] заряжая ружье.

— Трусы, пьяные мыши, — кричал Балта, не сидя, как другие за лошадью, а перебегая от дерева к дереву и стреляя в нападавших.

— Давай бросимся в шашки, — проговорил Сафедин.

— Погоди еще. Стреляй. — Сафедин взялся за ружье и тотчас же выпустил его. Пуля попала ему в лоб, и он с корточек спустился назад и упал навзничь. Опять мирные, увидав, что убили одного, загикали и закричали,[1900] но не решались[1901] итти в кусты.

Увидав, что Сафедин убит, Хаджи-Мурат[1902] велел Муртазилу взять от Сафедина заряды и подать ему.[1903] У него уже не оставалось.[1904] Муртазил подполз к Сафедину и выбрал.[1905] Балта был тоже ранен в[1906] шею и,[1907] плюя кровью, сидел за кустом. Курбан пел и стрелял медленно и дурно и скоро был убит. Пуля попала ему в грудь. Гомчаго вылез из ямы и исчез куда то. Хаджи-Мурат один отстреливался,[1908] и неприятели придвигались[1909] всё ближе и ближе.[1910] Еще пуля попала Хаджи-Мурату в[1911] левую руку, и он опять вырвал кусок ваты и стал, лежа в яме, затыкать рану.

Враги думали, что он убит, и визг поднялся со всех сторон, и человек пять подбежали шагов на десять.

— Убит, убит, — закричали горцы и бросились к яме. Но тотчас же остановились.

Из ямы[1912] поднялся весь черный и в крови Хаджи-Мурат и из пистолета убил ближайшего.[1913] Опять нападающие остановились. И тут Хаджи-Мурат выскочил из ямы и с кинжалом наголо бросился в их середину. Он не успел добежать до врагов, как еще две пули[1914] попали в него: в шею и в грудь, и он упал.[1915]

Он умирал и вдруг понял это. И вспомнился ему его враг, сам высокий, рыжий Шамиль, с своим ложным величием, и сын Магома, и преданный Сафедин, который с раскрытым, как у птенцов, ртом лежал подле него.

«Его воля, алла бисмилла иль рахил, — подумал он. — Так надо, так и будет», и его охватило торжественное спокойствие.

Все думали, что кончилось. Но вдруг его страшная, окровавленная голова, бритая, без папахи поднялась из за лошади, он поднялся весь. Все замерли.

Смущение нападавших продолжалось недолго. Еще две пули ударились в грудь Хаджи-Мурата. Одна попала в один из тех золотых, которые были зашиты в его бешмет, и отскочила, другая попала в сердце.

Хаджи-Мурат упал навзничь и уже не двинулся.

Тогда Ахмет-Хан подбежал и ударил кинжалом по голове, но сгоряча не попал по шее, а по черепу, сделав ненужную рану.

Потом он уж наступил на шею и, свернув левой рукой окровавленную голову набок, совсем отсек ее.

Кровь хлынула из артерий, и челюсть головы дернулась и замерла навек.

Вот эту смерть напомнил мне раздавленный репей-татарин на дороге.

* № 111 (рук. № 51).

Этого то старика встретил Карганов,[1916] тщательно обскакавши все окрестности Нухи и нигде не найдя следов Хаджи-Мурата. Возвращаясь уже домой, Карганов не ожидал ничего, для очистки спросил старика, не видал ли он конных, и старик сказал, где он видел пятерых конных, и указал те кусты, в которые они въехали. Карганов подъехал к кустам и,[1917] по стреноженным лошадям убедившись, что Хаджи-Мурат[1918] тут, решил дожидаться утра и утром взять бежавших.

Увидев, с кем он имеет дело, Хаджи-Мурат[1919] хотел выехать на другую сторону кустов и велел своим нукерам[1920] растреноживать лошадей. Но не успели нукеры взять лошадей, как просвистела пуля,[1921] обила листья и защелкали выстрелы, направленные в[1922] кусты со всех сторон. Но цель была так неопределенна, что[1923] десятки выстрелов никого не ранили из людей Хаджи-Мурата и только подбили одну лошадь, которая, разорвав треногу, треща, бросилась по кустам.

Хаджи-Мурат и его люди[1924] тотчас, как началась стрельба сели в яму, из которой, вероятно, возили землю на плотину,[1925] и из нее стали стрелять.[1926]

— Перестань стрелять, — закричал Карганов.

Выстрелы замолкли.

— Ты тут, Хаджи-Мурат, — закричал Карганов. — Нас много[1927] и тебе не уйти. Сдавайся. Слышишь!

* № 112 (рук. № 51).

Хаджи-Мурат не двигался, но еще чувствовал. Он почувствовал, что кто-то как будто молотком ударил его по черепу. Больше он уже ничего не вспоминал и не чувствовал. То, что ему показалось ударом молотка по черепу, был неловкий удар Ахмет-Хана, который, впопыхах подбежав к врагу, желал отрубить ему голову, ударив его своим большим кинжалом по черепу. Увидав, что он не попал по шее, а сделал ненужную рану, Ахмет-Хан, наступив ногой на спину Хаджи-Мурата, прижав его ногой к сырой земле и ловко развернувшись, своим большим кинжалом отсек залитую кровью голову.

* № 113 (рук. № 51).

Хаджи-Мурат чувствовал, что он умирает. Он вспомнил о враге своем Шамиле и не почувствовал к нему никакой злобы, вспомнил о враге Гаджи-Ага, который сейчас только ругал его[1928] и хочет убить. К нему он почувствовал себя точно так же равнодушным. Вспомнил о сыне и не почувствовал никакой особенной любви к нему, вспомнил о Воронцове, об его власти и блеске и роскоши, и ему стало скучно думать об этом, вспомнил о своей старухе-матери Патимат, как она молодая сидела под коровой и вокруг нее был запах кизячного дыма и кислого молока, и ему это было приятно. Он думал всё это и между [тем] продолжал делать начатое. Всё могучее тело его собрало свои последние усилия и, помимо воли его, выскочило из ямы и с кинжалом наголо бросилось в середину врагов. Одного он зарезал кинжалом, но в это же время две пули попали в него, в шею и в грудь, и он упал. Но[1929] тотчас его[1930] окровавленная бритая голова без папахи опять поднялась[1931] над землей, и, опираясь на руки, он поднялся весь.

Он постоял так недолго и быстро как подкошенный упал на лицо и уже не двинулся. Ахмет-Хан подбежал и ударил кинжалом по голове, но сгоряча не попал по шее, а по черепу, сделав ненужную рану. Хаджи-Мурат не двигался, но еще чувствовал. Его удивило, зачем его стучат по голове.[1932] Но это было последнее его ощущение. Больше он уже ничего не вспоминал, не чувствовал.[1933]

Увидав, что он не попал по шее, Ахмет-Хан наступил ногой на шею и, отогнув [ее] и размахнувшись из всех сил, отсек своим большим кинжалом залитую кровью голову от туловища. Кровь хлынула из артерий, и челюсть головы дернулась и замерла навеки. Вот эта то смерть напомнила мне раздавленный репей — татарина — на дороге.

* № 114 (рук. № 51).

Курбан между тем всё пел и стрелял, медленно заряжая и целясь. Вдруг Хаджи-Мурат перестал слышать его. Оглянувшись, он увидал, что его нет. В то же время Гончаго вылез из ямы и исчез куда то. Хаджи-Мурат остался один с Муртазилом. Неприятель придвигался всё ближе и ближе. Еще пуля попала Хаджи-Мурату в голову, оцарапав ее, другая в левой бок. Он лег в канаву и, опять вырвав из бешмета кусок ваты, стал затыкать рану. Хаджи-Мурат чувствовал, что он умирает. Воспоминания с необыкновенной быстротой сменялись в его воображении, и отношение его к этим воспоминаниям было совсем другое, чем прежде. Он вспомнил о Шамиле, увидав его в своем воображении таким, каким он видел его последний раз: с рыжей подстриженной бородой, прищуренными глазами, в чалме и зеленом архалуке, и удивился тому, что не чувствовал к нему ни злобы, ни какого либо интереса. Вспомнил он о Хаджи-Аге, который сейчас только ругал его и обещал отрубить ему голову, и это нисколько не интересовало его. Вспомнил он о Воронцове, о всем том, что обещал ему старик, и ему удивительно было, [как] мог он интересоваться этим. Вспомнил о сыне и еще больше удивился, не почувствовав при этом воспоминании никакого страха за его судьбу. Вспомнил о своем детстве и старухе-матери, как она сидела под коровой, и вокруг нее был запах кизячного дыма и кислого молока, и это более всего другого показалось ему приятным и важным. Он думал всё это, а между тем всё могучее тело его, продолжая делать начатое, собирало последние усилия и, помимо воли его, поднялось над ямой и выстрелило из пистолета в ближайшего и вслед за тем совсем вылезло из ямы и с кинжалом наголо бросилось навстречу врагам. Весь черный и в крови, он был так страшен, что ближайшие подались назад, а приближавшиеся остановились. Раздалось несколько выстрелов, и он упал. Но тотчас его окровавленная бритая голова без папахи опять поднялась над землей, и, опираясь на руки, он поднялся весь. Он постоял так недолго и, как подкошенный репей, упал на лицо и уже не двигался. Хаджи-Мурат не двигался, но еще чувствовал. Он почувствовал, как первым подбежавший к нему запыхавшийся Ахмет-Хан, желая отсечь ему голову, ударил его по черепу своим большим кинжалом. Его удивило, зачем стучат по его голове. И это было последнее его ощущение. Больше он уж ничего не вспоминал и не чувствовал. Увидав, что он не попал по шее, а сделал ненужную рану, Ахмет-Хан, наступив ногой на спину Хаджи-Мурата, размахнулся из всех сил своим большим кинжалом и отсек залитую кровью голову, настолько, что со второго удара она отделилась от туловища. Кровь хлынула из артерий, и челюсть головы дернулась и замерла навеки, придя в то состояние, в котором Каменев по приказанию начальства возил, показывая по крепостям и аулам.

Вот эту то смерть и напомнил мне раздавленный репей среди паханного поля.

* № 115 (рук. № 52, гл. I).

Впереди шла женщина с жестяным кувшином за спиной и кумганом в руке, из которого капала только что набранная из ключа студеная, светлая вода. Не желая быть узнанным, Хаджи-Мурат, отвернув голову от женщины, тронул мягким чувяком лошадь, и она быстрым прòездом, за которым Сафедин должен был поспевать рысцой, обогнала женщину и подвезла его.

* № 116 (рук. № 52).

опустил свое могучее красивое тело на подушку, которую подсунул ему разговорившийся старик. Красивое лицо его было совершенно неподвижно, только добрые бараньи глаза его переходили с лица Хаджи-Мурата на лицо разговорившегося старика.

* № 117 (рук. № 52, гл. IV).

У костра сидело четыре горца: волосатый, черно загорелый, широколицый, приземистый аварец, черноглазый веселый чеченец, тот самый Садо, который ходил лазутчиком, потом худой, длинный, длиннорукий, рябой тавлинец и рыжий с шрамом через нос кривой лезгин.

* № 118 (рук. № 52).

— Якши, — хорошо, — сказал он и, достав из кармана черкески кошелек, дал два рубля хозяйскому брату, потом велел растреножить лошадей и Темир Садыку, с могучими плечами приземистому аварцу, стать верхом на дороге к аулу, с тем, чтобы в случае погони дать знать ему.

* № 119 (рук. № 52, гл. XI).

— Отчего так? — спросил Лорис-Меликов.

— А оттого, что когда я догнал этого человека (они бежали от нас — подо мною был добрый конь хана), он выстрелил в меня и промахнулся, тогда я ударил его шашкой, и он пустил поводья и упал на шею лошади. Я схватил его лошадь за повод, и мы остановились. Он свалился с седла на земь. Я тоже слез и подошел к нему. Он сказал: «я шейх».

* № 120 (рук. № 52, гл. XV).

Донесение это было послано 26 декабря. 28 же фельдъегерь, с которым оно было послано, загнав десяток лошадей и избив в кровь десяток ямщиков, доставил донесение военному министру. На другой день военный министр Чернышев повез его вместе с другими докладами в Зимний дворец государю Николаю Павловичу. Тщеславный, хитрый, как все ограниченные люди, и безнравственно самоуверенный выскочка Чернышев, подлостью сделавший карьеру и захвативший имения сосланного декабриста Чернышева, не мог не ненавидеть, в своем роде благородного, Воронцова, всегда радовался случаю уронить его во мнении государя. Распоряжение же о Хаджи-Мурате Воронцова, всегда слишком, по мнению самого государя, ласкающего азиатов и заискивающего у них, можно было представить именно таким,[1934] ненужным и вредным заискиванием и послаблением[1935] горцам.

Было 12 часов, когда Чернышев вышел из великолепных саней, запряженных орловскими рысаками, у большого подъезда Зимнего дворца.

Миновав часовых, ординарца и флигель-адъютанта, Чернышев подошел к зеркалу и, охорашивая свои крашеные виски, как и усы, потом поправив крест на шее, золотые аксельбанты и привычными движениями старческих рук большие золотые эполеты, взял подмышку портфель и остановился у двери. Дверь отворилась, и вслед за вышедшим из двери министром внутренних дел Чернышев вошел к государю.

Николай Павлович жил тогда уже не наверху, а в нижнем этаже, в маленьких двух комнатах, в которых стояла его кровать с — как он думал — знаменитым, как наполеоновская шляпа, плащом.

Сам он в мундире своего полка, — он ехал на смотр, — сидел за покрытым зеленым сукном, заложенным бумагами, письменным столом и стеклянным и тупым взглядом встретил вошедшего. И всегда тусклые глаза Николая нынче смотрели тусклее обыкновенного, и под ними были синеватые подтеки. Грудь его, сливающаяся с брюхом, была перетянута и вместе с животом выпячивалась из под мундира, но лицо говорило об усталости. Он по обыкновению встал и нынче со светом и вытерся льдом и сделал свою обычную прогулку вокруг дворца, но чувствовал себя вялым и усталым, так как заснул только в два часа ночи.

Причиной этого было то, что в 12-м часу ночи, вернувшись из маскарада, где он в своей каске с птицей на голове прохаживался под руку с женской маской, он пошел не спать, а наверх на свиданье с двадцатилетней девушкой, дочерью гувернантки шведки, Копервейн, которая уже несколько раз в маскараде интриговала его и так пленила своей белизной, прекрасным сложением и нежным голосом, что он назначил ей свидание нынче же во дворце после маскарада. Она пришла и была еще милее без маски, чем показалась в маске. Получив всё, что ей нужно было, обещание дать место ее матери и пенсию себе, она во втором часу через ту же заднюю лестницу и маленькую дверь, по которой вошла, ушла от него.

Позавтракав с императрицей, — Николай Павлович гордился своей нравственной семейной жизнью, — он уже более часа сидел в своем кабинете и слушал доклады, сначала министра двора, которому он велел выдавать пенсию г-же Копервейн, и потом министра внутренних дел, на докладах которого он положил свои резолюции. Теперь очередь была за военным министром.

Длинное, с взлизами над зачесанными височками и полукруглыми бакенбардами и длинным носом, лицо его с ожиревшими щеками, подпертое высоким воротником, было более обыкновенного холодно и неподвижно.

Чернышев тотчас же понял по выражению его лица, что он не в духе, и решил воспользоваться этим расположением его против Воронцова. Но прежде чем докладывать новое, надо было получить оставленные у него дела для резолюции. В числе этих дел о следствии над обличенными в воровстве провиантскими чиновниками и перемещениях войск на польской границе было еще и дело о студенте медицинской академии, покушавшемся на жизнь профессора. Все эти и другие бумаги лежали у него на столе, и он передал их Чернышеву. На полях были резолюции с грубыми орфографическими ошибками: «Наредить строжайшее следствие... Разместить в Белостоке...» На последней резолюции о студенте было написано: «Заслуживает смертной казни. Но, слава Богу, смертной казни у нас нет. И не мне вводить ее. Провести 12 раз скрозь[1936] 1000 человек. Николай».

— Прочти, — сказал он Чернышеву, очевидно очень довольный своим этим сочинением.

Чернышев прочел и наклонил в знак почтительного удивления голову так, что хохол его затрясся, и потом,[1937] открыв свой портфель, начал докладывать: было дело о бежавшем арестанте и суде над офицером, в карауле которого он бежал, другое дело было о переименовании полка из 54-го в Нежинский,[1938] еще о назначениях и производствах, о благодарности за смотр и, наконец, о донесении Воронцова о Хаджи-Мурате.

Николай[1939] слушал всё, держа своими большими белыми руками, с одним золотым кольцом на безыменном пальце, листы доклада и глядя осоловелыми глазами в лицо Чернышева.

— Подожди немного, — вдруг сказал он и закрыл глаза. — Ты знаешь?

— Знаю, Ваше Величество.

Чернышев знал, слышав это не раз от Николая Павловича, что, когда ему нужно решать какой-либо важный вопрос, ему нужно было только сосредоточиться на несколько мгновений, и тогда на него находило наитие, и решение составлялось само собой, неизменное и самое верное, и ему стоило только выразить его. Так он решил вопрос о студенте, который должен был быть прогнан сквозь 12 тысяч. Так он решил еще нынче утром вопрос о двух миллионах государственных крестьян, которых он присвоил себе, приказав перечислить их в удельные, не забыв при этом написать генерал-губернатору держать это дело в тайне, чтобы не дать повода всяким вралям ложно перетолковывать это благодетельное для крестьян[1940] распоряжение. Так он и теперь решил дело о Хаджи-Мурате и вообще о кавказской войне. О Хаджи-Мурате он решил, что выход Хаджи-Мурата означает только то, что его, Николая Павловича, план войны на Кавказе уже начинает приносить свои плоды. Хаджи-Мурат отдался русским, по его мнению, очевидно, только потому, что исполняется им составленный план медленного движения вперед, постепенного разорения аулов, истребления их продовольствия и вырубки их лесов. То, что план, составленный перед назначением Воронцова в 1845 году, был совсем другой; что он тогда говорил, что надо одним ударом уничтожить Шамиля, и что по его повелению была сделана несчастная Даргинская экспедиция, стоившая столько жизней, нисколько не мешало ему. Для того, чтобы говорить, что план его состоял в медленном и постоянном уничтожении продовольствия горцев, он должен бы по крайней мере был забыть, что он не одобрил этого плана Ермолова и Вельяминова и предписал совершенно противуположное Воронцову, но он не забывал этого и гордился и тем планом и планом постоянного тревожения, несмотря на то, что эти два плана явно противоречили друг другу. Лесть, подлость окружающих его людей довели его самомнение до того, что он не видел своих противоречий, считал себя выше здравого смысла и наивно верил, что ему стоит только помолчать и подумать, и первая мысль, которая взбредет в его ограниченную и одуренную голову, и будет священная истина, продиктованная ему самим Богом. Кроме того он, кажется первый из русских царей, выдумал для удобства[1941] самовластия и самодурства самовластия прятаться, когда это нужно, за закон, который он сам же устанавливал, и, когда нужно, нарушать в корне все законы божеские и человеческие, а когда нужно, делать вид, что, жалея о совершающемся, он не может изменить исполнения закона.

Так он, например, в то время, как он сам распорядился повешением пяти декабристов и сам подробно расписал, что и как должны делать войска и барабаны, его любимый музыкальный инструмент, — когда подведут пятерых казнимых к виселицам, и что тогда, когда их повесят, он говорил, что он в это время с императрицей в церкви молился о тех, которых вешали по его приказанию и рецепту. Когда же противоречие было уже слишком ясно, тогда он говорил, что он получает советы свыше и потому не может не следовать им.

— Надо твердо держаться моей системы разорения жилищ, уничтожения продовольствия в Чечне, и тогда всё будет хорошо, — сказал он теперь. — Так и напиши ему. О Хаджи-Мурате ничего не пиши. Правда, что старик слишком возится с этими разбойниками, но это не важно. Главное, напиши, что надо пользоваться войсками и делать набеги и как можно более вытеснять их с плоскости. Напиши, что я жду исполнения моих предначертаний.

* № 121 (рук. № 52, гл. XVI).

[1942]Бутлер[1943] был полон той воинственной поэзии, которой подчиняются все военные на войне и к которой особенно располагает и величественная и нежная природа предгорьев Кавказа. Его не только радовала самая настоящая война, к которой по временам обязывала его его служба, но его прельщали даже и вольные, производимые одним из офицеров из полка Богдановичем, набеги и нападения на отдельных горцев. Офицер этот, славящийся в полках своей храбростью, ходил с двумя-тремя охотниками солдатами по ночам на дороги и там, засевши за кустами или камнями, выжидал проезжающих горцев и нападал на них, убивал и приносил их головы. Бутлер ни разу не видал этого, но таинственность и опасность такой охоты на людей нравилась ему и он хотел в первый раз, как Богданович пойдет в засаду, итти с ним.

Бутлер, как и все военные, был одержим тем особенным эгоизмом, мыслью только о себе, и совершенным забвением о последствиях своей деятельности для неприятеля, которые развиваются различными условиями, главное же той опасностью, которой подвергается на войне всякий участвующий в ней. Всякую минуту в опасности не только жизнь, но военная репутация, честь. Постоянно занят тем, чтобы не только не струсить, но показать пример храбрости. И это чувство так поглощает всего человека, что уже ему некогда и он не может думать о неприятеле, о том, от кого он в опасности и на ком проявляет свою храбрость. Это с особенной силой испытывал впечатлительный Бутлер. Он с особенным наслаждением вспоминал последний набег,[1944] и никогда ему и в голову не приходила мысль о тех страданиях, которые испытали и испытывали жители аула вследствие этого набега.

* № 122 (рук. № 53, гл. III).

— Пожалуйста, чем могу.

— Барон Фрезе вчера приехал.

— Какой это Фрезе?

— Сын княгини Каракиной — кавалергард...

— А-а, — сказал Воронцов.

— Помните, я просил вас прикомандировать его к нашему полку.

— Ну, так вот: если бы у нас на рубке леса случилось дело завтра, вы ничего не будете иметь?

— Т. е. что вы вызовете горцев на перестрелку? — улыбаясь спросил Воронцов.

— Да, может быть. Вы ничего не будете иметь против? Он такой хороший малый этот Фрезе.

— Разумеется, что же я могу? А помочь ему я очень рад.

Дело было в том, что добродушный Полторацкий хотел помочь разжалованному товарищу по Пажескому корпусу тем, чтобы затеять перестрелку с горцами (это всегда можно было) и представить Фрезе к награде, как отличившегося.

* № 123 (рук. № 53, гл. V).

Это был длинноногий и длиннорукий человек воинственного, щеголеватого вида, с бледным лицом и русой бородкой. Он был[1945] кроме ловкости и силы, которой славился, еще ученый человек, оскорбленный Шамилем и ненавидевший его житель казикумыцкого ханства Курбан-Магомет.

* № 124 (рук. №. 53, гл. VI).

Хаджи-Мурат, хромая на короткую ногу, вышел из гостиной за камердинером и с помощью переводчика, сделав омовение, стал на молитву. Через час он опять входил по приглашению Воронцовых в гостиную с серебряным кинжалом на поясе. В гостиной собралось несколько офицеров и вели общий разговор, во время которого Марье Васильевне удалось поймать Хаджи-Мурата на том, что он похвалил золотые часы с репетицией, и она потребовала, чтобы он принял их в подарок. Обедать Хаджи-Мурат отказался за общим столом, и ему снесли обед в его комнату. Хаджи-Мурат всем очень понравился, и за обедом шел веселый разговор о нем.

* № 125 (рук. № 53, гл. XI).

— Что такое хазават? — спросил Лорис-Меликов. Он знал, что значило хазават, но хотел слышать, как понимает это слово Хаджи-Мурат.

— Хазават значит то, что мусульманин признает власть над собой только Аллаха и тех, кого поставил над ним Аллах. Если же он во власти неверных, то должен биться до тех пор, пока не умрет или не освободится.

— Так, — сказал Лорис-Меликов, — как же это было, что ты тогда еще хотел принять хазават?

— А было это так, что тогда в одной схватке я в первый раз убил человека.

— А много ты убил людей на своем веку? — сказал Лорис-Меликов. — Сколько?

— А кто же их считал. Но тот человек был шейх.

— Что значит шейх? — спросил Лорис-Меликов.

— Шейх значит учитель мюридов. Так вот, когда он умирал, он сказал мне: «ты убил меня; но знай, что мусульманину нет спасения без хазавата, держи хазават». Так вот с тех пор я стал думать о хазавате. Но тогда еще я не стал мюридом, а не стал я мюридом потому, что скоро после этого мюриды убили моего отца, на них была его кровь, и я не мог итти к ним.

* № 126 (рук. № 53, гл. VI).

Донесение это было послано 26-го декабря. 30-го[1946] же фельдъегерь, с которым оно было послано, загнав десяток лошадей и избив в кровь десяток ямщиков, доставил донесение к князю Чернышеву, бывшему тогда военным министром. На другой день[1947] Чернышев[1948] с этим донесением и другими докладами в обычный час приема приехал в Зимний дворец.[1949]

Чернышев, рядом обманов, лжей, подлостей приобретший свое[1950] высокое положение и в особенности огромное состояние,[1951] отнятое им у сосланного декабриста Чернышева,[1952] естественно ненавидел[1953] Воронцова и[1954] за то, что Воронцов пользовался особенным уважением Николая, и за то, что Воронцов занимал еще более высокое положение, чем Чернышев, владея большим состоянием.[1955] Главное же за то, что[1956] он знал, что Воронцов[1957] презирал его, и потому Чернышев старался когда и как мог вредить Воронцову во мнении государя. Теперь, везя доклад о Хаджи-Мурате, он надеялся повредить Воронцову, всегда слишком, по мнению государя, ласкающему азиатов и заискивающему у них, тем, чтобы представить именно таким ненужным и вредным заискиванием слишком большие преимущества, данные Хаджи-Мурату.

Было 12 часов, когда[1958] два великолепных[1959] орловских рысака, запряженных в парные сани, остановились у большого подъезда Зимнего дворца,[1960] и Чернышев[1961] вышел из саней и бодрясь прошел мимо часовых и, сняв шинель, подошел к зеркалу,[1962] он оправил свои крашеные виски,[1963] привычным движением старческих рук поправил крест,[1964] аксельбанты и большие золотые эполеты[1965] и направился к кабинету государя.[1966] В предшествующей комнате он остановился и, поздоровавшись с флигель-адъютантом, спросил, кто у государя? У государя был министр внутренних дел. Чернышев[1967] присел, раскрыл свой портфель, проверяя находящиеся в нем бумаги. Дверь отворилась, вышел министр внутренних дел. Чернышев поздоровался с ним и вошел в кабинет государя.

[1968]Николай[1969] жил тогда[1970] в нижнем этаже, в маленьких двух комнатах под сводами: кабинете и спальне.[1971] Дверь в спальню была открыта, и виднелась жесткая железная кровать и на[1972] ней старый плащ. Николай не позволял заменить[1973] старый плащ новым, говоря, что, как у Наполеона была его шляпа, так у него его плащ.

В кабинете же был большой покрытый зеленым сукном[1974] письменный стол и[1975] несколько кресел и небольшой шкап.

Николай[1976] в мундире с эполетами (он ехал на смотр) сидел за столом, откинувши свой огромный перетянутый по животу стан, и стеклянным тупым взглядом встретил вошедшего.[1977] Длинное лицо его, с огромным лбом, выступавшим из за приглаженных височков парика и с правильными колбасиками баками и кольцами закрученными усами[1978], с ожиревшими щеками, подпертое высоким воротником, было более обыкновенного холодно и неподвижно. Глаза его, всегда тусклые, нынче смотрели тусклее обыкновенного.[1979] Причиной этой усталости было то, что[1980] вчера, как обыкновенно,[1981] он в маскараде, прохаживаясь в своей каске с птицей на голове[1982] между[1983] робко сторонившейся перед ним публикой, встретил опять ту привлекательную своей белизной, прекрасным сложением и нежным голосом[1984] маску, которая еще в тот маскарад интриговала его и скрылась. Нынче она опять подошла к нему, и он уже не отпустил ее, и тот, кто заведовал его шалостями, привел эту маску нынче же во дворец после маскарада.[1985] Маска эта оказалась[1986] двадцатилетней девушкой, дочерью шведки гувернантки, которая, как и многие тогда, влюбилась, не видав еще его, в императора и всю свою женскую хитрость, ловкость и прелесть употребила на то, чтобы отдаться ему. И достигла того, чего страстно желали многие аристократические девицы и фрейлины.

Николай нашел ее еще милее без маски и более двух часов провел с нею. Когда она ушла от него через ту же лестницу и маленькую дверь, по которой вошла,[1987] он долго еще не мог заснуть, и знаменитый плащ, которым он покрывался, не дал ему успокоения.

Он заснул только в два часа. В восьмом часу он уже встал, как всегда вытерся льдом и сделал свою прогулку вокруг дворца, но ни вытирание, ни лед не освежили его.

После прогулки Николай по обыкновению позавтракал с императрицей — [1988]он гордился своей нравственной семейной жизнью — и ему и в голову не приходило, чтобы такие шалости, как нынешняя, могли препятствовать хорошей семейной жизни.[1989] Он даже впоследствии устроил мать этой хорошенькой шведки в гардероб императрицы.[1990]

Пожаловавшись императрице на головную боль, он скоро ушел к себе и в своем кабинете[1991] принимал сначала министра двора,[1992] потом министра внутренних дел.[1993] Когда министр внутренних дел вышел, Николай с грустью задумался о том, что он теперь уже не так, как в старину, переносит такие ночные Strapazen,[1994] и ему жалко стало себя, своей убывающей[1995] телесной силы. Он набрал воздуха, выпятил грудь, но это не помогло: в голове была та же сонливость, и во всем теле та же вялость, и ему стало досадно.

Чернышев тотчас же понял по выражению его лица, что он не в духе, и решил воспользоваться этим расположением его против Воронцова. Но прежде чем докладывать новое, надо было получить на оставленные у него дела две резолюции. В числе этих дел было одно: о следствии над обличенными в воровстве провиантскими чиновниками, другое о перемещении войск на польской границе и третье[1996] о поляке-студенте медицинской академии, покушавшемся на жизнь профессора. Все эти[1997] дела лежали у него на столе,[1998] уже с надписанными,[1999] с грубыми орфографическими ошибками, резолюциями.[2000]

— Вот прочти, — сказал Николай, подвигая Чернышеву первое дело. На поле было написано: «Наредить строжайшее следствие».[2001]

— Да, брат, видно в России только один честный человек, — сказал Николай, несколько оживившись.

Чернышев знал, что Николай интересовался только тем, что относилось к нему лично, и что всякое[2002] дело было интересно ему только в той мере, в которой оно выставляло его, давало ему возможность играть роль величия, и потому он тотчас же понял, что этот единственный честный человек в России был сам Николай, и одобрительно улыбнулся.

Другое дело было размещение войск. Казалось, что дело уже никак нельзя было отнести к своей личности, но и тут Николай нашел эту связь.

— Напиши Врангелю, что я[2003] полагаюсь на него. Он знает меня и поймет.

На этом деле было надписано: «Разместить в Белостокской губернии».[2004] В резолюции на третьем деле весь интерес уж был перенесен на себя, на свою роль. Было дело о бежавшем арестанте и суде над офицером, в карауле которого он бежал, другое дело было о переименовании полка из 54-го в Нежинский, еще о назначениях и производствах, о благодарности за смотр и, наконец, о донесении Воронцова о Хаджи-Мурате.

Николай слушал всё, держа своими большими белыми руками с одним золотым кольцом на безымянном пальце листы доклада и глядя[2005] безжизненными глазами в лицо Чернышева.

— Подожди немного, — вдруг сказал он и закрыл глаза. — Ты знаешь?

— Знаю, Ваше Величество!

Чернышев знал, слышав это не раз от Николая,[2006] что, когда ему нужно было решить какой либо важный вопрос, ему нужно было только сосредоточиться на несколько мгновений и что тогда на него находило наитие, и решение составлялось само собой,[2007] самое верное,[2008] и ему стоило только выразить его.[2009] В сущности в эти минуты он думал только о себе, как бы ему[2010] съиграть наиболее величественную роль. Так он и теперь решил дело об[2011] офицере, в карауле которого бежал арестант. Он велел разжаловать его без выслуги в рядовые,[2012] соблюдая, как он думал, необходимую законность, но[2013] чтобы выказать свое великодушие, он прибавил: «определить на Кавказ, может заслужить».

Когда же дошло дело до Хаджи-Мурата, то Николай тотчас отнес выход Хаджи-Мурата к своей государственной мудрости. Хаджи-Мурат[2014] перешел к нам, по его мнению, только потому, что исполнялся составленный им, Николаем, план медленного движения вперед, постепенного разорения аулов Чечни, истребления их продовольствия и вырубки их лесов. То, что план, составленный им перед назначением Воронцова в 1845 г., был совсем[2015] не этот, а, что, напротив того, он тогда говорил, что надо одним ударом уничтожить Шамиля и тогда, по его повелению, была сделана несчастная Даргинская экспедиция, стоившая столько жизней,[2016] нисколько не мешало ему быть уверенным, что план медленного движения вперед и истребления продовольствия горцев был его план.

Для того, чтобы[2017] верить в это, ему, казалось бы, надо было забыть про то, что план о постоянном уничтожении продовольствия горцев[2018] был план Ермолова и Вельяминова и что он не одобрял его, а предложил Воронцову совершенно противуположный план решительного удара, испытанием которого и была Даргинская экспедиция. Но он не забывал этого и гордился и тем планом, и планом постоянного тревожения, несмотря на то, что эти два плана явно противоречили один другому. Постоянная лесть[2019] окружающих его людей довела его самомнение до того, что он не видел уже своих противоречий, считал себя выше здравого смысла и[2020] уже не сообразовал свои поступки и слова с действительностью, а вполне был уверен, что действительность должна сообразоваться с его поступками и словами. Путанице этой в его мыслях содействовало то, [что] он один не только делал, что хотел, но составлял законы, которым должны были подчиняться все и которым будто бы подчинялся и он сам. И он был уверен, что поступает по закону, тогда как закон он устанавливал сам и тотчас же изменял его, когда ему это было нужно.

* № 127 (рук. № 53, гл. XVIII).

[2021]Была половина 10-го, когда в тумане 20-градусного мороза толстый бородатый кучер в лазоревой бархатной шапке ловко подкатил на паре серых рысаков к малому подъезду Зимнего дворца, у которого уже стояли такие же сани, и Чернышев[2022] в шинели с бобровым воротником, в треугольной шляпе с плюмажем вышел из саней, и, бодрясь, прошел мимо часового[2023] в сени и переднюю. Он подошел к зеркалу,[2024] осторожно снял шляпу с парика, и, оправив[2025] завитые виски и хохол,[2026] он внимательно осмотрел свое лицо. Потом привычным движением старческих рук поправил крест, аксельбанты и большие с вензелями золотые эполеты и, раскачиваясь, мягкими шагами прошел[2027] мимо раболепно кланяющихся лакеев на лестницу. В приемной[2028] встретил его флигель-адъютант[2029] и князь Василий Долгорукий, товарищ Чернышева по военному министерству. Чернышев поздоровался с тем и другим. «Eh bien»,[2030] сказал он, глазами указывая на дверь кабинета. «L’Empereur vient de rentrer. Je vais vous annoncer»,[2031] сказал флигель-адъютант и прошел в дверь. Долгорукий между тем раскрыл свой портфель, проверяя находящиеся в нем бумаги.[2032] Минут через пять отворилась дверь, и из нее вышел[2033] флигель-адъютант, жестом приглашая министра и его товарища к государю. Чернышев поспешно встал,[2034] крякнув от боли в коленке, и вошел с Долгоруким в комнату государя.

Николай жил тогда еще в верхнем этаже,[2035] в двух комнатах.[2036] Первая комната была вся увешана планами.[2037] Вторая была кабинет.[2038]

Николай[2039] в черном сюртуке, без эполет с полупогончиками сидел у стола, откинув свой огромный перетянутый по отросшему животу стан,[2040] и своим безжизненным взглядом встретил вошедшего. Длинное,[2041] подпертое высоким воротником с ожиревшими щеками лицо с огромным лбом, выступавшим из за приглаженных височков парика и с правильными колбасиками баками и кольцами закрученными усами было нынче[2042] особенно холодно и неподвижно. Глаза его, всегда тусклые, нынче смотрели тусклее обыкновенного. Всё лицо его выражало усталость.[2043]

Причиной этой усталости было то, что[2044] накануне он был[2045] в маскараде и, как обыкновенно прохаживаясь в своей каске с птицей на голове между теснившейся к нему и робко сторонившейся от него публикой, встретил опять ту, возбудившую в нем своей белизной, прекрасным сложением, нежным голосом[2046] старческую похоть, маску.[2047] Она[2048] уже и прежде интриговала[2049] его в маскараде,[2050] но, разжегши до последней степени его любопытство и похоть, скрылась от него.[2051] В этот же маскарад она[2052] подошла к нему, и он уже не отпустил ее, и тот, кто заведывал его шалостями, привел эту маску нынче же во дворец после маскарада.

Маска оказалась 20-летней девушкой, дочерью шведки гувернантки, которая[2053] с детства заочно влюбилась[2054] в[2055] величие и всю свою женскую хитрость и ловкость[2056] употребила на то, чтобы[2057] достигнуть того,[2058] чего страстно желали и не достигали многие, так называемые аристократические девицы.

Николай[2059] взял ее и более двух часов провел с нею. Но когда она ушла,[2060] ему стало скучно. Всё было одно и то же: и те же восторги, и те же слезы, и те же корыстные замыслы, более или менее искусно скрытые.

Когда[2061] он вернулся в свою комнату, он долго[2062] не мог заснуть и знаменитый плащ, которым он покрывался, не дал ему успокоения. Он заснул только в[2063] 4 часа. В 8-ом же часу, как всегда, встал. С помощью камердинера он по обычаю вытерся льдом и, надевши шинель,[2064] обошел вокруг дворца.[2065]

Возвращаясь с прогулки, он увидал экипажи у своего[2066] подъезда и две кареты с придворными лакеями Елены Павловны[2067] у крыльца императрицы.

Всходя на ступеньки крыльца мимо отдающих честь замирающих часовых, Николай набрал воздуха в выпяченную грудь, желая подбодриться, но это не помогло ему. Была та же сонливость, в голове тот же туман и во всем теле та же вялость. Ему стало досадно, и он рассердился. Рассердившись же, тотчас же нашел тот предмет, на который он мог направить свой гнев; предмет этот были, как всегда, те люди, против которых он в глубине души знал, что был виновен, это были те скверные люди, которые[2068] воображали, что они могут управлять собою лучше, чем он, Николай, управлял ими. Это были прежде всего декабристы, всякого рода ратудатели,[2069] писатели.[2070] Он вспомнил теперь[2071] их преступления — поступки Прусского короля и почувствовал поднимающееся в душе знакомое чувство[2072] ненависти ко всему миру. Когда Чернышев вместе с Долгоруким вошел в кабинет,[2073] Чернышев тотчас же понял,[2074] что[2075] Николай особенно не в духе, и решил воспользоваться этим рас[положением].[2076]

[2077]Он слушал[2078] доклад Чернышева, держа своими большими белыми руками с одним золотым кольцом на безымянном пальце листы,[2079] и глядел безжизненными глазами[2080] на лоб и хохол Чернышева.

— Подожди немного, — вдруг сказал он и закрыл глаза.[2081]

— [2082]Слушаю, Ваше Величество.

Чернышев знал, слышав это не раз от Николая, что когда ему нужно решить какой либо важный вопрос, ему нужно было только сосредоточиться на несколько мгновений и что тогда на него находило наитие и решение составлялось само собою самое верное и ему стоило только выразить его. В сущности в эти минуты он думал только о себе как бы ему сыграть наиболее величественную роль. Так он и теперь решил дело о студенте поляке. Он взял доклад и на поле его написал своим крупным почерком: «Заслуживает смертной казни. Но слава Богу смертной казни у нас нет. И не мне вводить ее. Провести 12 раз скрозь тысячу человек. Николай».

— Вот, — сказал он, подвигая к Чернышеву. — Прочти.

Чернышев прочел и наклонил в знак почтительного удивления голову. Помолчав несколько и оправив свой[2083] хохол, начал докладывать следующее дело о воровстве интендантских чиновников.

[2084]Дав на студенте поляке[2085] выход своему злому чувству Николай уже с менее злым лицом слушал доклад о воровстве интендантских чиновников.

Самый вопрос воровства мало интересовал его — он знал, что воруют все и что[2086] остановить этого нельзя.

— [2087]Знаю, знаю. — сказал Николай, дослушав доклад об интендантских чиновниках. — Видно у нас в России честный человек только один.

Чернышев знал, что Николай интересовался только тем, что относилось к нему лично, и что всякое дело бывало ему интересно только в той мере, в которой оно выставляло его, давало ему возможность играть роль величия, и потому он тотчас же понял, что этот единственный честный человек в России был сам Николай, и одобрительно улыбнулся.

— Должно быть, так, Ваше Величество, — почтительно улыбаясь, сказал он.

[2088]После этого Чернышев стал докладывать о выходе Хаджи-Мурата.

— Вот как, — сказал Николай, — хорошее начало.

— Очевидно план, составленный Вашим Величеством, начинает приносить свои плоды, — сказал Чернышев.

Эта похвала его стратегическим способностям была очевидно приятна Николаю. Но он хотел[2089] слышать более подробные похвалы себе.

— Ты как же понимаешь? — спросил он.

— Понимаю так, что если бы давно следовали плану Вашего Величества, постепенно подвигаться вперед, вырубая леса, истребляя[2090] запасы,[2091] и следовали бы более точно, то они давно бы покорились. Выход Хаджи-Мурата я отношу только к этому. Он понял, что держаться им уже нельзя.

— Ты так думаешь?[2092] Что ж, ты прав.[2093] Я всегда это говорил, — сказал Николай, несмотря на то, что вырубка[2094] лесов и истребление продовольствия был не только не план Николая, но был план Ермолова и Вельяминова,[2095] противоположный плану Николая, который в 1845 году[2096] считал,[2097] что успех может быть достигнут только энергичным нападением на центр владения Шамиля, и для этого настоял на Даргинской экспедиции, стоившей столько людских жизней. Но то, что это так было, нисколько не мешало Николаю быть уверенным, что план медленного движения вперед и истребления продовольствия горцев и вырубка лесов был его план. Для того, чтобы верить в это,[2098] казалось бы, надо было[2099] скрывать то, что он именно настаивал на совершенно противоположном[2100] военном предприятия 45 года. Но он не[2101] скрывал этого и[2102] гордился и тем планом, своей экспедиции 45 года и планом постоянного тревожения, несмотря на то, что эти два плана явно противоречили один другому.

Постоянная лесть окружающих его людей довели его[2103] до того, что он не видел уже своих противоречий,[2104] не сообразовал уже свои поступки и слова ни с действительностью, ни с логикой, а вполне был уверен, что[2105] всё то, что он делал, было и хорошо и умно и справедливо и правильно со всех сторон.[2106]

— Надо твердо держаться моей системы разорения жилищ, уничтожения продовольствия в Чечне, и тогда всё будет хорошо, — сказал он теперь.[2107]

— О Хаджи-Мурате что прикажете? — спросил Чернышев.[2108]

— Напиши, что начало хорошее, и прибавь, что надо пользоваться войсками и[2109] не переставая как можно более вытеснять[2110] чеченцев с плоскости. Напиши, что я жду исполнения своих предначертаний.

[2111]Чернышев откланялся и после него стал докладывать Долгорукий о наградах и перемещении войск.[2112]

После Долгорукого вошел в ленте и штатском мундире маленький пухлый старичок с докладом о[2113] новых законах, прошедших в государственном совете. Это был Блудов. Он принес несколько докладов[2114]....

Николай подписал и велел позвать приехавшего откланяться Бибикова.

[2115]Одобрив принятые Бибиковым меры против бунтующих крестьян, не хотевших переходить в православие, он приказал ему судить всех неповинующихся военным судом.[2116] Кроме того приказал[2117] отдать в солдаты редактора газеты, напечатавшего сведения о перечислении нескольких тысяч душ государственных крестьян в удельные.

— Я делаю это для них, — сказал он.

Бибиков наклонил свою черную седеющую голову.

Отпустив Бибикова, Николай[2118], взглянув на часы, поспешно вышел в залу ротондо, где более ста человек[2119] дам в вырезанных нарядных платьях и министры, генералы и адъютанты в золотых шитых аксельбантах, орденах и лентах ожидали его.

[2120]С безжизненным взглядом, с выпяченной грудью,[2121] через которую шла голубая лента с перетянутым и выступающим из за перетяжки животом, с толстыми обтянутыми ляжками в ботфортах Николай вошел в залу и, чувствуя, что все взгляды с трепетным подобострастием обращены на него, немного нахмурился от надоевшего ему этого подобострастия. Но, встречаясь глазами с знакомыми лицами, он невольно вспоминал кто — кто, не останавливаясь говорил несколько милостивых слов, вперед зная, что всё, что он ни скажет, всё есть образец[2122] грации, мудрости, величия.

Приняв поздравление и окончив прием, Николай вместе с императрицей, наследником и сыновьями прошел в церковь. Бог через своих слуг, таких же как и мирские люди, приветствовал и восхвалял Николая, и он как должное, хотя и наскучившее ему, принимал эти приветствия. Вся Россия, весь мир молились за него и его семью. От него зависело благоденствие и счастие всего мира, и[2123] хотя он и уставал от этого, он не отказывал миру в своем содействии.

После обедни Николай пришел к Волконскому, министру двора, распорядиться о выдаче пенсии матери той девицы, которая была с ним вчера ночь, потом через Эрмитаж вышел на крыльцо и поехал кататься на одиночке, мрачно оглядывая встречающихся.

За обедом[2124] в Помпейском зале,[2125] к которому кроме Николая Николаевича, Михаила Николаевича и генерала-адъютанта были приглашены прусский посланник и прусский флигель-адъютант, Николай рассказал о выходе Хаджи-Мурата и о том, что война Кавказская теперь должна скоро кончиться вследствие его распоряжения о стеснении горцев вырубкой лесов и[2126] системой[2127] укреплений. Посланник очень хвалил этот план,[2128] подразумевая стратегическую способность Николая.

После обеда Николай ездил в балет, где в трико маршировали сотни обнаженных женщин, потом ужинал и делал вид, что не замечает недовольства Нелидовой, знавшей уже про его вчерашнее похождение. На другой день при докладе Чернышева Николай еще раз подтвердил[2129] свое[2130] распоряжение Воронцову о том, чтобы теперь, когда вышел Хаджи-Мурат, беспрестанно усиленно[2131] тревожить Чечню и сжимать ее кордонной линией.

Чернышев написал в этом смысле Воронцову, и другой фельдъегерь, загоняя лошадей и разбивая лица ямщиков, поскакал в Тифлис.

* № 128 (рук. № 53).

...и которые воображали, что они могут управлять собою лучше, чем он, Николай, управлял ими.[2132]

Он знал, что, сколько он ни давил этих людей и их мысли, они опять выплывали и выплывали наружу. И он мрачно нахмурился и был в самом дурном расположении духа, когда Чернышев вошел к нему. Чернышев тотчас же[2133] по лицу, глазам Николая понял, что он нынче особенно не в духе, и решил воспользоваться этим расположением против Воронцова.

[2134]Чернышев[2135] прежде всего поздравил государя с Новым Годом. Он поблагодарил[2136] и тоже поздравил его и пригласил сесть и велел докладывать.[2137] Первым делом в докладе Чернышева было дело об открывшемся воровстве интендантских чиновников, потом было дело о перемещении войск на польской границе, о прибавке наград к новому году, потом о выходе Хаджи-Мурата и еще дело о поляке студенте медицинской академии, покушавшегося на жизнь профессора.

Николай молча, сжав тонкие губы и держа своими большими белыми руками с одним золотым кольцом на безымянном пальце листы, слушал доклад о воровстве и глядел безжизненными глазами на лоб и хохол Чернышева.

Вопрос о воровстве мало интересовал его — он знал, что воруют все. И в последнее время махнул рукой на это воровство, признав невозможность искоренить его. Он знал, что надо будет покарать[2138] теперь интендантских чиновников, и решил отдать их всех в солдаты, но знал тоже, что это не помешает тем, которые займут место уволенных, делать то же самое.

— Видно, у нас в России один только честный человек, — сказал он, упорно глядя на Чернышева.

* № 129 (рук. № 54, гл. VIII).

Только мать поминала часто любимого сына и скоро после отдачи его продала холсты и послала два рубля сыну. С первого начала, когда его угнали на Кавказ, и теперь уже второй год пилила старика, чтобы он послал сердешному Петрухе рубля три. Сына Петруху она любила изо всех детей, но жену его, именно от того, что любила сына, не взлюбила с самого начала и скоро после отдачи сына выгнала солдатку из дома, несмотря на то, что она была брюхата.

* № 130 (рук. № 54).

Со времени своей службы Петруха писал только одно письмо домой. В письме его было написано, что в первых строках просит у родителей своих родительского благословения на веки нерушимого и посылает свои поклоны любезному братцу, сестрицам. Потом были перечислены все родные и, под конец, дражайшей супруге своей Аксинье Власовне. Супругу свою он просил не покидать родительского дома и быть дочерью дражайшей матушке Марье Никитишне. О себе он уведомлял, что пригнали его на Кавказ и здесь горы высокие и снег на них никогда не тает. А война здесь против Шмеля, и Шмель, хоть и татарин, а крепко держится, но против нашего царя он все-таки не устоит, и мы его с Божьей помощью часто побиваем.

* № 131 (рук. № 54, гл. IX).

Княгиня Елизавета Ксаверьевна сама подала руку известному своей храбростью рыжеватому, красному, толстому генералу с щетинистыми усами, которому очевидно было не по себе в этом великосветском обществе, с этой со всех сторон окружающей его, невиданной им роскошью и этими нарядными женщинами и девицами, преимущественно грузинками, в великолепных платьях и блестящих украшениях.

* № 132 (рук. № 54, гл. XXI).

Бутлер сидел рядом с Полторацким. Оба весело болтали и пили с соседями-офицерами. Но когда в середине обеда речь зашла о бывшем приезде наследника Александра Николаевича на Кавказ и о том деле, за которое он получил Георгиевский крест, и Барятинский стал рассказывать о том, как это было, они затихли и слушали, что говорилось. Были слухи о том, что это дело подготовил услужливый Воронцов старший. Но по рассказу Барятинского выходило другое. Он рассказывал, что горцы, с которыми столкнулся наследник, были хотя и не мирные, но выехавшие с мирными намерениями, только из желания посмотреть на наследника великого царя, к которому все горцы питают особенное уважение, почти обожание. Выехали горцы кучками из гор и стояли поодаль, вдоль пути наследника. Наследник ехал впереди отряда-оказии верхом. С ним рядом ехал переводчик Бата, и Бата сказал ему, что видневшиеся горцы не мирные. Узнав, что это не мирные, наследник вместе с переводчиком и казаками, сопутствующими ему, поскакал на них. Казаки стали стрелять и убили одного горца, остальные скрылись.

— Когда я подъехал, — рассказывал Барятинский, — наследник хотел гнаться за ускакавшими, но я удержал его.

— Так ли было, Ваше Сиятельство, — сказал Козловский, — я слышал другое. Горцы, как, могли, как, стрелять по Его Высочеству. Может быть, как, и посланы были.

— Нет, это были, наверное, только любопытные, — сказал Барятинский и обратился к Воронцову с вопросом об устройстве Алупки.

Козловский же всё это время что то говорил себе под нос.

* № 133 (рук. № 54, гл. XXIII).

Два раза в своей жизни Хаджи-Мурат изменял хазавату и вот теперь изменил ему в третий раз. И всякий раз за изменой следовало наказание. Так было и теперь. Положение казалось безвыходным, но каждый раз разрешалось положение это смелостью, удалью. И теперь должно было разрешиться тем же.

* № 134 (рук. № 56, гл. IV).

У костра сидело четыре[2139] человека. Трое были[2140] его мюриды, с ним вместе выходившие к русским. Четвертый был коротконогий Бата, вместе с Хан-Магомою только что вернувшийся от Воронцова. Бата тотчас же встал, подошел к Хаджи-Мурату и, взявшись рукою за луку его седла, стал рассказывать, как он был у самого князя и как тот сказал ему, что завтра будет ждать их на Шалинской поляне за рекой. Хаджи-Мурат внимательно выслушал Бату, расспросил его подробности, кивнул одобрительно головой и, слезши с лошади, сел у костра на освобожденное для него его мюридами серединное место на расстеленной бурке[2141]. Мюриды Хаджи-Мурата чистили[2142] оружие и[2143] одежду. Хаджи-Мурат же[2144] сидел на бурке, опустив голову и глубоко задумавшись.

Военные успехи Хаджи-Мурата, как и вообще всякие успехи, зависели в большой степени от того, что Хаджи-Мурат верил в свое счастье. Затевая что нибудь, был вперед твердо уверен в удаче. Так это было с редкими исключениями во всё продолжение его бурной военной жизни. Только в самое последнее время счастье стало изменять ему. Набег его в Табасарань не был удачен, главное же Шамиль вдруг явно стал враждовать с ним. Хаджи-Мурат попытался не покориться ему и заперся в ауле Цельмесе, но Шамиль окружил его, и Хаджи-Мурат видел, что он не выдержит, и пошел на примирение, но, боясь измены, не поехал к Шамилю, как тот звал его. И он был прав, так как узнал, что Шамиль решил убить его. Тогда он решил бежать к русским. Но посланные Шамиля уже были в Малой Чечне, и когда Хаджи-Мурат попытался остановиться в Чечне у отца своей жены чеченки, тесть его не принял его. На выезде из аула Шамилевы посланные напали на Хаджи-Мурата, он отбился от них, но один из его мюридов был убит и он должен был оставить его.

Всё это теперь вспоминал Хаджи-Мурат, теперь, сидя на бурке, облокотив руки на колена.

— Рыжий шайтан! — думал он о Шамиле. — Ну что ж. Пойду и к русским, — и он с презрением, отвращением и страхом вспоминал свою за двадцать лет тому назад поездку в Тифлис с своим другом, молодым аварским ханом.

— Бывало и хуже, а справлялся. А всё рыжий шайтан. Не миновать ему моей руки.

Мысли его перебил вой, плач и хохот шакалов. И мысль о ненавистном Шамиле слилась в одно впечатление с этим плачем. Чтобы стряхнуть с себя это тяжелое впечатление, он поднял голову и взглянул на светлевшее уже небо. Ночные звезды потухли, блестела только утренняя звезда сквозь оголенные ветви.

— Элдар! седлать, — сказал он и, встав на сильные ноги, пошел к своей лошади. — Рыжий шайтан, — повторил он, оглаживая шею своего белогривого кабардинца.

* № 135 (рук. № 56, гл. I).

Садо, как и все чеченцы того времени, не дорожил жизнью человеческой других людей, так же как и своей. Он даже находил удовольствие и некоторую особенную прелесть в игре своей жизнью.

* № 136 (рук. № 56, гл. II).

Фельдфебель 2-ой роты вызвал людей на вечернюю зорю. Солдаты в коротких полушубках вышли из казарм и своих домиков, стали лицом на восток, и сильные и звучные мужские голоса песенников стройно пропели «Отче наш». Потом фельдфебель передал отделенным унтер-офицерам полученный от ротного приказ выступить завтра с топорами до зари на рубку леса. Кроме того выставлять секрет за шах-гиринские ворота. Черед был в эту ночь за 2-ой ротой.

— Панов! — крикнул фельдфебель.

— Здесь, — густым басом отвечал отслуживающий 24-ый год, три раза раненный, сухой, мускулистый унтер-офицер с щетинистыми усами.

— Авдеев! — крикнул еще фельдфебель.

— Здесь, — отозвался бодрым голосом скуластый, широкоплечий солдат, как гуттаперчевый мальчик вскакивая на ноги.

— Никитин! — продолжал фельдфебель.

— Я, — отвечал ленивым голосом, нахмуренный с низкими плечами и выдающимися лопатками рябой солдат, дожевывая кусок сухаря.

— Бондаренко!

— Мы, — отозвался с раскрытым ртом и поднятыми бровями кривоногий солдат с хохлацким лицом.

— В секрет за Шах-гиринские ворота, — объявил фельдфебель.

— Слушаем, ладно, — отозвался Панов.

— Готов! — крикнул Авдеев.

Никитин не отвечал и только кивнул головой, зная, что фельдфебель видит его.

Через час, когда уже было совсем темно, четыре солдата вышли из укрепления.

* № 137 (рук. № 58, гл. II).

— А я слухал, слухал, да и задремал, — проговорил тонкий хохлацкий голос четвертого солдата. — Как спится у лесу, ровно как барин в перине.

* № 138 (рук. № 58).

Две кобылы у нас были, не знаю, целы ли, жеребята хорошие, сытые. Идешь борозду, а он ждет, шельмец, жеребенок то, на краю. Значит пососать дурашка хочет. Ну дашь ему насосаться. Пашешь весело, так легко. Земля под босой ногой рассыпается. Барин у нас хороший — порядок любит. В набор в этот с нашей деревни троих брали. Одного дворового барин отдал за пьянство, а двоих из мужиков. Наш двор тройниковый, ну и не миновать итти. Черед-то не был мне.

* № 139 (рук. № 58, гл. V).

Впереди всех ехал на белогривом коне, в белой черкеске, в золотом оружии не крупный человек, с черными глазами, весело смотревшими из под сросшихся бровей, с горбатым небольшим носом и особенно приятно, почти в улыбку сложенными губами.

* № 140 (рук. № 58, гл. XIII).

— Почему же ты? — спросил Лорис-Меликов.

— Не знаю. — отвечал Хаджи-Мурат, и загорелое, мужественное лицо его покраснело. Лорис-Меликов вспомнил о слухах, которые были о любви между Хаджи-Муратом и красавицей ханской дочерью Салтанет.

* № 141 (рук. № 58).

Клюгенау писал мне, что всё, что было со мною, ошибка, что он постарается сделать всё хорошим, только бы я приехал к нему. Я не отвечал ему. Мне некогда было. Ахмет-Хан собрал войско и окружил Цельмес. Я мог уже сидеть на лошади, и мы с моими мюридами три дня бились с Ахмет-Ханом. Но у Ахмет-Хана были сотни, а у нас десятки, и мы готовились умереть, но не сдаться врагу. И мы все погибли бы, если бы не подошли к нам на выручку сотни от Шамиля.

№ 143 (рук. № 58).

В письме было:

«Во время всей службы моей я был всегда усердным и верным, как Ахмет-Хану, так и правительству, и постоянно противодействовал Шамилю и его партиям. Однакож, человек, который мне завидовал, оклеветал меня перед Вашим Превосходительством, вследствие чего я был арестован хунзахским комендантом и закован в кандалы. Ныне же я нахожусь в аварской деревне Цельмес, не имея никакого сношения с непокорными нам деревнями. По прибытии моем в Цельмес, по приказанию коменданта, сломали мой дом и дома некоторых моих родственников, расхитили всё имущество и взяли всех баранов. Ахмет-Хан же, да будет ему от меня благодарность, оклеветал меня перед Вашим Превосходительством. Причина моего неприезда к вам не есть боязнь и страх, но бесчестие, нанесенное мне одним кяфиром, находящимся при коменданте в Хунзахе. Это кяфир нанес мне несколько ударов сильных и вдобавок налгал на меня. Клянусь создателем, что всё выше прописанное справедливо, без всякой лжи; что же касается до чалмы, мною носимой, то действительно носил такую для спасения души по повелению Пророка нашего, но не для Шамиля и не против правительства. С Шамилем я не имею никакого сношения; в этом я совершенно чист, ибо через него убиты отец, брат и родственники мои. Относительно же клеветников моих я впоследствии сообщу подробно, и тогда будет вам известно о всех их делах».

* № 143 (рук. № 58).

С особенным удовольствием он рассказал, как похитил вдову своего врага Ахмет-Хана и держал ее в плену. Смеясь рассказал, как, когда ее уже выпустили, она написала ему, что над ней смеется гим[р]инская ханша, и советовала Хаджи-Мурату похитить ее.

* № 144 (рук. № 59, гл. XV).

Причиной этой усталости было то, что вчера, как обыкновенно, он, прохаживаясь в своей каске с птицей на голове между теснившейся к нему и робко сторонившейся от него публикой, встретил опять ту, возбудившую в нем своей белизной, прекрасным сложением, нежным голосом и главное неизвестностью старческую похоть, маску, которая[2145] уже раз интриговала его в маскараде и,[2146] разжегши[2147] до последней степени его любопытство и похоть, скрылась от него. Нынче она опять подошла к нему, и он уже не отпустил ее, и тот, кто заведывал его шалостями, привел эту маску нынче же во дворец после маскарада. Маска эта оказалась двадцатилетней девушкой, дочерью шведки гувернантки, которая, как и многие тогда, влюбилась[2148] в императора, и всю свою женскую хитрость, ловкость и прелесть употребила на то, чтобы[2149] достигнуть того, чего страстно желали и не достигали многие, так называемые, аристократические девицы и фрейлины.

Николай нашел русскую белокурую белую шведку еще милее без маски и более двух часов провел с нею. Когда она ушла от него через ту же лестницу и маленькую дверь, по которой она вошла, он долго еще не мог заснуть, и знаменитый плащ, которым он покрывался, не дал ему успокоения. Он заснул только в 2 часа. В 8-м же часу он, как всегда, встал, с помощью камердинера вытерся льдом и один в шинели сделал свою прогулку вокруг дворца.[2150] После прогулки[2151] он по обыкновению[2152] пошел к императрице.[2153] Николай был вполне уверен, разделяя грубые понятия того дурного общества людей, среди которых он жил, что такие шалости, как нынешняя, не[2154] представляли ничего безнравственного и не могли мешать хорошей семейной жизни.[2155] Поздоровавшись с императрицей и с детьми,[2156] он позавтракал в кругу императрицы и ее приближенных и, пожаловавшись[2157] на головную боль,[2158] скоро ушел к себе.[2159] В это утро был доклад сначала[2160] министра двора, потом министра внутренних дел. Когда министр внутренних дел вышел, Николай с грустью подумал о том, что он теперь уже[2161] не так[2162] переносит такие ночные похождения, как переносил их встарину, и ему жалко стало себя, своей убывающей телесной силы. Когда министр внутренних дел ушел, Николай[2163] набрал воздуха, выпятил грудь,[2164] желая подбодриться, но это не помогло ему: была та же сонливость в голове, тот же туман и во всем теле та же вялость. Ему стало досадно, и он рассердился. Рассердившись же, тотчас же нашел тот предмет, на который он мог направить свой гнев. Предмет этот были те скверные люди, которые делали всякие гадости, не давая ему покоя и заставляя его одного так усиленно работать, что он преждевременно стареет и теряет свои силы.

Чернышев тотчас же понял по выражению его лица, что он не в духе, и решил воспользоваться этим расположением его против Воронцова. Но, прежде чем докладывать[2165] донесение Воронцова, надо было[2166] доложить более важные и старшие по очереди. В числе этих дело было одно:[2167] о поляке студенте медицинской академии, покушавшемся на жизнь профессора.[2168] Другое об открывшемся воровстве интендантских чиновников и третье о перемещении войск на польской границе.

Дело о студенте медицинской академии состояло в том, что молодой человек, два раза не выдержавший экзамена,[2169] держал третий раз, и когда экзаминатор[2170] не пропустил его и в третий раз, студент, видя в этом несправедливость, бросился на профессора с перочинным ножом, который он схватил на столе.[2171]

— Поляк? — спросил Николай, в середине доклада прерывая Чернышева.

— Поляк, католик,[2172] — отвечал Чернышев.

Николай уже был не в духе, упоминание же о поляках, которых он ненавидел[2173] и боялся настолько, насколько он совершил по отношению их преступлений, — упоминание о том, что студент был поляк, вызвало в нем уже давно окрепшую и оправдываемую им[2174] как государственную необходимость ненависть, и решение уже сложилось в его изломанной, больной, потерявшей всё человеческое, непросвещенной душе.

Николай слушал всё, держа своими большими белыми руками с одним золотым кольцом на безымянном пальце листы доклада и глядя[2175] безжизненными глазами в лицо Чернышева.

— Подожди немного, — вдруг сказал он и закрыл глаза. — Ты знаешь?

— Знаю, Ваше Величество!

Чернышев знал, слышав это не раз от Николая, что, когда ему нужно решить какой либо важный вопрос, ему нужно было только сосредоточиться на несколько мгновений и что тогда на него находило наитие, и решение составлялось само собой, самое верное, и ему стоило только выразить его.

В сущности в эти минуты он думал только о себе, как бы ему сыграть наиболее величественную роль. Так он и теперь решил дело[2176] о студенте поляке. Он взял доклад и на поле его написал своим крупным почерком: «Заслуживает смертной казни. Но слава Богу смертной казни у нас нет. И не мне вводить ее. Провести 12 раз скрозь тысячу человек. Николай».

— Вот, — сказал он, подвигая к Чернышеву,[2177] — прочти.

Чернышев прочел и наклонил в знак почтительного удивления голову[2178]. Помолчав несколько и оправив свой хохолок,[2179] он начал докладывать[2180] следующее дело о воровстве[2181] интендантских чиновников.

Несколько удовлетворив уже на студенте поляке свою потребность зла, Николай уже с менее злым лицом слушал доклад о воровстве[2182] интендантских чиновников. Самый вопрос воровства мало интересовал его — он знал, что воруют все, что на этом держится всё общественное устройство. Ему интересно было только то, что он не ворует (он был вполне уверен в этом, хотя только недавно перевел в удел огромные государственные имения).

— Да, брат, — сказал Николай,[2183] дослушав доклад об интендантских чиновниках. — Видно, у нас в России честный человек только один.

Чернышев знал, что Николай интересовался только тем, что относилось к нему лично, и что всякое дело было интересно ему только в той мере, в которой оно выставляло его, давало ему возможность играть роль величия, и потому он тотчас же понял, что этот единственный человек в России был сам Николай, и одобрительно улыбнулся.

— Должно быть, так, — сказал он.

Третье дело было размещение войск. Казалось, это дело уж никак нельзя было отнести к своей личности, но и тут Николай нашел эту связь.

— Напиши Врангелю, что я полагаюсь на него. Он знает меня и поймет.[2184]

Когда дело дошло до донесения Воронцова о Хаджи-Мурате, Николай тотчас отнес выход Хаджи-Мурата к своей государственной мудрости.[2185]

— Видишь, как[2186] верно я предположил, что, если мы будем только[2187] постепенно подвигаться вперед, вырубая леса и истребляя их запасы, они должны будут покориться.

— О, да, — сказал Чернышев, хотя очень хорошо знал, что план постепенного разорения аулов Чечни, истребления их продовольствия и вырубки их лесов[2188] был не только не план Николая, но был[2189] план Ермолова и Вельяминова и что Николай в 1845 году, напротив, говорил что надо одним ударом уничтожить Шамиля, так что тогда, по его повелению, была сделана несчастная Даргинская экспедиция, стоившая стольких людских жизней, но то, что это так было, нисколько не мешало Николаю быть уверенным, что план медленного движения вперед и истребления продовольствия горцев был его план.

* № 145 (рук. № 60).

<«Что велико перед людьми, то мерзость перед Богом». И едва ли была в то время какая либо более отвратительная мерзость перед Богом, нежели Николай I, столь превозносимый людьми своего времени.

Вся жизнь Николая была сплошная ложь и преступленье, и он не мог уже остановиться ни в своей лжи, ни в своих преступлениях.>

* № 146 (рук. № 60).

Что велико перед людьми, то мерзость перед Богом. И такою отвратительной мерзостью перед богом было тогда величие Николая I. Вся жизнь его со времени его вступления на престол была наполнена ложью и человекоубийством. И ложь эта и человекоубийство не только не уменьшались, но увеличивались и увеличивались.

№ 147 (рук. № 61).

Донесение это было послано[2190] 27-го декабря,[2191] 2-го же января фельдъегерь, с которым оно было послано, загнав десяток лошадей и избив в кровь десяток ямщиков,[2192] был в Петербурге и явился к князю Чернышеву,[2193] тогдашнему военному министру.[2194]

ОДИН ИЗ ВАРИАНТОВ XV ГЛ. „ХАДЖИ-МУРАТА“ (№ 147).

На другой день, 3-го января 1852 года, Чернышев повез[2195] к императору Николаю с докладами донесение Воронцова.

Чернышев[2196] этот был тот самый, которого Растопчин[2197] заклеймил своей шуткой, когда в Государственном совете[2198] обсуждался вопрос о передаче всех[2199] имений[2200] Захара Чернышева, сосланного за 14 декабря на каторгу,[2201] к удивлению всех членов Совета, знавших, что Александр Чернышев, участвуя в суде над декабристами, более всех старался погубить Захара.[2202] Растопчин высказался за передачу имений сосланного Александру Чернышеву. Когда же у Растопчина спросили,[2203] на чем он основывает свое мнение, он сказал, что существует старинный обычай, по которому палач всегда получает кушак и шапку казненного.

Чернышев знал, что[2204] его не любят. Но никак не думал, что его не любят и презирают за то, что он подл и гадок. Напротив, он думал, что его не любят за[2205] его успехи и ему завидуют.

Думал он это, потому что он завидовал всем, стоящим выше его. Так он завидовал Воронцову и за уважение, которым Воронцов пользовался у Николая, и за богатство, и за благородный тон Воронцова, который Чернышев никак не мог усвоить.[2206] И потому он особенно ненавидел Воронцова и старался где мог вредить ему.

В прошлом докладе о кавказских делах[2207] ему удалось вызвать неудовольствие[2208] Николая на небрежность[2209] кавказского отряда, подвергшегося неожиданному нападению[2210] горцев и понесшего большие потери. Теперь он[2211] намеревался представить с невыгодной стороны распоряжение Воронцова о Хаджи-Мурате. Для этого[2212] он хотел внушить государю, что оставление Хаджи-Мурата в Тифлисе,[2213] в близости гор, была[2214] ошибка[2215] Воронцова,[2216] всегда, особенно в ущерб русским, покровительствующего туземцам.[2217] Чернышев хотел представить дело так, что[2218] Хаджи-Мурат мог выйти только для того, чтобы, высмотрев наши средства обороны, бежать и воспользоваться при нападении на нас тем, что он видел. По мнению Чернышева Хаджи-Мурата надо было доставить в Россию и воспользоваться им уже тогда, когда его семья будет выручена из гор и можно будет увериться в его[2219] преданности.[2220]

Но план этот, который мог изменить[2221] судьбу Хаджи-Мурата, не удался Чернышеву.[2222] Николай[2223] не принял предложения Чернышева,[2224] а, напротив, одобрил распоряжение Воронцова, надписав на донесении: «хорошее начало». 2 января[2225] Николай не принял бы какое бы ни было и от кого бы то ни было предложение[2226] только из чувства противоречия; тем более он не был склонен принять предложение презираемого им Чернышева.

Николай в это утро был[2227] в том мрачном расположении духа, в котором он бывал всё чаще и чаще, чем дальше подвигалось его царствование и чем всё могущественнее становилась его власть и чем величественнее[2228] он представлялся тогда людям. «Что велико перед людьми, то мерзость перед богом», и такою ужасной мерзостью перед Богом было тогдашнее величие Николая.

Вся жизнь его[2229] со времени вступления на престол была[2230] ложью и человекоубийством.

[2231]Ложь[2232] вела к человекоубийству, человекоубийство для своего сокрытия требовало лжи. Так что ложь и человекоубийство с увеличением могущества Николая не только не уменьшались[2233] и даже не[2234] останавливались на той ступени, которой достигли, но постоянно увеличивались и увеличивались.[2235]

Царствование его началось ложью о том, что он, играя роль, уверял всех при всяком удобном и неудобном случае, что он[2236] не знал того, что Александр назначил его наследником, а это была ложь, и что он не хочет царствовать,[2237] боится тяжести власти,[2238] а это была еще более очевидная ложь. Властолюбивый, ограниченный и потому самоуверенный и необразованный, грубый солдат, он[2239] любил власть,[2240] интересовался, жил только властью, одного желал — усиления ее, и потому не мог не желать, страстно желать царствования. Его присяга Константину, который по своему браку на польке, по своему отказу и по[2241] акту, составленному Александром,[2242] не мог царствовать, была только[2243] играние роли и ложь,[2244] которая, если и могла быть причиной смуты,[2245] нужна была ему для выставления[2246] рыцарского благородства его характера. Но явная ложь, которую он говорил тогда, сделалась жестокою карающею правдою после[2247] 27 лет его ужасного царствования. Та тяжесть власти, от которой он тогда на словах отказывался, всеми силами души стремясь к ней, к концу его царствования и жизни сделалась действительною, ужасною, давящею тяжестью, которая делала его непоправимо глубоко и одиноко несчастным.

Он не мог признать своих ошибок после 27 лет упорства в них, а между тем, чем больше он упорствовал в них, тем больше он чувствовал себя несчастным. И у него не было никакого утешения,[2248] никакого[2249] дела, которое бы он мог в глубине души считать важным и которое бы радовало его. Семьи не было. Несмотря на лживые отношения[2250] уважения и любви к жене, он грубо удовлетворял похоть, кроме Нелидовой, с первой подвернувшейся женщиной и знал, что жена его знает это и потому не может быть женой-другом ему, таким, каким она была ему первое время. Отношения их были ложь. Дети? Старший[2251] занимал его, как наследник, но он видел, что он уже судит отца и[2252] ждет своего царствования для того, чтобы не продолжать, а разрушать то, что сделал отец. Ненавистные либеральные мысли[2253] проникли к нему. Он не только любил, читал глупые стихи, но курил папиросы.

Друзья, помощники? Но это всё были негодяи, начиная с Чернышева до Клейнмихеля. Даже самые лучшие в сущности были подлые льстецы, боявшиеся его и готовые предать его, если бы было выгодно.[2254] Он[2255] сердился на то, что это так, не понимая того, что служить ему в его[2256] грубом властвовании могли только ничтожные и грубые люди.

Единственный друг и не подлый был брат Михаил и любивший и веселивший его своими шутками. Но[2257] он умер, и никого не осталось.

Религия? Но ведь вся эта религия была в его власти, и потому опереться на нее значило опереться на самого себя.[2258] Науки, искусства? Но науки были только орудия разрушения того порядка,[2259] который он завел и поддерживал. Почти то же были искусства; драматическое искусство было средство развенчивать героев и великих людей, поэты были беспокойные, вредные люди. Из наук была только одна нужная наука: наука военная, а из искусств веселая музыка: марши, рыси и водевили. Но и то и другое уже надоело.

Власть? Власть была всемогуща в России, но к этому уже он так привык, что эта власть не радовала уже его; но власть в принципе, власть в Европе была бессмысленно подорвана и революцией 48 года и избранием Наполеона III и, главное, конституцией, которую шурин, прусский король, согласился дать народу. Власть, единственно поддерживающая его и поднимающая его выше нравственности и[2260] здравого смысла, власть эта в принципе начинала колебаться.[2261]

Когда он теперь оставался один: — в постели под своим знаменитым плащом,[2262] глядя на свои длинные члены, или когда он ходил[2263] один гулять, у него[2264] в груди было тяжелое, мучительное[2265] чувство. Он не думал и не вспоминал о тех тысячах забитых по его воле палками людей, о разоренных семьях поляков, декабристов,[2266] умирающих в каторге; он не думал, не вспоминал о них но[2267] в глубине души его жило это невысказанное сознание, и, когда оно просилось наружу, он вслух говорил первые случайно попавшиеся слова, и иногда прямо то, что чувствовал,[2268] он говорил: «Не позволю», «не хочу», или говорил: «Да, да»,[2269] или: «Ну что ж, ну что ж?», «Так и надо».[2270] Или говорил какую нибудь фамилию: «Любощинский[2271], Любощинский», или какую нибудь фамилию актрисы или танцовщицы.

Он был мрачен. И сделалась эта перемена так незаметно, что нельзя было сказать, когда это началось.[2272]

Начало жизни Николая было особенно, исключительно счастливо.

Самое рождение Николая, — сына после четырех дочерей, было счастьем для матери[2273].

Старшие сыновья ее, Александр и Константин, были отняты от нее ее распутной свекровью. Теперь же у нее был опять сын, которого она уже не[2274] отдаст великой блуднице и мужеубийце, незаконно занимающей[2275] место ее мужа. И это была большая радость, тем большая, что ребенок, как ребенок, был красоты необыкновенной: большой, сильный, с пухлыми перетянутыми ниточками ручками и ножками.[2276] Приехавшая на другой день рождения в Царское село Екатерина подняла внука к свету и завистливо покачала головой.

Рождение Николая была радость его матери, всё же детство его было его радостью. Он[2277] рос здоровый, сильный, беззаботный и свободный.

* № 148 (рук. № 62).

К удивлению всех членов Совета, знавших, что Александр Чернышев более всех других старался погубить Захара Чернышева, участвуя в суде над декабристами, Растопчин высказался за передачу имений сосланного Александру Чернышеву. Когда же у Растопчина спросили, на чем он основывает свое мнение, он сказал, что существует старинный обычай, по которому палач всегда получает кушак и шапку казненного.

Чернышев знал это, знал, что его вообще не любят, но никак не думал, что его не любят[2278] за[2279] его недостатки. Напротив — он думал, что его не любят за его высокие качества, доставившие ему успех, которому завидуют.

Думал он это, потому что он завидовал всем стоящим выше его. Так он завидовал Воронцову и за[2280] расположение к нему Николая, и за его богатство, и за[2281] благородный аристократический тон Воронцова, которого Чернышев никак не мог усвоить, и за всеобщее уважение, которым пользовался Воронцов. И потому[2282] Чернышев насколько мог старался[2283] вредить[2284] Воронцову. В прошлом докладе о кавказских делах ему удалось вызвать неудовольствие Николая на небрежность одного кавказского отряда, подвергшегося неожиданному нападению горцев и понесшего большие потери.

Теперь он намеревался представить с невыгодной стороны распоряжение Воронцова о Хаджи-Мурате.[2285] Он хотел внушить государю, что оставление Хаджи-Мурата в Тифлисе, в близости гор, была ошибка Воронцова, всегда в ущерб русским особенно покровительствующего туземцам. Чернышев хотел представить дело так, что выход Хаджи-Мурата[2286] есть хитрость. Что Хаджи-Мурат только для того, чтобы высмотреть наши средства обороны, вышел к нам и, узнав всё, что ему нужно, бежит[2287] в горы. По мнению Чернышева Хаджи-Мурата надо было доставить в центр России и воспользоваться им уже тогда, когда его семья будет выручена из гор и можно будет увериться в его преданности. План этот[2288] не удался Чернышеву.[2289]

В утро 3 января Николай[2290] был особенно не в духе и не принял бы какое бы ни было и от кого бы то ни было предложение только из чувства противоречия, тем более он не был склонен принять [предложение] презираемого им Чернышева. Так что благодаря дурному расположению духа Николая Хаджи-Мурат остался[2291] на Кавказе[2292] и судьба его не изменилась так, как она могла бы измениться, если бы Чернышев делал свой доклад в другое время.

* № 149 (рук. № 63).

О разоренных семьях поляков, о лучших людях России, декабристах, умирающих в каторге, он не думал, не вспоминал о них, но в глубине души его жило невысказанное сознание чего то недоделанного, недосказанного, неясного и дурного. И когда это сознание прорывалось наружу, он вслух говорил первые попавшиеся слова.[2293] Или он[2294] повторял последние сказанные ему слова, или говорил какую нибудь фамилию чиновника, офицера, актрисы, танцовщицы — «Любощинский, Любощинский»[2295] или «Копервейн, Копервейн». И, прислушиваясь к тому, что он говорил, он отвлекался от того сознания, которое просилось наружу.

Несмотря на всё то величие, которым он был окружен, Николай теперь, после 27-ми лет царствования, был[2296] глубоко, непоправимо и одиноко несчастлив. Истинное счастье человека только в соответствии его жизни с[2297] тою волею, которая послала человека в жизнь, с волею Бога,[2298] с законом жизни, указываемым человеку его совестью. Чем дальше расходится жизнь человека с волею Бога, с законом жизни, тем человек несчастливее. Жить же несогласно с законом жизни может человек только тогда, когда он свое отступление от закона прикрывает ложью. И потому, чем больше лжи в жизни человека, тем он несчастнее и тем больше в душе человека сознание того, что есть в нем что то, чего, как разлагающегося трупа, не надо касаться. Только вполне святые, не отступающие от воли Бога, могут быть совершенно свободны от лжи перед самими собой. В душе же простых смертных есть всегда, хотя в самой малой степени, осадок нераспутанной, скрываемой от самого себя лжи.

Чем больше этот осадок, тем человек несчастливее. Осадок этот был огромен в душе Николая.

[2299]Вся жизнь его со времени вступления на престол была сплошною ложью.[2300] Ложь же вела к человекоубийству, человекоубийство для своего сокрытия требовало еще большей лжи.[2301]

Царствование его началось ложью о том, что он, играя роль, уверял всех при всяком удобном и неудобном случае, что он не знал того, что Александр назначил его наследником. Это была ложь. Уверения его о том, что он не хочет царствовать, боится тяжести власти,[2302] была другая, еще более очевидная ложь. Властолюбивый, ограниченный, необразованный, грубый, и потому самоуверенный[2303] солдат, он не мог не любить власти и интересовался только властью, одного желал: усиления ее.[2304] Его присяга Константину, который по своему браку на польке, по своему отказу и по акту, составленному Александром, не мог царствовать, была только играние роли и ложь, которая[2305] нужна была ему для выставления своего мнимого рыцарского благородства.[2306] Но явная ложь, которую он говорил тогда, сделалась жестокою, карающею правдою, после 27-ми лет его ужасного царствования. Та тяжесть власти, от которой он тогда на словах отказывался, всеми силам души стремясь к ней, к концу его царствования и жизни сделалась действительно ужасною, давящею тяжестью.[2307]

* № 150 (рук. № 65).

[2308]Жить совершенно свободно и радостно может только тот человек, который не отступает в своей жизни от[2309] закона жизни, от той воли, которая послала его в жизнь. И так жить могут только святые, не отступающие от воли Бога; простые же не святые люди всегда более или менее отступают от закона жизни и смутно чувствуют это.[2310]

Жить же несогласно с законом жизни может человек только тогда, когда он свое отступление от закона жизни прикрывает ложью.[2311] Скрывая же ложью[2312] свое отступление от закона, человек еще дальше отступает от закона. Отступая же от закона, нуждается в еще большей, более густой, скрывающей его грехи лжи. Хорошо, когда ложь эта признается только теми, кто нуждается в ней, но не признается и обличается всеми окружающими. Такую ложь сознает тот, кому она нужна, и перестает верить в нее и старается исправить то свое отступление от закона жизни, которое прикрывалось этой ложью. Но бывает положение, в котором ложь эта не только признается, но усиливается всеми окружающими. И тогда ложь, вызывая отступления от закона, вызывающие увеличение лжи, растет как снежный ком и доходит до ужасающих размеров, подвергая человека, пользующегося этой ложью, до всё большего и большего отступления от закона и истины и до состояния полного сумашествия и глубокого душевного страдания.

Такова была жизнь Николая I после 27-ми лет царствования. Несмотря на всё внешнее величие, равного которому не было в то время в Европе, он был глубоко, непоправимо и одиноко несчастлив.

Вся жизнь его со времени вступления на престол была сплошным отступлением от закона жизни всякого человека и потому сплошной ложью.[2313]

Царствование его началось ложью о том, что он, играя роль, уверял всех при всяком удобном и неудобном случае, что он не знал того, что Александр назначил его наследником, и что он не желал престола. Это была ложь.[2314] Властолюбивый, ограниченный, необразованный, грубый и потому самоуверенный солдат, он не мог не любить власти и интересовался только властью, одного желал: усиления ее. Его присяга Константину,[2315] из которой он и его льстецы сделали потом подвиг самоотвержения, была вызвана страхом. Не имея в руках акта престолонаследия и не зная решения Константина, провозглашение себя императором подвергало его опасности быть свергнутым, убитым, и он должен был присягнуть Константину. Когда же Константин опять отказался, вспыхнул мятеж, состоящий в том, что люди хотели[2316] облегчить то бремя, которое будто бы так тяготило его. И на это он ответил картечью, виселицами и каторгой лучших русских людей. Ложь вызвала человекоубийство. Человекоубийство вызвало усиленную ложь.

Но явная ложь, которую он говорил тогда, уверяя, что тяготится властью, сделалась жестокою, карающею правдою после 27-ми лет его ужасного царствования.

Та тяжесть власти, от которой он тогда на словах отказывался, всеми силами души стремясь к ней, к концу его царствования и жизни сделалась действительною, ужасною, давящею тяжестью. Он не мог признать ложным тот путь, по которому он шел в продолжение 27-ми лет, а, между тем, продолжая итти по этому пути, он чувствовал себя всё более и более несчастливым. И у него не было никакого утешения.

Семьи не было. Несмотря на лживые отношения уважения и любви к жене, он грубо удовлетворял похоть, кроме Нелидовой, с первой подвернувшейся женщиной, и знал, что жена его знает это и потому не может быть женою-другом ему, таким, каким она была ему первое время. Отношения их были ложь.

Дети? Старший занимал его, как наследник, но он видел, что он уже судит отца и ждет своего царствования для того, чтобы не продолжать, а разрушать то, что сделал отец. Ненавистные либеральные мысли проникли к нему. Он не только любил, читал глупые стихи, он даже курил папиросы, и нельзя было остановить его.

Друзья, помощники? Но это всё были негодяи, начиная с Чернышева до Клейнмихеля. Даже самые лучшие, в сущности, были подлые льстецы, боявшиеся его и готовые предать его, если бы было выгодно. Он сердился на то, что это так, не понимая того, что служить ему в грубом властвовании могли только ничтожные и грубые люди.

Единственный друг и не подлый был брат Михаил, и любивший и веселивший его своими шутками. Но он умер, и никого не осталось.

Религия? Но ведь вся эта религия была в его власти, и потому опереться на нее значило опереться на самого себя.

Науки, искусства? Но науки были только орудия разрушения того порядка, который он завел и поддерживал. Почти то же были искусства: драматическое искусство было средство развенчивать героев и великих людей; поэты были беспокойные, вредные люди. Из наук была только одна нужная наука — наука военная, а из искусств — веселая музыка, марши, рыси и водевили, но и то и другое уже надоело.

Власть? Власть была всемогуща в России, но к этому уже он так привык, что эта власть не радовала уже его; но власть в принципе, власть в Европе была бессмысленно подорвана и революцией 48-го года, и избранием Наполеона III, всеобщим голосованием, конституцией, которую шурин, прусский король, согласился дать народу. Власть, единственное поддерживающее его и поднимающее его выше нравственного и здравого смысла, власть эта в принципе начала колебаться.

Вся жизнь его, от того страшного часа, когда[2317] он дал приказ стрелять картечью в толпу на Сенатской площади, было одно сплошное ужаснейшее преступление.

* № 151 (рук. № 68).

Николай с первого дня своего рождения и до последних лет своего царствования, в продолжение 50-ти слишком лет, был необыкновенно счастлив в том мирском смысле счастья, которое понимается как удовлетворение своих желаний, здоровье, богатство, высокое положение и успех в предприятиях.

Самое рождение Николая, сына после 4-х дочерей, было большим счастьем для матери,[2318] лишенной своих старших сыновей Александра и Константина, которые были[2319] взяты[2320] Катериной,[2321] и потому было счастье[2322] и для ребенка, который сделался любимцем своей[2323] матери.

Другое счастье было то, что ребенок был красоты необыкновенной: —[2324] большой,[2325] полный, белый, с пухлыми перетянутыми ниточками ручками и ножками.

Ребенок был так хорош, что, приехавшая на другой день в Царское село, Екатерина,[2326] поднеся внука к свету, завистливо покачала головой, как бы задумавшись о том, не взять ли себе и этого внука, но[2327] внук громко сердито закричал, и она отдала его и не взяла его. Не взяла она его потому, что он был ей не нужен. Старшим было 18 и 17 лет. Александра она только что женила и ожидала от него потомства. Она собиралась женить и второго и потому и не могла думать о том, чтобы этот[2328] ребенок понадобился ей как наследник. И это было счастье Николая. Он остался на руках у обожавшей его матери и у доброй Ливен, с преданной любовью ухаживавшей за ним и баловавшей его.

[2329]Ему было 5 лет, когда убили его отца. И эта[2330] смерть (он только гораздо после узнал, что Павел был убит) прошла для него незамеченной.

Был ясный весенний день, и они[2331] с братом Михаилом[2332] приготавливали кораблики, которые они намеревались пустить по весенним ручьям, когда мать с заплаканными глазами пришла в их комнату[2333] и,[2334] дрожа челюстью, сказала, что[2335] отец их умер.[2336] Миша ничего не понял, но[2337] понял[2338] то, что мать страдает,[2339] подошел к ней и, взяв ее за большую руку, прижался к ней; Николай испуганными глазами смотрел на нее, смутно понимая уже,[2340] что слово: умер — значит что-то страшное.

Мать взяла его за[2341] голову и прижала к себе, и заплакала. И мальчик также заплакал.

[2342]Но через четверть часа они с веселым криком уже бежали за корабликами, которые, качаясь и перегоняя ледышки, спускались по быстрому ручью, вытекавшему из под моста.

Смерть отца не только не омрачила детство Николая, но сделала его более счастливым. Вместо страшного отца, иногда кричавшего на мать и на них, они стали часто видать старшего ласкового брата, императора Александра, которого мать их научила называть вторым отцом.

Еще Павел сделал Николая шефом Кирасирского полка и потом Измайловского, и ребенок знал мундиры этих полков, радовался, когда видел их, и был счастлив, когда его нарядили в мундирчик Измайловского полка.

У него было и ружьецо и сабелька, и он маршировал и делал ружейные приемы и командовал своим братом и товарищами: Адлербергом, Вельегорским и др. И так как он был и сметлив, и ловок, и памятлив на военное дело, то он всё это делал отлично, лучше других и был счастлив этим.

Отрочество Николая было такое же счастливое, как и детство.

* № 152 (рук. № 69).

Тот, кто заведывал шалостями Николая, свез из маскарада эту девушку в то место, где происходили[2343] такие свидания Николая, и Николай[2344] более двух часов[2345] [провел] с этой новой, одной из сотен любовниц. И сначала она очень понравилась ему. Но тут же, в конце свидания, он увидал, что, кроме ее любви к нему (он не сомневался в том, что все женщины должны были любить его), он увидал, что ей нужно и обеспечить свое положение и положение своей старой матери. И когда он удовлетворил свою похоть, — ему стало скучно. Всё одно и то же: и те же восторги, и те же слезы, и те же корыстные замыслы, более или менее искусно скрытые.

Когда он в эту ночь вернулся в свою комнату[2346] и лег на узкую жесткую постель, которой он гордился, и покрылся своим плащом, который он считал — и так и говорил — столь же знаменитым, как шляпа Наполеона,[2347] он долго не мог заснуть.

* № 153 (рук. № 70).

Опять то мучительное чувство, которое томило его вчера ночью, поднялось в нем, и он заговорил вслух слова, которые ему сказала вчера его девица: «Je vous aime d’un amour infini... infini»,[2348] повторял он, не думая о том, что говорил, но заглушая свое чувство внимания к тому, что он говорил. На углу стоял часовой, сделавший на караул. Николай взглянул на него и не одобрил его вскидку. «Это не то! — подумал он. — Не так учил Михаил». И он вспомнил[2349] недавно умершего брата, и нежное и грустное чувство охватило его.

«Да, он один понимал и любил меня. А эти все», — он вспомнил своих приближенных: Клейнмихеля, Орлова, Бенкендорфа[2350] и покачал головой. — «Он один точно любил меня. А эти?[2351] да и все люди[2352] toute cette canaille».[2353] Николай презирал и часто ненавидел всех людей. Он считал всех людей такими же, как те, которые окружали его. А те, которые окружали его, не могли не быть[2354] подлыми, и потому он всех считал подлыми.

«Да, один был Михаил. И как он знал и любил военное дело! Уж нет таких. Да... Что бы была без меня Россия?» сказал он себе, почувствовав опять приближение мучительного чувства и, выпятив грудь, пошел дальше.

Возвращаясь домой, он увидал у Салтыковского подъезда дожидавшуюся карету с придворным красным лакеем, только что въехавшую под арку. Он узнал карету Елены Павловны.

«Дура!» подумал он, вспомнив, как она на днях искусно наводила разговор на необходимость образования, очевидно намекая на недавнее распоряжение об ограничении числа студентов.

«Им мало трехсот болтунов в каждом университете! Им хотелось бы, чтобы все только разговаривали. Науки! болтовня вот их наука. А чем меньше болтовни, тем лучше». — Николай был уверен в том, что для блага России нужна власть — его власть, а что все науки, вообще образование, враждебны и должны быть враждебны такой власти. Он это чувствовал и потому сознавал силу своей власти, не нуждался в уступках образованию, как делают это государи с слабою властью, а поступал совершенно логично, уничтожая всякое образование во имя власти. Он руководил жизнью России и знал, что нужно, и потому всякие рассуждения о том, что нужно для России, была бесполезная болтовня, которой чем было меньше, тем лучше. А Елена Павловна любила эту болтовню, щеголяла ей. За то он не любил ее.

Всходя на ступеньки крыльца мимо другого вытянувшегося с ружьем на караул часового, Николай набрал воздуха в выпяченную грудь, желая подбодриться.

* № 154 (рук. № 70).

Он узнал карету Елены Павловны. И ее присутствие, как всегда, было ему неприятно. «Для России нужна не та болтовня о науках и поэтах, которой она занимается, а нужно одно: власть».

* № 155 (рук. № 70).

После обеда Николай ездил в балет, где в трико маршировали сотни обнаженных женщин, потом ужинал и делал вид, что не замечает недовольства Нелидовой, знавшей про его вчерашнее похождение.

* № 156 (рук. № 70).

Он долго не мог заснуть и думал, как и всегда, только о себе: о том, какой он красивый, мудрый, великий человек и как мало еще понимают его. И ему хотелось еще что нибудь сделать такое, что заставило бы всех людей больше преклоняться перед ним и признать его сверхъестественное величие. А этого не было, и в груди у него было тяжелое, мучительное чувство. Он не думал и не вспоминал о тех тысячах погубленных им людских жизнях. Он не думал, не вспоминал о них, но в глубине души его жило невысказанное, тяжелое чувство, которое он не мог заглушить только сознанием своей власти. От этого ему так хотелось еще большего, как можно большего величия.

И, вспомнив все его благодеяния, которыми он осыпал Россию, он успокоился и стал засыпать.

* № 157 (рук. № 70).

Возвращаясь домой, чувствовал во всем теле ту же усталость, в голове тот же туман. И ему стало досадно, и он рассердился. Рассердившись же, тотчас же нашел тот предмет, на который он мог направить свой гнев, предметом этим была теперь Елена Павловна.

* № 158 (рук. № 70).

Вопрос о воровстве мало интересовал его, — Николай был уверен, что воруют все. И в последнее время махнул рукой на это воровство, признав невозможность искоренить его. Он знал, что надо будет наказать теперь интендантских чиновников и решил отдать их всех в солдаты, но знал тоже, что это не помешает тем, которые займут место уволенных, делать то же самое. Так что самый вопрос о воровстве не интересовал его. Интересовала его как и во всем только одна его личность. И в этом случае его интересовал только[2355] он сам.

— Видно, у нас в России один только честный человек, — сказал он.[2356]

* № 159 (рук. № 70).

— Польского происхождения и католик, — отвечал Чернышев, слегка пожимая плечами густые золотые эполеты, как бы выражая этим то, что ничего другого и нельзя ожидать от поляка католика.

Николай нахмурился. Он многое ненавидел, но более всего ненавидел поляков, ненавидел их в той мере зла и жестокости, которые он совершал над ними.

* № 160 (рук. № 70).

Кратко и решительно распорядился о передвижении дивизий из одной губернии в другую, приказав написать об этом Паскевичу.

* № 161 (рук. № 76).

Томились и гибли в казематах, острогах, каторге, ссылке десятки тысяч поляков, опять лучших людей своего общества, только за то, что они хотели жить соответственно вековым преданиям своего народа и не подчиняться грубым[2357] поставленным над ними солдатам, требовавшим от них[2358] отречения от всего дорогого их сердцу и считавшегося самым святым и драгоценным.

Умирали забитые на смерть палками крестьяне за то, что исповедывали веру отцов и не признавали себя перешедшими в ту веру, в которую зачисляло их начальство.

Гибли сотни тысяч солдат в бессмысленной муштровке на учениях, смотрах, маневрах и на еще более бессмысленных жестоких войнах против людей, отстаивающих свою свободу то в Польше, то в Венгрии, то на Кавказе.

Всё это делалось по воле этого одного человека. Но как ни страшны были те физические страдания людей, причиной которых был этот один человек, страшнее, ужаснее всего было то огрубение нравов, то зачерствение сердец людских, то уменьшение любви, которое предсказывается в евангелиях, которое произвел этот человек.[2359] Он, несомненно он, был виновником всего этого. Он был очевидным виновником этого, потому что, не прикажи он, не засекли бы несчастного студента академии, не повесили бы Рылеева, Пестеля, не казнили, не ссылали, не разоряли бы поляков, не засекали бы солдат. Если что и делалось не по его прямому приказу, то все-таки он требовал, чтобы это делалось, он мог остановить, прекратить то, что делалось. И если он не останавливал, не прекращал, то он был очевидным виновником всех совершавшихся злодейств. Да, он был ужасным злодеем. Но он ли один был виновен в этом? Легко обвинять его, имея в виду только его поступки. Но стоит вспомнить про его жизнь, про его прошедшее, детство, молодость, для того, чтобы убедиться, что он не мог быть иным, как такой, какой он был.

Вся жизнь Николая была приготовлением к тому, что он сделался тем[2360] странным, ужасным существом, с извращенными до такой степени умом и сердцем, что в нем не оставалось ничего человеческого.

* № 162 (рук. № 79).

Да, он был ужасным злодеем, но разве он или кто бы то ни было мог быть иным, занимая то место, которое он занимал, и в то время, когда он занимал его? Разве лучше был называемый им своим благодетелем его лживый, сластолюбивый,[2361] жестокий фарисей, его «благословенный» брат,[2362] отцеубийца, посредством[2363] Аракчеева забивавший на смерть тысячи людей и говоривший,[2364] что он уложит трупами дорогу от Чудова до Петербурга, прежде чем согласится отступиться от нелепой мысли военных поселений?

[2365]Если и лучше был по душе его несчастный и безумный отец, то не лучше он был по своим сумашедшим поступкам, приведшим его к плачевному концу. Конечно, в сто раз хуже была его ужасная мужеубийца, блудница бабка, любившая только себя, свое глупое тщеславие и мерзкую старческую похоть, которой потворствовали и которую восхваляли все окружающие ее. Не лучше был, конечно, и глупый немец дед, ошалевший, как и все они, от власти и сопутствующей ей лести, убитый любовниками своей распутной жены. Таковы же были все те распутные, глупые и безграмотные бабы, бабы и девки, которые царствовали до него. Таков же был тот ужасный развратник, пьяница, сифилитик и[2366] безбожник и злодей, собственноручно для забавы рубивший головы стрельцам и с крестом, сделанным из чубуков[2367] в виде... и с ящиком для штофов водки, сделанным в виде Евангелия, ездивший по народу кощунственно славить Христа. Таков был и едва ли не хуже всех тот знаменитый, восхваляемый[2368] Петр, который представлялся образцом для всех последующих царей.[2369]

Раз народ находился в том состоянии, что для общественной жизни его ему нужно[2370] и возможно покоряться одному человеку, должны[2371] быть[2372] люди, настолько извращенные умами и закаменелые сердцами, чтобы они могли быть людьми, управляющими другими, и могли совершать те жестокие дела, которые нужно совершать над людьми, чтобы управлять.

* № 163 (рук. № 80).

В то время, как Николай, сидя в литерной ложе Большого театра,[2373] любовался в одно и то же время и фрунтовой выдержкой балерин, сразу поднимавших 80 мускулистых обтянутых трико ног, любовался и самыми женскими формами этих балерин,[2374] в это самое время сотни, тысячи, десятки тысяч людей — матери, жены, отцы, дети мучались, неся страшные нравственные и телесные страдания по распоряжению этого одного[2375] человека.

Томились годами, сходя с ума и умирая от чахотки в казематах крепостей, добрые, образованные, умные,[2376] лучшие русские люди, виновные в том только, что они хотели[2377] избавить Россию от грубого своеволия Аракчеевых и им подобных и, в ущерб своим выгодам, дать свободу миллионам и миллионам рабов, обращенных в животное состояние бесчеловечными помещиками. Томились и гибли в казематах, острогах, ссылке десятки тысяч поляков, опять лучших людей своего общества, только за то, что они хотели жить соответственно вековым преданиям своего народа,[2378] любили свое отечество и готовы были пожертвовать всем для достижения этой цели.

Умирали забитые на смерть палками[2379] тысячи людей за то, что они исповедывали веру отцов и не признавали себя перешедшими в ту веру, в которую зачислило их начальство.

Гибли сотни тысяч солдат — в бессмысленной муштровке на учениях, смотрах, маневрах и на еще более бессмысленных жестоких войнах против людей, отстаивающих свою свободу в Польше, в Венгрии, на Кавказе. Всё это делалось по воле этого одного человека.[2380]

Он, несомненно он, был виновником всего этого,[2381] и он не мог не знать этого, потому что знал, что[2382] все эти ужасы делались по его приказанию. Если же что делалось и не по прямому его приказанию,[2383] то[2384] он мог остановить, прекратить то, что делалось. И если он не останавливал, не прекращал, то он[2385] не мог не знать, что он был виновником всех совершившихся злодейств. Он был несомненно виновником ужасных совершающихся злодейств, и вместе с тем он был вполне искренно уверен, что он не только не был злодеем, но был благодетель своего народа и всего человечества, самоотверженно служащий и своему народу и всему человечеству. Как это было? Как мог установиться в душе этого человека этот страшный мрак, заставлявший его принимать свою злодейскую жизнь за подвиг самоотвержения и образец добродетели?

Точно таким же великим считал себя называемый им своим благодетелем его лживый, сластолюбивый,[2386] жестокий фарисей, благословенный брат, отцеубийца, посредством Аракчеева забивавший на смерть тысячи людей, говоривший, что он уложит трупами дорогу от Чудова до Петербурга, прежде чем согласится отступиться от нелепой мысли военных поселений.[2387] И точно таким же считал себя его несчастный и безумный отец,[2388] не только точно такою же, но в сто раз[2389] лучше всех людей мира считала себя его ужасная — мужеубийца, блудница — бабка,[2390] движимая[2391] только тщеславием и мерзкой старческой похотью, которой потворствовали и которую восхваляли все окружающие ее.[2392]

Точно таким же непогрешимым и великим считал себя и глупый немец, дед Николая, ошалевший, как и все они, от власти и сопутствующей ей лести и убитый любовниками своей распутной жены.[2393] Так же[2394] не только не стыдились своей гадкой жизни, но гордились ею все те распутные, глупые и безграмотные бабы и девки, которые царствовали до него[2395] после Петра.

И еще больше был уверен в своем превосходстве над всеми людьми тот[2396], всегда пьяный, развратный сифилитик, безбожник[2397] Петр, собственноручно для забавы рубивший головы стрельцов, с ящиком для штофов водки, сделанным в виде Евангелия, и с крестом, сделанным из чубуков в виде..., ездивший по народу кощунственно славить Христа,[2398] тот,[2399] считавший себя совершенно уверенно благодетелем своего народа.

Так же был уверен в этом Николай.

Раз народ находится в том состоянии, что для общественной жизни его ему нужны властители, готовые мучить, грабить, убивать людей, должны быть и такие люди. Для того же, чтобы люди могли делать эти ужасные дела, они должны быть так извращены умом и сердцем, чтобы не видать всего того зла, которое они делают, и считать добрыми делами те ужасные, жестокие дела, которые нужно совершать над людьми, чтобы управлять ими.

Объяснение этого удивительного явления только одно: «То, что велико перед людьми, то мерзость перед Богом». И не то, что случайно бывает то, что великое перед людьми, то есть люди, стоящие на высоте величия, бывают худшими в мире, людьми, а то, что это вечный, неизменный закон, что стоящий на высоте мирского величия должен быть глубоко развращенный человек и что это не может быть иначе.

Люди властители, управляющие другими, представляются обыкновенно управляемым особенными, выдающимися, великими людьми. Происходит это вследствие лести, которой всегда окружены эти люди и которая продолжается и после их смерти в угоду их наследникам и вследствие естественного стремления подчиняющихся, чтобы уменьшить свое унижение, возвеличить тех, кому они покоряются. В действительности же, как и сказано в Евангелии, «что велико перед людьми, то мерзость перед Богом», люди, властвующие над другими, не только не бывают лучшими людьми, но, напротив, непременно должны быть самыми худшими, самыми развращенными, заблудшими людьми общества и чем выше, тем хуже. Оно и не может быть иначе.

Когда стоящий в строю с палкою в руке солдат бьет проводимого сквозь строй казнимого, нравственная виновность этого солдата почти ничтожна[2400]. Если он откажется бить, его будут бить. И потому нравственная ответственность солдата, бьющего своего собрата,[2401] почти не существует. Офицер, который участвует в[2402] таком деле, уже более ответственен. Правда, он потеряет свое обеспеченное и сравнительно почетное положение, если откажется участвовать в[2403] жестоком деле, но[2404] он не подвергается физическому насилию и может найти средства существования, хотя бы и худшего, помимо офицерства. И потому офицер уже более нравственно ответственен,[2405] и для того, чтобы участвовать в злом деле, оправдывая себя, должен уже подвергнуться нравственному извращению. Чем выше начальник, чем обеспеченнее его положение, чем легче он может устроить свою жизнь, отказавшись от участия в казни, тем он нравственно ответственнее, тем[2406] ум и сердце его должны быть извращеннее. Человек же, как государь, который ничего не теряет, отказавшись от казни, жестокого, злого дела, и ничего не выигрывает от него, и вместе с тем дозволяет, требует, предписывает злые дела, как предписывал Николай казнь студента и тысячи других[2407] злых дел, должен быть[2408] существом с совершенно извращенным разумом и закаменевшим сердцем.

И таковы были и есть все властители и тем больше, чем они самовластнее, и таков был в высшей степени и Николай Палкин, как прозвал его истерзанный им народ русский.

Для того, чтобы в то время во главе русского народа стоял один человек, нужно было, чтобы этот человек был существо, потерявшее всё человеческое, лживое, безбожное, жестокое, невежественное и тупоумное, и который бы не только не знал этого, но был уверен, что он рыцарь правдивости и честности, мудрый правитель, благодетель своего народа.

И таков был Николай Палкин. Он и не мог быть иным. Вся жизнь его была приготовлением к этому.

* № 164 (рук. № 81).

Решение судьбы Хаджи-Мурата так же,[2409] как всех тех[2410] сотен тысяч[2411] жителей Кавказа, которых[2412] разоряли[2413] и убивали русские люди, поставленные в необходимость это делать, исходило из Петербурга, из высшей власти[2414] русских, и ее слуг и помощников, управляющих Россией, т. е. 60 миллионами[2415] людей — мужчин, женщин и детей всех возрастов и состояний. Вершиною этой власти был в то время[2416] здоровый, сильный, ловкий физически и[2417] непросвещенный, тщеславный,[2418] испорченный лестью и властью самоуверенный 56-летний человек, Николай Павлович, дошедший в то время 1852 года до вершины своей власти и своего самообожания.

* № 165 (рук. № 75).

Глупый, как ему показался, ответ ученика рассердил его. Рассердившись же, всё уже, что останавливало его внимание, сердило его.

Стоявший на углу часовой сделал на караул. Николай взглянул на него и не одобрил его вскидку. «Это не то, — подумал он, — не так мы это делали с Мишелем».

И он вспомнил недавно умершего брата Михаила Павловича, и досадное и страшное чувство смерти охватило его.

* № 166 (рук. № 75).

То, что он убил и убивал палками тысячи людей, не мешало ему думать, что он благодетельный государь и не применяет смертной казни к заслужившему ее преступнику. Так он в начале своего царствования сам распорядился повешением декабристов, даже сам подробно расписав, какую дробь ударить в барабаны, его любимый музыкальный инструмент, в то время, когда подвезут пятерых казнимых к виселице, и какие ружейные приемы должны сделать войска, когда наденут им на головы мешки, и какие, когда они повиснут за шеи на веревках. Он, распорядившись всем этим, в то самое время как несчастных вешали, молился за них в церкви вместе с своей женой.

* № 167 (рук. № 75).

За Чернышевым и Долгоруким вошел в ленте и штатском мундире маленький пухлый старик с докладом о новых законах, прошедших в Государственном совете. Это был Блудов, друг декабристов, бывший министр, тогда начальник 2-го отделения канцелярии составления законов.

Он принес несколько докладов о новых законах и о комитете цензуры и о цензоре старике, статском советнике, посаженном на гауптвахту за пропущенную статью в журнале, осуждающую распоряжение министра.[2419] Блудов по своим преданиям принадлежал к кружку людей, стремящихся к просвещению, соболезновал распоряжениям Николая, давящим просвещение: ограничение до трехсот числа студентов, запрещение поездок за границу, безумная строгость цензуры, шпионство, ссылки и наказания за печатные и даже изустные слова. Блудов соболезновал этому втайне, с приятелями, строго осуждая эти действия, но явно покорялся. Николай видел это и презирал его за это. Николай инстинктом чувствовал, что необходимая для России власть, такая, какую он имел, не совместима с тем, что Блудов, Елена Павловна, всякие профессора, Trissotin, как он называл их, считали просвещением. И потому он не считал просвещением то, что все считали просвещением, а просвещением считал всё то, что сходилось с его властью и что ему нравилось. И делал он это прямо, открыто. Он видел, что в Европе много властителей считали нужным делать уступки тому, что люди считали просвещением:[2420] одни делали эти уступки из популярничания, как Людовик Филипп, которого он ненавидел, другие из страха перед обществом, как его шурин прусский король, но он для себя и для блага России не считал этого нужным.[2421]

Нужным он считал для себя и для России не университеты, не журналы, не статьи, не науки, не ученых и поэтов, и не просвещение, а дисциплину. И сообразно с этим он требовал только одного: чтобы все безропотно покорялись ему. Больше ничего по его мнению для счастия всех: не только русских, но и немцев, французов, турок и др. ничего не было нужно. Он всё устроит. И потому людей, как Блудов и другие сторонники и защитники просвещения, которые пользовались всеми выгодами власти, возможной только при отсутствии просвещения, а между тем защищали просвещение, он глубоко презирал и никогда не соглашался на их представления, имеющие в виду устранение препятствий к просвещению. Так теперь он не[2422] согласился на ходатайство Блудова об освобождении старика цензора от гауптвахты, а цензурному комитету[2423] <велел сделать строгий выговор.>

* № 168 (рук. № 75).

И, поехав в свое место, не одобряя в душе мероприятий Николая, с последовательностью, точностью исполнил все жестокие и несправедливые меры, предписанные Николаем, стоившие не только спокойствия и блага людей, но их жизней, стоившие не только блага и жизней людей, но развращающие людей, ожесточающие их сердца, уничтожающие самые лучшие человеческие свойства.

* № 169 (рук. № 82).

Продиктовал Лев Николаевич.[2424]

История Хаджи-Мурада такая:

Это был храбрый авариец, который одно время служил русскому правительству. Генералу Клюгенау, стоявшему с русскими войсками в Аварии, было донесено, что Хаджи-Мурад изменяет русскому правительству: Клюгенау велел арестовать и заковать Хаджи-Мурада и привезти его к себе. Но на пути Хаджи-Мурад спрыгнул с высокой скалы, увлекши за собой ведшего его солдата, который убился на смерть; сам же он остался жив, но разбился и сломал ногу. Излечившись, он передался Шамилю и стал служить ему. Был один из самых смелых и храбрых наибов, делал блестящие набеги на русские владения; но, поссорившись с Шамилем, в 1851 году передался русским. Из города Нухи, где ему было назначено жить и где он очень тосковал по своей семье, оставшейся у Шамиля, он бежал в горы и был настигнут казаками, отчаянно защищался с своими мюридами и был убит.

Так как он внушал большой страх кавказским жителям, голову его возили и показывали в разных местах Кавказа.

Событие это случилось во время пребывания Льва Николаевича на Кавказе.

Писано гр. Софией Андреевной Толстой под диктовку Льва Николаевича 28 января 1905 года.

Комментарии А. П. Сергиенко

ХАДЖИ-МУРАТ

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ

I

В 1851 г. двадцатитрехлетний Толстой приехал на Кавказ. Он, конечно, много слышал рассказов о Хаджи-Мурате, считавшемся самым смелым и опасным из всех сподвижников Шамиля. Впоследствии, в одном из вариантов повести, Толстой писал: «Людям, не бывавшим на Кавказе во время нашей войны с Шамилем, трудно себе представить то значение, которое имел в это время Хаджи-Мурат в глазах всех кавказцев», следовательно и в глазах молодого Толстого. Тем не менее, ни в Дневнике, ни в письмах Толстого за первые месяцы его пребывания на Кавказе в 1851 г. имя Хаджи-Мурата не упоминается, как и имя Шамиля.

1 ноября 1851 г. Толстой переехал из станицы Старогладковской в Тифлис. Здесь, в № 89 единственной местной газеты «Кавказ» от 15 ноября 1851 г., было напечатано сообщение «о важном раздоре между Шамилем и Гаджи Муратом», а в № 94 той же газеты от 11 декабря 1851 г. то, что последствием этого раздора был переход Хаджи-Мурата к русским. Газета писала, что «это обстоятельство весьма важное... выгодное», ибо Хаджи-Мурат «был самый смелый, предприимчивый, воинственный и любимый народом из наибов Шамиля».

В момент появления этого газетного сообщения Хаджи-Мурат уже находился в Тифлисе.

В течение десятидневного пребывания Хаджи-Мурата в Тифлисе Толстой был болен и не выходил из дома. Кроме того, он был поглощен работой над первым своим произведением — «Детство». К Хаджи-Мурату тогда он относился отрицательно, что видно из его письма к брату Сергею Николаевичу от 23 декабря 1851 г.: «Ежели захочешь щегольнуть известиями с Кавказа, то можешь рассказывать, что второе лицо после Шамиля, некто Хаджи-Мурат, на-днях передался русскому правительству. Это был первый лихач (джигит) и молодец по всей Чечне, а сделал подлость»[2425].

Имеющиеся данные приводят к выводу, что Толстой не встречался с Хаджи-Муратом. Об этом можно судить по его записи в Дневнике, сделанной в станице Старогладковской 20 марта 1852 г.: «После обеда писал, пришел Дурда... рассказывал мне про стычку Хаджи-Мюрата с Аслан-ханом за мечеть. Интересно бы было их посмотреть».[2426]

Толстой в этой записи, несомненно, имел в виду столкновение Хаджи-Мурата с кумыкскими князьями, происшедшее в феврале 1852 г. в крепости Таш-Кичу, а не в Старогладковской, в которой Хаджи-Мурат в то время не был. Не дают основания для предположения о встрече Толстого со своим будущим героем и его слова в прологе к своей повести: «Мне вспомнилась одна давнишняя кавказская история, часть которой я видел, часть слышал от очевидцев, а часть вообразил себе». Здесь явно речь идет не о самом Хаджи-Мурате, а о некоторых эпизодах кавказской войны, свидетелем которых был Толстой, а также о тех ее участниках и свидетелях, которых Толстой знал лично: Воронцове, Полторацком и др.

II

Впоследствии Толстой не раз вспоминал о Хаджи-Мурате. В статье «Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы» (1862), рассказывая о своей вечерней прогулке со школьниками, Толстой пишет: «Мы разговорились о кавказских разбойниках. Они вспомнили кавказскую историю, которую я им рассказал давно, и я стал опять рассказывать об абреках, о казаках, о Хаджи-Мурате»[2427]. Из этого видно, что Толстой делился со своими учениками воспоминаниями о Кавказе и Хаджи-Мурате уже не в первый раз.

Находясь на Кавказе, Толстой изучал жизнь горцев, их быт, нравы, фольклор. Он первый из русских писателей и исследователей записал образцы горских песен.[2428] С годами его интерес к Кавказу не ослабевал. В 1875 г. он достал издание «Сборник сведений о кавказских горцах» (неполный экземпляр: вып. I, II, IV, VI, VII — хранится в библиотеке Ясной Поляны) и писал А. А. Фету в октябре: «Читал это время книги, о которых никто понятия не имеет, но которыми я упивался. Это сборник сведений о кавказских горцах, изданный в Тифлисе. Там предания и поэзия горцев и сокровища поэтические необыкновенные. Хотелось бы вам послать. Мне, читая, беспрестанно вспоминались вы. Но не посылаю потому, что жалко расстаться. Вот вам образчик». К письму был приложен слегка измененный Толстым текст песни «Высохнет земля на могиле моей».[2429] Чтение сборника в 1875 г. не было связано с какой-либо работой Толстого. Его интересовал тогда исключительно кавказский фольклор, и соответственно этому им были отмечены в сборнике песни, сказки, пословицы. Выпуск VII должен был напомнить ему о Хаджи-Мурате, где это имя неоднократно упоминается.

Повидимому, Толстой перечитывал и в последующие годы «Сборник сведений о кавказских горцах», так как в 1886 г. рекомендовал H. Н. Иванову написать басню «Блоха и муха» по сюжету из этого издания, вып. IV, «Природа и люди Закатальского округа», стр. 56.[2430]

Толстой всегда следил за историческими журналами и, видимо, еще в 1881 г. прочитал опубликованные в № 3 журнала «Русская старина» новые материалы о Хаджи-Мурате.

В 1883 г. в журнале «Исторический вестник» появились «Воспоминания» В. А. Полторацкого, заключавшие ряд сообщений о Хаджи-Мурате. Эти «Воспоминания» Толстой, повидимому, прочел в год их появления; перечитывал и в 1895 г., как это отмечено в его Дневнике 29 мая 1895 г.: «Читаю всё Полторацкого, люблю эти воспоминания».

Таким образом, Толстой неоднократно вспоминал о разных случаях с Хаджи-Муратом вплоть до 1896 г.

17 июля 1896 г. Толстой поехал к своему брату Сергею Николаевичу в имение Пирогово, в 35 километрах от Ясной Поляны.

На другой день по приезде он совершал по окрестностям прогулку, во время которой увидел поразившую его картину, что отметил тотчас в Записной книжке: «Татарин на дороге. Хаджи-Мурат». 19 июля 1896 г. он развил эту запись в Дневнике:

«Вчера иду по передвоенному черноземному пару. Пока глаз окинет ничего, кроме черной земли — ни одной зеленой травки. И вот на краю пыльной серой дороги куст татарина (репья), три отростка: один сломан и белый загрязненный цветок висит; другой сломан и забрызган грязью, черный, стебель надломлен и загрязнен; третий отросток торчит вбок, тоже черный от пыли, но всё еще жив, и в серединке краснеется. — Напомнил Хаджи Мурата. Хочется написать. Отстаивает жизнь до последнего, и один среди всего поля хоть как-нибудь, да отстоял ее». Вскоре после этой записи в первом наброске «Хаджи-Мурата» Толстой писал о настроении, охватившем его при виде этого репья: «Молодец!» подумал я. И какое-то чувство бодрости, энергии, силы охватило меня. Так и надо. Так и надо».

III

Из Пирогова в Ясную Поляну Толстой вернулся 20 июля 1896 г.

В статье «Как Л. Н. Толстой писал «Хаджи-Мурата» П. А. Буланже сообщает: «Мысль о писании «Хаджи-Мурата», очевидно, овладела Львом Николаевичем так сильно, что заставила его по приезде в Ясную Поляну перечитать те книги, которые были у него, для того чтобы восстановить в своей памяти события, связанные с эпизодом о Хаджи-Мурате».[2431]

В первом наброске «Хаджи-Мурата», вскоре написанном, видны следы только что проделанного изучения источников. Этот набросок, под названием «Репей», был написан в Шамардине, куда Толстой поехал 10 августа 1896 г.

Судя по цвету чернил и почерку, рассказ «Репей» был написан в три приема. В конце рукописи стоит дата: «14 августа 1896 г.».

«Репью» предшествует развитый из дневниковой записи «Пролог», затем следует повествование, построенное на эпизоде, взятом из переписки Воронцова с Барятинским, приведенной в сочинении Зиссермана «Генерал-фельдмаршал князь А. И. Барятинский» (М. 1889—1891, три тома). Из этой переписки видно, что одно время Хаджи-Мурат находился в ведении Барятинского в крепости Грозной, затем был переведен к Воронцову в Тифлис. У Воронцова Хаджи-Мурат добивался выкупа своей семьи, попавшей в плен к Шамилю. Это не удавалось, и Хаджи-Мурат просился обратно в Грозную к Барятинскому. Воронцов по этому поводу писал Барятинскому 18 февраля 1852 г.: «Хаджи-Мурат умоляет дать ему позволение отправиться к вам, так как он там надеется получить верные известия о своей матери и жене, двух дорогих ему существах, и узнать, нет ли каких надежд их снова увидеть посредством обмена на пленных или каким-нибудь другим образом освободить их... Мы придумали устроить дело иначе: пока он отправляется в Таш-Кичу».[2432]

Пребывание Хаджи-Мурата в этой крепости Толстой и взял исходным пунктом для «Репья».

Кроме Хаджи-Мурата, в «Репье» выведены фигуры Ивана Матвеевича и Марьи Дмитриевны, остальные персонажи лишь намечены.

В «Репье» имеются некоторое неточности: Хаджи-Мурат приезжает в крепость к Ивану Матвеевичу в июне 1852 г., тогда как это могло быть лишь в феврале того же года; после отъезда Хаджи-Мурата Марья Дмитриевна не видит его «до июня», но в апреле Хаджи-Мурат был уже убит; вождь горцев Гамзат-бек ошибочно назван Кази-Магомой и т. д.

«Репей» по своей композиции резко отличается от будущей повести. Хронологическая последовательность в рассказе о событиях нарушается лишь однажды. Внезапно появляется Каменев с отрубленной головой Хаджи-Мурата, когда еще ничего не было сказано о его гибели. Подробное описание гибели следует уже после этой сцены.

Этот композиционный прием Толстой сохранил и во всех последующих редакциях, а также в окончательном тексте повести.

Образ Хаджи-Мурата в «Репье» в основных своих чертах вполне определился.

Для создания образа Хаджи-Мурата Толстой располагал весьма скудными материалами, разбросанными в письмах Воронцова, книгах Зиссермана и «Воспоминаниях» Полторацкого.

В рукописи «Репья» имеется несколько пропусков, которые Толстой был намерен заполнить после наведения справок в книгах, из чего видно, что Толстой не привозил с собою в Шамардино печатных источников, а пользовался ими лишь по памяти.

Рукопись «Репья» почти без поправок и помарок.

О работе Толстого в Шамардине С. А. Толстая писала Л. Ф. Анненковой 5 сентября 1896 г.: «Лев Николаевич писал особенно хорошо по художественной части, но он не говорит о чем именно и скрывает старательно».

28 августа 1896 г. М. О. Меньшиков сообщал Л. Ф. Анненковой: «Только что возвратился из Ясной Поляны... В промежутках досуга Л. Н. написал... «Кавказский рассказ».

Выражение «в промежутках досуга» Меньшиков, конечно, мог слышать только от самого Толстого. Это выражение Толстой впоследствии не один раз употреблял в отношении «Хаджи-Мурата», и оно характерно для его работы над повестью.

IV

Собираясь возобновить работу над «Репьем», Толстой 12 сентября 1896 г. вторично поехал к Зиссерману за материалами. На книге Зиссермана «Двадцать пять лет на Кавказе», хранящейся в яснополянской библиотеке, имеется надпись: «Графу Льву Николаевичу Толстому лично автором поднесено 12 сентября 1896 г. в с. Лутовинове».

Через два дня после поездки к Зиссерману Толстой принялся за работу над «Репьем». Он перечитал рассказ, впервые через месяц после его написания. В Дневнике 14 сентября 1896 г. записано: «За это время была поездка в монастырь с Соней... Написал о Хаджи Мурате очень плохо, начерно». Толстой остался настолько неудовлетворен рассказом, что не пожелал работать над ним и не внес в него в этот раз никаких исправлений.

Прошел еще месяц. Толстой вторично перечел «Репей». В Дневнике 23 октября 1896 г. записано: «перечел Хаджи Мурата — не то». Однако в этот раз Толстой уже внес в рукопись исправления и вставки, одна из которых о предсмертных воспоминаниях Хаджи-Мурата развита по записи в Записной книжке: «И Марья Дмитриевна, и Вали, и майор, и жена, и Шамиль, и Алла». Толстой отдает впервые переписать рассказ своим дочерям Татьяне Львовне и Марье Львовне. На копии «Репья» рукой Марьи Львовны проставлена надпись: «Первая версия».

Толстой проделал при создании повести громаднейшую исследовательскую работу. Для одного первого наброска «Хаджи-Мурата» он ознакомился с сочинениями, в которых насчитывается около 5000 страниц.

В Записной книжке Толстого за ноябрь 1896 г. встречаются многочисленные пометы, сделанные им при чтении материалов по «Хаджи-Мурату». Об этом сообщает Софья Андреевна в своих записках «Моя жизнь» (1896, стр. 65): «Лев Николаевич опять взялся за «Хаджи-Мурата», читая много материалов для этой повести, изучая по книгам и природу Кавказа. Прочел и знаменитую в свое время книгу «Плен у Шамиля».

12 декабря 1896 г. к Толстому приехал Чертков проездом в Петербург. Толстой просил его достать в Петербурге некоторые материалы, нужные для работы над «Хаджи-Муратом». Сохранился листок, на котором рукою Черткова под диктовку Толстого записано: «Стасов — материалы о Кавказе, о Дагестане, внутренней жизни Шамиля. Неверовского. Плен Шамиля есть и кавказские сборники есть».

Из этого перечня книг, а также из помет Толстого в его Записной книжке за ноябрь 1896 г. видно, что тема «Хаджи-Мурата» расширялась. Толстой уже намерен описать не только гибель Хаджи-Мурата, но и его прошлое и быт горцев, и, охватив всю эпоху, остановиться и на ее центральной фигуре — Шамиле.

18 декабря 1896 г. Стасов сообщал Толстому: «Сегодня утром я получил от В. Г. Черткова записочку,[2433] где он мне говорит, что вы желали бы получить отсюда, от нас разные книги о Кавказе и Шамиле. Разумеется, я очень был обрадован таким поручением, завтра поспешу проэкзаменовать и сам, да с разными другими еще знающими, что именно может вам пригодиться, и тотчас пошлю вам изрядную партию».[2434]

Толстой отвечал Стасову 28 декабря 1896 г.: «Не присылайте слишком много. Главное нужно мне историю, географию, этнографию Аварского ханства в нынешнем столетии».[2435]

Книги об Аварском ханстве были особенно нужны Толстому потому, что Хаджи-Мурат родился в Аварии и провел там большую часть своей жизни.

В ответном письме к Толстому от 3 января 1897 г. Стасов сообщал: «Так как вы не велите посылать вам слишком много книг, посылаю вам (покуда) небольшой список важнейших книг и статей насчет аварского племени. Чего вам не надо, пожалуйста, вычеркните на прилагаемом листке; что останется не вычеркнутым, т. е. вам нужным, пошлю вам тотчас, только пришлите, оторвав его от письма, мой списочек».[2436]

К письму был приложен «Список книг о Кавказе (Дагестан — Авария)». Дочь Толстого Татьяна Львовна в письме к Стасову от 4 января 1896 г. вернула этот список обратно с пометками и приписками Льва Николаевича:

«1) Неверовский: Краткий взгляд на Северный и Средний Дагестан в топографическом и статистическом отношении. СПБ. 1847.

2) Его же: Краткий исторический взгляд на Северный и Средний Дагестан до уничтожения влияния лезгинов на Закавказье. СПБ. 1848.

3) Его же: Истребление аварских ханов. СПБ. 1848.

4) Берже: Краткий обзор горских племен на Кавказе (напеч. в «Кавказском календаре» на 1858 г.). Зачеркнуто Толстым.

5) Руновский: Шамиль (напеч. в «Кавказском календаре» на 1861 г.).

6) «Низам Шамиля» (напеч. в «Сборнике сведений о кавказских горцах», выпуск III, 1870). Зачеркнуто.

7) Я. Львов: Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев аварского племени (напеч. там же). Зачеркнуто.

8) Из путешествия по Дагестану Н. И. Воронова (напеч. там же). Зачеркнуто.

9) Дубровин: История войны и владычества русских на Кавказе. 6 томов (последний, изданный в 1888 г., доведен только до 1827 г.). Зачеркнуто.

10) «Описание племен Кавказа». 20 томов (издание попечителя Кавказского учебного округа).

В №№ 9 и 10 есть не мало про аварское племя».

Рукою Толстого приписано:

«Нет ли записок, кроме Полторацкого и Зиссермана, касающихся Кавказа и войны 40—60 годов? Вот мои дерзкие и покорные просьбы. Прошу простить и не бранить».

В списке против № 10 рукою Толстого приписано: «Из этих 20 томов те, которые касаются Аварии и Чечни».[2437]

10 января 1897 г. В. В. Стасов писал Толстому:

«Лев Николаевич, сегодня я послал к вам, по почте, те книги о Кавказе, которые вы выбрали... Сверх того, я прибавил еще краткий список статей и изданий по кавказоведению.

Буду, конечно, радехонек, если эти книжки вам пригодятся.

Что же касается 20 томов издания «Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа», то я эти 20 томов процедил, и всё, что там нашел про лезгинское племя, про аварцев и про Дагестан, всё я выписал на маленький листок, который при сем и прилагаю, — и опять-таки с просьбой вычеркнуть там вон то, что вам не надо, и прислать мне тот листок с незачеркнутыми заглавиями (если такие окажутся), а я тотчас же и пошлю вам, что вам надо».[2438] К письму был приложен список статей «Сборника материалов для описания местностей и племен Кавказа».

В течение полугода после написания «Репья» Толстой не возобновлял работы над рассказом, если не считать небольших исправлений, сделанных в октябре 1896 г., но не оставлял мысли о ней, собирая материалы и напряженно изучая их.

6 февраля 1897 г., узнав, что Чертков высылается из пределов России, Толстой поехал в Петербург проститься с ним. 10 февраля 1897 г. он побывал у Стасова, у которого наводил справки об интересовавших его книгах. Кроме того, навестил генерала К. А. Дитерихса, участника кавказской войны, несколько раз встречавшегося с Хаджи-Муратом и в стычках, и после перехода его к русским. Дитерихс рассказывал Толстому целый вечер о Хаджи-Мурате, о его внешности, характере, о том, как он хромал, как кинулся со скалы и пр. (сообщение дочери К. А. Дитерихс — О. К. Толстой).

По возвращении из Петербурга Толстой работал над книгой «Что такое искусство?», одновременно продолжая обдумывать «Хаджи-Мурата». В Дневнике 3 марта 1897 г. записано: «Очень захотелось писать Хаджи Мурата и как-то хорошо думалось, умилительно». Но и в этот раз Толстой не работал над «Хаджи-Муратом», собирание же и изучение материалов продолжалось. Г. А. Джаншиев, известный публицист, по происхождению армянин и уроженец Кавказа, писал Толстому 17 марта 1897 г.: «Приятель мой С. И. Танеев передал мне вчера, что вы желали бы иметь типы и виды кавказские. Позвольте предложить вам всё, что у меня оказалось. Если найду еще что-нибудь у знакомых, не замедлю прислать». На конверте письма Джаншиева рукою Толстого проставлена надпись: «Отошли книги», сделанная им для дочери после просмотра книг Джаншиева.

4 апреля 1897 г. в Дневнике записано: «Вчера думал очень хорошо о Хаджи Мурате — о том, что в нем главное надо выразить обман веры. Как он был бы хорош, если бы не этот обман».

А 30 апреля 1897 г. Толстой писал П. И. Бирюкову: «Назойливо пристают мысли художественные, одна кавказская, всё не оставляющая меня в покое, другая драма» («И свет во тьме светит»).

Но еще в течение года после написания «Репья» Толстой не приступал к работе над «Хаджи-Муратом», будучи всецело занят другими работами, хотя сюжет этот всё более и более привлекал его внимание. 14 октября 1897 г. он записал в Дневнике: «К Хаджи Мурату подробности: 1. Тень орла бежит по скату горы. 2. У реки следы по песку зверей, лошадей, людей. 3. Выезжая в лес, лошади бодро фыркают. 4. Из куста держи-дерева выскочил козел». В Дневнике 16 октября 1897 г. записано: «Вчера вечером и нынче хотел писать Хаджи Мурата. Начал. Похоже что-то, но не продолжал потому, что не в полном обладании. Не надо портить и насильно».

С. А. Толстая в своих записках «Моя жизнь» пытается объяснить причину неуспеха работы Толстого так: «Лев Николаевич брался и за излюбленного им «Хаджи-Мурата», но с этим делом не пошло и пришлось оставить. Художественные работы, на мой взгляд, всегда требовали полного спокойствия, как физического, так нравственного, духовного. Без него работа не шла. А спокойствия было всё меньше и меньше». Тем не менее после первой неудачной попытки 15—16 октября 1897 г. Толстой через месяц возобновляет работу над «Репьем». В Дневник 11 ноября 1897 г. занесено: «С утра писал Хаджи-Мурата — ничего не вышло. Но в голове уясняется, и очень хочется».

Написанное 15—16 октября и 11 ноября 1897 г. представляет собой начало второй незаконченной редакции произведения (варианты №№ 2—11). Здесь четыре главы. Тема развита шире, чем в «Репье», композиция иная. В главе I описывается выход солдат в секрет; в гл. II — вечер у молодого Воронцова; в главе III — пребывание Хаджи-Мурата с мюридом Асланбеком у кунака Саффедина, в главе IV — рубка леса, смерть Никитина, выезд молодого Воронцова и встреча с Хаджи-Муратом, прием Хаджи-Мурата Марьей Васильевной, столкновение молодого Воронцова с Меллер-Закомельским.

Материалом для гл. I этой редакции послужила книга Зиссермана «Двадцать пять лет на Кавказе», ч. II, стр. 288, для остального — «Воспоминания» В. А. Полторацкого. События происходят в передовой крепости Шахгири, или по-русски Воздвиженской, в которой Толстой бывал в своей молодости. В рассказе выведен Полторацкий, первоначально названный настоящей своей фамилией, затем «Полторасовым», потом «краснолицым» и «широколицым офицером» без фамилии. Толстой знал Полторацкого в бытность на Кавказе; вспомнить его внешность помог портрет, приложенный к журналу «Исторический вестник» за 1895 г. Молодой Воронцов и его жена Марья Васильевна отчасти описаны по личным воспоминаниям, так как Толстой встречался с ними на Кавказе, отчасти по «Воспоминаниям» Полторацкого. Первая глава новой редакции произведения далась Толстому с большим трудом. Листы, на которых она написана, испещрены бесчисленными вставками и исправлениями. С еще большим упорством Толстой работал над коротенькой третьей главой, принимаясь за нее девять раз. Страницы ее едва поддаются прочтению. Толстой записал по поводу данной рукописи: «не вышло» и прекратил работу над нею.

В Дневнике 14 ноября 1897 г. записано: «Думал в pendant к Хаджи Мурату написать другого русского разбойника Григория Николаева...» (Выведен под именем дворника Василия в повести Толстого 1904 г. «Фальшивый купон».) О возобновлении работы над «Хаджи-Муратом» Толстой 17 ноября 1897 г. писал жене: «Начал новое — художественное, кавказский рассказ, который me hante[2439] — уже давно».[2440] Через три дня, 20 ноября, он писал ей: «мысли же и занятия мои направлены на кавказскую повесть, которой мне совестно заниматься, тем более, что она нейдет, но от которой не могу отстать».[2441]

Написанное 17—20 ноября 1897 г. является началом третьей редакции повести (варианты №№ 12—16). Содержание ее существенно отличается от содержания двух предыдущих. Дана сцена обеда в тифлисском дворце наместника Кавказа Воронцова, сцена приема Воронцовым Хаджи-Мурата, включено письмо Воронцова к Чернышеву. Заканчивается рукопись рассказом Хаджи-Мурата Лорис-Меликову о своей прошлой жизни. Две главы, в одной из которых описывается ранняя пора жизни Хаджи-Мурата (материалом для нее послужили «Воспоминания муталима», помещенные в «Сборнике сведений о кавказских горцах», вып. I и II), а в другой приводится рассказ Хаджи-Мурата Лорис-Меликову о своем прошлом. Затем они были исключены Толстым из рукописи.

Писавшаяся в течение четырех дней (17—20 ноября 1897 г.) третья редакция «Хаджи-Мурата» не удовлетворила Толстого так же, как и первые две.

20 ноября 1897 г. он записал в Дневнике: «Много обдумал Хаджи Мурата и приготовил материалы. Всё тон не найду».

21 ноября 1897 г. Толстой записал в дневнике: «Всё обдумываю и собираю материалы для Хаджи Мурата. Нынче много думал, читал, начал писать, но тотчас остановился».

Это короткие наброски (сохранилось шесть вариантов), являющиеся новой, четвертой, редакцией повести, впервые названной «Хаджи-Муратом». До сих же пор произведение носило название «Репей».

Наброски однородны по своему содержанию: в них изображен более ранний период жизни Хаджи-Мурата, чем во всех предыдущих редакциях. Описывается наступление Кази-муллы на столицу Аварии Хунзах в 1830 г. (источником послужила книга Зиссермана «История 80 пехотного Кабардинского полка», т. II, гл. III). Во время этого наступления Хаджи-Мурат убивает мюрида, завещающего ему идею хазавата (варианты №№ 17—21). При создании этих эпизодов Толстой использовал материалы «Сборника сведений о кавказских горцах», вып. IV, отд. 1, стр. 13; см. Записи, пометы и конспекты, № 3—82) «Ичкерит, умирая, завещал», стр. 279. Наброски эти также не удовлетворили Толстого, и только один из них был переписан рукой А. П. Иванова.

Читая в этот раз «Сборник сведений о кавказских горцах», Толстой сделал около 300 помет. К своим пометам он составил особый список, озаглавленный «Материалы Хаджи-Мурата». Судя по этим пометам, Толстой стремился с наивозможной полнотой представить себе жизнь горцев, их быт, нравы, верования, обряды, способы обработки земли, ремесла, охоту; отмечены также пословицы, приветствия, сказания.

Некоторые места читались им не один раз, как свидетельствуют его надписи: «Подробности обычаев мало читаны»; «Сказки читать»; «Всю статью читать». Кавказский фольклор восхищал Толстого в этот раз так же, как 20 лет назад, что видно из надписей: «Чудные песни о мщении и удальстве»; «Прелестная песня»; «Песня о Хадбаре удивительная»; «Сказка прекрасная».

Толстой снова начал собирать материалы для своей повести, что видно из писем уехавшей в Москву его дочери Татьяны Львовны. 27 ноября 1897 г. она писала отцу: «О кавказском твоем поручении помню, но не удается еще ничего сделать»; 29 ноября 1897 г.: «Посылаю тебе Мулла-Нур (40 к.) и книгу Маркова, которую мне рекомендовали. Есть еще две книги о Кавказе в том же роде с картинками — одна Надеждина «Кавказский край, природа и люди», а другая, забыла, как называется, но тоже описывающая край, а не вроде дневника, как ты хотел иметь. Сейчас ее принесли от Вольфа — посылаю ее тебе. Если книги не годятся — их можно отдать назад».

Под «дневником» подразумевались записки кавказских деятелей первой половины XIX века; в них Толстой рассчитывал найти больше, чем в других книгах, подробностей горской жизни.

Книга «Мулла-Нур», посланная Татьяной Львовной, — повесть А. А. Бестужева-Марлинского, к сочинениям которого Толстой относился критически за их романтическое содержание, но которые он считал теперь необходимым перечитать. Вероятно, он прочел и другую известную повесть Марлинского «Аммалат-Бек». Высланные Татьяной Львовной книги: Маркова «Очерки Кавказа», Надеждина «Кавказский край» и пр. указывают, что Толстой особенно интересовался в этот период географическими и этнографическими материалами.

24 ноября 1897 г. Толстой записал в Дневнике: «Вчера готовил Хаджи Мурата. Как будто ясно».

6 декабря 1897 г. Е. И. Попов писал Л. Ф. Анненковой: «Л. Н. вчера приехал в Москву. Он кончил свою статью об искусстве и теперь занят рассказом из кавказской жизни». К этому же времени относится сообщение С. А. Толстой в ее записках «Моя жизнь»: «Опять возвращался он и в Ясной Поляне и в Москве к «Хаджи-Мурату» и почему-то не спорилась эта работа. Недовольство огорчало его». Мысли о «Хаджи-Мурате» настолько овладевали Толстым в этот период, что возникали иногда по неожиданным поводам. Так, в его Дневнике 13 декабря 1897 г. записано: «У Русанова голова Хаджи Мурата» (Гавриил Андреевич Русанов, близкий знакомый Толстого, имел овал лица с изогнутыми бровями и форму головы, напоминавшие голову Хаджи-Мурата, судя по его портрету).

Тогда же, 13 декабря 1897 г., в Дневнике записано: «Нынче утром хотел писать Хаджи Мурата. Потерял конспект».

Среди рукописей повести не сохранилось конспекта, относящегося к данному периоду. Может быть, он был, и Толстой его действительно потерял, но, возможно, что «конспектом» назван список помет к «Сборнику сведений о кавказских горцах», о котором сказано выше. В Дневнике же 13 декабря 1897 г. сказано: «Хочу записать теперь сюжеты, которые стоит и можно обработать, как должно». Следует список, состоящий из тринадцати сюжетов, в числе которых седьмой сюжет: «Хаджи Мурат». 21 декабря 1897 г. записано: «Обдумывал Хаджи Мурата, но нет охоты и уверенности».

В первых числах января 1898 г. Толстой в третий раз принялся за усиленное изучение источников. С. А. Толстая сообщает: «Лев Николаевич невесел, потому что ему всё еще не работается... всё читает материалы кавказской жизни, природы, всё, что касается Кавказа» (дневник, 6 января 1898 г.).

9 января 1898 г. Толстой писал Черткову: «Хотел я всё это время написать художественное, что-нибудь такое, что соответствовало бы мною же поставленным требованиям. Но ничего не мог».

Написанные в начале января 1898 г. наброски представляют собою пятую, незаконченную, редакцию «Хаджи-Мурата». Второй набросок — конспект всего произведения. В третьем наброске впервые рассказывается о ранении матери Хаджи-Мурата его отцом за ее отказ стать кормилицей ханского ребенка (факт вымышленный, в источниках не встречается). Перед пятым наброском рукою Толстого проставлено: «Опять сначала».

В шестом наброске изображено прогнание горцев сквозь строй. В качестве источника использована книга Зиссермана «Двадцать пять лет на Кавказе»[2442], но там нет указания на присутствие при экзекуции мальчика Хаджи-Мурата. Сделав набросок, Толстой провел черту и пометил: «не годится». Рассказ датирован Толстым 12 января 1898 г.

На другой день, 13 января, Толстой записал: «Всё пытаюсь найти удовлетворяющую форму Хаджи Мурата и всё нет. Хотя как будто приближаюсь». С этой целью он решил составить новый общий план повести и 18 января 1898 г. записал в Дневнике: «Нынче уяснил план Хаджи Мурата больше, чем когда-либо». План состоял из отдельных параграфов. 12 параграфов новые, остальные 13 параграфов образованы на основании текста предыдущего наброска об экзекуции.

Одновременно Толстой продолжал собирание и изучение необходимых материалов. Навестивший его писатель и актер А. И. Сумбатов-Южин, грузин по происхождению и уроженец Кавказа, вспоминал впоследствии: «Он тогда (в 1898 г.) начинал писать «Хаджи-Мурата» и просил меня прислать ему книг о Кавказе. Я, конечно, всё исполнил».[2443]

Через месяц, 25 февраля 1898 г., Толстой вновь записывает в Дневнике: «Не перестаю думать о Хаджи Мурате».

В феврале Толстой решил напечатать в зарубежном издательстве Черткова «Свободное слово», выпускавшем запрещенные в России произведения Толстого, готовые отрывки «Хаджи-Мурата». Сделав извлечения из редакции первой (1896), второй (1897) и пятой (1898), он соединил их и дополнил вставками. Получилась новая редакция, шестая по счету (варианты №№ 28—32). Произведению дано название «Хазават», и построено оно на раскрытии психологии Хаджи-Мурата как правоверного фанатичного горца-мусульманина, исповедующего идею хазавата — священной борьбы против иноверцев.

Толстой упорно работал над «Хазаватом», переделывая его четыре раза. С. А. Толстая записывает в своем дневнике: «Переписывала с большим удовольствием повесть Л. Н. «Хаджи-Мурат» кавказскую» (10 марта 1898 г.); «Одну ночь я всю просидела до 4 ¹/₂ часов утра и переписывала для Л. Н. «Хаджи-Мурата» (14 марта 1898 г.).

Напряженная переписка С. А. Толстой была вызвана тем, что Толстой торопился закончить повесть, чтобы послать ее Черткову. Но Толстому не удалось осуществить свое желание.

Работа не удовлетворила его.

21 марта 1898 г. Толстой записал в Дневнике: «Есть такая игрушка английская peepshow»:[2444] под стеклышком показывается то одно, то другое. Вот так-то надо показать человека — Хаджи-Мурата: мужа, фанатика и т. п.». Этот замысел стоит в связи с особенно занимавшей в то время Толстого мыслью о «текучести» человека, которую развивал он в романе «Воскресение», в дневниковых записях от 3 февраля, 19 и 21 марта 1898 г. и в разговорах. «Как бы хорошо написать художественное произведение, в котором бы ясно высказать текучесть человека, то, что он один и тот же: то злодей, то ангел, то мудрец, то идиот, то силач, то бессильнейшее существо»[2445].

Прервав работу над «Хазаватом», Толстой только через три недели вернулся к повести, как это видно из записи в его Дневнике от 12 апреля 1898 г.: «Занятия Karthago delenda est и Хаджи Мурат».

В этот раз, однако, Толстой работал не над продолжением «Хазавата», а над редакцией третьей (1897), расширив в ней рассказ Хаджи-Мурата Лорис-Меликову о своем прошлом.

30 апреля 1898 г. Толстой просил С. А. Толстую выслать ему книгу Зиссермана «Двадцать пять лет на Кавказе». В то время он находился на юге Тульской губернии, занятый помощью голодающему крестьянству. И там, даже в непривычных условиях жизни, «Хаджи-Мурат» продолжал занимать Толстого. 4 мая 1898 г. он записал в Дневнике: «Нынче да и в прежние дни как будто уясняю себе Хаджи Мурата, но не могу писать. Правда, что мешают». Затем, в течение всего 1898 г., писание «Хаджи-Мурата» не возобновлялось.

22 февраля 1899 г. С. А. Толстая писала В. В. Стасову: «Книги о Кавказе находятся в Ясной Поляне, и Лев Николаевич обещает их выслать, как только приедет в Ясную Поляну».[2446] Но Толстой продолжал интересоваться темой своей художественной работы, что видно, между прочим, из письма посетившего его в апреле 1899 г. писателя И. Н. Захарьина-Якунина, который 3 декабря 1899 г. писал Толстому: «Вы выразили желание, чтобы я описал сцену расстреляния и прогнания сквозь строй, коих мне довелось быть когда-то невольным свидетелем. И вот одну из этих сцен я описал и напечатал в «Историческом вестнике», а вторую сцену не в силах кончить: тяжело писать... Посылаю вам оттиск из «Исторического вестника», а также и мою статью в «Вестнике Европы» о Шамиле, личностью котоpoгo вы, в разговоре со мною, так интересовались».

Однако в 1899 г. работа над «Хаджи-Муратом» не возобновлялась. Не возобновлялась она и в следующем — 1900 г. В течение трех лет, с 1898 г. по 1901 г., в Дневниках и письмах Толстого не встречается никаких упоминаний о «Хаджи-Мурате». Толстой в это время был занят работой над «Воскресением» и другими своими произведениями.

V

В начале 1901 г. С. А. Толстая как председательница Московского общества попечения о детских приютах задумала устроить благотворительный вечер в пользу опекаемых ею сирот, решив в программу вечера для большего успеха включить чтение какого-либо неизданного рассказа Толстого. Толстой сначала не дал С. А. Толстой на это своего согласия, не любя оглашения своих незаконченных вещей, затем уступил. Ю. И. Игумнова сообщала 2 марта 1901 г. Т. Л. Сухотиной: «Сейчас переписываю «Хаджи-Мурата», за которого принялся Л. Н. Софья Андреевна все-таки выпросила, чтобы он дал из него отрывок для чтения. А он, просматривая его, увлекся и начал работать над ним». В день написания этого письма, 2 марта 1901 г., Ю. И. Игумнова уже переписывала новую рукопись, следовательно Толстой начал ее писать в последних числах февраля. С. Т. Семенов 6 марта 1901 г. писал Л. Ф. Анненковой: «Л. H.... начал работать над отрывками «Хаджи-Мурата» для концерта Софьи Андреевны».

В феврале и марте 1901 г. сначала были написаны две большие вставки к «Репью». В одной, помещенной непосредственно за сценой приезда Хаджи-Мурата в крепость, говорилось о прошлом Хаджи-Мурата, в другой, заменявшей последнюю часть «Репья» и следовавшей за сценой привоза Каменевым головы Хаджи-Мурата, приводится рассказ Каменева о последней борьбе Хаджи-Мурата. Все подробности о предсмертных муках Хаджи-Мурата заменены теперь сценой появления Гаджи-аги, отрубающего голову Хаджи-Мурата; источником для этого эпизода послужила книга Зиссермана «Двадцать пять лет на Кавказе», ч. II, стр. 95. Содержание и композиция данной редакции несколько иные, чем «Репья», поэтому она должна считаться самостоятельной, седьмой, редакцией повести.

Исправляя рукопись, переписанную Игумновой, Толстой переправил ее до неузнаваемости и начал словами: «Я служил в одном из Кавказских полков, стоявших на левом фланге в Чечне. Я заболел лихорадкой, и полковой командир, принимавший во мне участие, прикомандировал меня к линейному батальону в предгорьи здоровой местности».

Всё произведение написано впервые в автобиографической форме, от первого лица, и к названию «Хаджи-Мурат» дан подзаголовок: «Воспоминания старого военного». Эта редакция настолько отличается от всех предыдущих, что должна считаться восьмою редакцией повести.

Продолжая работу над этой редакцией, Толстой сначала внес ряд добавлений о прошлом Хаджи-Мурата и включил сцену стычки Хаджи-Мурата с Арслан-ханом, затем сделал ряд исправлений и изменил построение произведения. История прошлой жизни Хаджи-Мурата, которой Толстой считал необходимым дополнить общую характеристику героя, теперь следует не за сценой прощального вечера у Ивана Матвеевича, а тотчас за сценой приезда Хаджи-Мурата в крепость. Далее Толстой исправил несколько страниц, сделал много новых вставок и присоединил из седьмой редакции рассказ Каменева о бегстве и гибели Хаджи-Мурата.

Во всех этих шести вариантах рассказчик изображен таким, каким якобы он был 50 лет назад. Подробно сообщается о его впечатлениях, связанных с Кавказом и личностью Хаджи-Мурата. Впервые появляется намек на любовное отношение к Хаджи-Мурату Марьи Дмитриевны.

В книге В. И. Немировича-Данченко «Из прошлого» имеется воспоминание, относящееся к начальному периоду работы Толстого над восьмой редакцией. Немирович-Данченко, незадолго до того познакомившийся с Толстым, читал ему вслух, и чтение его понравилось Толстому. После этого С. А. Толстая приезжала к нему с предложением прочесть «Хаджи-Мурата» на ее благотворительном вечере, заявив, что таково желание самого Льва Николаевича.[2447]

Но к этому концерту, назначенному на 17 марта 1901 г., Толстой не успел кончить своей работы, и вместо «Хаджи-Мурата» был прочитан неоконченный рассказ Толстого «Кто прав?».

В Дневнике 19 марта 1901 г. Толстой записал: «За всё это время ничего не написал, кроме обращения к царю и его помощникам и кое-какие изменения, и всё скверные, в Хаджи Мурате, за которого взялся не по желанию».[2448]

В Дневнике 31 марта записано: «Хотел кончить Хаджи Мурата... но не работалось».[2449] И работа была прервана. 22 апреля 1901 г. Толстой, перечисляя в Дневнике свои занятия, напоминает себе, что «нужно... окончить Хаджи Мурата».[2450] В первой половине мая 1901 г. он и попытался возобновить работу.

7 мая 1901 г. в Дневнике записано: «Видел во сне тип старика, который у меня предвосхитил Чехов. Старик был тем особенно хорош, что он был почти святой, а между тем пьющий и ругатель. Я в первый раз ясно понял ту силу, которую приобретают типы от смело накладываемых теней. Сделаю это на Хаджи Мурате и Марье Дмитриевне».[2451]

14 мая 1901 г. П. А. Буланже сообщал В. Г. Черткову: «Из работ в последнее время Л. Н. всё занят «Хаджи-Муратом».

А. Б. Гольденвейзер в своих записках отметил 20 июня 1901 г., что Лев Николаевич «работает... над «Хаджи-Муратом» и просит найти ему в Москве какую-то книжку с портретом Хаджи-Мурата».

22 июня 1901 г. Буланже извещал Черткова, что Толстой пишет предисловие к русскому переводу романа фон Поленца «Крестьянин» и «занят Хаджи-Муратом». Это указание является последним свидетельством о работе Толстого над восьмой редакцией, длившейся с перерывами в течение пяти месяцев.

Восьмая редакция — совершенно законченное произведение, состоящее из 6 глав и представляющее небольшой рассказ.

Гл. I — Приезд Хаджи-Мурата в крепость к Ивану Матвеевичу.

Гл. II — Прощальный вечер у Ивана Матвеевича накануне отъезда Хаджи-Мурата; рассказ Хаджи-Мурата о своем прошлом.

Гл. III — Стычка Хаджи-Мурата с Арслан-ханом.

Гл. IV — Отъезд Хаджи-Мурата из крепости. Разговор с Марьей Дмитриевной.

Гл. V — Привоз Каменевым головы Хаджи-Мурата.

Гл. VI — Рассказ Каменева о гибели Хаджи-Мурата.

Сцена с Арслан-ханом свидетельствует, что Толстой пересмотрел теперь свои кавказские дневники, так как лишь в его записи от 2 марта 1852 г. упоминается об Арслан-хане и его стычке с Хаджи-Муратом (в источниках об этом не говорится).

VI

В конце 1901 г. Толстой тяжело заболел. Болезнь тянулась весь август. Врачи настаивали на переезде в Крым; 8 сентября 1901 г. Толстой приехал в Гаспру, близ Ялты. В периоды улучшения его физического состояния он вновь стал обращаться мыслями к «Хаджи-Мурату». С. Я. Елпатьевский, лечивший его в это время, рассказывает в своих «Воспоминаниях»: «Не знаю, писал ли он тогда «Хаджи-Мурата», но, очевидно, много думал о нем. Он часто говорил мне о «Хаджи-Мурате» и когда узнал, что я был на войне на Кавказе (в турецкую кампанию), расспрашивал, слышал ли я о нем, сохраняются ли еще там воспоминания. К сожалению, я только смутно помнил рассказы старых кавказских офицеров о том, как Хаджи-Мурат, кажется, похитил княгиню Чавчавадзе и еще какую-то другую даму и как рыцарски обращался с ними, да еще смутно мелькало воспоминание о какой-то книжке «Хаджи-Мурат». Книжкой этой Л. Н. особенно интересовался, говорил, что он искал ее и не мог найти, и даже просил меня помочь разыскать ему».[2452]

Единственной книгой «Хаджи-Мурат» могла быть повесть Мордовцева «Кавказский герой», которую Толстой впоследствии и прочел.

12 января 1902 г., оправившись от болезни, Толстой записал в «календарном блокноте»: «Пересмотрел Хаджи Мурата».[2453]

В Крыму Толстой совсем не писал «Хаджи-Мурата», что устанавливается изучением его Дневников, писем и рукописей, поэтому он мог пересмотреть повесть только по старым вариантам, привезенным 4 месяца назад из Ясной Поляны — с явной целью возобновить при случае работу.

По прошествии полутора месяцев после приведенной записи о пересмотре рукописей, составляя список своих предстоящих работ, Толстой включил в него и «Хаджи-Мурата».[2454]

18 марта 1902 г. Толстой сообщал Буланже: «Лежу и ничего не делаю и совершенно неожиданно для меня всё обдумываю самую неинтересную для меня вещь Хаджи Мурата».[2455]

В связи с новым обдумыванием «Хаджи-Мурата» Толстой возобновил изучение источников. В письме к Т. Л. Сухотиной от 22 апреля 1902 г.

Ю. И. Игумнова сообщала: «Сейчас вечер, и мы все сидим в гостиной. Колечка[2456] читает о Шамиле» — книгу Вердеревского «Плен у Шамиля», очевидно привезенную из Ясной Поляны.

Будучи в Крыму, Толстой дважды посетил Алупку.

20 июня 1902 г., через две недели после выздоровления от брюшного тифа, Толстой ездил в третий раз в Алупку. Буланже рассказывает: «Мы отправились в Алупку и там осматривали дворец кн. Воронцова. Л. Н. с особенным вниманием останавливался на портретах Воронцовых и рассказывал разные подробности о Воронцовых, в особенности о жене Михаила Семеновича — гр. Браницкой. Его острый взгляд как бы запечатлевал все штрихи и оттенки глядевших из рам портретов лиц».[2457]

27 июня 1902 г. Толстой вернулся из Крыма в Ясную Поляну. 29 июня он писал брату Сергею Николаевичу: «Я теперь пишу обращение к рабочему народу... Когда кончу, хочу кончить рассказ о Хаджи Мурате. Это баловство и глупость, но начато и хочется кончить».

VII

22 июня 1902 г. Толстой закончил статью «Обращение к рабочему народу» и сейчас же после этого, как отметил потом в Дневнике,[2458] приступил к работе над «Хаджи-Муратом». 24 июля 1902 г. записано в «Настольном календаре»: «Пересмотрел всего Хаджи Мурата». Пересмотр рукописи должен был потребовать много времени, так как рукописей за предыдущие годы по «Хаджи-Мурату» накопилось большое количество. 25 июля в «Настольном календаре» отмечено: «Начал Хаджи Мурата с его рождения». В этот же день Толстой вторично перечитал прежние варианты и записал: «Пересмотрел старое. Много годного».

Для описания жизни Хаджи-Мурата Толстой использовал выкинутую из третьей редакции (1897) главу II, начинавшуюся словами: «Хаджи-Мурат родился в 1812 г. в небольшом аварском семействе Гаджиевых». Толстой решил дать в начале произведения биографию героя, а потом перейти к последним трагическим событиям его жизни. К отрывку из третьей редакции был присоединен отрывок из редакции шестой (1898), в котором говорится о любви матери к Хаджи-Мурату и о его детских чувствах к ней. Была написана сцена: знакомство Хаджи-Мурата с мюридами. Сделана вставка о расправах царских властей с горцами. Вставка выросла в большую обличительную главу, для которой материалом послужили частично факты, почерпнутые из книги Зиссермана «История 80-го пехотного Кабардинского полка» (т. II, стр. 327—332) и из «Записок H. Н. Муравьева» («Русский архив», 1899, кн. I, стр. 575). Толстой много и упорно работал над этой главою, но в окончательный текст она не вошла. Затем дано описание бегства Хаджи-Мурата в горы (по «Воспоминаниям муталима»). Хаджи-Мурата ловят. Красавица Салтанет уговаривает ханшу простить его. Его берут в ханский дворец. Жизнь в роскоши и увеселениях в ханском дворце отвлекает Хаджи-Мурата от намерения стать мюридом. Хаджи-Мурат вместе с аварскими ханами признает себя подвластным русским. Гамзат-бек грозит Аварии, Хаджи-Мурат едет в Тифлис с Омар-ханом просить у русских помощи. Гамзат-бек захватывает Аварию. Хаджи-Мурат со своим братом убивает его. Народ избирает Хаджи-Мурата правителем, но по ложному доносу его арестовывают, ведут на допрос, он бросается с обрыва, разбивается, выздоравливает и присоединяется к Шамилю.

Использование в этой девятой редакции повести нескольких печатных источников указывает на новое их внимательное изучение. Произведение быстро разрасталось. Толстой работал с большим увлечением. 27 июля 1902 г. в «Настольном календаре» записано: «Работаю охотно Хаджи Мурата — всё сначала».[2459] Работа шла успешно, в течение недели было написано около десяти глав. Затем темп работы стал спадать. Толстой отмечает 29 июля: «Пишу неохотно»; 30 июля: «Пишу неохотно — стыдно».[2460]

А.Б. Гольденвейзер, находившийся в эти дни в Ясной Поляне, рассказывает: «По поводу того, что Лев Николаевич пишет сейчас «Хаджи-Мурата», он сказал: «Я помню, давно уже мне кто-то подарил очень удобный дорожный подсвечник. Когда я показал этот подсвечник яснополянскому столяру, он посмотрел, потом вздохнул и сказал: «Это всё — младость». Вот и эта моя теперь работа — всё младость!»[2461] В письме к брату Сергею Николаевичу от 30 июля 1902 г. Толстой писал: «Я теперь занят писанием кавказской истории, и это мне стыдно. И, кажется, брошу».[2462]

Однако работа еще продолжалась два дня. 1 августа 1902 г. в «Настольном календаре» отмечено: «Плохо писал. Совестно писать пустяки». На другой день Толстой совсем бросил работу, как и предвидел в письме к брату. 2 августа 1902 г. в «Настольном календаре» отмечено: «Ничего не писал»; 5 августа: «Ничего не писал, обдумал Хаджи Мурата».[2463] В Дневнике Толстой записал 5 августа: с «22-го июля... писал Хаджи Мурата, то с охотой, то с неохотой и стыдом... 4-й день не пишу. Расстрялся[2464] мыслями о Хаджи-Мурате. Теперь, кажется, уяснил».[2465]

По поводу этих своих неудач в работе Толстой говорил X. Н. Абрикосову в начале августа 1902 г.: «Перечел все варианты повести, всё, что было раньше написано, и всё, что написал теперь. Вел, вел и запутался... и не знаю, что лучше: то ли, что написано раньше было, или то, что написал теперь. Раньше повесть была написана как бы автобиография, теперь написана объективно. И та и другая имеют свои преимущества» (письмо X. Н. Абрикосова В. Г. Черткову от 12 августа 1902 г.).

В течение четырех дней, со 2 по 5 августа 1902 г., Толстой не писал, но был занят исключительно «уяснением» работы, перемещая в своем воображении в разнообразных комбинациях лица, сцены, намечая план повести.

VIII

Наряду с «уяснением», Толстой вновь обратился к старым рукописям «Хаджи-Мурата» как к материалам для новой работы. Он отобрал варианты, переписанные еще в 1899 г. его дочерью Татьяной Львовной на пишущей машинке в одну общую тетрадь. В тетради было 137 листов. Она заключала:

1) Пролог из редакции первой (1896).

2) Редакцию вторую (1897) полностью.

3) Редакцию третью (1897) полностью.

4) Выпущенную гл. II редакции третьей (1897).

5) Часть текста редакции первой от слов: «Вспоминал он про бал, на котором присутствовал» до слов: «Сафедин вздрогнул и злобно улыбнулся, оскаля зубы. — Всё будет. — Завтра».

6) Одну страницу из редакции шестой (1898) от слов: «Два раза в своей жизни Хаджи-Мурат изменял хазавату и вот теперь изменил ему третий раз» до слов: «И теперь должно было разрешиться тем же».

7) Часть редакции первой (копия, рук. № 2) — начало: «он представил себе то, что было им пережито»; конец: «Ана, Ана, —проговорил Хаджи-Мурат, упал навзничь и уже не двинулся».

8) Прибавку к заключительной сцене первой редакции для «Хазавата» — начало: «Тогда Ахмет-хан подбежал, наступил на шею Хаджи-Мурата»; конец: «И он погиб».

6 августа 1902 г. была начата новая работа (редакция десятая).

В «Настольном календаре» в этот день записано: «Писал с начала Хаджи Мурата».[2466] Из главы II редакции второй (1897), помещенной в машинописной копии, вынуты листы, начинавшиеся словами: «Хаджи Мурат был один из искуснейших и храбрейших и потому опаснейших для русских наибов Шамиля», и по ним развит рассказ о прежних подвигах Хаджи-Мурата, т. е. то, с чего Толстой уже не раз начинал. И опять, как прежде, это начало его не удовлетворило. Он откидывает его и пишет новое начало. 7 августа 1902 г. отмечено: «Писал опять с начала Хаджи-Мурата».[2467]

Теперь Толстой использовал маленький набросок из редакции второй, в котором описывается вечер в ауле.

Этой сцене Толстой предпослал небольшое вступление, начинающееся словами: «Это было на Кавказе, в 50-х годах...» Новое начало заключалось словами: «В эту самую ночь, когда Хаджи-Мурат подъезжал к аулу, в крепости...» На этом фраза обрывалась для соединения со сценой выхода солдат в секрет (гл. I редакции второй, 1897 г.).

Рукопись от 7 августа почти без помарок, но Толстой остался не удовлетворен ею. 8 августа 1902 г. он занес в «Настольный календарь»: «Писал плохо».[2468]

С. А. Толстая 9 августа 1902 г. записала в дневнике: «Он пишет повесть «Хаджи-Мурат» и сегодня, видно, плохо работалось. Он долго раскладывал пасьянс — признак, что усиленно работает мысль и не уясняется то, что нужно».[2469]

9 августа Толстой записал в «Настольном календаре»: «Почти не работал. Решил не печатать»,[2470] имея в виду «Хаджи-Мурата».

Несмотря на решение «не печатать», 10 августа 1902 г. Толстой принялся за работу с удвоенной энергией. Работа пошла настолько удачно, что он впервые после большого перерыва с удовлетворением отметил в «Настольном календаре»: «Писал порядочно».[2471]

Написанная 7 августа 1902 г. вступительная часть о прошлом Хаджи-Мурата расширяется. Она начинается словами: «Героем этой повести был один из наибов (генерал-губернаторов) Шамиля...», переделывается семь раз и становится I главой произведения. Главой II стала сцена в секрете, главой III — въезд Хаджи-Мурата в аул. Затем производится перестановка. Сцена въезда в аул делается главой II, а в секрете — главой III. Затем I вступительная глава — о прошлом Хаджи-Мурата, как ни трудно она далась Толстому, совсем выкидывается. Толстой отказался после многочисленных попыток дать общую характеристику Хаджи-Мурата посредством рассказа о прошлой жизни героя. Главою I окончательно становится въезд Хаджи-Мурата в аул. Эта завязка, наконец, удовлетворила Толстого.

Для главы I Толстой широко использовал горский фольклор из «Сборника сведений о кавказских горцах». Так, Хаджи-Мурат спрашивает старика-чеченца: «Что нового?»; старик отвечает: «Хорошего нового ничего нет... Только и нового, что все зайцы совещаются, как им орлов прогнать...» Это измененная горская поговорка: «Каждую ночь зайцы совещаются о том, как им прогнать орлов. К рассвету разбегаются, еще не решив дела».[2472]

Старик говорит: «На прошлой неделе русские собаки у Мичицких сено сожгли, раздерись их лицо...» Это видоизмененное горское проклятие: «Сдерись твое лицо».[2473]

Прерывая словоохотливого Бату, Хаджи-Мурат говорит: «Веревка хороша длинная, а речь короткая». Это видоизмененная горская поговорка: «Хорошо слово короткое, а веревка длинная».[2474]

В конце главы I Хаджи-Мурат благодарит кунака: «Да получишь ты радость и жизнь». Это переделанное горское приветствие: «Да дадутся тебе сердечная радость и жизнь».[2475]

Толстой приводит «обычное» горское приветствие «селям-алейкум» с ответным «алейкум-селям», а также другие, употреблявшиеся редко, обычно при дружелюбном отношении к человеку: жена Садо говорит Хаджи-Мурату: «Приход твой к счастью». По горским обычаям, так могла бы сказать только женщина. Хаджи-Мурат ей отвечает: «Сыновья твои чтобы живы были».

В уста матери в редакции четвертой вложены слова, обращенные к Хаджи-Мурату — ребенку: «Это свет глаз моих... Это звезда, жемчужина моя». Это характерное для горского фольклора обращение матери к детям.

Жена и дочь Садо, «тихо двигаясь, устанавливали принесенное перед гостем». Слова «тихо двигаясь» отражают действительную деталь быта горцев: поведение женщины в присутствии чужих мужчин.

В главе I старик подходит к Хаджи-Мурату, сидящему на лошади, и прикасается к его стремени. Это горцы делали, встречая почетных гостей.

В главе VI Хаджи-Мурат, подаривший сыну Марьи Васильевны кинжал, говорит: «Таков их закон, что всё, что понравилось кунаку, то надо отдать кунаку». Это же он говорит в гл. XX, даря Марье Дмитриевне бурку. Напоминание русским «кунакам» этого «закона» было обычно у горцев.

Глубокое знание горцев, их нравов и быта основано у Толстого на личных наблюдениях в молодости и на пристальном, несколько раз повторенном, изучении печатных материалов. Об обстоятельном изучении им «Сборника сведений о кавказских горцах» в 1902 г. можно судить по запискам, вложенным в каждый том этого издания, на которых по его поручению рукой Ю. И. Игумновой обозначены десятки страниц.

Глава I переделывалась Толстым одиннадцать раз. Вот варианты только двух начальных фраз этой главы:

1) Было раннее осеннее утро...

Был ноябрьский холодный, но тихий вечер...

Был ясный ноябрьский вечер...

Был ноябрьский без снега светлый, холодный, ясный, тихий вечер.

Был холодный, ясный ноябрьский вечер.

2) По крутой каменной дороге... подъезжал Хаджи-Мурат с молодым аварцем Сафедином.

Хаджи-Мурат с Сафедином верхами на измученных лошадях въезжали в аул по крутой каменистой дороге.

Хаджи-Мурат с Сафедином въезжал в аул. Дорога шла по крутому каменному подъему.

Перед I главой Толстой помещает «Пролог», как и во всех предыдущих редакциях. Пролог удовлетворял Толстого с момента его написания в 1896 г. Он сохранял его на протяжении всей своей работы, внося лишь стилистические поправки. В начальных фразах пролога: «Я возвращался домой полями. Была самая середина лета. Луга убрали и только что собирались косить рожь. Есть прелестный подбор цветов этого времени года» — в течение всех шести лет работы не переставлено ни одно слово.

В первых вариантах главы II (выход солдат в секрет) фигурировало три солдата: Панов, Кондицкий (он же Кондаков) и Никитин. В дальнейшем ряд черт Кондицкого и Никитина соединяется в образе Авдеева.

В основу главы III — вечер у молодого Воронцова — положен текст главы II редакции второй.

Глава эта так же, как предыдущие две и как все последующие, не сразу заняла свое положение, а перекладывалась с места на место. Некоторые черновые страницы «Хаджи-Мурата» пронумерованы до пятнадцати раз, что обозначает такое же количество их перемещений. По стольку же раз перемещались целые части произведения и отдельные главы. Композиция создавалась в основном в процессе работы, а не по предварительному плану и конспектам, которые были нужны только в первое время «уяснения» сюжета.

Материалом для главы IV — Хаджи-Мурат ночью в ауле перед выходом к русским — послужила редакция вторая и последняя часть «начала», написанного 7 августа 1902 г. Толстой в этой главе много работал над образом шурина Хаджи-Мурата. В первом варианте он не искренен, внешне рад Хаджи-Мурату, а на самом деле желает, чтобы Хаджи-Мурат скорее уехал, затем он постепенно приобретает черты, которыми наделен в последней редакции и которые напоминают «кунака» Толстого в молодости Садо, чьим именем он и назван. Толстой писал о своем кунаке Т. А. Ергольской 6 января 1852 г.: «Часто он мне доказывал свою преданность, подвергая себя разным опасностям для меня; у них это считается за ничто — это стало привычкой и удовольствием».[2476] Таков и Садо в «Хаджи-Мурате».

Для главы V взят текст главы III редакции второй. По машинописной копии сделаны многочисленные изменения. Первоначально в главу должна была войти, помимо сцены рубки леса и падения чинары, также сцена встречи Полторацкого с молодым Воронцовым перед выходом Хаджи-Мурата. Но затем она соединена со сценой выхода Хаджи-Мурата, что составило особую, VI главу. В главу VI вводится барон Фрезе, товарищ Полторацкого, разжалованный офицер, ради которого Полторацкий устраивает стычку с горцами, чтобы дать Фрезе возможность отличиться. Прототипом Фрезе послужил барон Розен, тоже, как Фрезе, бывший кавалергард, разжалованный и сосланный на Кавказ. О нем рассказано в «Воспоминаниях» Полторацкого, но Полторацкий не говорит, что он устраивал для своего товарища сражение. На это, возможно, навели Толстого следующие строки Зиссермана: «Один раз была снаряжена маленькая экспедиция в ближайший неприятельский аул... Сочинена она была собственно для того, чтобы предоставить приехавшему в отряд адъютанту главнокомандующего, Клавдию Ермолову (сыну Алексея Петровича), случайно получить награду...»[2477]

В редакции второй солдат Никитин погиб при падении чинары, в главе VI — от случайной пули горцев, преследовавших Хаджи-Мурата. Теперь Никитин становится Авдеевым. Вводятся 5 мюридов Хаджи-Мурата: 1) Балта, 2) Муртазил, 3) Курбан-Магомет, «знаменитый бегун, прыгун, стрелок и вместе с тем ученый человек, оскорбленный Шамилем и ненавидевший его, житель Кази-Кумыцкого ханства», 4) Сафедин и 5) чеченец Гомчаго. Имена эти взяты из «Сборника сведений о кавказских горцах». Глава перерабатывается пять раз и соединяется с предыдущей. Вследствие упразднения главы VI следующая глава VII должна была стать VI, но переписчиком не было сделано соответствующего исправления, почему все последующие главы пронумерованы на один номер больше, чем следовало. В последующем описании мы сохраняем эту неисправленную нумерацию, так как Толстой ошибки не заметил и в дальнейшей работе обозначал главы согласно этой ошибочной нумерации.

Для главы VII — прием Марьей Васильевной Хаджи-Мурата и столкновение Воронцова-сына с Меллер-3акомельским — взят текст главы III редакции второй. Глава переделывалась два раза.

Глава VIII — смерть Авдеева — написана впервые и переделывалась три раза.

Глава IX — семейные Авдеева на молотьбе — написана впервые, в один прием и в дальнейшем не подвергалась исправлению.

10 августа 1902 г. в Ясную Поляну приехал В. В. Стасов. Сохранилась записка, в этот день переданная ему Толстым, с перечислением материалов, которые Толстой просил Стасова выслать ему из Публичной библиотеки:

«1) Историю Николая.

2) Камер-фурьерский журнал.

3) Биографию Воронцова.

(Всё в 1852 г.)

4) Если можно, донесение письмо Воронцова Чернышеву (по-французски).

5) Карту подробную Чечни и Дагестана».

10 августа 1902 г. глава о Николае I еще не была написана, но, как видно из данного списка, Толстой уже намеревался включить ее в повесть. Вероятно, она была намечена при обдумывании общего содержания повести еще в первых числах августа 1902 г.

По поводу материалов для главы о Николае I Толстой обращался и к другим лицам: 13 августа 1902 г. П. А. Буланже писал Толстому: «Надеюсь, вы получили книги из Румянцевского музея, которые я, для ускорения, отправил вам через начальника станции. Гоф-курьерских журналов нет за то время, которое вас интересует, они есть только до 1814 г.».

О ходе своей работы над «Хаджи-Муратом» Толстой делал краткие отметки в «Настольном календаре»: 14 августа: «Немного дурно писал»; 15 августа: «Писал: недурно, но мало»; 16 августа: «Писал порядочно»; 17 августа: «Плохо работал. Опять расстрясся»; 19 августа: «Писал плохо и мало»; 20 августа: «Очень дурно писал».[2478]

В основу главы X — М. С. Воронцов, наместник Кавказа — положен текст редакции третьей, с введением рассказа генерала о «сухарной экспедиции». Первоначально этот генерал также наполняет свою речь словечком «как», подобно генералу Козловскому в главе XXII повести.

Образ Воронцова в процессе работы значительно изменялся: сначала он был более положительным, но потом постепенно наделялся отрицательными чертами.

Глава XI — прием Воронцовым Хаджи-Мурата — новая глава. К тексту присоединена сцена посещения Хаджи-Муратом тифлисской оперы, перенесенная из третьей редакции. Исправлялась всего один раз.

Глава XII — рассказ Хаджи-Мурата Лорис-Меликову о своем прошлом. В основу положен текст редакции третьей, подвергшийся большой переработке. Написана с использованием материалов Зиссермана в его книге «История 80-го пехотного Кабардинского полка» и «Записки Лорис-Меликова». Толстой много и упорно работал над языком Хаджи-Мурата, для которого не имел образца, так как речь Хаджи-Мурата в «Записке Лорис-Меликова» передана канцелярским языком времени Николая I.

Толстой работал не только над тем, чтобы язык Хаджи-Мурата был возможно лаконичнее и ярче, но и над тем, чтобы не заключал в себе ничего несвойственного его образу и был проникнут спокойствием и достоинством.

После тщательной работы Толстой настолько воссоздал своеобразие языка Хаджи-Мурата, что в последних рукописях передает его речь, не исправляя ее в дальнейшем.

Признав неудачным рассказ о жизни героя в третьем лице, от автора, не поместив его в начале повести, Толстой продолжал считать необходимым сохранение его для характеристики героя и перенес в середину повести, где Хаджи-Мурат рассказывает о себе Лорис-Меликову.

Глава XIII первоначально заключала вторую часть рассказа Хаджи-Мурата, теперь — написанную вновь беседу Лорис-Меликова с нукерами. Исправлялась один раз.

Глава XIV содержит окончание рассказа Хаджи-Мурата. В основу положен текст третьей редакции.

Глава XV содержит письмо Воронцова к Чернышеву, полностью перенесенное из редакции третьей. Сначала оно предшествовало рассказу Хаджи-Мурата о своем прошлом, затем помещено после этого рассказа. Не найдя оригинала, писанного по-французски,[2479] Толстой вынужден был воспользоваться переводом письма, помещенным в книге Зиссермана (приведено в повести без всяких изменений).

Глава XVI — Николай I — написана вновь. Переделывалась три раза. Работая над ней, 20 августа 1902 г. Толстой обратился с письмом к вел. кн. Николаю Михайловичу, в котором просил указать дополнительные материалы о Николае I: «Я занят окончанием давно начатого и всё разрастающегося одного эпизода из кавказской истории 1851—52 годов. Не можете ли вы помочь мне, указав, где я мог бы найти переписку Николая I и Чернышева с Воронцовым за эти годы, так же как и надписи Николая на докладах и донесениях, касающихся Кавказа этих годов».[2480] Отложив работу над главой о Николае I до получения материалов, Толстой перешел к следующим главам, и работа опять пошла успешно.

В «Настольном календаре» от 21 августа 1902 г. читаем: «Очень много писал».[2481] В письме от 23 августа 1902 г. О. К. Толстая сообщала А. К. Чертковой: «Лев Николаевич работал до 3-х часов». 25 августа в «Настольном календаре» отмечено: «Плохо работал»; 26 августа: «Хорошо писал»; 27 августа: «Писал очень хорошо две главы»; 28 августа: «Порядочно писал».[2482]

После главы о Николае I следует вновь написанная глава XVII — выход отряда в набег, — для которой была использована редакция восьмая, называвшаяся «Воспоминания старого военного». Введен Бутлер, который сначала был Гороховым, а до Горохова — автором «Воспоминаний старого военного». О Бутлере сказано, что он был «перешедший из гвардии высокий красивый офицер» и «что он проигрался в карты в Петербурге». Таков и явившийся его прототипом Ф. Ф. Кутлер, описанный в «Воспоминаниях» Полторацкого и лично знакомый Толстому.[2483]

Однако образ Бутлера, каким он дан в окончательном тексте, был создан не сразу. Вначале Бутлер был наделен лишь положительными чертами. Отношения его к Марье Дмитриевне более чисты и поэтичны. Толстой сравнивает их с отношением Гринева к Маше в «Капитанской дочке» Пушкина, но такой образ был бы не типичен для кавказской офицерской среды, к которой принадлежал Бутлер, и Толстой, следуя своей реалистической манере, постепенно снижает образ Бутлера.

Материал для начала XVII главы Толстой мог найти в книге Зиссермана «История 80-го пехотного Кабардинского полка» (т. III, стр. 79), где приводится рассказ офицера Власова о походе его отряда.

При отделке XVII главы Толстой вставил деталь, не имевшуюся ни в одном из ее предыдущих вариантов: «Ротный мохнатый, серый Трезорка, точно начальник, закрутив хвост, с озабоченным видом бежал перед ротой Бутлера...»

Глава XVIII — разорение аула — новая глава, написана по личным воспоминаниям. В Дневнике Толстого от 28 февраля 1852 г.[2484] отмечено его участие «в делах 17 и 19 числа», а в его формулярном списке: «17-го... истребление аулов... 25-го... лагерь у разоренного аула».[2485] Глава написана в один прием, без помарок. Перечитывая впоследствии главу, Толстой усилил текст вставкой: «желание истребления», «как желание истребления крыс, ядовитых пауков и волков было таким же естественным чувством, как чувство самосохранения».

В основу главы XIX — приезд Хаджи-Мурата в крепость к Ивану Матвеевичу и Марье Дмитриевне — положен текст первых двух глав седьмой редакции. Переделывалась она два раза.

Глава XX — Шамиль — новая глава. Сыну Хаджи-Мурата, во всех прежних вариантах называвшемуся Вали-Магома, дано имя Юсуф. Глава исправлялась четыре раза. Главным материалом для нее послужила книга Е. А. Вердеревского «Плен у Шамиля».

Гл. XXI — отъезд Хаджи-Мурата из крепости. В основу положен текст главы III редакции восьмой.

24 августа 1902 г. Толстой получил письмо от В. В. Стасова о том, что сочинение Шильдера о Николае I, о котором он, очевидно, рассказывал Толстому во время своего пребывания в Ясной Поляне, еще не издано. Выписку же из «Камер-фурьерских журналов», а также «Воронцовский архив», биографию Воронцова и его переписку и кавказские карты Стасов обещал прислать в ближайшее время.

29 августа 1902 г. Толстой отметил в «Настольном календаре»: «Писал мало. Поправлял начало».[2486] Толстой был занят в этот день главным образом исправлением начала произведения. 1 сентября 1902 г. записано: «Вчера поправил 1-ю главу. Нынче поправлял одну главу».[2487]

При исправлении внимание было обращено не столько на добавление художественных деталей, сколько на сокращение текста от излишних подробностей. Стилистическая правка свидетельствует о стремлении Толстого к предельному лаконизму и четкости фразы.

Для предстоящей работы над отложенной главой о Николае I Толстой решил, не дожидаясь ответа от вел. кн. Николая Михайловича, обратиться по вопросу о материалах и к другим лицам, в том числе через Буланже к находившемуся в Москве грузинскому писателю И. П. Накашидзе. Последний 30 августа 1902 г. писал Толстому: «Был я в Румянцевском музее, и там мы вместе с заведывающим библиотекой пересматривали всё, что есть о времени царствования Николая I и лично о нем. Все мелочи, разбросанные по разным книжкам «Русской старины», «Русского архива», «Исторического вестника» и т. д. Единственно цельный свод, это сочинение Lacroix, которое я вам прислал, к сожалению не пригодившееся вам. Мне посоветовали в Румянцевском музее, чтобы мы обратились в Петербургскую публичную библиотеку, что там может найтись больше материала, чем у них». Тогда же Накашидзе по поручению Толстого посетил в Москве редактора журнала «Русский архив» П. И. Бартенева, который в письме от 31 августа советовал Толстому «поглядеть в «Русской старине» «Записки барона Корфа», в «Русском архиве» «Письма Булгакова» и в особенности в большой биографии Паскевича».

Для главы XXII — проводы генерала Козловского — послужил материалом рассказ Полторацкого о прощальном обеде, данном в честь этого генерала. В главе говорится о Барятинском, с которым Толстой встречался в молодости. Упоминания об отношениях Барятинского с Марьей Васильевной основаны на толках, распространенных в 1850-х гг.[2488] и, конечно, известных еще тогда Толстому.

В основу главы XXIII — Хаджи-Мурат в Нухе— положены тексты: 1) отвергнутой главы II редакции третьей от слов: «8 апреля 1852 г. вечером Хаджи-Мурат» до слов: «больше всего томила его»; 2) «Репья» от слов: «Вспоминал он про бал, на котором он присутствовал» до слов: «Сафедин вздрогнул и злобно улыбнулся, оскаля зубы. — Всё будет. Завтра»; 3) «Репья» от слов: «то ему живо представлялась его жена» до слов: «И какой ряд неудач». Песню о плененном соколе Толстой заимствовал из очерков своего брата H. Н. Толстого «Охота на Кавказе».[2489]

31 августа 1902 г. Толстой писал В. Г. Черткову: «Я здоров и всё пишу Хаджи Мурата — балуюсь. Довел до того же, до чего доведены Отец Сергий и др., но хочется отделывать. А многое требуется более важное, как мне кажется».

В первых числах сентября Толстой получил от В. В. Стасова обещанные книги о Николае I и его времени. С. А. Толстая писала Стасову 6 сентября: «Лев Николаевич получил книги и очень вас благодарит. Пишет он своего «Хаджи-Мурата» с большой энергией и усидчивостью».

10 сентября М. Л. Оболенская сообщала А. Б. Гольденвейзеру: «Хаджи-Мурат» всё растет, всё лучшает и очень радует. Красоты удивительные».

В основу главы XXIV — Хаджи-Мурат ночью перед побегом — положены тексты: 1) из редакции шестой — начало: «Два раза в своей жизни Хаджи-Мурат изменял хазавату», конец: «И теперь должно было разрешиться тем же»; из «Репья» от слов: «В ночь его отъезда» до слов: «и лестные слова старого князя»; 3) песни о Хамзате из «Сборника сведений о кавказских горцах»; 4) песня «Высохнет земля на могиле моей» из «Сборника сведений о кавказских горцах».

В основу главы XXV — привоз Каменевым головы Хаджи-Мурата — положен текст главы V редакции восьмой. Сцена привоза головы Хаджи-Мурата, еще до описания его смерти, впервые приведенная в «Репье» и повторенная в седьмой и восьмой редакциях, сохраняется. Глава переделывалась четыре раза.

11 сентября в «Настольном календаре» отмечено: «Писал конец — порядочно».[2490] Это была XXVI глава, в основу которой положена последняя часть «Репья» — от слов: «было разрешено Хаджи-Мурату кататься верхом» кончая словами: «Ана! Ана! — проговорил Хаджи-Мурат», и пять строк из позднейшей прибавки к «Репью». Переделывалась шесть раз. Особенно упорно Толстой работал над описанием подробностей предсмертных минут Хаджи-Мурата. Основным материалом для этой главы послужила книга Зиссермана «Двадцать пять лет на Кавказе», ч. II, стр. 87—96.

11 же сентября 1902 г. Толстой написал четыре письма в связи с своей работой над «Хаджи-Муратом»: два письма В. В. Стасову, одно вел. кн. Николаю Михайловичу, одно П. И. Бартеневу. В первом письме Стасову, написанном утром, Толстой благодарил его за присланные книги и просил выслать еще X том «Актов кавказской археографической комиссии»,[2491] во втором письме к нему, написанном вечером, просил не высылать X тома, так как он получит этот том от вел. кн. Николая Михайловича, от которого в этот же день было письмо о собирании им в Тифлисе нужных Толстому сведений при посредстве лучшего знатока кавказской старины и архивов Е. А. Вайденбаума, готового найти всё необходимое, при условии точного указания, по каким именно докладам и за какие годы требуются Толстому резолюции Николая I. Толстой тотчас отвечал великому князю: «Очень благодарен вам, дорогой Николай Михайлович, за сообщенные мне сведения. Это больше того, что я ожидал, и я буду очень, очень благодарен вам, если вы найдете возможным дать мне на время (короткое) доклады, донесения и резолюции государя, относящиеся к управлению Кавказом со времени назначения Воронцова и до 1852 года, а также и X том «Актов кавказской военно-архивной комиссии». Я бы бережно получил, прочел и возвратил их».[2492] П. И. Бартеневу 11 сентября 1902 г. Толстой писал: «Спасибо за письмецо, любезный Петр Иванович. Мне нужен Ник. Павл. 1852 г. и его отношения к Воронцову во время его наместничества на Кавказе. Нет ли этого в архиве Воронцова. У меня есть письмо Воронцова к Чернышеву о Хаджи-Мурате в русском переводе, а писаны они были по французски. Где бы их достать в оригинале».[2493]

Вопреки предположению Толстого, отмеченному в «Настольном календаре» 11 сентября 1902 г. о том, что он писал «конец», работа продолжалась и после этого. 12 сентября: «писал порядочно»; 14 сентября: «писал очень хорошо». Удовлетворение работой теперь всё время не оставляет Толстого. 15 сентября: «Писал порядочно»; 18 сентября: «Писал порядочно. Кончил»; 19 сентября: «Писал порядочно. Кончаю».[2494] 21 сентября Толстой проставил на рукописи дату окончания произведения: «21 сентября 1902 г. Ясн. Пол.».

В этот же день H. Л. Оболенский сообщал В. Г. Черткову: «Лев Николаевич говорит, что окончил «Хаджи-Мурата», и просит нас заняться перепиской его, внимательно замечая то, что еще требует исправления».

Несмотря на то, что на рукописи уже стояла дата окончания, работа не приостановилась. В «Настольном календаре» 22 сентября 1902 г. отмечено: «поправлял Хаджи Мурата».[2495] 22-го же сентября 1902 г. Ясную Поляну посетил П. А. Сергеенко. В его дневнике записано: «Рассказывает, что кончил сегодня «Хаджи-Мурата». Я говорю: «Вы, конечно, говорите им что-нибудь?» — «Нет, представьте, меня увлекла чисто художественная сторона». И, вспоминая что-то в своем «Хаджи-Мурате», просит меня сказать в Москве редактору «Русского архива» Бартеневу, чтобы прислал ему старые №№ журнала, где есть о Ермолове и Воронцове. В «Хаджи-Мурате» выставлены Воронцов и Николай I. Эти главы только и могут представить затруднения для напечатания в России... Как он заботится о материалах для «Хаджи-Мурата». В то время П. А. Сергеенко нового произведения Толстого еще не читал, так что соображение о «затруднении» напечатания глав о Николае высказано ему Толстым и свидетельствует, что решение Толстого не опубликовывать повесть при жизни тогда несколько поколебалось.

Считая работу законченной, Толстой, однако, еще 23 сентября 1902 г. отметил в Дневнике: «Всё поправлял Хаджи Мурата».[2496] Это — последняя дата работы над повестью, длившейся 49 дней (с 6 августа по 23 сентября). В этот период Толстой был настолько поглощен ею, что даже не вел Дневника, о чем говорит в записи 20 сентября 1902 г.: «Полтора месяца не писал. Всё время писал Хаджи Мурата».[2497]

Август — сентябрь 1902 г. — наиболее напряженный и плодотворный период работы Толстого над «Хаджи-Муратом».

IX

Бартенев в письме от 18 сентября 1902 г. писал Толстому, что материалами о Николае I могла бы служить переписка Воронцова с Ермоловым, напечатанная в «Русском архиве» за 1888 и 1890 гг. Толстой 24 сентября 1902 г. отвечал, что «Русского архива» 1888 и 1890 гг. у него нет, и просил прислать. «А что же вы не ответите на вопрос о переименовании государственных крестьян в удельные?»[2498] Об этом Толстой, очевидно, запрашивал Бартенева через И. П. Накашидзе еще в августе 1902 г. История обращения Николаем I нескольких тысяч государственных крестьян в личную собственность крайне занимала Толстого как яркий штрих к характеристике царя. Об этом есть упоминания во всех вариантах главы о Николае. Но Бартенев не дал Толстому удовлетворительной справки, и Толстой ограничился лишь указанием на это мероприятие Николая I.

24 сентября 1902 г. Толстой писал А. Н. Дунаеву, что «отложил» на время «Хаджи-Мурата», и просил Дунаева больше не заботиться о приобретении материалов. Письмо являлось ответом на письмо Дунаева от 21 сентября 1902 г., в котором последний извинялся, что до сих пор не выслал Толстому записок Чернышева и Бенкендорфа о Николае I, так как в Москве их не оказалось ни у одного букиниста, но один его знакомый написал в Петербург, рассчитывая, что там они найдутся.

Отдав рукопись «Хаджи-Мурата» Оболенским для переписки, Толстой в Дневнике 26 сентября 1902 г. записал: «Оставил Хаджи Мурата... а как будто хочется писать художественное».[2499] Об этом же С. Т. Семенов писал Л. Ф. Анненковой: «Я был там (в Ясной Поляне) 27 сентября... Он (Толстой) очень бодр, много работает... Говорил, что его захватывает художественная полоса» (письмо от 16 октября 1902 г.). Сам Толстой писал Т. Л. Сухотиной 27 сентября 1902 г.: «Я всё это время писал Хаджи Мурата, и совестно было, а когда кончил, то захотелось продолжать художественную работу. Теперь я на распутьи и сам не знаю, за что примусь».

В начале октября 1902 г. Оболенские еще не закончили переписку рукописи, и 6 октября 1902 г. Н. Л. Оболенский сообщал Чертковым: «Всё это время мы переписывали и приводили в окончательный вид «Хаджи-Мурата», но думаю, что он далеко еще не кончен, тем более, что Лев Николаевич сам говорит, что боится, что, получив новые материалы, опять возьмется за него».

9 октября 1902 г. X. Н. Абрикосов писал Чертковым: «Хаджи-Мурата» он кончил и отложил в сторону, печатать при жизни не хочет. Вот бы вы ему написали и попросили бы его, чтобы он дал мне рукопись переписать для вас». Толстой в письме к В. Г. Черткову от 11 октября сообщил: «Кончил Хаджи Мурата, который в неотделанном вполне виде отложил и при жизни не буду печатать».

Поколебавшееся было решение «не печатать» теперь стало бесповоротным. Оно, однако, как и в первый раз, ни в малейшей степени не ослабило желания Толстого работать над произведением. При свидании 14 октября 1902 г. с П. А. Буланже[2500] Толстой опять хлопочет о материалах о Николае I, поручая Буланже переговорить в Москве с И. П. Накашидзе относительно выписки архивных дел из Тифлиса. В письме от 17 октября 1902 г. Накашидзе писал Толстому: «Вчера Павел Александрович передал мне вашу просьбу рекомендовать кого-нибудь в Тифлисе, кто может прислать дело из архива. Пишу вам адрес моего приятеля». И далее: «Тут мы вам разыскали двух старичков, солдат — свидетелей войны с Шамилем. Если будет нужно, напишите, и они приедут к вам». Просьба Толстого к Накашидзе относительно материалов в Тифлисе была вызвана тем, что в записке Е. А. Вайденбаума на имя вел. кн. Николая Михайловича, присланной последним Толстому с письмом от 5 октября 1902 г., сказано, что «ни начальник окружного штаба, ни директор канцелярии главноначальствующего никогда не согласятся отправить к частному человеку несколько десятков, а может быть и сотен важнейших архивных дел», содержащих доклады и донесения Воронцова с резолюциями Николая I, и что от Толстого «зависит уполномочить кого-нибудь собрать необходимые сведения».

В письме к И. П. Накашидзе от 26 октября 1902 г. Толстой благодарил за указание способа получения из Тифлиса материалов, а «также за старых солдат».

23 октября 1902 г. в Ясной Поляне состоялось первое чтение вслух «Хаджи-Мурата», как это отмечено в дневнике С. А. Толстой[2501].

Весть об окончании «Хаджи-Мурата» быстро и широко распространилась в периодической печати, что вызвало многочисленные предложения Толстому издать повесть. Пользуясь сведениями, полученными из Ясной Поляны, газета «Русские ведомости» (№ 89 от 28 октября 1902 г.) напечатала по этому поводу заметку, в которой сказано: «Нам сообщают, что Л. Н. Толстой ни с какими книгоиздательскими фирмами по поводу издания своего последнего произведения в соглашение не входил... В близких к Л. Н. Толстому кругах господствуют слухи, что маститый писатель решил вовсе не печатать своего последнего произведения при жизни».

2 ноября 1902 г. М. Л. Оболенская писала А. Б. Гольденвейзеру: «Хаджи-Мурат» вернулся к отцу на стол». Повесть была переписана, и Толстой снова принялся за работу над ней. 5 ноября 1902 г. правка, состоявшая, главным образом, в стилистических изменениях, была закончена, что видно из даты, проставленной на рукописи рукою Ю. И. Игумновой.

10 ноября 1902 г. новая рукопись читалась вслух в Ясной Поляне приехавшим в этот день М. А. Стаховичем.

11 ноября 1902 г. Толстой писал Т. Л. Сухотиной: «Кончил подмалевку Хаджи Мурата, решив не печатать его при жизни».[2502]

В письме к вел. кн. Николаю Михайловичу от 11 ноября 1902 г. Толстой опять делает запрос о X томе «Актов кавказской археографической комиссии», всё еще им не полученном. К этому же времени относятся две следующие пометки в Записной книжке о деталях к «Хаджи-Мурату», из которых видно, что он вновь готовился к «отделке» повести. Первая запись: «Наполеон не Наполеон, а Мюрат. Хаджи Мурат. Сказал очень глупый, но чрезвычайно тонко льстивый грузин»[2503] (вставлено в главу IX). Вторая: «Собаку Хаджи Мурата»[2504] — деталь к главе XXIII, где она вставлена в воспоминания Хаджи-Мурата о своем детстве («вспомнилась худая собака, лизавшая его лицо»).

Когда В. Г. Чертков обратился к Толстому с просьбой прислать ему копию повести, Толстой отвечал ему 17 ноября 1902 г.: «Хаджи Мурата я оставил и, разумеется, рад дать списать его для вас (но, право, не стоит в теперешнем виде), с уговором не выпускать его из рук даже и не давая чужим читать»[2505].

О прекращении своей работы над «Хаджи-Муратом» Толстой писал и в письме от 17 ноября 1902 г. Д. П. Сильчевскому: «Я имел уже все те материалы, о которых вы пишете, и воспользовался ими. Пожалуйста, не утруждайте свои больные глаза для меня, во-первых, потому, что моя работа не стоит ваших глаз, а во-вторых, потому, что я теперь отложил занятие над «Хаджи-Муратом и работаю другое»[2506].

Письмо это — ответ на три письма библиографа Д. П. Сильчевского от 25 октября, 1 и 8 ноября 1902 г., в которых он писал, что, не считаясь с начинающеюся слепотой, разыскал по просьбе В. В. Стасова сведения о Хаджи-Мурате. Сильчевский посылал выписки из «Воспоминаний В. А. Полторацкого» («Исторический вестник», 1893, т. I, II), и «Записок Клюки-фон-Клюгену» («Русская старина», 1876, т. XVI), а также № 3 журнала «Русская старина» за 1881 г.

Однако не прошло и пяти дней, как Толстой снова принялся за «Хаджи-Мурата». В «Настольном календаре» от 22 ноября 1902 г. запись: «Писал Хаджи Мурата»; такого же рода отметки сделаны с 27 по 29 ноября.[2507] Они свидетельствуют о новой напряженной работе над повестью. 30 ноября в Дневнике Толстой написал: «Взялся опять за Хаджи Мурата и, должно быть, если буду жив, завтра кончу»;[2508] но, как обычно, окончание работы затянулось, прежняя дата «5 ноября 1902 г.» была переделана рукою Ю. И. Игумновой на «3 декабря 1902 г.». В этот период работы (от 22 ноября до 3 декабря) Толстой внес в копии повести громадное количество вставок и стилистических исправлений, поверх первоначальной «подмалевки».

Листы, на которых Толстой сделал в этот раз особенно много поправок, были заново переписаны. Листы с малоизмененным текстом не переписывались. Из тех и других листов образовалась новая рукопись, представляющая собою вторую по счету версию окончательной редакции повести или вторую ее «отделку».

Наибольшей обработке в этот раз подверглась глава о Николае I. Толстому опять недоставало для нее источников, и в письме к В. В. Стасову от 30 ноября 1902 г. он просил прислать «газеты за декабрь 1851 г. и январь 1852 г. московские или петербургские или «Правительственный вестник». Потом нельзя ли список всех министров и главных сановников в 1852-м году (календарь). И еще нельзя ли какую-нибудь историю Николая».

X

5 декабря 1902 г. Толстой тяжело заболел; несмотря на это, находившийся при нем П. А. Буланже занес 8 декабря 1902 г. в его «Настольный календарь»: «Ночью записал сам вставку к статье К духовенству и к Хаджи Мурату[2509]. 10 декабря Толстой сделал запись, относящуюся к главе о Николае I: «Вся жизнь его, от того страшного часа, когда люди присягали ему, и до того часа, когда он лежал с отпуском грехов по голову, — была сплошным неперестающим рядом прегрешений».[2510] 12 декабря 1902 г. Толстой записывает: «К Хаджи Мурату. Крепостное право в рассказе Авдеева и сцене дома. Старика на барщину, снег в саду разметать».[2511] Из записей видно, что «Хаджи-Мурат» продолжал сильнейшим образом владеть творческим сознанием Толстого.

Однако замысел этот не был осуществлен, и ни та, ни другая сцены не вошли в окончательный текст «Хаджи-Мурата».

Интерес к «Хаджи-Мурату» не покидал Толстого во всё время его болезни. Буланже рассказывает: ночью с 12 на 13 декабря «в жару Лев Николаевич стал шептать слова, смысла которых мы никак не могли уловить. Мы думали, что он бредит. Можно было разобрать только: «граф, князь»...[2512] «Лев Николаевич обратился к дежурившему около него близкому человеку: «Если вам не скучно, достаньте, пожалуйста, вон там на полке книгу. Посмотрите, в каком году Воронцов был сделан князем, надо будет переделать: везде в «Хаджи-Мурате» я называю Воронцова князем». Пока находилась справка, Лев Николаевич заснул. Через час он проснулся и вопросом его было: «Ну что, в котором году Воронцова сделали князем?» — «В августе 45 года». — «В таком случае — верно. Переделывать не надо»[2513].

В первых числах декабря 1902 г. Толстой получил письмо от В. В. Стасова, который сообщал, что отправляет ему: «1) «Московские ведомости» 1851 г. 2) Устрялов, История Николая I. 3) Адрес-календарь 1851 и 1852 г. 4) Московские ведомости» 1852 г. 5) «Северная пчела» 1852 г. 6) Lacroix».[2514]

20 декабря 1902 г., еще находясь в постели, Толстой писал В. В. Стасову: «Спасибо, Владимир Васильевич, за книги. Оба транспорта в исправности получил. Теперь невозможная просьба: знаю, что гоф-фурьерский журнал не напечатан в тех годах, какие мне нужны, но нельзя ли из рукописного в архиве получить выписку хоть дней пяти или шести конца 51 и конца[2515] 52 года. Если это возможно, то поручите это сделать кому-нибудь за вознаграждение, которое я охотно заплачу... Да нет ли иностранных историй Николая с отрицательным отношением к нему. Custin’a стоит ли читать? Есть ли в нем о личности Николая? Простите пожалуйста: как всегда, прибавляю, что если вы даже, не ответив, бросите письмо в корзину, я найду, что так и нужно, и буду вам благодарен.

Да нет ли книжки резолюций Николая, хоть не прислать книгу, но позволить выписать из нее самые характерные резолюции. Я тогда попросил бы кого-нибудь выписать такие с 1848 по 1852 г. Хоть бы десяток».[2516]

В тот же день в «Настольном календаре» Толстого рукою М. Л. Оболенской записано: «Читал «Акты», материалы для Хаджи Мурата. Написал Стасову и Накашидзе о материалах»[2517]. В письме к И. П. Накашидзе от того же числа Толстой писал: «Вы были так добры, обещали мне помощь ваших друзей в Тифлисе для выписок из дел архива. Обращаюсь теперь к вам с этой просьбой: попросите их или его выписать мне самые характерные резолюции Николая Павловича по самым разнообразным делам, преимущественно от 45 до 55 года, главное же конца 51-го и начала 52 года. Нет ли его резолюций о Хаджи Мурате. Может быть, ваших друзей, друга, допустят и так, но на всякий случай прилагаю письмо к начальнику архива. Я понемножечку укрепляюсь, но еще очень слаб». К письму было приложено письмо на имя начальника тифлисского архива (неверно адресованное не генералу Потто, а Вайденбауму) от 20 декабря с просьбой разрешить сделать выписки.

Чтение «Актов археологической комиссии» ничего не дало Толстому для главы о Николае I. Он нашел в «Актах» лишь новые данные о Хаджи-Мурате.

На другой день, 21 декабря, Толстой писал Г. А. Русанову о том, что позволяет себе заниматься «Хаджи Муратом в виде отдохновения».

25 декабря 1902 г. в «Настольном календаре» рукою М. Л. Оболенской записано: «Получил письмо от сына Карганова, продиктовал ответ по поводу Хаджи Мурата».[2518] Письмо было из Москвы от И. И. Карганова, сына уездного начальника г. Нухи, в ведении которого некогда находился Хаджи-Мурат. Узнав из газет о работе Толстого над «Хаджи-Муратом», Карганов предлагал сообщить некоторые сведения о Хаджи-Мурате. Толстой был еще настолько слаб после болезни, что не мог сам писать, но тотчас же продиктовал ответ Карганову: «Вы не могли доставить мне большего удовольствия, как то любезное обещание ваше сообщить мне подробности о пребывании Хаджи-Мурата в вашем доме. Буду очень, очень благодарен за всё, что вы сообщите мне, в особенности желал бы знать подробности о внешности лиц, участвовавших в этом событии, как-то: вашего батюшки, приставленного к Хаджи-Мурату пристава и самого Хаджи-Мурата и его нукеров. — Простите, что вместо того, чтобы быть просто благодарным вам за вашу любезность, я еще позволяю себе заявлять свои желания, но когда я пишу историческое, я люблю быть до малейших подробностей верным действительности. На всякий случай выпишу несколько вопросов, на которые, если вы ответите или не ответите, буду одинаково благодарен. 1) Жил ли Хаджи-Мурат в отдельном доме или в доме вашего отца. Устройство дома. 2) Отличалась ли чем-нибудь его одежда от одежды обыкновенных горцев. 3) В тот день, как он бежал, выехал ли он и его нукеры с винтовками за плечами или без них. — Много бы хотелось спросить еще, но боюсь утруждать вас и сам чувствую себя очень слабым... Чем больше сообщите мне подробностей, как бы незначительны они ни казались вам, тем более буду благодарен».

В ответ на это письмо И. И. Карганов прислал Толстому свои «Воспоминания», сопроводив их письмом от 29 декабря 1902 г., в котором советовал обратиться к его матери, проживавшей в Тифлисе. По словам Карганова, несмотря на свой престарелый возраст, она обладала хорошей памятью и могла бы сообщить ценные сведения. 8 января 1903 г. Толстой отвечал Карганову: «Очень вам благодарен за письмо ваше и интересные подробности, которые вы мне сообщаете. С вашего разрешения я позволю себе обратиться к вашей матушке с некоторыми вопросами или, если найду знакомого в Тифлисе, который возьмет на себя это дело, попрошу его лично обратиться к вашей матушке, чтобы менее утрудить ее, чем письменно отвечать на мои вопросы. Еще раз сердечно благодарю вас за вашу обязательность».

В тот же день Толстой продиктовал письмо матери Карганова: «Ваш сын, Иван Иосифович, узнав о том, что я пишу о Хаджи Мурате, был так любезен, что сообщил мне многие подробности о нем и кроме того разрешил мне обратиться к вам с просьбой о более подробных сведениях об этом, жившем у вас в Нухе, наибе Шамиля. Хотя сведения Ивана Иосифовича и очень интересны, но так как он был в то время десятилетним ребенком, то многое могло остаться для него неизвестным или ложно понятым. И потому позволю себе обратиться к вам, уважаемая Анна Авессаломовна, с просьбой ответить мне на некоторые вопросы и сообщить мне всё, что вы помните об этом человеке, об его бегстве и трагическом конце.

Всякая подробность о его жизни во время пребывания у вас, об его наружности и отношениях к вашему семейству и другим лицам, всякое кажущееся ничтожным обстоятельство, которое сохранилось у вас в памяти, будет для меня очень интересно и ценно.

Вопросы же мои следующие:

1) Говорил ли он хоть немного по-русски.

2) Чьи были лошади, на которых он хотел бежать. Его собственные или данные ему. И хороши ли это были лошади и какой масти.

3) Заметно ли он хромал.

4) Дом, в котором жили вы наверху, а он внизу, имел ли при себе сад.

5) Был ли он строг в исполнении магометанских обрядов: пятикратной молитвы и др.

Простите, уважаемая Анна Авессаломовна, что утруждаю вас такими пустяками, и примите мою искреннюю благодарность за всё то, что вы сделаете для исполнения моей просьбы.

Еще вопрос 6) какие были и чем отличались те мюриды, которые были и бежали с Хаджи Муратом». В конце письма приписано рукою М. Л. Оболенской: «Пишет не своей рукой, потому что лежит больной. Мария Оболенская».

«И еще вопрос: 7) Когда они бежали, были ли на них ружья».

С просьбой о подыскании лица, которое навестило бы в Тифлисе А. А. Карганову, Толстой опять обратился к И. П. Накашидзе.

За собирание сведений взялся преподаватель словесности тифлисской гимназии С. Н. Шульгин, который в письме к Толстому от 3 февраля 1903 г. писал: «Через третье лицо нижеподписавшемуся предложено собрать для вас нужные сведения в архивах и у г-жи Каргановой. Я с удовольствием принял это предложение и буду себя считать счастливым, если чем-нибудь окажусь для вас полезным. У г-жи Каргановой я был два раза, но удалось добыть немногое, что я и посылаю вам при настоящем письме. Эта дама уже достаточно преклонных лет (ей, говорят, 87 лет) и многое перезабыла, но, что помнит, о том говорит с уверенностью.

Был и у Василия Александровича Потто и вручил ему ваше письмо...»

К письму Шульгина был приложен рассказ А. А. Каргановой и ее ответы на вопросы Толстого.

Одновременно с этим Толстой получил письмо от начальника Военно-исторического отдела Тифлисского архива ген.-лейт. В. А. Потто, в котором тот писал, что «считает за честь выполнить» просьбу Толстого.

Толстой отвечал С. Н. Шульгину письмом от 21 февраля 1903 г.: «Желательно мне теперь иметь все распоряжения о Хаджи Мурате, если есть таковые, Николая Павловича: его личные заметки или приказания и замечания, передаваемые Чернышевым Воронцову. Желательно бы кроме того иметь распоряжение Николая вообще о ведении Кавказской войны во время наместничества Воронцова. Сколько я знаю, Николай сначала в 45 году требовал решительных действий, а потом, противореча сам себе и не замечая этого, требовал медленного воздействия на горцев вырубкой лесов и набегами. — Интересно бы найти указания на это».[2519]

С. С. Эсадзе в письме от 5 февраля 1903 г. писал Толстому о полученном им от Потто поручении извлечь из дел архива штаба округа материалы, касающиеся деятельности Хаджи-Мурата, но он не знает точно, какие именно вопросы интересуют Толстого. Толстой отвечал ему 19 февраля 1902 г.: «Очень благодарен за вашу любезную готовность помочь мне. Мне желательно иметь только то, что 1) касается Хаджи Мурата, и то, кроме всего того, что есть печатного об этом (всё это я знаю), и того, что есть в X томе актов, и 2) распоряжения императора Николая I о Хаджи Мурате и вообще о кавказской войне во время наместничества Воронцова и в особенности 50, 51 и 52 годов».

В то время, как в Тифлисе извлекались архивные материалы, касавшиеся Николая I, в Петербурге действовал в том же направлении В. В. Стасов. В письмах от 28, 29 и 30 декабря 1902 г. он писал об отыскании им источников. В письме от 11 января 1903 г. Стасов писал, что посылает «выписки... из камер-фурьерских журналов конца 1851 и начала 1852 гг.». В письме от 23 января 1903 г. — о посылке трех немецких книг: 1) Aus der Petersburger Gesellschaft, 2) Idem, продолжение, 3) Bernhardi, «Unter Nicolas I» и напоминал Толстому о статьях Богуславского, относящихся к царствованию Николая I, напечатанных в «Русской старине», томы XXVI и XXVII, «а вся «Старина», — прибавляет Стасов, — кажется, у вас уже есть».[2520]

Одновременно с этим Толстой получил от своей двоюродной тетки Александры Андреевны Толстой, лично знавшей Николая I, письмо, в котором она писала: «С удивлением узнала я, что вы пишете биографию императора Николая. Но если уже вы вздумали заняться этим, мне, конечно, хочется быть сколько-нибудь вам полезной». Далее А. А. Толстая пишет, что за год до смерти Н. К. Шильдера она передала ему некоторые сведения о Николае I, теперь же посылает рукопись записок П. Д. Киселева[2521] и может прислать рассказ о последних минутах Николая I его лейб-медика Мандта. Толстой отвечал ей 26 января 1903 г.: «Я лежу больной и слабый, как видите, и не пишу своей рукой, а пишет дочь Маша... Я пишу не биографию Николая, но несколько сцен из его жизни мне нужны в моей повести Хаджи Мурат. А так как я люблю писать только то, что я хорошо понимаю, ayant, так сказать, coudées franches,[2522] то мне надо совершенно, насколько могу, овладеть ключом к его характеру. Вот для этого-то я собираю, читаю всё, что относится до его жизни и характера. То, что вы прислали, мне очень драгоценно, но еще бы нужнее то, что вы отдали Шильдеру. Я надеюсь достать это у Шубинского, получившего бумаги Шильдера. Мне нужно именно подробности обыденной жизни, то, что называется la petite histoire.[2523] История его интриг, завязывавшихся в маскараде, его отношение к Нелидовой и отношение к нему его жены. Записки Мандта, если вам не трудно, тоже, пожалуйста, вышлите».[2524]

В связи с предыдущим письмом А. А. Толстой Д. Д. Оболенский писал редактору «Исторического вестника» С. Н. Шубинскому 26 января 1903 г.: «Я вчера был у гр. Л. Н. Толстого... Толстой продолжает писать и занят окончанием главы в своем «Хаджи-Мурате», в которой он рисует Николая I. Я ему, т. е. Толстому, передал наш разговор (при встрече у А. С. Суворина), что шильдеровские материалы в ваших руках — и граф Лев Николаевич очень был бы благодарен, если бы вы могли ему сообщить, что есть печатного у Шильдера, а кроме того еще специальная просьба. Тетка Толстого, А. А. Толстая, передала Н. К. Шильдеру свои записки, где многое говорит об Николае I. Вот эти-то записки своей тетки Л. Н. Толстой и просит вас, не можете ли вы их сообщить ему — на это есть и согласие графини Александры Андреевны Толстой (она живет в Петербурге), а Льву Николаевичу записки очень нужны. Можно с них снять копию. — Сделайте одолжение и исполните просьбу нашего дорогого писателя». По поводу письма Д. Д. Оболенского С. Н. Шубинский писал Толстому 26 января 1903 г., что сочинение Шильдера выйдет в марте 1903 г., записок же А. А. Толстой у него нет.

XI

В течение всего января 1903 г. Толстой не принимался за «Хаджи-Мурата» и лишь собирал и изучал материалы о Николае I. В первых числах февраля 1903 г. Ясную Поляну посетила Е. Ф. Юнге,[2525] в молодости своей несколько раз видевшая Николая I. Толстой рассказывал ей о своей работе над «Хаджи-Муратом» и вызвал ее на воспоминания о Николае, которые Юнге по его просьбе вскоре написала и прислала ему.

В дневнике С. А. Толстой 20 февраля 1903 г. записано: «У Льва Николаевича сидит старичок, николаевских времен солдат, сражавшийся на Кавказе, и рассказывает ему, что помнит»[2526]. Беседа с этим стариком состоялась и на следующий день, как об этом сказано в «Ежедневнике» С. А. Толстой от 21 февраля: «Лев Николаевич беседовал на балконе с николаевским солдатом». Данных об этом старике не имеется, но можно предполагать, что он один из тех двух «старичков-солдат, свидетелей войны с Шамилем», о которых Накашидзе писал Толстому 17 октября 1902 г.

27 февраля 1903 г. Толстой писал Т. Л. Сухотиной о намеченных им работах, в числе которых упоминает «Хаджи-Мурата», с тем чтобы «кончить и внести Николая Павловича — деспотизм».[2527]

Однако в течение февраля 1903 г. Толстой к работе над этой главою не приступал, не чувствуя себя в полном «обладании» предметом.

И. П. Накашидзе в письме от 27 февраля 1903 г. писал Толстому, что извлечение материалов из тифлисского архива идет медленно. «Архив в таком состоянии, что надо переписывать все дела... Присылаю пока то, что найдено нами до сих пор». В письме от 2 марта 1903 г. Накашидзе спрашивал, известен ли Толстому «Кавказский сборник», I том которого вышел в 1876 г., последний, 22-й, в 1902 г. Имя Хаджи-Мурата упоминается в первых десяти томах сборника 140 раз. Накашидзе рекомендовал обратиться по этому поводу в Публичную библиотеку в Петербурге.

С. С. Эсадзе при письме от 3 марта 1903 г. посылал Толстому сделанные им копии с некоторых документов из тифлисского архива, а также составленный им «Биографический указатель литературы о кавказско-горской войне (1817—1845), мюридизме, Кази-мулле, Гамзат-беке и Шамиле», в котором перечислено 183 источника.

Толстой в письме к Накашидзе от 7 марта 1903 г. писал: «Вы читали начало моего рассказа. Если помните, там солдаты сидят в секрете, высланном из крепости Воздвиженской, и принимают присланного от Хаджи Мурата лазутчика. Всё это, как мне вспоминается теперь, неверно. Для того, чтобы исправить эти неверности, мне нужны ответы на следующие вопросы: не можете ли вы найти старого служаку, пехотного офицера, служившего в 1852 г., который бы ответил на эти вопросы:

1) Высылались ли из крепости секреты?

2) Если не высылались, то где стояли караульные часовые, ограждавшие крепость от внезапного нападения?

3) Каким образом принимали часовые приходящих лазутчиков и поставляли их к начальству?

Всякий пехотный офицер-кавказец 1852 года должен знать это, тем более служивший в Куринском полку в крепости Воздвиженской. Само собой, что чем подробнее будут ответы, тем лучше».[2528]

В письме В. В. Стасову от 7 марта 1903 г. Толстой писал: «Мне из Тифлиса пишут, что есть XXII тома Кавказского сборника, издаваемого под иждивением е. и. в. и т. д. Я знаю «Сборник сведений о кавказских горцах», и у меня есть VI томов этого сборника, и я брал из Румянцевского музея VII и VIII и, кажется, ІХ-й. Одно ли и то же «Кавказский сборник» и «Сборник сведений о кавказских горцах»?.. Если не одно и то же, то пришлите мне первые 10 томов; если же одно и то же, то пришлите мне последние от ІХ-го тома. Вот как я стал бессовестен».[2529] Стасов в письме от 10 марта 1902 г. сообщал Толстому, что «Сборник сведений о кавказских горцах» и «Кавказский сборник» — два разных издания и что первые десять томов «Кавказского сборника» по распоряжению Стасова высылаются Толстому. В письме от 20 марта 1903 г. Толстой, выражая благодарность Стасову, писал, что ему «больше ничего не нужно».[2530]

Изучение материалов происходило в этот раз в течение четырех месяцев (с декабря 1902 г. по март 1903 г.) главным образом для работы над главою о Николае I. Наконец работа над повестью была начата. В письме H. H. Ге-сыну от 20 марта 1903 г. Толстой сообщал: «Работаю и важное: ту философию, которую, помните, я вам рассказывал, идя по левой стороне Хамовнического переулка и пустяки — Хаджи Мурат». 21 марта Черткову: «Понемногу исправляю «Хаджи-Мурата». Совестно, но стараюсь делать это только в moments perdus».[2531]

Одновременная работа Толстого над статьей «К рабочему народу» и «Хаджи-Муратом» продолжалась более двух недель — до первых чисел апреля 1903 г. В письме к М. Л. Оболенской от 1 апреля 1903 г. Толстой сообщал: «Мало пишу, всё ковыряюсь с послесловием к статье К рабочему народу и немножко Хаджи Муратом».

Но работа над третьей отделкой «Хаджи-Мурата» была на самом деле очень большая. Толстой исправлял рукопись, датированную 5 декабря 1902 г. Обозначение глав изменено; их стало окончательно двадцать пять. По всей рукописи сделано много поправок; особенно упорно Толстой работал над главами X, XIII, XXI, XXIII, XXV. В главу XIII внесена в сокращенном и несколько измененном виде переписка Хаджи-Мурата с генералом Клюгенау из присланной С. С. Эсадзе копии статьи: «1840, 1841 и 1842 годы на Кавказе», напечатанной в «Кавказском сборнике», Тифлис, т. X. На обороте листа 3 своей рукописи Толстой отметил: «Гамзало и Элдар — убиты, Хан-Магома и Ханефи — бежали». Эти имена взяты из «Актов кавказской археографической комиссии», т. X, стр. 540. Толстой заменил ими прежние вымышленные имена нукеров Хаджи-Мурата. В «Актах» Толстой нашел ряд не известных ему данных (письмо Толстого к С. Н. Шульгину от 21 февраля о том, что Хаджи- Мурат решил бежать к русским еще задолго до осуществления своего намерения, что у него было несколько жен и четыре дочери и ряд других сведений, но не воспользовался ими.

Из Тифлиса поступали материалы в болышом количестве. В письме И. П. Накашидзе от 19 марта 1903 г. Толстой писал, что ему больше «ничего не нужно» кроме ответа на вопрос о том, как высылались из крепости секреты. Накашидзе отвечал Толстому 11 апреля 1903 г., что не смог собрать этих данных, а извлеченные из архива материалы всё же будут ему посылаться. В письме к Накашидзе от 27 апреля 1903 г. Толстой вторично просит «не трудиться больше». «Я и приостановил теперь работу над Хаджи Муратом, да и вообще эта повесть не стоит того труда, которые для нее полагают добрые люди». О том же Толстой говорит в письме к С. С. Эсадзе от 6 мая 1903 г., произведшего главную работу по извлечению тифлисских материалов.[2532] Всего Эсадзе собрал и собственноручно переписал 151 документ «Военно-исторического отдела штаба Кавказского округа» (хранится в библиотеке Ясной Поляны). Толстой использовал из этого материала лишь переписку Клюгенау с Хаджи-Муратом.

XII

4 мая 1903 г. в Ясную Поляну вновь приехала Е. Ф. Юнге; С. А. Толстая записала в «Ежедневнике»: «Разговоры с Е. Ф. Юнге, чтение ее записок». Очевидно, речь идет о воспоминаниях Е. Ф. Юнге о Николае I, написанных ею для Толстого после ее посещения Ясной Поляны в феврале 1903 г.

6 мая 1903 г. Толстой писал М. Л. Оболенской: «Пересматривал Хаджи Мурата. Не хочется оставить со всеми промахами, а заниматься им на краю гроба, особенно когда в голове более подходящие к этому положению мысли, — совестно. Буду делать от себя потихоньку».[2533]

В своем дневнике П. А. Сергеенко, приехавший 17 мая 1903 г. в Ясную Поляну, сообщает: «Л. Н. усиленно работает над «Хаджи-Муратом» и, видимо, доволен своей работой, которая идет у него, как по маслу».

В этот же день, 17 мая 1903 г., Толстой записал в Дневнике: «Поправлял Хаджи Мурата. Дошел до Николая Павловича и как будто уясняется»[2534].

Главы I—XIV подверглись в этот период работы четвертой «отделке». По характеру исправлений можно судить, что работа действительно шла «очень успешно». Но на главе XV, о Николае I, работа опять затянулась. 18 мая 1903 г. Толстой сообщал брату Сергею Николаевичу: «Я пишу про Николая Павловича, и очень интересно это мне».[2535]

Теперь в начале главы XV делается вставка о посягательствах Чернышева на майорат декабриста Захара Чернышева, все сцены развиваются и дополняются, в каждую фразу вносятся художественные детали, пишется начало «второй» главы о Николае I. «Что велико перед людьми, то мерзость перед богом...» (варианты №№ 145 и 146, рук. 60); затем эта глава вычеркивается и вместо нее пишется к главе XV дополнение по «Камер-фурьерскому журналу» (обед в Зимнем дворце, посещение Николаем балета). После этого пишется «третья» глава о Николае I. При переработке этой главы Толстой вносит фразу: «Несмотря на то величие, которым он был окружен, Николай теперь, после 27-летнего царствования был глубоко, непоправимо и одиноко несчастен», которая расчленяет «третью» главу на две, с выделением из нее самостоятельной «четвертой» главы о Николае I (рук. № 63), содержащей описание его детства, материалом для чего послужила книга Н. К. Шильдера «Император Николай I, его жизнь и царствование», СПБ. 1903.

Работа разрасталась, расширялась, хотя и мало удовлетворяла автора. В Дневнике Толстого 27 мая 1903 г. записано: «Всё вожусь с Николаем Павловичем. Всё нехорошо;[2536] 1 июня 1903 г.: «Всё пытаюсь написать главу Николая Павловича»[2537].

В письме к T. Л. Сухотиной от 3 июня 1903 г. Толстой писал: «Получил от Суворина Александра II Татищева, новое издание Пушкина... а главное Николая I Шильдера, чему очень рад. Всё работаю над Николаем I и, кажется, только теперь начинаю находить ключ к нему».

В тот же день он писал дочери М. Л. Оболенской: «Занят я Николаем Павловичем, и как будто уясняется то, что нужно. Это сделалось дня два тому назад. И мне приятно это. Это, понимаешь, есть иллюстрация того, что я пишу о власти».[2538]

Мысль показать на Николае I зло деспотизма теперь всё сильнее и сильнее захватывала Толстого, и он пишет о нем ряд резких вариантов.

В письме к П. И. Бирюкову от 3 июня 1903 г. он говорит: «Хаджи Мурата» поправляю и теперь бьюсь над главою о Николае Павловиче, которая если и будет непропорциональна, но мне кажется важна, служа иллюстрацией моего понимания власти».[2539]

Толстой продолжал усиленные поиски материалов. В письме к Стасову от 3 июня 1903 г. он спрашивал: «Нет ли книги, содержащей все указы и утверждения законов (работ 2-го отделения) Николая. Мне нужны эти сведения не за всё царствование, а хотя за один год, от половины 51-го до половины 52-го. Это мне очень нужно».[2540] По сообщению, полученному нами от племянницы Толстого Е. С. Денисенко, посетившей его в описываемый период, Толстой получал тогда «транспорты за транспортом книг. Один раз получил такую большую посылку, что даже расставил книги вокруг себя на полу».

3 июня 1903 г. Толстой записал в Дневнике: «Вчера хорошо писал о Николае». Здесь же записано к характеристике царя: «Николай считал всех людей такими же, как те, которые окружали его. А те, которые окружали его, были подлецы; и потому он всех людей считал подлецами».[2541] Этот штрих был после развит в вариантах главы XV.

В Дневнике 4 июня 1903 г. записано: «Вчера читал Николая I. Очень много интересного. Надо прежде, чем продолжать — прочесть».[2542]

5 июня 1903 г. записано: «Читаю Николая». 9 июня 1903 г. Толстой пишет в Дневнике: «Немного подвигаюсь в Николае Павловиче», и далее перечисляются задуманные им «три новые вещи», одна из которых — «рассказ о бале и сквозь строй».[2543]

Так зародился сюжет рассказа «После бала», написанного позже, в августе 1903 г. — непосредственно в связи со сценой экзекуции горцев в вариантах «Хаджи-Мурата» и чтением печатных источников о Николае I, в которых встречается много сообщений о «прогнании сквозь строй».

11 июня 1903 г. Толстой писал В. Г. Черткову: «Кое что пишу в «Хаджи-Мурате», о Николае Павловиче отдельную главу, которая, хотя будет и непропорциональна с целым, чрезвычайно привлекает меня».[2544]

15 июня 1903 г. в Ясную Поляну приезжал С. Н. Шульгин, принимавший участие в собирании в Тифлисе материалов для «Хаджи-Мурата». Впоследствии в своих воспоминаниях Шульгин сообщал, что, кроме записей воспоминаний Каргановой, он еще посылал Толстому в начале 1903 г. записанный им рассказ о Хаджи-Мурате зятя Шамиля. Теперь Шульгин приехал к Толстому с просьбой разрешить ему напечатать этот рассказ. По поводу своей работы над главами о Николае I Толстой сказал Шульгину: «Приходится окунуться с головой в эпоху Николая и пересмотреть большой материал — и печатный и рукописный. И всё это, быть может, только для того, чтобы извлечь какие-нибудь две-три черты, которых читатель, пожалуй, и не заметит, а между тем они очень важны. Меня здесь занимает не один Хаджи-Мурат с его трагической судьбой, но и крайне любопытный параллелизм двух главных противников той эпохи — Шамиля и Николая, представляющих вместе как бы два полюса властного абсолютизма — азиатского и европейского. В частности же, в Николае поражает одна черта — он сам себе часто противоречит, совсем того не замечая и считая себя всегда безусловно правым. Так, видно, воспитала его окружающая среда, дух разлитого вокруг него подобострастного угодничества...

— Когда, вы думаете, дойдет черед до присланного нами материала о Хаджи-Мурате? — полюбопытствовал я.

— О, еще не так-то скоро, — ответил Лев Николаевич».[2545]

В письме от 21 июля 1903 г. Шульгин присылал Толстому справки по вопросам, которые были записаны им под диктовку Толстого:

«1) Адресы детей Хаджи-Мурата.

2) Из каких лиц состоял совет Шамиля.

3) Джемал-Эдин ходатайствует за изменившего Шамилю Хаджи-Мурата.

4) Совещание Шамиля с народом о выкупе княгини Чавчавадзе и Орбелиани.

5) О Шамиле (обряд Истихар-Намаз)».

Из этой беседы 15 июня 1903 г. с Шульгиным видно, что Толстой предполагал внести в повесть еще ряд сцен.

В собирании материалов для Толстого принимали участие многочисленные знакомые и родные. Так, М. М. Кантакузен посылал Толстому записки графа Бенкендорфа и Фаддея Вылежинского из журнала «Исторический вестник». В письме к нему от 30 июня 1903 г. Толстой благодарил за присылку этих материалов.[2546]

Намерен был помочь Толстому доставкой источников и А. П. Чехов, как это видно из письма П. А. Сергеенко к Чехову: «Дорогой Антон Павлович, извини, пожалуйста, что напоминаю тебе, но вспомни о Николае I... Николай I нужен Льву Николаевичу для «Хаджи-Мурата». При сложившихся условиях я считаю вполне возможным помещение «Хаджи-Мурата» в «Русской мысли» (не датировано, но рукою Чехова помечено: «1903, VI»).

Было ли что послано Чеховым Толстому, неизвестно.

Сосредоточившись на образе Николая I и отвлекшись от остального материала повести, Толстой стал рассматривать написанное о Николае I уже как новое произведение. П. А. Сергеенко записал с его слов в своем дневнике: «Глава о Николае I из «Хаджи-Мурата» выделилась в отдельное произведение».

В Дневнике 18 июня 1903 г. Толстой записал: «Решил Николая Павловича оставить почти как есть, а если понадобится, то писать отдельно».[2547]

Оставить главу о Николае I «почти как есть» означало ограничиться в «Хаджи-Мурате» только одною главою XV, а остальные главы о Николае I исключить. Намечая 18 июня в Дневнике новые свои замыслы, Толстой прибавляет: «Всё это много важнее глупого Хаджи Мурата»[2548]. Однако вскоре его опять привлекает тема повести, и он пишет Черткову 30 июня 1903 г.: «Читаю о Николае Павловиче, который очень интересует меня, поправляю Хаджи Мурата, чтобы больше не трогать».[2549]

30 же июня 1903 г. Толстой в письме Стасову сообщал об отсылке ему назад использованных им для главы о Николае I газет за 1851 и 1852 гг. и благодарил за присылку «Свода законов» 1852 г. Толстой надеялся в «Своде» найти какие-либо характерные для Николая I указы. Намерение писать отдельно от «Хаджи-Мурата» произведение о Николае I не оставляло его.

В Дневнике 4 июля 1903 г. записано: «Поправлял Хаджи Мурата»,[2550] в «Ежедневнике» С. А. Толстой от 5 июля 1903 г.: «Лев Николаевич утомлен, пишет «Хаджи-Мурата».

Толстой был теперь занят пятой «отделкой» повести, с главы I по XIII. Как при предыдущих исправлениях, работа заключалась в сокращениях, в перестановке частей, во внесении художественных деталей и новых сцен, в стилистических поправках и в устранении разных ошибок, своих и переписчиков.

XIII

При «отделках» Толстой обращал большое внимание на лаконизм языка. Он не стремился к словесному единообразию, к благозвучности, гладкости, отточенности фразы, а только к ее точности и выразительности.

В «Хаджи-Мурате» одни и те же слова пишутся и склоняются по-разному: «английский» и «аглицкий», «кофе» и «кофей», «гошпиталь» и «госпиталь», «ханьша» и «ханша», «колени» и «колена», «волосы» и «волоса», «ребры» и «ребра», «деревьев» и «дерев», «из леса» и «из лесу», «набрал меду» и «набрал меда», «подсыпал из натруски сухого пороха» и «подсыпал свежего пороху», «не прошло часу» и «не прошло часа», «из дому» и «из дома», «табаку» и «табака», «Хаджи-Мурат все прибавлял ходу» и «Хаджи-Мурат продолжал ехать... не уменьшая хода»; «от мала до велика» — «от малого до великого».

Такая, например, неправильно построенная фраза, как в главе II: «Накурившись, между солдатами завязался разговор», во всех вариантах остается нетронутой. Этот своеобразный оборот нередко им употреблялся и дальше:

«...Размягченный воспоминаниями о своем любимом детище, сыне Вали-Магоме, вдруг лицо его преобразилось...»

«Увидав Хаджи-Мурата, которого она считала убитым, лицо ее просияло».

«Рассердившись же, всё уже, что останавливало его внимание, сердило его».

«Дожидаясь выхода императрицы и императора, между прусским посланником и бароном Ливен завязался интересный разговор».

В «Хаджи-Мурате» есть ряд редко встречающихся выражений: «намернулся» (глава XI), что означает «набросился», «замахнулся»; в главе XXV «прòезд», «прòездом» — кавалерийское выражение, не объясненное ни в одном из русских толковых словарей, означающее убыстренный шаг лошади. В особенном смысле употреблен Толстым и союз «и»: «Зимний дворец после пожара был давно уже отстроен, и Николай жил в нем еще в верхнем этаже» (глава XVI). Ни в одном варианте Толстой не поставил «но» вместо противительного «и», редко употребляемого в русском языке.

Из рукописей «Хаджи-Мурата» видно, что при «отделках» Толстой добивался того, чтобы все его персонажи, главные и второстепенные, говорили своим особенным языком.

XIV

Работая в конце июня и начале июля 1903 г. над пятой «отделкой» глав I—XIII, Толстой дошел до главы XV о Николае I, и работа вновь приостановилась. Вопреки принятому 18 июня 1903 г. решению ограничиться одною этою главою и не изменять ее, он вновь намеревался расширить тему о Николае I. 10 июля 1903 г. С. А. Толстая записала: «Лев Николаевич очень занят историей Николая I и читает много материалов — это включится в «Хаджи-Мурата».[2551]

Сам Толстой 10 июля записал в Дневнике: «Уяснил также Николая Павловича».[2552] Приступив к новой работе, Толстой соединил текст главы «первой» о Николае (т. е. XV в окончательном тексте повести) с главою «третьей» о нем же (это составило «пятую» главу о Николае I), написал сцену встречи Николая с учеником Училища правоведения, вставку о раздражении Николая против вел. кн. Елены Павловны и его рассуждение по поводу ее просветительной деятельности, а также сцену — Николай ночью.

На этот раз работа удовлетворила Толстого. Закончив ее, он начал «шестую» главу о Николае I, непосредственно связанную с предыдущей и начинающуюся словами: «В то время, как Николай, сидя в литерной ложе большого театра» (вариант № 163). Эта глава является резкой критикой царствования Николая I и написана со всею силою обличительного пафоса Толстого. 9 августа 1903 г. он писал Черткову о своей работе: «Много читал, думал и писал в двух главах Хаджи Мурата о Николае Павловиче. Это не кончено, но то, что задумано мною и как задумано, кажется мне хорошо и важно».[2553]

Работу над главами о Николае Толстой не считал законченной. В середине августа 1903 г. в Ясной Поляне И. В. Денисенко читал вслух эти главы. Присутствовавший при чтении А. Б. Гольденвейзер рассказывает: «Лев Николаевич сидел у себя, и ему хотелось притти ко всем. Он несколько раз входил и всё говорил: «Это неинтересно, бросьте». Наконец сказал даже: «Это дрянь». Тогда М. С. Сухотин спросил его: «Зачем же вы, Л. H., это писали?» — «Да ведь это и не готово еще. Вы пришли ко мне на кухню, и неудивительно, что воняет чадом».[2554] И Толстой снова решил возобновить работу над ними. В Дневнике 27 августа 1903 г. записано: «Всё обдумывал Николая I. Надо кончать, а то загромаждывает путь других работ».[2555]

Глава о Николае I, как видно, загромождала автору «путь» и к работе над второй половиной повести (главы XVI—XXV). Первые тринадцать глав подверглись пяти «отделкам», последние главы правились только три раза.

С 11 по 14 сентября 1903 г. в Ясной Поляне гостил В. В. Стасов. В письме к М. Н. Стасовой от 12 сентября 1903 г., рассказывая об утре этого дня в Ясной Поляне, он говорит: Толстой «уже ушел писать «Хаджи-Мурата».[2556]

Несмотря на то, что недавно Толстому казалось, что образ Николая I ему совсем ясен, он снова просил Стасова прислать ему еще некоторые источники.

23 сентября 1903 г. Стасов писал М. Н. Стасовой: «Продолжение «Хаджи-Мурата» опять разыгралось у него в воображении».[2557] В архиве Стасова сохранилась записка Толстого от 14 сентября 1903 г. следующего содержания:

«Герлаха записки 1827, 28.

Custine, 39.

Гоффур. журнал 27 и 30 с дек. 25 по 5 янв. 40-го года. Бородинск. памят. дней 5.

Русская старина с 1894 по 1902.

Шильдера Николай I поздней эпохи.

(Истор. вестник)».[2558]

16 сентября 1903 г. В. В. Стасов писал Толстому из Петербурга, что посылает ему: «1) «Русскую старину», все годы 1894—1902 гг., 2) Gerlache, Denkwürdigkeiten, 2 тома, 3) Custine; что же касается камер-фурьерских журналов, то завтра я с утра поеду в придворный архив и двину дело».[2559] В письме от 17 сентября 1903 г. Стасов сообщал: «Статьи Шильдера о Николае I (из непервых эпох) еще не можем найти, но, вероятно, скоро найдем и пошлем».[2560] В письме от 23 сентября 1903 г. В. В. Стасов извещал, что посылает выписки из камер-фурьерских журналов 1827—1828 гг.; «что касается до выписок из времен бородинской годовщины, то это немного задержалось».[2561] Относительно этих выписок Толстому писал заведующий Придворным архивом А. В. Половцев, к которому обращался Стасов: «В камер-фурьерском журнале за 1839 г. не имеется данных о выезде Николая I на бородинские торжества. Это обычный пробел в камер-фурьерских журналах: когда царь выезжал из Петербурга, журнал велся лишь «на половине императрицы». Однако для того, чтобы у Толстого был какой-либо материал об этом эпизоде, Половцев посылал ему собственную статью «Бородинская годовщина», напечатанную в журнале «Царь-колокол» за 1889 г.[2562]

В письме от 20 сентября 1903 г. Толстой благодарил Стасова: «Всё, что высылаете, то самое, что мне нужно».[2563]

Из переписки со Стасовым видно, что у Толстого зарождался новый план работы о Николае I — представить Николая I и в ранний и в поздний периоды его жизни.

Историк царствования Николая I С. С. Татищев, узнав от А. С. Суворина о собирании Толстым материалов о Николае I, послал Толстому свои книги: «Внешняя политика императора Николая I» и «Император Николай I и иностранные дворы», за которые Толстой благодарил его в письме от 20 сентября 1903 г.[2564]

О посылке Татищевым своих книг Толстому узнал редактор «Записок Вылежинского» К. А. Военский, который в свою очередь послал Толстому выпущенное им издание. Насколько тема о Николае интересовала в описываемый период Толстого, можно судить по его ответу К. А. Военскому от 6 октября 1903 г.: «Прошу принять мою искреннюю и большую благодарность за ваши книги. Содержание их в высшей степени важно, интересно и для меня особенно нужно».[2565]

Но работу над главами о Николае I, для которых Толстому были нужны эти материалы, он не возобновлял. В течение декабря 1903 г. и в январе 1904 г. продолжалось лишь изучение материалов о Николае I.

И. К. Дитерихс в письме к А. К. Чертковой от 9 февраля 1904 г. писал: «Сегодня вечером после обеда Лев Николаевич вычитывал нам очень понравившиеся ему места из сочинения Custine’a, посетившего Россию в царствование императора Николая I и дающего удивительно меткое описание его и русской жизни его времени. Затем он достал оба тома нового сочинения Шильдера «Царствование императора Николая», и мы рассматривали портреты его и его современных деятелей. Л. Н. взялся опять за «Хаджи-Мурата», т. е. он, повидимому, хочет дополнить уже имеющееся об Николае по новым данным» (AЧ). Через две недели после этого Толстой осуществил свое намерение, но поработал только один день. В Дневнике его 25 февраля 1904 г. записано: «Нынче поправил Николая Павловича в Хаджи Мурате и бросил. Если будет время, то напишу отдельно о Николае».[2566]

В этот раз решение оставить в повести только одну главу XV о Николае, принятое впервые девять месяцев назад — 9 июня 1903 года — и затем неоднократно нарушавшееся, стало окончательным.

25 февраля 1904 г. в главе XV были опущены «шутка Ростопчина» о Чернышеве и сцена приема Блудова, сделаны стилистические исправления, вставлена деталь о трясущейся голове императрицы, заимствованная из книги Кюстина. Дополнительная же «риторическая» «шестая» глава о Николае, которая прежде не нравилась Толстому, выпущена совсем. Это была последняя отделка главы XV. Больше Толстой никогда к этой главе не возвращался, хотя и продолжал быть неудовлетворен ею, как об этом сообщал А. Ф. Кони, читавший повесть во время своего пребывания в Ясной Поляне 1—4 апреля 1904 г.: «Толстой считал главу о Николае Павловиче неоконченной и даже хотел вовсе ее уничтожить, опасаясь, что внес в описание не любимого им монарха слишком много субъективности в ущерб спокойному беспристрастию».[2567]

Толстой просил Кони при чтении сделать замечания. Кони, собиравший в то время материалы для своей книги о вел. кн. Елене Павловне и потому изучивший придворный быт 1850-х гг., после своего отъезда из Ясной Поляны писал Толстому 21 апреля 1904 г.: «Оказалось, что из двух моих фактических замечаний на вашего берущего за сердце «Хаджи-Мурата» одно оказалось неверным. Действительно, в. к. Елена Павловна могла приехать с красным лакеем. Лакеи в. княгинь носят также красную ливрею, но лишь шляпу надевают поперек головы, а не вдоль, но треугольные шляпы генералов отменены 9 мая 1844 года и заменены касками, так что в описываемое время Чернышев уже не мог надевать шляпы с петушиными перьями».

На это Толстой отвечал 1 мая 1904 г.: «Тронула меня ваша заботливость о таких пустяках, как подробности одежд при Николае. Жена утверждает, что она помнит плюмажи в 50-х годах. Может быть, они оставались у генералов, а государь уже не носил их. Постараюсь при случае справиться по портретам Николая 50-х годов».[2568] Толстому не пришлось навести справки, и соответствующее исправление в текст внесено не было.

Из дневниковой записи Толстого от 7 мая 1904 г. видно, что у него возникло желание выразить в художественной форме свои мысли о Николае I и о декабристах.[2569] В письме к Стасову от 8 мая 1904 г. он опять писал, что ему хочется в этом сочинении изобразить «психологию деспотизма».[2570]

7 июля 1904 г. Толстого посетил писатель С. Т. Семенов, который в своих воспоминаниях приводит слова Толстого о том, что к художественным произведениям он, вероятно, не возвратится, но если умрет, не поправивши такие вещи, как «Хаджи-Мурат», «Отец Сергий», то они ничего от этого не потеряют.[2571] В первых числах сентября 1904 г. в Ясной Поляне гостили В. В. Стасов и скульптор И. Я. Гинцбург, который вспоминал: «6 сентября... гуляли днем в парке. Лев Николаевич рассказал сущность содержания «Хаджи-Мурата». Находившийся тут же Стасов начал зондировать почву, когда будет напечатано о Шекспире, «Хаджи-Мурат» и пр. Лев Николаевич, улыбаясь, говорит: «Я столько напечатал глупостей, что надо что-нибудь оставить и после смерти».[2572]

В дальнейшем Толстой лишь однажды вернулся к работе над «Хаджи-Муратом». Д. П. Маковицкий записал в своем дневнике 19 декабря 1904 г.: «Сегодня Лев Николаевич усиленно работает: поправлял «Хаджи-Мурата» (его воспоминания о своем сыне Юсуфе)». В этот день Толстой работал над главой XXIII, внеся в нее ряд вставок и стилистических исправлений и выкинув из воспоминаний Хаджи-Мурата замечательную сцену восхождения его сына Юсуфа на гору с соколом на плече.

Над другими главами повести Толстой в этот раз не работал и больше никогда за них не принимался. Таким образом, окончательный текст повести сложился в результате многочисленных исправлений: главы I—XIII — пять раз, глава XIV — не отделывалась, как заключающая письмо Воронцова, глава XV — восемь раз, главы XVI—XXII — два раза, глава XXIII — три раза, главы XXIV—XXV — два раза. Ввиду того, что Толстой не исправил второй части в той мере, в какой намеревался, повесть не может считаться вполне законченным произведением.

Хотя Толстой и не брался в последующие годы за работу над «Хаджи-Муратом», интерес к повести не утратился до последних дней его жизни. 26 января 1905 г. С. А. Толстая под диктовку Толстого записала отрывок под названием: «Продиктовал Лев Николаевич» (см. вариант № 169), заключающий краткий рассказ о жизни Хаджи-Мурата.

К 1905—1906 гг. относится сообщение П. И. Бирюкова: «Мне помнится, как уже в последние годы его жизни, когда я собирал биографический материал и обращался к нему за разъяснениями, я попросил его припомнить обстоятельства его последнего путешествия в Оптину пустынь. Я знал, что он тогда гостил у своей сестры в Шамардинском монастыре, и я спросил его, чем он был тогда занят.

Совсем сконфузившись, шопотом, чтобы никто не слыхал, приблизившись ко мне и вместе с тем с заблестевшими глазами, он сказал: «Я писал «Хаджи-Мурата». Это было сказано тем тоном (простите за вульгарное выражение), каким школьник рассказывает своему товарищу, что он съел пирожное. Он вспоминает испытанное наслаждение и стыдится признаться в нем. Конечно, он оставался великим художником до конца дней своих».[2573]

В декабре 1909 г. Толстой получил из Тифлиса «Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа», Тифлис, 1909, со статьей С. Н. Шульгина «Предание о шамилевском наибе Хаджи-Мурате». В оглавлении книги рукою Д. П. Маковицкого написано: «Лев Николаевич прочел 31/XII 1909 года и рассказал» (хранится в библиотеке Ясной Поляны). С. Н. Шульгин в своих воспоминаниях по этому поводу рассказывает: «В начале января настоящего (1910) года я получил письмо от друга Льва Николаевича, доктора Д. П. Маковицкого, в котором сообщалось, что Л. Н. прочел мое предание о Хаджи-Мурате, сказав домашним и гостям, что нашел его согласным с тем, как ему некогда рассказывали и как он сам описал в своей неизданной повести».[2574]

За четыре месяца до своей смерти Толстой опять получил от того же С. Н. Шульгина эту статью, напечатанную отдельной брошюрой, под заглавием «Из дагестанских преданий о Шамиле и его сподвижниках» (Тифлис 1910), с надписью: «Гр. Льву Николаевичу Толстому в знак глубокого почтения от автора. Июль 1910». Брошюру Толстой просматривал, что видно из того, что она была разрезана им (хранится в библиотеке в Ясной Поляне).

Возможно, что Толстого не оставляла мысль когда-нибудь вернуться к работе над не вполне отделанной второй половиной повести, почему он постоянно держал при себе рукопись. В «Списке всего, что находится у Л. Н. Толстого в письменных столах», составленного в августе 1906 г. М. Л. Оболенскою, упоминается «Хаджи-Мурат». Рукопись повести Толстой держал при себе вплоть до 28 октября 1910 г., когда ночью покинул навсегда Ясную Поляну.

ИСТОРИЯ ПЕЧАТАНИЯ

После смерти Толстого В. Г. Чертков приступил к немедленной подготовке к печати его неизданных художественных произведений. В число их входила повесть «Хаджи-Мурат». Ввиду отмены после 1905 г. «предварительной цензуры» Чертков опасался, что издание могло по выходе быть конфисковано. По его ходатайству, в изъятие из общих правил, для издания был установлен предварительный просмотр, порученный поэту гр. А. А. Голенищеву-Кутузову, причем Черткову из Министерства двора неофициально было передано желание Николая II самому быть главным цензором Толстого, подобно тому, как его прадед Николай I был цензором Пушкина. Затем положение дел изменилось. Предварительный просмотр издания был возложен на начальника Главного управления по делам печати А. В. Бельгарда, который признал в «Посмертных произведениях» Толстого много «противозаконного», особенно в «Хаджи-Мурате», где по мнению Бельгарда, «император Николай I подвергается недопустимым, крайне грубым и оскорбительным для его памяти нападкам», и кроме того «изложены в дерзостной, неуважительной форме отзывы о нем как носителе верховной власти, а также о царствовавших ранее государях и государынях».[2575] Вследствие этого «Хаджи-Мурат» при первом своем появлении в издании «Посмертные художественные произведения Л. Н. Толстого», М. 1912, напечатан с рядом цензурных пропусков.

В результате глава о Николае I, которая должна была занять более 10 страниц, в томе ІІІ «Посмертных художественных произведений» занимает всего 4¹/₂ страницы.

В главе XVII была напечатана лишь начальная строка: «Аул, разоренный набегами, был тот самый, в котором Хаджи-Мурат провел ночь перед выходом своим к русским». Остальной текст со слов: «Садо, у которого останавливался Хаджи-Мурат» до слов: «тотчас же принялись за восстановление нарушенного» выпущен.

Одновременно с изданием «Посмертных художественных произведений» в том же 1912 г. в русском издательстве И. П. Ладыжникова в Берлине (в трехтомном издании посмертных сочинений Толстого) В. Г. Чертковым был напечатан «Хаджи-Мурат» полностью, с восстановлением всех цензурных пропусков.

Многочисленные издания, вышедшие до 1917 г., перепечатывались с русского издания «Посмертных художественных произведений», с 1918 г. большинство — с берлинского издания.

В изданиях 1912 г., как русском, так и берлинском, был напечатан один и тот же текст «Хаджи-Мурата», подготовленный к печати П. А. Буланже, не располагавшим первоначальными рукописями.

В настоящем издании публикуется текст, выверенный по всем автографам Толстого. Помимо устранения ошибок переписчиков, исправлены некоторые авторские описки. Так, в главе IX у Толстого сказано, что Воронцов получил донесение о переходе Хаджи-Мурата на сторону русских «4-го декабря». Надо 7 декабря, так в главе X сказано, что «на другой день после этого донесения Хаджи-Мурат явился к Воронцову», приехал же Хаджи-Мурат в Тифлис 8 декабря. В той же главе дважды упоминается 1852 год, тогда как надо 1851 год, указанный в начале повести.

Основное же редакторское исправление относится к главе XI, где приводится рассказ Хаджи-Мурата о его раннем детстве. Такой же текст, в одних и тех же выражениях, повторяется в главе XXIII, и редакторы делали произвольные сокращения этих двух глав с целью соблюдения стройности произведения. Двукратное приведение этого текста произошло по ошибке переписчицы, не заметившей сделанного Толстым карандашом в рукописи № 58 знака отчеркивания, означавшего исключение этого места из текста главы XI. Этот текст сохранен теперь только в главе XXIII, в которую внесены позднейшие авторские исправления.

У Толстого в первой части повести четыре нукера, во второй — пять. Но эта несогласованность неустранима, так как вторая часть не подверглась, как сказано выше, окончательной обработке.

СПИСОК ИСТОЧНИКОВ

Звездочкой отмечены источники, использованные Толстым; без звездочек — читанные, но неиспользованные.

1. «Акты, собранные кавказскою археографическою комиссией», т. X, Тифлис 1895.

* 2. Андреев А. И., «По дебрям Дагестана» — «Исторический вестник», 1899, 10.

3. «Архив князей Воронцовых», М. 1875—1877, IX, XI.

4. «Aus der Petersburger Gesellschaft», 5-е изд., 1880—1881, тт. I, II.

5. Бенкендорф A. X. гр., «Записки» — «Исторический вестник», 1903, I—II.

6. Богуславский, «Записки» — «Русская старина», XXVI, XXVII.

7. Булгаков А. Я., «Из писем к брату его» — «Русский архив», 1899—1900.

8. Bernhardi, «Unter Nicolas I», Leipzig 1899, I.

* 9. Вердеревский E. A., «Плен у Шамиля», Спб. 1856.

10. Воронцов М. С. князь и А. П. Ермолов, «Переписка» — «Русский архив», 1888—1890.

11. Вылежинский Фаддей, «Записки», Спб. 1903.

12. Географические карты Чечни и Дагестана.

13. Gerlach Leopold, «Denkwurdigkeiten», Berlin 1891, 1—2.

* 14. Дондуков-Кopсаков A. M., «Воспоминания» — Сборник «Старина и новизна», Спб. 1902, 5.

15. Захарьин-Якунин И. H., «Встречи и воспоминания. Из литературного и военного мира», изд. Пирожкова, Спб. 1903.

* 16. Здекауер Н. Ф., «Императорская Спб. медико-хирургическая академия в 1833—1863 гг.» — «Русская старина», 1891, IV.

* 17. Зиссерман A. Л., «Генерал-фельдмаршал князь А. И. Барятинский», М. 1889—1890, тт. I, II, III.

* 18. Зиссерман А. Л., «Двадцать пять лет на Кавказе», Спб. 1879, части I, II.

* 19. Зиссерман А. Л., «История 80-го пехотного Кабардинского генерал-фельдмаршала князя А. И. Барятинского полка», Спб. 1881, тт. I, II, III.

* 20. Зиссерман А. Л., «Хаджи-Мурат, сподвижник Шамиля. Материалы» — «Русская старина», 1881, 3.

* 21. «Императоры Александр I и Николай I. Исторические материалы, к ним и их эпохам относящиеся» — «Русская старина», 1883, 12.

* 22. «Исторический вестник» — за ряд лет.

23. «Кавказ», газета, 1852, № 12.

24. «Кавказский календарь на 1861» (со статьей А. Руновского «Шамиль»).

25. «Кавказский сборник», Тифлис 1876, I—X.

* 26. Казбек Г. H., «Куринцы в Чечне и Дагестане», Тифлис 1885.

* 27. Камер-фурьерский журнал (выписки) за 1827—1828, 1839; конец 1851, начало 1852.

* 28. Карганова А. А., «Воспоминания о Хаджи-Мурате» (читано в рукописи).

* 29. Карганов И. И., «Воспоминания о Хаджи-Мурате» (читано в рукописи).

30. Киселев И. Д., «Записки» (читано в рукописи).

31. Клюки-фон-Клюгенау Ф. А., барон, «Записки» — «Русская старина», 1876, т. XVI.

32. Корсунский И., «По поводу полувека со времени возобновления Зимнего дворца» — «Русский архив», 1889, 3.

33. Корф Н. А., барон, «Записки». — «Русская старина», 1884, 3—5.

* 34. Custine, marquis de, «La Russie en 1839», Bruxelles 1843, 1—2.

* 35. Lacroix Paul, «Histoire de la vie et du regne de Nicolas I», Paris 1864—1873, тт. I—VI.

36. Мандт М. И., лейб-медик, «Записки» (рукопись).

37. Марков Е. Л., «Очерки Кавказа», Спб. 1887.

38. Марлинский А. А., «Аммалат-бек», Спб. 1847, ч. V. «Мулла-Нур», Спб. 1847, ч. IX.

39. «Московские ведомости», газета, 1852.

40. Муравьев-Карский H. H., «Записки» — «Русский архив», 1891, I.

41. Надеждин П. П., «Кавказский край. Природа и люди», Тула 1895.

* 42. Неверовский, «Краткий взгляд на северный и средний Дагестан в топографическом и статистическом отношениях», Спб. 1847.

43. Неверовский, «Краткий взгляд на северный и средний Дагестан до уничтожения влияния лезгинов на Закавказье», Спб. 1848.

44. Неверовский, «Истребление аварских ханов в 1834 г.», Спб. 1848.

* 45. N. N., «Государь Николай Павлович» — «Русский архив», 1881, 2.

* 46. N. N., «Тяжелые времена (Из воспоминаний доктора)» — «Исторический вестник», 1884, V.

* 47. N. N., «Шамиль и Чечня» — «Военный сборник», 1859, IX.

* 48. Огарков В. В., «Воронцовы», Спб. 1892.

49. Окольничий H., «Перечень последних военных событий в Дагестане» — «Военный сборник», 1859.

50. Ольшевский М. Я., «Записки» — «Русская старина», 1893—1895.

51. «С.-Петербургские ведомости», газета, 1851—1852.

* 52. Полторацкий В. А., «Воспоминания» — «Исторический вестник», 1893, 1895.

53. Половцев А. В., «Бородинская годовщина» — Календарь-альманах «Царь-колокол», Спб. 1889.

* 54. Потто В. А., «Гаджи-Мурат» — «Военный сборник», 1870, II.

* 55. Потто В. А., «История 44-го драгунского Нижегородского полка», десять томов, Спб. 1895.

56. Потто В. А., «Вступительная глава к истории Дагестанского конно-иррегулярного полка». Рукопись (библиотека Ясной Поляны, «Материалы к «Хаджи-Мурату»).

57. Прушановский, штабс-капитан генерального штаба — выписка из путевого журнала. Составлена в 1841 г. (рукопись, 77 стр. — библиотека Ясной Поляны, «Материалы к «Хаджи Мурату»).

58. Руновский А., «Записки о Шамиле пристава при военнопленном», Спб. 1860.

* 59. Руновский А., «Кодекс Шамиля» — «Военный сборник», 1862; «Русский архив», 1888, 1890.

* 60. «Русская старина», 1870—1902.

* 61. «Сборник сведений о кавказских горцах», вып. I—X, Тифлис 1869—1881.

62. «Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа», вып. I—XL, Тифлис 1881—1902 (библиотека Ясной Поляны).

63. Свод законов Российской империи за 1852 г., Спб. 1857.

64. «Северная пчела», газета, 1852.

65. И. Соколов, «Воспоминания о государе Николае Павловиче» — «Русский архив», 1886, 2.

66. В. А. Сологуб, «Воспоминания», Спб. 1887.

67. Татищев С. С., «Внешняя политика императора Николая I», Спб. 1887.

68. Татищев С. С., «Воцарение императора Николая I» — «Русский вестник», 1893, 3—4.

* 69. Толстой Л. H., Дневники 1850-х гг.

* 70. Толстой H. H., «Охота на Кавказе» — «Современник», 1857, 2.

71. Устрялов Н. Г., «Историческое обозрение царствования императора Николая I», Спб. 1847.

* 72. Филипсон Г. И., «Записки» — «Русский архив», 1884, I.

* 73. Чистович Я. А., «Записки» — «Русская старина», 1886, XII.

74. Шульгин С. H., «Из дагестанских преданий о Шамиле и его сподвижниках», Тифлис 1910. — Читано Толстым в рукописи в 1903 г. и в напечатанном виде в 1909 г.

75. Шильдер Н. К., «Император Николай I в 1848—1849 гг.» — «Исторический вестник», 1899, LXXVIII.

76. Шильдер Н. К., «Император Николай I и Аракчеев» — «Исторический вестник», 1900.

* 77. Шильдер Н. К., «Император Николай I, его жизнь и царствование», Спб. 1903, 1—2.

* 78. Щербинин М. П., «Биография генерал-фельдмаршала князя Михаила Семеновича Воронцова», Спб. 1858.

* 79. Эсадзе С. С., «Материалы военно-исторического отдела штаба Кавказского округа», 151 выписка (библиотека Ясной Поляны, «Материалы к «Хаджи-Мурату»).

* 80. Юзефович М. В., «Памяти Пушкина» — «Русский архив», 1880, III.

* 81. Юнге Е. Ф., «Воспоминания о Николае I» (читано в рукописи).

82. Янжул М. А., «Восемьдесят лет боевой и мирной жизни 20-й артиллерийской бригады», 1—2, Тифлис 1886—1887.

ПРИМЕЧАНИЯ

Запись 1896 г.

1

275⁴ Газета «Кавказ». — Взято из книги А. Л. Зиссермана «История 80-го пехотного Кабардинского полка», т. II, стр. 73.

2

275⁷ Гюль-Салим.... Карим-гюль, — Женские имена, взяты из «Сборника сведений о кавказских горцах», вып. VIII, отд. III, ст. В. В. Цветкова «Из горской криминалистики», стр. 2—3.

3

275⁷ Патимат, — Женское имя (там же, стр. 35).

4

275⁸ Нур-Магома, Джамал — Мужские имена (там же, стр. 4).

5

275⁹ Аймисей — Женское имя (там же, стр. 7).

6

275¹⁰ Саит-юрт — Название «сильнейшего аула у подножья черных гор» («Воспоминания» В. А. Полторацкого — «Исторический вестник», 1893, май, стр. 359).

7

275¹¹ Майортуп, или Маюр-туп — Чеченский аул, упоминается во многих источниках. Толстым это название записано при чтении о «деле в Майортупском лесу» в «Воспоминаниях» В. А. Полторацкого (там же, стр. 360).

8

275¹² Автуры — Аул (там же, стр. 360, а также «Русская старина», 1881, 3, стр. 677). Близ этого аула Хаджи-Мурат принял решение передаться русским.

9

275¹³ В Хунзахе — Записано по книге А. Л. Зиссермана «История 80-го пех. Каб. полка», стр. 245, где сказано: «...старый ханский дворец, обращенный в казарму».

10

275¹⁴ Турлучный плетень. — «Больные помещались в турлучных землянках» («турлук» — плетень, обмазанный глиной) (там же, стр. 246).

11

275¹⁵ Саманный кирпич. — «Укрепление наше... сложенное из булыжного камня на глине и частью из саманного кирпича, в сущности было довольно плохо» (там же, стр. 297).

12

275¹⁶ С матерью.... за дровами — Художественная деталь, относящаяся к детству Хаджи-Мурата; возникла у Толстого при чтении слов: «нередко женщины... на своих плечах приносили хворост» (там же, стр. 247).

13

275¹⁷ Требование русских властей... — «На жителях лежала... поправка дорог, которая в горах повторялась каждый год по нескольку раз, а весною и осенью требовала особых трудов» (там же, стр. 247—248).

14

275¹⁸ [18]25 Проповедь Кази-Муллы — Там же, стр. 18.

15

275¹⁹ Осада Хунзаха — Там же, стр. 19.

16

275¹⁹⁻²⁴ Поездка в Тифлис.... Цельмес-аул. — Записи по статье В. Потто «Гаджи-Мурат» — «Военный сборник», 1870, №11, стр. 160—162.

17

275²⁵⁻²⁶ Ахмет-хан аварский.... Гасан, брат Ахмет-хана. — Записи по статье «Мехтулинские ханы» — «Сборник сведений о кавказских горцах», вып. II, отд. IV, стр. 4—5.

18

275²⁷⁻²⁸ Ходили в каракуле.... навыворот. — Записано по статье Абдуллы Омарова «Как живут лаки». — «Сборник сведений о кавказских горцах», вып. II, отд. III, стр. 7.

19

275²⁹ Приносят траву.... спят — «...После ужина каждое семейство выходит на крышу, где сушится сено, принесенное хозяйкою с поля, и... располагается на отдых» (там же, стр. 9).

20

275³¹ Перетаскивают снопы. — «...Семейства, у которых давно уже вышел свой собственный хлеб... спешили приносить с поля по несколько снопов и выколачивали колосья палкою» (там же, стр. 8).

21

275³² «Даллай» — веселая аварская песня. — Записано по статье Владимира Вилльер де Лиль-Адам «Две недели в Даргинском округе» — «Сборник сведений о кавказских горцах», вып. VIII, отд. II, стр. 8—9.

22

275³³⁻³⁴ Из ущелья выходит пар... — «...Из ущелья поднялся пар и, быстро разгоняемый легким ветром, распространился во все стороны и вскоре покрыл всю местность туманом» (там же, стр. 10).

23

276¹ Злые собаки. — «...Я пошел гулять по аулу... множество больших и злых собак, с яростью кидающихся на прохожих» (там же, стр. 10).

24

276¹ Улашин. — Распространенное на Кавказе название собак; в источниках не встречается; было известно Толстому раньше (в его рассказе «Кавказский пленник», 1875 г., название «злой-презлой» собаки — «Уляшин»), очевидно, вспомнилось ему при чтении о «злых собаках».

25

276²⁻⁴ Красные шаровары.... по-египетски — «...Красные шаровары, серовато-синий бешмет с красными ластовиками и такого же цвета платок... Головной убор их живо напоминает повязку древних египетских женщин» (там же, стр. 12).

Пометы 1897 г. к «Сборнику сведений о кавказских горцах», вып. I, II, III, IV, VI, VII

Материалы X[аджи]-М[урата]

26

276²³⁻²⁴ 1) О примирении за убийство.... Комаров, стр. 35. — Записки по статье А. В. Комарова «Адаты и судопроизводство по ним», вып. I, отд. II.

На стр. 33—35 приведены случаи полюбовных соглашений с убийцами и описывается обряд примирения.

27

276²⁵⁻²⁸ 2) Свадебные обряды.... чудесные песни... 28—31. — Записи по статье А. П. Ипполитова «Этнографические очерки Аргунского округа», вып. I, отд. III, стр. 7—12. Дано подробное описание горских свадебных обычаев, стр. 13, 18—19, 21, 27—31.

28

276²⁹⁻³⁸ 3) Приветствия.... Песня о Хачбаре, удивительная, 41, 42. — Записи

по статье «Кое-что о словесных произведениях горцев», вып. I, отд. V.

На стр. 6 подчеркнуты Толстым горские приветствия «салям алейкум», «алейкум салям». На стр. 7 подчеркнуты горские проклятия: «утони ты в крови», «да выпьет ворон твои глаза». Отметки Толстого на стр.: 10—12, 14, 16—20, 34—35, 37—42.

29

276³⁹ 4) Наср Эдин. — Ссылка Толстого относится к статье: «Казикумухские (лакские) народные сказания», вып. I, отд. V, стр. 68—71, где приведены «Анекдоты» муллы Наср Эдина, «одного из самых популярных лиц на восточном Кавказе» (вып. I, отд. V, стр. 26).

30

276⁴⁰⁻⁴¹ 5) С[борник] к[авказских] г[орцев] 1. Воспоминания Муталима. — Запись по статье Абдуллы Омар-оглы «Воспоминания муталима», вып. I, отд. VII, стр. 13—64, где подробно описывается быт горцев.

31

276⁴²⁻⁴³ 6) ...Из горск. криминалистики 57, 66. — В статье «Из горской криминалистики (Извлечение из дел кавказского горского управления)», вып. I, отд. VIII, стр. 57—59, описывается побитие камнями «женщины, обвиненной в прелюбодеянии». На стр. 59—67 — дело об убийстве молодой женщиной семилетнего мальчика, сына от первой жены. Это убийство повлекло за собою ряд убийств, сама женщина была застрелена мужем по требованию разъяренной толпы.

32

276⁴⁵—2772 1) Учение Зикра.... Воззвание.... Шариат, тарикат и марефат 15. — Зикра по-чеченски — молитвословие. Под тем же названием было известно религиозно-политическое учение, существовавшее на Кавказе в 70-х годах.

Запись относится к статье А. П. Ипполитова «Учение Зикр и его последователи в Чечне и Аргунском округе», вып. II, отд. II, стр. 6, 12—13, 15.

33

277³⁻⁷ 2) История Джемал-Эдина.... Любовь.... О сердце правоверного (30 стр.) — Толстым отчеркнуто на стр. 3—6 вып. II, отд. III предисловие к «Учению о тарикате» Джемал Эдина его сына, Сеида Абдурахмана.

Отчеркнуты также на стр. 10 основные правила тариката, на стр. 16 мысли о любви.

На стр. 30 Толстым отчеркнуто: «Сердце боговедающего человека шире всего в мире: если бы престол божий и все, что окружает его, увеличить в 1 000 000 раз и бросить в один из углов сердца правоверного, последний даже не заметил бы этого».

34

277⁸ То, что испытывает дед. На стр. 35—36 рассказывается о духовном состоянии последователей тариката. Очевидно, отмечено Толстым для характеристики деда Хаджи-Мурата, который по первоначальному плану должен был фигурировать в повести.

35

277⁸⁻⁹ Красноречие в письмах.... с людьми. — На стр. 35—48 приводятся образцы писем последователей тариката, изобилующие художественными сравнениями.

36

277¹⁰⁻¹² 3) Материалы для истории Дагестана 7.... События 42-го года 35, 36. — Отмечается статья А. К. «Казикумухские и кюринские ханы», вып. II, отд. IV, стр. 7, 28—29, 34—38.

37

277¹²⁻¹⁴ Мехтул[инские] ханы.... Тарков[ским]. — Статья «Мехтулинские ханы», без подписи, вып. II, отд. IV; на стр. 7 сказано: «Паху-бике домогалась, чтобы с поступлением сыновей ее в подданство России им возвращен был удел их отца из Мехтулинского ханства». На той же странице отчеркнуто место, где сказано, что Салтанет-бике, дочь аварской ханши, была замужем за Шамхалом Тарковским.

38

277¹⁶⁻¹⁷ Влезают на крышу.... 5) Свадебные обычаи у кабард[инцев]. — Запись по статье Н. Ф. Грабовского «Свадьба в горских обществах Кабардинского округа», вып. II, отд. VI, где на стр. 3 рассказывается, что молодежь карабкалась на плоские крыши саклей, чтобы видеть свадебный поезд.

На стр. 12—24 описываются свадебные обычаи кабардинцев.

39

277¹⁸⁻²⁴ 6) горе по мертвому.... 7).... Что будет при конце света... — Записи по статье Абдуллы Омар-оглы «Воспоминания муталима», вып. II, отд. VII, стр. 3, 5, 27, 29—30, 31, 32, 59.

40

277²⁵⁻²⁶ С[борник] к[авказских] г[орцев] III.... Молитва 15—18. — На стр. 7—10, вып. III, отд. I, в статье «Низам Шамиля» приведено «Положение о наибах». На стр. 12 указывается, что армия Шамиля делилась на сотни и десятки; на стр. 16 приводится молитва о ниспослании побед Шамилю.

41

277²⁹ Привилегир[ованные] сословия кабард[инского] ок[руга]. Под этим названием в вып. III, отд. I, стр. 1—12, помещена статья о кабардинских владетельных князьях.

42

277³¹—278² 2) Время молитв.... 20) Брачный пир, зурна. 29 — 3аписи №№2— 20 произведены по статье Н. Львова «Домашняя и семейная жизнь дагестанских горцев аварского племени», вып. III, отд. III, стр. 2, 5, 6, 8, 9, 10—14, 18, 22—27.

43

278³⁻⁴⁰ 21) Буттай — папа.... 54) Чуреки с мятой. — Толстой отмечает места из воспоминаний Абдуллы Омарова «Как живут лаки», напечатанных в вып. III, отд. III, стр. 5—10, 12—18, 21—24, 28—30, 33—36, 38, 42—46.

44

278⁴¹⁻⁴⁷ Путешествие по Дагестану.... 59) Костюмы и пляска «той», 35. — Записи сделаны по статье Н. И. Воронова «Из путешествия по Дагестану», вып. III, отд. III, на стр. 18, 19, 27, 32—34.

45

278⁴⁹ 60) Уголовные случаи. — Имеются в виду случаи убийств и самоубийств, изложенные в статье «Из горской криминалистики», вып. III, отд. IV, стр. 1—28.

46

279¹⁻⁴ 61) С[борник] К[авказских] Г[орцев] VI.... 63) Анекдот о свинье. — Записи сделаны по статье Умалата Лаудаева «Чеченское племя», вып. VI, отд. I, в которой много мест отчеркнуто рукой Толстого, стр. 36, 54—56.

47

279⁵⁻¹¹ 64) Кабардинск[ая] старина.... 70) Гладки, как коровы яловые. — «Кабардинская старина», вып. VI, отд. II — рассказы из жизни кабардинцев, стр. 20, 23, 47, 50—64, 70.

48

279¹³ 71) Строгает палочку. — Соответствующего текста в данном выпуске «Сборника» не имеется. Возможно, что это художественная деталь, вспомнившаяся Толстому, которую он тут же записал, чтобы после ею воспользоваться.

49

279¹⁴ 72) Вытянув мертвому как следует руки и ноги. — На стр. 80 рассказывается, что один горец убил другого горца, после чего «прикрыл его буркой, вытянув ему, как следует, руки и ноги».

50

279¹⁵ 73) Все сказки кабардинские. — «Кабардинские сказки» напечатаны на стр. 104—128.

51

279¹⁶⁻¹⁹ С[борник] К[авказских] Г[орцев], IV.... Пословицы. — Записи сделаны по статье А. И. фон-Плотто «Природа и люди Закатальского округа», вып. IV, отд. I. На стр. 2—3 — описание фауны и флоры Алазанской долины, на стр. 23—28 подробное описание жилища, обстановки и одежды жителей Алазанской долины; на стр. 28—42 описание свадьбы, на стр. 42—46 описание похорон; на стр. 59—61 пословицы и поговорки жителей Алазанской долины.

52

279²⁰⁻²⁸ Истинн[ые] последоват[ели] Тари[ката].... 81) Пророк лучше, чем сами. Записи по статье «Истинные и ложные последователи тариката», перевод с арабского, с предисловием А. Омарова, вып. IV, отд. I. Отмечены гл. I, III — VI.

53

279²⁹ 82) Ичкерит — умирая завещал (13). — Запись по статье И. М. Попова «Ичкерия», вып. IV, отд. I, стр. 13: «Аварцы, опустошив часть аула, уже отступали обратно, когда Бэрсан догнал главу партии и выстрелом нанес ему смертельную рану. Раненый, падая с лошади, сказал: «Бэрсан, я шейх Гада; истинно следуя закону пророка Магомеда, я учил народ идти путем правым; умирая от руки твоей, я именем аллаха завещаю тебе силу моего слова и учения пайхомара (пророка): обращай народ в мусульманство и прими его прежде сам». Сказав последние слова, Гада умер. Бэрсан возвратился домой печальным от первого впечатления случившегося, но вскоре принял мусульманство и начал проповедывать учение Магомеда».

54

279³⁰⁻³² 83) Голубь.... 84) Пословицы. — 83) Народная легенда о голубе, прочитанная Толстым в статье Ч. Ахриева «Несколько слов о героях в ингушевских сказаниях», вып. IV, отд. II, стр. 3. Содержание легенды в том, что Солса перед смертью мучила страшная жажда и когда в предсмертной агонии, после отказа вороны и волка принести ему воды, он обратился с тою же просьбою к пролетавшему мимо голубю, голубь принес ему в красных чевяках воды, и Солса, утоливши жажду, умирает, поблагодарив голубя и погладив его по шейке. Оттого-то, будто бы, говорят ингуши, у голубя шея золотистая, и кричит-то он так: «как солсан кок». (84) Сказки и пословицы в той же статье, стр. 4—33.

55

279³³⁻⁴⁶ 85) Как живут лаки.... 98) Топливо: бурьян и кизяк. — Записи по статье Абдуллы Омарова «Как живут лаки», вып. IV, отд. III.

На стр. 2 Омаров рассказывает (85) об обычае «кунаков по преданию»: «Каждый горец имеет в прочих аулах по одному камаличу, т. е. близко знакомому человеку, у которого он гостит в случае, если ему приходится бывать в чужом ауле».

В следующих записях (86) Толстой отмечает описание полевых работ (жатву) горских женщин и провозглашение «выхода серпа», стр. 3, 7—18, 20, 22—24.

56

279⁴⁷ 99) Невеста.... Сватьба осетин (28) — Запись сделана по статье Джантемира Шанаева «Свадьба у северных осетин», вып. IV, отд. III, стр. 2, где рассказывается, что в первое время пребывания невестки в семействе обычай запрещает ей говорить с кем бы то ни было из семейства громко; по крайней мере, два или три месяца она должна говорить вполголоса.

57

280¹⁻² 100) Из горск[ой] кримина[листики].... пение Зикарло — Записи по статье «Из горской криминалистики», вып. IV, отд. IV, стр. 53—86. Толстым отчеркнуто несколько мест, касающихся Тазы Экмирзаева, поднявшего в 1865 г. восстание жителей аула Харачой. В одном из его воззваний (стр. 57) говорится: «приготовляйтесь к войне и изгнанию неверных из земель наших». На стр. 61 рассказывается, как (101) «неграмотный пастух, Таза Экмирзаев, находясь в полубредовом состоянии, объявил себя духовным вождем, имамом, и нашел приверженцев. При провозглашении его имамом раздавалось пение зикарло». (Зикарло от слова «зикр» — молитвословие.)

58

280⁴⁻¹² 103) С[борник] О К[авказских] Г[орцах], VII — 110).... и положил шашку. — Записи по статье Гаджи-Али «Сказание очевидца о Шамиле», вып. VII, отд. I. На стр. 11 Толстой отмечает место, где сказано, что (105) при избрании Шамиля имамом «кадий, подняв руки к нему, произнес «фатиха», что значит: кончено, быть посему, и, по обычаю, погладил обеими руками бороду».

На стр. 12 отмечается место (106), где говорится, что 11-летнего сына ранее убитой Гамзат-беком аварской ханши, Булач-хана, Шамиль приказал бросить в реку с моста.

На стр. 17 Толстым отчеркнуто: «Перед прибытием в Телетль, Шамиль послал с возвышенности Каралал в Андалал (107) письмо следующего содержания: «Я и вы — братья по религии. Две собаки дерутся, но когда увидят волка, то, забыв свою вражду, вместе бросаются на него. Хотя мы враги между собою, но русские — волк наш, а потому прошу вас соединиться со мною и сражаться против общего врага; если же вы не поможете мне, то бог — моя помощь». На стр. 37 приведена речь Шамиля (108), которую он произнес по прибытии в Ахты.

(109) «Когда Шамиль увидел, что народ, наибы и даже самые приближенные изменили ему и что он окружен с четырех сторон русскими, то, оставив в Ичичах орудия, железо, хлеб, медную посуду, постели, одеяла и много разной домашней утвари, бежал с горстию мюридов на Гуниб, взяв с собою: на 6-ти лошадях золото и серебро, на каждой лошади по 4 т. руб.; на одной лошади разные драгоценности; на 17-ти лошадях книги; на 3-х лошадях ружья; на 3-х лошадях шашки, пистолеты, кинжалы и панцыри; на 40 лошадях разные вещи, платья жен, сукна и прочее. В четверг 4-го сафара 1276/1859 года Шамиль выехал из Ичича с гумбетовцами и их наибом Уцми. Они провожали его до моста Конхидатльского, а там, распростившись с ним, со слезами на глазах возвратились домой» (стр. 58). На стр. 67 сказано, что (110) в последние минуты перед сдачей русским Шамиль «приготовился защищаться, положив перед собою шашку и заткнув полы за пояс».

59

280¹⁴⁻³⁹ 111) Среди горц[ев] Северн[ого] Даг[естана].... 124) Вухка-той-тойче. — Записи по статье Гаджи-Мурада Амирова «Среди горцев Дагестана (из дневника гимназиста)», вып. VII, отд. III, стр. 13, 16, 19, 23—25, 27, 29—32, 34—38, 41—44, 48, 56, 59—62, 64, 72—77.

Запись 1898 г.

60

280⁴² Османли Гаджиев — дед. — Дед Хаджи-Мурата. Имя взято из книги А. Л. Зиссермана «История 80-го пехотного Кабардинского полка», т. II, стр. 37.

61

280⁴³ Абдулл — отец. — Действительное имя отца Хаджи-Мурата — Итин-Магомет; упоминается А. Неверовским в брошюре «Истребление аварских ханов в 1834 г.», Спб. 1848, стр. 30. Но Толстой в 1896 г. брошюру Неверовского не читал и дал отцу Хаджи-Мурата вымышленное имя.

62

281¹ Кази-Мулла атак[ует] Хунзах. — Взято из той же книги Зиссермана, стр. 19.

63

281² Смерть Кази-Муллы — Кази-Мулла при наступлении на Хунзах в 1832 г. «с 60 лучших своих приверженцев был убит в башне» (там же, стр. 28).

64

281² <убийство> хан[ов].— Убийство трех молодых аварских ханов Гамзат-беком, произошло 13 августа 1834 г. (там же, стр. 36).

65

281³ <убийство> и Гамзат Бека. — Гамзат-бек после завоевания им Хунзаха был убит в мечети 19 сентября 1834 г. братьями Османом и Хаджи-Муратом (там же, стр. 38).

66

281⁴⁻⁵ По 36 год Гадж[и]-Мур[ат].... Магом[ед] Мирза, слабый характер[ом] и здоровьем. — В этих записях Толстой отмечает историю управления Аварией Хаджи-Муратом в первые годы после убийства Гамзат-бека («Русская старина», 1881, 3, стр. 669).

За его управлением было поручено наблюдать Аслан-хану, а после смерти Аслан-хана 17 апреля 1836 г. барон Розен назначил сыновей Аслан-хана Нуцал-Агу и Магомеда-Мирзу. Последний был «слабый здоровьем и характером и потому малоспособный к управлению» («Сборник сведений о кавказских горцах», вып. II, отд. IV, стр. 29—30).

67

281⁷⁻⁸ Убили Гарун-Бека.... 31 — После смерти Аслан-хана и его сына Нуцал-Аги, не успевших отомстить Гарун-Беку за его участие в убийстве Муртузали — их родственника, Гарун-Бек отправился к Магомед-Мирзе, чтобы выразить свое сожаление о смерти его брата Нуцал-Аги. Магомед-Мирза, обедавший в это время с Ахмед-ханом Мехтулинским, едва только увидел вошедшего Гарун-Бека, велел своим «нукерам отрубить ему голову» (там же, стр. 31).

68

281⁹ Гаджи-Ягья. — После отъезда Магомед-Мирзы из Хунзаха управлял одно время Аварией его двоюродный брат Гаджи-Ягья (там же, стр. 31).

69

281¹⁰⁻¹¹ Ахмед-Хан 1836 г.... к орудию. — С октября 1836 г. управление Аварией было поручено Ахмед-хану Мехтулинскому (там же, стр. 31), личному врагу Хаджи-Мурата. О нем Хаджи-Мурат рассказывал Лорис-Меликову: «Ахмет-хан обвинил меня в тайных сношениях и переписке с Шамилем, отвел к коменданту крепости, где я содержался в продолжение 9 дней привязанным к орудию» («Русская старина», 1881, 3, стр. 669).

70

281¹³ Жена чеченка. — «Жена моя чеченка», — рассказывал Хаджи-Мурат Лорис-Меликову («Русская старина», 1881, 3, стр. 676).

71

281¹⁴⁻¹⁶ Туту... Шамай. — «Ту-ту-бике была родная сестра Аслан-хана... Из семейства Аслан-хана остались в живых только жена его Умми-Гюльсеум-бике и его малолетняя внучка Шамай-бике» («Сборник», вып. II, отд. IV, стр. 32).

72

281¹⁷⁻¹⁸ Шамиль берет.... Буцал-Хана и убивает его. — Об этом Толстой прочитал у Зиссермана в «Истории 80-го пехотного Кабардинского полка», где сказано: после убийства Гамзат-бека Шамиль «вытребовал у тестя Гамзат-бека всё собранное им имущество и младшего из сыновей несчастной ханши Паху-бике, Булач-хана. Этого десятилетнего мальчика Шамиль приказал убить и тело бросить с кручи» (т. II, стр. 37).

73

281²⁰ В Цельмесе.... Клюге фон Клюгенау. — Запись из рассказа Хаджи-Мурата Лорис-Меликову своей биографии («Русская старина», 1881, 3).

74

281²¹ И мюридизм. — Возможно, что Толстой имеет в виду главу II во втором томе «Истории 80-го пехотного Кабардинского полка» Зиссермана, о возникновении мюридизма, а может быть, отмечает свое намерение описать новое стремление Хаджи-Мурата к мюридизму после разочарования в русских.

75

281²² 38-й год. — Дальнейшие записи Толстой произвел на основании рассказа Хаджи-Мурата Лорис-Меликову («Русская старина», 1881, 3, стр. 669—677).

76

281²² первое сражение с русскими. — Даты 1838 г. в источниках нет. Первое сражение Хаджи-Мурата с русскими войсками происходило в 1840 г., вскоре после ареста Хаджи-Мурата и его первого бегства от русских (там же, стр. 669).

77

281²³ Убит Бакунин. — В 1841 г. в сражении с Хаджи-Муратом был убит начальник отряда молодой генерал Бакунин (там же, стр. 669).

78

281²⁴ Ахмет-Хан убил двоюрод[ных] братьев 3-х. — После сражения 1841 г. Ахмет-хан, прибыв в Хунзах, заковал трех двоюродных братьев Хаджи-Мурата и через несколько дней приказал жителям убить их (там же, стр. 670).

79

281²⁵ С 38 по 50 — воевал с русскими. — Действительные даты участия Хаджи-Мурата в войне против русских: 1840—1851 гг. Толстой указывает годы с 38 по 50 на основании рассказа Хаджи-Мурата, который говорит: «Авария подпала под власть Шамиля. Назначенный наибом Аварии... я в продолжение двенадцати лет воевал с русскими» (там же, стр. 670).

80

281²⁶ В 43 г. 7000 бар[анов].... скота — «В 1843 г.... я... угнал 7000 баранов, 100 лошадей и 300 голов скота» (там же, стр. 671—672).

81

281²⁷ 46... Нох Бике. — Об этом событии Хаджи-Мурат рассказывал Лорис-Меликову: «Питая вражду к дому Ахмет-хана Мехтулинского, я с партиею в 200 человек, в 1846 г., ночью вошел в селение Джунгутай и увез вдову его Нох-Бике» (там же, стр. 672).

82

281²⁸ 600 гол[ов] скота. — Хаджи-Мурат рассказывал Лорис-Меликову, как он «отбил 600 голов скота» (там же, стр. 672). 1847 г. — дата Толстого.

83

281²⁹ В 49 году.... лавки. — Об этом Хаджи-Мурат рассказывал: «В 1849 г., желая разгромить лавки, я ночью ворвался в Темир-Хан-Шуру» (там же, стр. 673).

84

281³⁰ 50.... Хаджи Агу — Продолжая свой рассказ, Хаджи-Мурат говорит: «В 1850 г. хотел взять в плен Хаджи Агу Илисуйского, собрал партию и отправился туда, но он, узнав о пребывании моем, бежал» (там же, стр. 674).

85

281³¹ 51. Убил Золотухина. — Там же, стр. 674.

86

281³² Мунафики. — Написано па полях и дважды подчеркнуто Толстым. Это же слово подчеркнуто им в статье Абдуллы Омарова, «Воспоминания муталима» — «Сборник сведений о кавказских горцах», вып. II, отд. VI, стр. 11, где в примечании сказано: «мунафик (араб.) означает безбожный, принужденный, притворяющийся мусульманин... Мюриды называли вообще всех покорных русскому правительству мусульман мунафиками».

Конспект 1902 г.

87

281³⁶ 25-й год. Ему 13 лет. — Год рождения Хаджи-Мурата в источниках не указан. Толстой относит его к 1812 г. на основании ряда датированных событий в жизни Хаджи-Мурата.

88

281³⁶ у деда проповедь хазавата. — Источником послужил рассказ Абдуллы Омар-оглы о трех старцах, проповедниках мюридизма, которых он застал у отца «сидящих рядом, положа под себя ноги, с четками в руках» («Сборник сведений о кавказских горцах», вып. I, отд. VII, стр. 20).

89

281³⁷⁻³⁸ Нападение на Хунзах — Осада Хунзаха Кази-Муллой в действительности происходила в 1832 г. У Потто она отнесена к «тридцатым годам» («Военный сборник», 1870, 11, стр. 159).

90

281³⁸ Смерть отца — Источники этого события: «Военный сборник», 1870, №11, стр. 159, и рассказ Хаджи-Мурата Лорис-Меликову — «Русская старина», 1881, стр. 668.

91

281³⁸ Он мюрид.... в горы. — См. ред. первая, четвертая и седьмая.

92

281³⁹ 28-й год. — Дата Толстого, в источниках ее нет.

93

281³⁹ Он муталим. — Об этом в источниках нет. Толстой хотел использовать «Воспоминания муталима» («Сборник сведений о кавказских горцах», вып. I, отд. VII).

94

281³⁹ Казнь женщины. — См. прим. 31.

95

281³⁹ Он нукер Омар-Хана. — По источникам Хаджи-Мурат не был нукером Омар-хана.

96

281⁴⁰ Женится. — О женитьбе Хаджи-Мурата в источниках данных нет. Для описания свадебных обычаев на Кавказе Толстой отметил много материалов в «Сборнике сведений о кавказских горцах».

97

281⁴¹ под Гимрами. — Гимры — аул в северном Дагестане, где в 1832 г. произошло сражение между отрядами бар. Розена и Кази-Муллы, в котором последний был убит. См. прим. 65.

98

281⁴¹⁻⁴² Дружба с ханами.... Молодечество. — О дружбе Хаджи-Мурата с аварскими ханами в источниках нет. О молодечестве взято из статьи А. Омарова «Как живут лаки» («Сборник сведений о кавказских горцах», вып. IV, отд. III).

99

281⁴³—282³ 33. Гамзат-бек угрожает.... Xаджи-Мурат выбран. — Источником послужили сочинения Зиссермана «История 80-го пехотного Кабардинского полка», т. II, стр. 29—31, В. Потто, «Гаджи Мурат» — «Военный сборник», 1870, №11, стр. 160, и «Русская старина», 1881, 3, стр. 668—669. Данных, свидетельствующих об укреплении в Хаджи-Мурате ненависти и презрения к русским под впечатлением его пребывания в Тифлисе, в источниках не имеется.

100

282⁴ 35, 36 — 1835 и 1836 годы — даты Толстого.

101

282⁵⁻⁶ Награды.... честолюбие. — О наградах Хаджи Мурат говорил Лорис-Меликову: «По занятии Хунзаха русскими войсками, я пользовался особенным расположением Клюки-фон-Клугенау, получая часто денежные награды» («Русская старина», 1881, 3, стр. 669).

102

282⁷ Фези.... Ахмет-хан. — Фези — «страшный для горцев генерал», занявший Хунзах 27 мая 1837 г. (В. Потто, «Гаджи-Мурат» — «Военный сборник», 1870, №11, стр. 161). Повидимому, у Толстого было намерение связать приход в Аварию Ахмет-хана Мехтулинского с взятием Хунзаха генералом Фези. В действительности управление Аварией было поручено Ахмет-хану в октябре 1836 г. («Сборник сведений о кавказских горцах», вып. II, отд. IV, стр. 31).

103

282⁸ 38. Интриги против Ахмет-хана. — 1838 г. — дата Толстого. Здесь очевидная описка, следует понимать: «интриги Ахмет-хана против Хаджи-Мурата» («Русская старина», 1881, 3, стр. 669; Потто, «Военный сборник», 1870, 11, стр. 162).

104

282⁹⁻¹¹ 39. Набег — Отправляет жену с детьми. — В источниках о набеге Хаджи-Мурата в 1839 г. ничего нет. Об отправке жены и детей к Шамилю также нет в источниках.

105

282¹⁴ 43 г. война (Бакунин убит). — В действительности сражение с русскими, в котором участвовал Хаджи-Мурат и в котором был убит Бакунин, происходило не в 1843 г., а в 1841 г. (см. прим. 79).

106

282¹⁵ Сухарная экспедиция. — О своем участии в этой экспедиции — «походе русских в Дарго» в 1845 г. — сам Хаджи-Мурат рассказывал Лорис-Меликову («Русская старина», 1881, 3, стр. 672).

107

282¹⁶ в Кабарду. — См. там же, стр. 672—673.

108

282¹⁶ жену взял еще оттуда. — Об этом в источниках не упоминается.

109

282¹⁷ Гергебиль.... с Шамилем. — Хаджи-Мурат рассказывал Лорис-Меликову: «В 1848 г., перед осадою русскими Гергебиля, я был болен и позже других наибов присоединился к сборам. Враги мои, пользуясь тем, успели очернить меня пред Шамилем, уверив его, что я не хочу воевать с русскими» (там же, стр. 673).

110

282²⁰ У Дербента отогнал табун, убил Золотухина. — Хаджи-Мурат рассказывал Лорис-Меликову: «В 1851 году, на покосах близ Дербента, на рассвете, отогнал табун и, боясь преследования, быстро направился к Озени... Загородив себя бревнами, я расположился там для ночлега... Русские два раза штурмовали мой завал, но были отбиты, на втором штурме я был ранен драгунским полковником Золотухиным шашкою в руку, который тут же убит мною» (там же, стр. 674).

111

282²¹ убил в его доме. — Об этом Хаджи-Мурат рассказывал: «...Я выехал в селение и направился прямо к дому Шах-Вали, брата Шамхала, ни он сам, ни жители не хотели сдаваться... Дом его был занят, сам он убит с оружием в руках, жена, трое детей и служители их взяты в плен» (там же, стр. 674).

112

282²² 52. Шамиль требует 2500 р. ... на его место — (там же, стр. 675—676).

Конспекты 1902 г.

113

282—283 Составлены по тем же источникам, что конспект №5.

Запись 1902 г.

114

283²⁸⁻²⁹ Ляиляха иллаллах.... ррахил — Взято из статьи Абдуллы Омарова «Как живут лаки» — «Сборник сведений о кавказских горцах», вып. III, отд. III, стр. 9—10.

Запись 1902 г. (?)

115

283³²⁻³⁵ Абунунцал-хан.... полковник Аварии. — Запись сделана по книге А. Л. Зиссермана «История 80-го пехотного Кабардинского полка», т. II, стр. 35—38.

СЛОВАРЬ ГОРСКИХ СЛОВ

В эпоху, к которой относятся события, описанные в «Хаджи-Мурате», многочисленные мелкие племена, населявшие Кавказ, не имели одного общего языка, а каждое племя говорило на своем собственном наречии. Всех наречий насчитывалось около шестидесяти. Но для сношения разных племен между собою существовал татарский язык в двух его разветвлениях: 1) на юго-восточном Кавказе — адирбеджанский, 2) на северо-восточном — кумыкский. Почти каждый горец имел кое-какие познания в межплеменном языке, как и в языках соседних племен.

Кроме того, в языки горцев входили многие арабские выражения, сохранившиеся со времен покорения Кавказа арабами и прививавшиеся исламом. Были у горцев в употреблении также многие персидские и турецкие слова ввиду близости горцев к Персии и Турции. Толстому хорошо была известна вся эта своеобразная смесь кавказской речи по его непосредственным наблюдениям в молодости, а также по позднейшему изучению печатных источников. Поэтому, начиная с первого наброска повести и кончая последней ее редакцией, Толстой вкладывал в уста Хаджи-Мурата, аварца родом, не только аварские слова, но и татарские (кумыкские), чеченские, арабские и др. Так же говорят в повести и остальные горцы. Большинство приведенных Толстым горских слов заимствовано им не из печатных источников, а сохранялось в его памяти со времени пребывания на Кавказе. Написание горских слов у Толстого не всегда одинаково, особенно разнообразно пишется мусульманское молитвословие: «Нет бога, кроме бога». В свою Записную книжку за сентябрь 1902 г. Толстой старательно вписал точное начертание этой фразы: «ляилаха илла ллах» явно для того, чтобы придерживаться этой транскрипции

Абрек (черкесск.) — беглый горец, разбойник.

Аварцы — самая многочисленная народность, населявшая средний Дагестан.

Адат (арабск.) — обычай, освященный давностью, обычное право кавказских горцев.

Айя (ногайск.) — да.

Алейкум-селям (арабск.) ответное приветствие, см. селям-алейкум.

Аманат (арабск.) — заложник.

Ана (кумыкск.) — мать.

Ана сени алесин o n сини алейсин) (кумыкск.) — ругательство: да плачет его мать.

Анджимах (казикумыкск.) — праздник весны.

Атлар (кумыкск.) — лошадь.

Аул (турецк.) — селение.

Бабай (казикумыкск.) — мать.

Байрам — см. Курбан-Байрам.

Бар (кумыкск.) — есть.

Баранчук (кумыкск.) — ребенок.

Бешмет (турецк.) — нижняя стеганая или суконная поддевка.

Бисмилля хиррах мани ррахил (арабск.) — во имя бога всемилостивейшего; молитвословие, стоящее в начале каждой главы корана.

Бу[о]лур (кумыкск.) — будет.

Буттай (казикумыкск.) — отец.

Вука (кумыкск.) — коллективные земледельческие работы.

Гирекма (кумыкск.) — можно ли.

Гу (арабск.) — о ты, который есть — молитвословие.

Гумбетовцы — жители селения Гумбет в Аварии.

Гурда (чеченск.) — «шашки и кинжалы, дороже всего ценимые на Кавказе, называются по мастеру Гурда» (объяснение Толстого в «Казаках», т. 6, стр. 55).

Давар (арабск.) — вечерние чтения корана в мечети, во время которых слушающие сидят вокруг фонаря.

Далай (аварск. и др.) — народный припев, исполняемый хором или соло.

Джаваат (арабск.) — совет старейших.

Джигит (кабардинск.) — искусный наездник.

Джины (арабск.) — добрые и злые духи.

Закат (арабск.) — десятая часть урожая, жертвуемая в мечеть и в пользу бедных.

Зикарло — множ. число от слова «зикр».

3икр[а] (арабск.) — молитвословие.

Иллах — см. Ляилаха илла ллах.

Ила хара (аварск.) — оборотись — выкрикивания при танцах.

Имам (арабск.) — мусульманский владыка, соединяющий в своем лице высшую духовную и светскую власть.

Истихар-намаз (арабск.) — особая молитва, к которой Шамиль прибегал, когда сомневался; состояла в загадывании: если приснится что-либо белое или зеленое, дело можно начинать, если черное или красное, надо отложить дело.

Ичкериты — небольшая горская народность, ответвление чеченцев.

Иок (кумыкск.) — нет.

Кадий (арабск.) — духовное лицо, исполняющее обязанности судьи.

Казикумухцы — см. Лаки.

Кайсубулинцы — жители общины Кайсубул в Аварии.

Карахцы — жители общины Карах в Аварии.

Качаг (кумыкск.) — то же, что абрек.

Кизяк (кумыкск.) — смешанный с соломой и высушенный навоз, употребляемый для топлива.

Кистинцы — небольшая народность, ответвление черкесов, проживавшая в глубоком ущелье рек Арм-хи и Кистин.

Кошкильды — или хошгельди (кумыкск.) — o n мир вам (объяснение Толстого в «Казаках», т. 6, стр. 45).

Коран (арабск. — чтение) — священная книга мусульман.

Куди (кумыкск.) — резать.

Кумган (кумыкск.) — высокий медный кувшин с носиком и крышкою.

Кумыки — народность тюркского племени, проживавшая в Дагестане на берегу Каспийского моря.

Кунак (турецк.) — друг, товарищ.

Курбан-Байрам (арабск.) — главный мусульманский праздник, связанный с легендой о жертвоприношении библейского праотца Авраама.

Курпей (кумыкск.) — верх папахи.

Лаилах — см. Ляилаха илла ллах.

Лаки (казикумухцы) — тюркское племя, обитавшее в среднем Дагестане.

Ламорой (чеченск.) — презрительное название жителей гор.

Ляилаха илла ллах (арабск.) — нет бога, кроме бога (одно из главных мусульманских молитвословий, часто повторяемых).

Мегирек (кумыкск.) — всё равно.

Месахи-акебар (арабск.) — мировое начало.

Минарет (арабск.) — башня при мечети.

Мичицкие — жители аулов, расположенных по берегам реки Мичик.

Морифат (арабск.) — высшая ступень духовного совершенства.

Мугаммадунрасуллах (арабск.) — Магомет есть посол божий (мусульманское молитвословие).

Мунафик (арабск.) — неискренний, лицемерный мусульманин.

Муталим (арабск.) — воспитанник духовной школы.

Муэдзин (арабск.) — служитель мечети, выкрикивающий с высоты минарета призывы к молитве.

Мюрид (арабск.) — послушник, «искатель истины». «Слово мюрид имеет много значений, но в том смысле, в котором употреблено здесь, значит что-то среднее между адъютантом и телохранителем» (объяснение Толстого в «Набеге», т. 3, стр. 30).

Мюридизм — националистическое религиозное движение, наиболее реакционное проявление ислама, основанное на угнетении народных масс и поддерживавшееся в 1820—1850 гг. Турцией и Англией.

Мюршид (арабск.) — руководитель мюрида.

Наиб (арабск.) — «наибами называют людей, которым вверена от Шамиля какая-нибудь часть управления» (объяснение Толстого в «Набеге», т. 30, стр. 30).

Намаз (персидск.) — повседневная молитва мусульман, совершаемая пять раз в сутки.

Hахабар (кумыкск.) — что нового.

Низам (арабск.) — порядок; также — регулярное войско.

Ноговицы — одни голенища, без головок.

Нукер (персидск.) — служитель, телохранитель.

Отур (кумыкск.) — садись.

Пешкеш (персидск.) — подарок.

Пильгиши (чеченск.) — пельмени или клецки с начинкой.

Рамазан (арабск.) — 9-й месяц мусульманского года, месяц главного o

Саубул (кумыкск.) — «будь здоров» (объяснение Толстого в «Казаках», т. 6, стр. 129).

Сакля (грузинск.) — хижина.

Сардарь (персидск.) — главнейший правитель, командующий войсками, у горцев — царский наместник Кавказа.

Селям-алейкум (арабск.) — привет тебе, здравствуй.

Селям-алейкум-рахматум (арабск.) — привет тебе, здравствуй, благословляю тебя.

Сераль (персидск.) — дворец.

Сулук (кабардинск.) — род ковша из толстого сафьяна, хранившийся под седлом наездника.

Тавлинцы — общее название жителей северного горного Дагестана.

Тарикат (арабск.) — религиозное мусульманское учение о подвижнической жизни.

Той (кумыкск.) — пирушка с музыкой, песнями и плясками.

Тулумбасы (персидск.) — музыкальный ударный инструмент.

Уйде (кумыкск.) — «дома» (объяснение Толстого в «Казаках», т. 6, стр. 60).

Улан (кумыкск.) — мальчик.

Улан-якши (кумыкск.) — молодец, парень.

Фатиха (арабск.) — свершилось!

Хаджи (арабск.) — звание мусульманина, совершившего паломничество в Мекку и Медину для поклонения священному камню и гробу Магомета.

Хаджи-Мурат (арабск.) — «Хаджи» — то же, что предшествующее слово, «мурат» — дорогой. У горцев были распространены двойные имена: Нурсул-ислам («нурсул» — сияние, «ислам» — религия), Курбан-али («курбан» — жертвующий, «али» — храбрейший) и др. Имена собственные, взятые из религиозной терминологии, теряли свое первоначальное значение, и если бы герой повести Толстого совершил паломничество в священные места, то именовался бы «Хаджи Хаджи-Мурат»; фамилий у горцев не было, некоторые роды имели общее название. Род Хаджи-Мурата назывался «Гаджии».

Хабар иок (кумыкск.) — нет ничего нового.

Xазават (арабск.) — т. наз. «священная» война против иноверцев, один из лозунгов воинствующего мусульманства.

Хевсуры — небольшая горская народность.

Xинкал (аварск.) — лепешка из пряного теста.

Xозыри (арабск. — готовые к стрельбе) — футлярчики для патронов по обеим сторонам груди.

Чайпильгиши — см. Пильгиши.

Чихирь (кумыкск.) — молодое вино.

Чугуре (аварск.) — духовой музыкальный инструмент.

Шейх (арабск.) — духовный наставник.

Шариат (арабск.) — гражданское законодательство, основанное на коране и других священных мусульманских книгах.

Эмджек (кумыкск.) — молочный брат.

Ягу — см. Гу.

Я кайюм (арабск.) — о боже сущий!

Я каххар (арабск.) — о боже мститель!

Якши (кумыкск.) — хорошо.

Яхакк (арабск.) — о праведный боже!

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ

Рукописи «Хаджи-Мурата» сохранились в большей своей части, общее их количество составляет 2166 листов.

Основные собрания рукописей хранятся в Государственном Толстовском музее. Первое собрание, в количестве 1664 листа, поступило в Государственный Толстовский музей в 1939 г. из Всесоюзной библиотеки им. В. И. Ленина, получившей их от С. А. Толстой в 1915 г. при передаче ею своего архива из Исторического музея.

Второе собрание, 442 лл., хранилось до 1940 г. в Институте литературы Академии наук СССР, куда поступило в 1913 г. от В. Г. Черткова по использовании для издания «Посмертных художественных произведений Л. Н. Толстого».

Третье собрание: 1) 38 листов поступило в Государственный Толстовский музей из музея-усадьбы «Ясная Поляна» в 1931 г., 2) 1 лист поступил от В. Г. Черткова в 1929 г.

Четвертое собрание — 18 листов составляет собственность проф. А. Б. Гольденвейзера (образовалось из автографов и правленных Толстым копий, переписывавшихся в свое время А. Б. Гольденвейзером).

Один лист хранится в Русском отделении национального музея в Праге.

Один лист находится у С. А. Толстой.

Один лист хранится в музее-усадьбе «Ясная Поляна».

В отделе «Записей, помет и конспектов» под №№ 1, 2 и 8 приводятся места из Записных книжек Толстого за 1896, 1897 и 1902 гг. О рукописях этих записей см. тт. 52 и 54.

1. Автограф на 4 листах почтовой бумаги, исписанных с обеих сторон. Начало: «1) О примирении за убийство»; конец: «124) Вука — тойтойче (76, 77)». Вверху проставлено рукою Толстого: «Материалы Х[аджи] М[урата]». Рукопись представляет собою список помет к выпускам I, II, III, IV, VI, VII «Сборника сведений о кавказских горцах», Тифлис, 1868—1873 гг. Печатается в отделе конспектов под № 3.

2. Автограф на обороте листа 5 из рукописи № 8. Начало: «Осман Гаджиев — дед»; конец: «51 убил Золотухина (Мунафики)». Запись 1898 г. Печатается в отделе конспектов под № 4.

3. Автограф на 1 листе почтового формата, исписанном с обеих сторон. Начало: «25-й год. Ему 13 лет»; конец: «наиба поставленного на его место». Вверху проставлено рукою Толстого: «Х[аджи] М[урат]». Конспект редакции девятой 1902 г. Печатается в отделе конспектов под № 5.

4. Автограф на 1 листе серой бумаги почтового формата. Очевидно, лист оторван от одного из писем В. Г. Черткова. Написано карандашом на одной лицевой стороне. Начало: «1) Мальчик видит истязания»; конец: «15) Смерть». Конспект-план редакции девятой, 1902 г. Печатается в отделе конспектов под № 6.

5. Автограф на разорванном пополам листе в 4°: представляет собою конспективные заметки начала повести. Печатается в отделе конспектов под № 7.

6. Автограф на 1 л. из Записной книжки. Печатается в отделе конспектов под № 9.

7. Автограф на 18 лл. в 4°, исписанных с обеих сторон. Начало: «Я возвращался домой полями»; конец: «14 Августа 1896. Шамардино. Л. Толстой». Рукопись заключена в обложку, на которой рукою М. Л. Толстой написано: «Репей. 1-ая версия». На первом листе написано ее же рукой сбоку на полях: «Первая версия». На том же листе перед текстом рукою Толстого: «Репей». Пагинация рукою Толстого через лист. На обороте л. 3 и на лицевой стороне л. 8 знаки к вставкам, написанным в 1901 г. и вошедшим в рукопись № 30. По всей рукописи сбоку на полях рукой автора вопросы, относящиеся к тексту: «Сакля дом. Ходят ли женщины за водой?» и др. Исправлений немного, несколько вставок на полях. Судя по почерку и цвету чернил, писано в три приема. Текст состоит из пролога и шести частей. Каждая часть отделена чертой.

Рукопись представляет собою редакцию первую повести «Репей». Впервые опубликовано в книге Л. Мышковской «Работа Толстого над произведением», М. 1931. Печатается полностью в вариантах под № 1.

8. Копия предыдущей рукописи на 69 лл. в 4°. Начало: «Я возвращался домой полями»; конец: «14 Авг. 1896 г. Шамардино». Лл. 1—40 написаны рукою Т. Л. Сухотиной, лл. 41—69 — рукою М. Л. Оболенской. В дальнейшем целостный характер этой рукописи был нарушен: 1) лл. 1—6 и 32—69 использованы для редакции восьмой 1901 г., см. рук. № 30; 2) лл. 50—51 для редакции шестой 1898 г.; 3) на л. 5 об. автограф конспекта. См. рукопись № 1; 4) на л. 6 об. написан конец варианта № 12 (редакция третья); 5) на лицевой стороне л. 6 сбоку на полях — автограф нового начала; 6) на л. 33 на полях вставка-автограф, сделанная для редакции седьмой, см. рук. № 30; 7) на л. 50 вставка-автограф к редакции шестой.

9. Автограф на 2 листках из Записной книжки. Вставка к рукописи № 7, сделанная для редакции шестой. Начало: «Тогда Ахмет-хан подбежал, наступил ногой на шею Хаджи-Мурата и кинжалом отрезал голову...»; конец: «И он погиб».

Тут же копия, сделанная рукою С. А. Толстой, с двойной пагинацией 59—60 и 79—80, карандашом, проставленной в 1898 г. при подборе текстов для редакции шестой. Конец вставки, начиная от слов: «Лорис-Меликов» отчеркнут Толстым с надписью: [Пропустить].

10. Рукопись состоит из двух автографов, являющихся вставками 1901 г. к предыдущей рукописи («Репья»):

1) Автограф на 6 лл. (4 лл. в 4°, 2 лл. почтового большого размера). Пагинация красным карандашом рукою Толстого. Начало: «— Ну?! Не может быть!»; конец: «Этого-то баснословного героя пришлось встретить и принять Марье Дмитриевне». См. вариант № 42, стр. 382—385. На листе 1 знак кружок с крестом внутри, соответствующий такому же знаку на листе 3 об. рукописи № 7.

2) Автограф на 4 лл., 2 лл. в 4° и 2 лл. почтовой бумаги малого размера. Пагинация рукою Толстого красным карандашом 1—3. Начало: «Нет, вы всё расскажите по порядку...» Конец: «мы долго смотрели на эти глаза, желтую кожу и рот». См. вариант № 42, стр. 391—394.

11. Автограф на 19 лл., из них 16 лл. в 4°, л. 17 размером 20 × 12, лл. 18—19 размером 27 × 21. Исписано с обеих сторон. Заключено в обложку, на которой рукою М. Л. Толстой написано: «Хаджи Мурат (Репей) 2-ая версия». Без заглавия. Начало: «Это было на Кавказе в декабре 1851 года»; конец: «отправить Хаджи Мурата с его мюридами в Грозную, а оттуда в Тифлис». Сбоку на полях вопросы: «Где жили солдаты?» и т. д. На л. 1 об. после слов: «страстный игрок и мужиковатый шутник» следует выпущенное в дальнейшем процессе работы место: начало: «Другие два игрока»; конец: «составляло большую важность».

На листах 5—10 наброски главы 3. Эти листы представляют собою самую трудную по разбору текста часть из всех рукописей «Хаджи-Мурата». Ряд кусков текста зачеркивается, от них остается несколько строк, затем и эти строки вычеркиваются. В конце концов целиком зачеркиваются несколько страниц. Написав первоначальный вариант, Толстой затем производит перестановку текста, обозначая отдельные куски его номерами, причем после цифр «1, 2», ставит «4», по ошибке пропустив «3». Под № 2 написано четыре отрывка, такое же количество отрывков под № 4.

На л. 3 об. сбоку написан список, относящийся к сочинению «Христианское учение» — Начало: 1) Опьян[ение]; конец: 2) Соб[ственность].

На лл. 11—13 новая третья глава, ошибочно обозначенная цифрой «II» и зачеркнутая. Вверху л. 11 рукою С. А. Толстой написаны строки из письма Толстого к Александру III, которые зачеркнуты. Рукопись представляет собою редакцию вторую повести.

Извлекаем варианты №№ 2—10.

12. Копия рукою М. Л. Толстой предыдущей рукописи с исправлениями Толстого на 1 л. в 4°. Начало: «Это было на Кавказе»; конец: «жена, дети, свои дела, работа».

13. Копия рукою С. А. Толстой, М. Л. Толстой и Н. Л. Оболенского рукописи 12 (лл. 1—3) и рукописи 11 (лл. 4—30), на 30 лл. в 4°. Начало: «В самый разгар войны»; конец: «с его мюридами в Грозную и оттуда в Тифлис». По всей рукописи исправления Толстого. Печатается полностью в вариантах под № 11.

14. Копия предыдущей рукописи на 2 л. в 4°. Начало: «В самый разгар войны...»; конец: «Как служба: руби и руби».

15. Автограф на 6 лл. (лист 1 размером 28 × 22, остальные в 4°). Начало: <«45 лет тому назад»>; конец: «и Гамзат вступил в Хунзах». На обороте первого листа — 7 строк рукой М. Л. Толстой из сочинения: «Христианское учение». Начало: «и соблазны, оправдывающие грех»; конец: «познания воли бога». На л. 2 об. сбоку на полях вставка. Тут же внизу содержание следующей главы: «Читал книги Тариката и Лорис-Меликову рассказывал свою историю и всё вспомнилось». На листах 2 и 3 — глава вторая, после исключенная. На обороте листа 4 вставка к листу 5. Листы 5 и 6 — второй вариант гл. II. На лицевой стороне листа 5 многочисленные поправки. Это редакция третья повести. Извлекаем вариант № 12.

16. Копия рукою М. Л. Толстой предыдущей рукописи на 5 лл. в 4°. Пагинация рукою М. Л. Толстой 8—11. Начало: «8-го Апреля 1852 г.

вечером Хаджи Мурат»; конец: «И всю прежнюю жизнь свою». Л. 1 — отрез от наклейки на листе 1 рукописи № 17. Печатается полностью в вариантах под № 13.

17. Автограф на 8 лл. в 4°. Начало: «Так и писали и думали»; конец: «надвигается последнее и страшное наказание». Продолжение текста рук. 15. Лист 1 состоит из наклейки отреза от листа 1 рук. 16 и копии рукою С. А. Толстой автографа, описанного в рукописи № 28. Вставка эта зачеркивается и поверх пишется новый текст, тоже зачеркнутый. Начало: «Рассказ этот заставил Хаджи Мурата вспомнить свою жизнь»; конец: «и не возвращаясь к мужу». На л. 1 об. отчеркнуто карандашом с надписью «пр.» текст, начало которого: «За несколько дней перед отъездом в Нуху»; конец (на полях листа 8-го): «и начинал резать палочку и вспоминать». Листы 7—8, находившиеся в начале рукописи, были из нее выключены. На листе, пронумерованном цифрой «12», переписанном рукою М. Л. Толстой, конец л. 4 рукописи № 15. Извлекаем варианты №№ 14 и 15.

18. Автограф на 5 лл. в 4°. Начало: «И я решил принять хазават»; конец: «Но Ахмет хан был зол на меня». На л. 1 семь строк рукою Н. Л. Оболенского — копия последних строк листа 5-го рукописи 15, за которыми следует продолжение рассказа Хаджи-Мурата.

19. Рукопись на 44 лл. в 4°. С поправками Толстого. Начало: <«45 лет тому назад»>; конец: «Х[аджи] М[урат] стал проситься в Нуху и переехал туда».

Листы 1—6 — копия рукою М. Л. Оболенской листов 1—2 рукописи № 15, листы 7—18 — выписка из журнала «Русская старина», март 1881 г. — письмо Воронцова к Чернышеву — написано детским почерком; листы 19—33 — копия рукою Н. Л. Оболенского рукописи № 17; листы 34—41 — копия рукою С. А. Толстой рук. № 18; листы 42—44 — автограф. Печатается в вариантах под № 16.

20. Автограф на 1 л. Начало: «<Жила в> <лет> <в начале>; конец: «управляла всем жена старуха». Набросок конца 1897 г., № 1, вместе с другими набросками того же времени, составляет редакцию четвертую повести. Печатается в вариантах под № 19.

21. Автограф на 4 лл. в 4°. Начало: «Хаджи Мурат <В 1830 году>»; конец: «и подошел». Печатается в вариантах под №№ 17 и 18.

22. Копия рукою А. П. Иванова рукописи № 21 с многочисленными поправками Толстого на 2 л. размером 21¹/₂ × 26¹/₂.

Заглавие: «Хаджи Мурат». Начало: «Это было в 1830 году»; конец: «прихватив сверху третьей подпругой». Набросок конца 1897 г. Печатается в вариантах под № 20.

23. Автограф на 1 л. в 4°. На лицевой стороне набросок: начало: «Это было в 1834 году на Кавказе»; конец (на л. 2-м рукописи № 24, куда он перенесен): «Как служил ее мужу». На обороте отрывок — начало: «Это было в 1834 году в Аварском ханстве»; конец: «конных и пеших составляли его войско». Набросок конца 1897 г. Печатается в вариантах под №№ 21 и 22.

24. Автограф на 2 лл. Начало: «Это было в 1834 году на Кавказе»; конец: «велела тебе приехать». Набросок конца 1897 г., № 6. Печатается в вариантах под № 23.

25. Тетрадь из 86 лл. в 4°, гладкой нелинованной бумаги, в клеенчатом черном переплете, фабричная марка: «Мюр и Мерилиз. Москва № 34—24. Ц. 2900—25». На внутренней стороне переплета рукою М. Л. Толстой: «1) Новое рабство. 2) Матерьялы к Хад. Мур.» — Тетрадь заключена в голубую обложку с надписью рукою А. П. Сергеенко: «Находилось в бумагах, оставшихся после ухода Л. Н-ча из Ясной Поляны». В начале тетради на девяти листах, исписанных с обеих сторон черными чернилами, автограф первоначального варианта статьи «Где выход?», датированной рукой автора: «17 Мая 1897. Яс. Пол.» Непосредственно за этим следуют наброски «Хаджи-Мурата».

Набросок № 1. Автограф. Написан на 1¹/₂ листах с обеих сторон черными чернилами, без поправок. Заглавие «Хаджи Мурат». Начало: «Это было давно, 70 лет тому назад»; конец: «и для этого дружила с ними». Зачеркнуто поперек крупной чертой черными чернилами. На полях рукою Толстого вычитание:

Печатается полностью в вариантах под № 24.

Набросок № 2. Автограф. Написан вслед за наброском № 1 на 2¹/₂ листах с обеих сторон черными чернилами. Заглавие: «X. М.» Начало: «1. Х[аджи] М[урат] родился на Кавказе»; конец: «28. Смерть». Текст состоит из отдельных параграфов. Параграфы 4 и 6 написаны сбоку на полях в виде вставок. Печатается в варианте под № 25.

Набросок № 3. Автограф. Следует за предыдущим, отделяясь от него чертой. Заглавие: «Хаджи Мурат». Начало: «<Когда> Накануне того дня, как Патимат родила»; конец: «женщиной более красивой, сильной и». Написан на ³/₄ листа. Печатается в вариантах под № 26.

Набросок № 4. Автограф. Следует за предыдущим, отделяясь от него чертой. Написан на 2¹/₄ листах. Заглавие: «Х[аджи] М[урат]». Начало: «Когда Патимат, жена Аслан-бека»; конец: «в кормилицы к ханам». Перед текстом цифра 1, что, повидимому, означало главу первую. В конце текста цифра 2 — очевидно гл. II, которая не написана. Печатается в вариантах под № 28.

Набросок № 5. Автограф. Следует за предыдущим на 6¹/₄ листах. Заглавие: «Х[аджи] М[урат]». Начало: «Х[аджи] М[урату] было 10 лет, когда»; конец: «в том, что они любили свою родину. 12 января 98 г. Не годится». Перед текстом: «Опять сначала», после чего проведена черта. В тексте исправления, наибольшие в конце гл. II. В главе IV оставлено пустое место, по размеру соответствующее восьми строкам для обвинительного приговора по делу горцев, приведенных на экзекуцию. Первые шесть строк наброска написаны на обороте листа 13. Остальной текст на шести листах, вырезанных из тетради и использованных для редакции шестой.

В начале наброска сбоку на полях написано: «Это пропустите до #». Такой же знак стоит в правом углу на предпоследней странице наброска после слов: «долго смотрел на звезды, думая о том, как истребить этих неверных собак русских». Указание это относится к наброску № 6, оно означает: переписать начало наброска 6 и затем присоединить к нему текст данного наброска.

В тексте гл. II и гл. III проставлены параграфы 13—25. Это та часть текста, которая включена в набросок № 6. Печатается в вариантах под № 29.

Набросок № 6. Автограф следует непосредственно за наброском № 5, отделяясь от него чертой. Заглавие: «Х[аджи] М[урат]». Начало: «1. Хаджи Мурат был второй сын»; конец: «они поступили так, как должно было». Написан отдельными пронумерованными параграфами.

Начало наброска, 8 параграфов и параграфы 13—15 хранились в АТБ, р. 14, параграфы 5—12 на листе 14 в черной клеенчатой тетради. После параграфа 12 написано: «13) назад знак». Такой же знак и цифра «13» имеются в гл. II наброска № 5, часть текста которого разбита па параграфы для данного наброска. Печатается в вариантах под № 30.

Приведенные наброски составляют пятую редакцию повести, наброски 1, 2 и 4 были опубликованы П. А. Буланже в статье «Как Толстой писал Хаджи Мурата» — «Русская мысль», 1913, 3.

26. Автограф на 1 л. почтового формата. Начало: «Может быть Х[аджи] М[урат] и остался бы в России»; конец: «Вспоминал он прежде всего». Представляет собою вставку к наброску 5-му рук. № 29, при использовании его для редакции шестой.

27. Рукопись на 5 лл. Начало: «с разрешения воинского начальника»; конец: «с отцом родным уйти». Рукопись состоит из трех частей:

1) Автограф на 2 листах в 4°, лист 1 исписан с обеих сторон, лист 2 с лицевой стороны. Начало: «С разрешения воинского начальника»; конец: «Х[аджи] М[урат] любил его брата Османа».

2) Копия на 2 лл. в 4° рукою С. А. Толстой конца главы I и начала гл. II наброска 5-го редакции пятой (см. вар. № 29), с многочисленными исправлениями и вставками Толстого. Начало: «И Сулейман убил бы жену»; конец: «показать пример русским».

3) Автограф на 1 листе в 4° на лицевой стороне: Начало: «Хаджи Мурат с умилением»; конец: «сам собирался бежать и только боялся».

На оборотной стороне: «Прочел Х[аджи] М[урат] воззвание, в котором сказано было, что хазават, война за веру, выше всего и нет греха в убийстве в войне этой, хотя бы и драться с отцом родным. Уйти». Рукопись представляет собою часть редакции шестой повести.

28. Рукопись на 2 лл. в 4°. Копия рукою С. А. Толстой предыдущей рукописи с исправлениями Толстого. Начало: «Вскоре после этого, в тот же год...»; конец: «другой молодой мюрид Кази-мулла».

29. Рукопись на 5 лл. в 4°, из них 3 лл. — копия рукой С. А. Толстой предыдущего. Начало: «лазутчики встали и ушли»; конец: «была на крыше и рассказывала». Рукопись состоит из 4-х частей: 1) Копия части рук. № 8, лл. 50, 51. Начало: «Лазутчики встали и ушли; конец: «Все будет завтра». 2) Копия автографа из рук. № 27. Начало: «Два раза в своей жизни Хаджи Мурат изменял хазавату»; конец: «И теперь должно было разрешиться тем же». 3) Л. 3 рук. № 27 с исправлениями Толстого. Начало: «Завтра он бежит в горы»; конец: «он в первый раз стал». 4) Автограф.

Начало: «сидели рядом и, очевидно, совершенно равнодушные»; конец: «была на крыше и рассказывала». К этому листу присоединен л. 5 из рук. № 25 (набр. 5, гл. III) с поправками Толстого. Начало: «Русский генерал, которому поручено было»; конец: «с золотыми наплечниками. Вокруг». Извлекаем варианты №№ 31—35.

30. Рукопись на 38 лл., из них 36 л. в 4°, л. 2-й разм. 18 × 5, л. 20 разм. 28 × 22, рукой С. А. Толстой и Ю. И. Игумновой. Начало: «ним минут пять по одной разрывая волокна»; конец: «и мы долго смотрели на нее [5 неразобр.]» (неверно прочитано последнее слово, следует вместо «нее» и неразобранного читать: «эти глаза, желтую кожу и рот». Первые 2 листа «Пролога» зачеркнуты и перенесены Толстым в рук. № 45, где на обороте их написан автограф нового текста, л. 4 таким же образом перенесен в рук. № 51 (гл. VIII), где на обороте тоже новый автограф. Первоначальная копия без исправлений Толстого является редакцией седьмой повести («Репей», с двумя новыми вставками, описанными под № 10).

Извлекаем вариант № 42.

После многочисленных исправлений и вставок Толстого рукопись составила самостоятельную редакцию восьмую, в которой рассказ ведется от имени первого лица. Извлекаем вариант под № 43.

На л. 10 от слов: «И слезы и восторженное удивление Марьи Дмитриевны» до слов на л. 22-м: «спрашивая разрешения, как поступить» отчеркнуто Толстым, как подлежавшее выпуску. На л. 21 об. автограф новой гл. II Начало: «Канцелярия была недалеко»; конец: «у Шамиля в руках его семья».

31. Копия предыдущей рукописи рукою Ю. И. Игумновой, с многочисленными исправлениями Толстого, на 17 лл. в 4°. Начало: «Во время моей службы на Кавказе»; конец: «к великой радости Ив[ана] М[атвеевича] Х[аджи] М[урат] уезжал». Пагинация рукою Ю. И. Игумновой 1—5, 6а, 6б, 7—15. Печатается в вариантах под № 44.

32. Копия предыдущей рукописи рукою Ю. И. Игумновой. На 10 листах в 4°. Начало: «разницей, что жена Ивана Матвеевича»; конец: «особенно с рыжим, кото...»

33. Копия предыдущей рукописи рукою Ю. И. Игумновой, с многочисленными исправлениями Толстого. На 15 лл. в 4°. В эту же рукопись перенесены из предыдущей лл. 1, 12, 15—17. Вследствие перестановки текста лл. 15—17 следуют после л. 11, от которого вырезано ³/₄ текста, присоединенного к листу 12-му, помещенному вслед за л. 17-м. Начало: «<Во время моей службы на Кавказе>»; конец: «и для этого ему». Извлекаем вариант № 45.

34. Копия соответствующих частей предыдущей рукописи рукою Ю. И. Игумновой на 8 лл. в 4°, с многочисленными поправками Толстого. Начало: «загородившая всю улицу»; конец: «не пил, не курил и ничего не ел». Лл. 4, 13—14 перенесены из предыдущей рукописи. Копия с этих листов перенесена в рукопись № 51, гл. XIX. Извлекаем вариант № 46.

35. Рукопись на 3 лл. в 4°. Л. 1 — копия рукою М. Л. Толстой из рук. № 15, с многочисленными исправлениями Толстого. Начало: <«Хаджи Мурат родился>»; конец: «<Они вместе охоти[лись]>». Л. 2. — автограф, перенесенный из рукописи № 27. Начало: «Х[аджи] М[урат] помнил из первого детства»; конец: «не столько думал, сколько представлял». По контексту следует непосредственно за листом первым л. 3 — копия рукою С. А. Толстой лл. 2 и 3 рук. № 27. Начало: «В это же время»; конец: «и привязывал и поил». С исправлениями Толстого. Начало редакции девятой повести.

Извлекаем вариант № 47.

36. Копия рукою А. Б. Гольденвейзера и др. предыдущей рукописи с многочисленными исправлениями Толстого на 7 лл. в 4°. Начало: «В 1812 году в ауле Цельбесе»; конец: «еще более сильном Кази-мула». Л. 5 оторван от л. 4 рук. № 29. Лл. 6—7 автограф. Начало: «дед был не на хуторе»; конец: «в белой черкеске и большими ушами».

37. Копия предыдущей рукописи на 7 лл. в 4°. Начало: «В 1812 г. в ауле Цельбесе, в Аварии»; конец: «и густым хвостом, настоящий кабардинец», с многочисленными исправлениями Толстого. Извлекаем варианты №№ 48 и 49.

38. Рукопись на 7 лл. в 4°. Начало: «Когда Х[аджи] М[урату] минуло 10 лет»; конец: «эти бритые люди». Л. 1 — копия л. 5 предыдущей рукописи. Лл. 2, 3 и 7 — копия рукой С. А. Толстой л. 5 из рук. № 27, лл. 4 и 5 из рук. № 27, лл. 4—6 — копия рукой М. Л. Толстой л. 5 рук. № 17. По всей рукописи обильная правка Толстого. Извлекаем варианты №№ 50—54.

39. Рукопись на 18 лл., из них 12 лл. в 4° и 6 лл. — обрезки. Начало: «когда он явится к нему»; конец: «откладывал свое решение». 1) Лл. 1, 2, 11 и 12 — копия рукой С. А. и М. Л. Толстых лл. 2, 3, 7 предыдущей рукописи; 2) лл. 3 и 4 — копия рукой С. А. Толстой лл. 1 и 2 рук. № 28; 3) л. 5 — копия рукой С. А. Толстой об. л. 5 рук. № 36; 4) лл. 6—8 — выписка рукою М. А. Шмидт из книги А. Л. Зиссермана «История 80-го пехотного Кабардинского полка», т. 2, стр. 16—17; 5) лл. 9, 10 и 18 — копия рукой С. А. Толстой л. 4 рук. № 29 и отрезок л. 5 рук. № 27; 6) лл. 13—16 — копия рукой С. А. Толстой лл. 3 — оборот 5 рук. № 26. На всех листах обильная правка Толстого. Извлекаем варианты №№ 55 и 56.

40. Рукопись на 21 лл., из них 12 лл. в 4°, 9 лл. — отрезы. Начало: «Одно, что удерживало Хаджи Мурата»; конец: «солдат, грабивших их». Лл. 1—13 — копия рукою А. Б. Гольденвейзера и др. листов 1—13 предыдущей рукописи. На листе 9 наклейка нескольких строк рукою С. А. Толстой, оторванных от л. 10 рук. № 39. Лл. 14—16 — копия рукою С. А. Толстой лл. 5—7 рук. № 26, лл. 17—21 — листки малого формата из Записной книжки, автограф. Начало: «То, что видел Х[аджи] М[урат]»; конец: «солдат, грабивших их», на л. 13 — отрез (начало: «В аул пришли войска...») от наклейки на л. 2 рук. № 41.

41. Рукопись на 2 лл. в 4°. Л. 1 — копия рукою М. Л. Толстой соответствующей части предыдущей рукописи. Начало: «аулы, побил сотни людей»; конец: «не подозревая того, что ожидало их». На л. 2-м наклейка — отрез от копии рукою С. А. Толстой листа 4 рук. № 26. Извлекаем вариант № 57.

42. Копия рукой А. Б. Гольденвейзера, С. А. Толстой и др. на 9 лл. в 4°. Начало: «к ним солдат, грабивших их»; конец: «С. к. г., II, примеч. 12; 13 стр.». Лл. 1 и 2 — копия л. 1 рук. № 41, лл. 3—5 — лл. 11—12, 15—17 рук. № 37, лл. 6—9 — л. 5 об. рук. № 26. На всех листах многочисленные исправления Толстого.

43. Копия рукой М. Л. Толстой, А. Б. Гольденвейзера и др. на 6 лл. в 4°. Начало: «Вслед за этим»; конец: «больше и укреплялось в нем»; л. 1 — копия л. 15 предыдущей рукописи; л. 2 — листа 9 рук. № 40, л. 3 — копия рукою А. Б. Гольденвейзера и др. с лл. 1 и 2 рук. № 41. Извлекаем вариант № 58.

44. Рукопись на 5 лл. в 4°. Начало: «Ханша, управлявшая после мужа ханством»; конец: «Так прошло два года». Л. 1 — копия рукою М. Л. Толстой листа 6 рук. № 43. Далее па этом листе — автограф гл. V, начало: «Но решиться бежать в горы»; конец: «проповедывавшими хазават и собра». (Продолжение текста в собр. А. Б. Гольденвейзера, № 2. Начало: «[собра]вшими под своей властью»; конец: «всех трех ханов». На этом листе рукою А. Б. Гольденвейзера карандашом проставлено: «29 июля 902 г.»); л. 2 — отрез от л. 1 рук. № 37; лл. 3—4 — копия несохранившегося автографа. Л. 5 — копия рукою М. Л. Толстой лл. 5—6 рук. № 43. Извлекаем вариант № 59.

45. Рукопись на 30 лл. в 4°. Начало: «Так Патимат и не пошла кормить хана»; конец: «за его коварство и погибель его друга». Лл. 1—22 — копия соответствующих частей рукописей №№ 37—42 рукою М. Л. Толстой, А. Б. Гольденвейзера и др. На всех листах многочисленные исправления Толстого. На л. 22 — автографы гл. VI, начало: «Так прошло два года и Хаджи Мурат стал не только любимцем». Продолжение этого автографа на л. 23. Верхняя строка л. 23 написана рукою переписчика, что является окончанием листа, хранящегося в ГЛМ под № 459—19. Начало его: «После ужина в 9-м часу»; конец: «Место», который является копией листа 1 рук. № 11. С листа 23 автограф переходит на л. 24, представляющий собою письмо Metaphysisches Hauptquartier. На лл. 25—27 автограф начала гл. VII. На обороте двух последних лл. — копия рукою Ю. И. Игумновой листов 1—2 рук. № 30. Л. 28 — автограф, написанный на оборотной стороне копии рукою А. Л. Толстой с поправкой Толстого листа 3 рук. № 30. Начало: «были вымазаны черноземной грязью». Лл. 29—30, начало: «Гад[жиев] жалел о том». Копия рукою М. Л. Толстой листа 4 рук. № 15. Поверх копии — автограф гл. VIII. Начало: «Хаджи Мурат ехал рядом с Абунунцалом».

46. Копия рукою Ю. И. Игумновой, Н. Л. Оболенского и др. отдельных листов предыдущей рукописи на 13 лл. в 4°. Начало: «Если она не пойдет»; конец: «часть их была убита, часть убежала». Пагинация непоследовательная. На всех листах многочисленные исправления Толстого. На л. 11 автограф конца гл. VIII и начала гл. IX, лл. 12—13 (начало: «и ушел к деду») — копия рукою М. Л. Толстой с автографа, написанного на лл. 6—7 рук. № 8. На обороте этих листов продолжение автографа гл. IX.

47. Автограф на 2 лл. 4°. Начало: «И вот совершенно для себя неожиданно»; конец: «наиб Шамиля управлять Авариею». Рукопись представляет собою последнюю главу редакции девятой повести. Хранится в собрании А. Б. Гольденвейзера.

48. Копия рукою А. Б. Гольденвейзера, H. Л. Оболенского, М. Л. Толстой на 70 лл. в 4°. Начало: «Хаджи Мурат родился»; конец: «власть, которую он намеревался передать им». Пагинация чернилами, синим и черным карандашом. По всей рукописи поправки Толстого. Рукопись представляет собою полный текст редакции девятой повести. Печатается в вариантах под № 60. Выпущенная глава о колониальной политике царского правительства; печатается в вариантах под № 61.

49. Машинописная копия листов 1—5 рукописи № 6. (Пролог) на 5 лл. в 4°. Начало: «Я возвращался домой полями»; конец: «в моем воспоминании и воображении вот какая». По всей рукописи многочисленные исправления автора.

50. Копия рукою Д. В. Никитина предыдущей рукописи на 1 л. в 4°. Начало: «Я возвращался домой полями»; конец: «Я набрал большой букет этих».

51. Рукопись редакции десятой повести на 493 лл. в 4°. Перед текстом рукой Толстой: «Хаджи Мурат. Глава I». Начало: «Хаджи Мурат был одним из знатнейших»; конец: «Раздавленный репей среди вспаханного поля». 26 глав повести, каждая глава в отдельной обложке, где разложены последовательно рукописи всех глав, составленные из: а) автографов, б) копий и обрезов предшествующих рукописей и в) отдельных листов из этой же рукописи, но перенесенных из других обложек. Копии — машинописные и переписанные рукой: М. Л. и Н. Л. Оболенских, Ю. И. Игумновой, А. Б. Гольденвейзера, Д. В. Никитина, O. K. Толстой, С. А. Толстой и др. Все рукописи подверглись обильной авторской правке. Извлекаем варианты №№ 62—114.

Гл. I (Въезд Хаджи-Мурата в аул) — 13 рукописей, первая из которых начинается машинописной копией листа 11 рукописи № 13. Вторая рукопись — автограф на трех лл. большого почтового формата. Начало: «Хаджи Мурат. Это было на Кавказе в 60-х годах»; конец: «<когда Хаджи Мурат подъезжал к аулу, в крепости>». В седьмой рук. на л. 5 — автограф нового начала первой главы: «Хаджи Мурат, знаменитый в горах Кавказа и среди русских наиб Аварии». Остальные рукописи этой главы составляют копии рукописей, заключающихся в той же обложке, с многочисленными поправками Толстого.

Гл. II (В секрете) — 10 рукописей, первая из которых машинописная копия гл. I ред. второй из рук. № 13.

Гл. III (Вечер у молодого Воронцова) — 2 рукописи, первая из них машинописная копия гл. II из рук. № 13.

Гл. IV (Хаджи-Мурат ночью в ауле перед выходом к русским) — 6 рукописей. Из них 1, 2, 3 и 6 составились из соответствующих листов машинописной копии и рукописи № 13 (гл. III редакции второй).

Гл. V, VI, VII (Выход Хаджи-Мурата к русским. Хаджи-Мурат в доме молодого Воронцова) — 6 рукописей. На л. 2 рукописи второй зачеркнуто:

— Хаджи Мурат моя, — сказал Хаджи Мурат, рукой, на которой висела плеть, ударяя себя в грудь. — Кенезь (князь) Воронцов надо. Можно?

— Да, да, — сказал Полторацкий, поворачивая лошадь, — он здесь. Айда.

Гл. VIII (Смерть Авдеева) — автограф на трех листах в 4°. Начало: «Никитина принесли в военный госпиталь»; конец: «что давало всему набегу больше значения». Лл. 1 и 3 написаны на обороте л. 4 рукописи № 30, л. 2 написан на об. л. 11 рук. № 44. На обороте л. 3 вставка-автограф. Начало: «Когда вечером пришли товарищи, Авдеев»; конец: «Дай бог ему. Я рад».

Гл. IX (Семейные Авдеева на молотьбе) — одна рукопись, автограф на 5 лл. в 4°, исписанных с обеих сторон. Начало: «В этот самый день, когда Петруха»; конец: «как он и говорил ей, когда склонял ее к любви» (Собрание А. Б. Гольденвейзера).

Гл. X (М. С. Воронцов, наместник Кавказа) — 5 рукописей, из них первая рукопись — машинописная копия соответствующей части ред. третьей (рук. № 17); на обороте л. 1 вставка-автограф. Начало: «Замешательства передавшегося всем присутствующим»; конец: «заговорив с генералом про удобства его помещения в Тифлисе». Л. 3 — автограф. Начало: «Воронцов принял Хаджи Мурата»; конец: «показать ему Тифлис и веселить его». Во второй рукописи на л. 7 сбоку вставка. Начало: «так как он был очевидцем его»; конец (на отдельном листе): «хорошем расположении духа». В четвертой рукописи на л. 1 — автограф-вставка. Начало: «Вечером 4-го декабря 1852 г. к Тифлисскому дворцу»; конец: «с белым крестом на шее вышел в гостиную». Остальные листы — копия предыдущей рукописи. На л. 9 — автограф. Начало: «Тут был и вчерашний генерал»; конец: «с кн. Тархановым в дверь кабинета».

Гл. XI, XII (Прием Воронцовым Хаджи-Мурата. Рассказ Хаджи-Мурата Лорис-Меликову о своем прошлом) — 3 рукописи, первая из них представляет собою машинописную копию соответствующей части редакции третьей, рук. № 19.

Гл. XIII (Беседа Лорис-Меликова с нукерами Хаджи-Мурата) — 2 рукописи, из них на первой автограф на 5 лл. в 4°. Начало: «А теперь довольно, молиться надо»; конец: «Это мюршид зовет тебя, — обратился он, вернувшись к Лорис-Меликову». На полях лл. 1 и 2 сделаны большие вставки. Недостающие в этой рукописи листы перенесены в рукопись 52.

Гл. XIV (Хаджи-Мурат заканчивает свой рассказ Лорис-Меликову) — одна рукопись, из которой л. 1 — автограф. Начало: «Когда Л. М. вернулся в гостиную»; конец: «проситься в Чечню и переехал туда». Вверху автографа стоит «XIV (14)», лист является отрезком от л. 5 первой рукописи главы XIII. Лист 7 — копия рукою Д. В. Никитина листа рук. № 17. Недостающие лл. перенесены в гл. XIV рук. № 52.

Рукописей главы XV не имеется, так как в дальнейшем процессе работы главою XV (письмо Воронцова к Чернышеву) стала глава, первоначально числившаяся главою XII.

Гл. XVI (Николай I) — две рукописи, из которых рукопись первая — автограф на 3 лл. большого почтового формата. Начало: «Донесение это было получено в Петербурге на третий день Рож[д]ества»; конец: «я жду исполнения моих предначертаний». Судя по почерку и чернилам, написано в один прием. В тексте незначительное количество поправок. Вверху на л. 1 стоит: «XIV (14)».

Гл. XVII (Выход отряда в набег) — две рукописи, из которых рук. первая — автограф на 5 лл. в 4°. Начало: «В небольшом укреплении»; конец: «и пошел к себе спать!». Вверху перед зачеркнутым куском текста проставлено: «XIV (14)», в середине листа 1-го — «XIII». В дальнейшем процессе работы глава становится XVII. Из этой рукописи 8 листов перенесено в рукопись 52.

Гл. XVIII (Разоренный аул) — одна рукопись — автограф на 2 лл. большого почтового формата. Начало: «Бутлер в особенности после своего знакомства с Х[аджи] М[уратом]»; конец: «тотчас же принялись за восстановление нарушенного». Верхняя часть листа 1-го представляет собою копию рукою П. А. Буланже двух абзацев статьи «К рабочему народу». В середине листа 1-го проставлено: «XVII (17)». В дальнейшем процессе работы глава становится XVIII.

Гл. XIX (Приезд Хаджи-Мурата в крепость к Ивану Матвеевичу и Марье Дмитриевне) — одна рукопись на 14 лл. в 4°, являющаяся копией рукописи № 33.

Гл. XX (Шамиль) — 4 рукописи, из которых рук. первая — автограф на 5 лл. в 4° и 4 лл. из блокнота (первые 8 строк написаны рукою М. Л. Оболенской). Начало: «детей и ослеплением старшего сына»; конец: «уже ко времени полуночной молитвы».

Гл. XXI (Отъезд Хаджи-Мурата из крепости) — одна рукопись на 3 лл. в 4°, копия рукой Ю. И. Игумновой рук. № 33.

Гл. XXII (Проводы ген. Козловского) — 3 рукописи, из них рук. 1 — автограф на 3 лл. большого формата. Начало: «В укреплении»; конец: «потихоньку вышел и пошел домой». Перед текстом вверху проставлено: «XVIII (18)», в дальнейшем процессе работы глава стала XXII. Л. 1 написан на обороте листа, помеченного цифрой «20» и являющегося копией рук. № 19.

Гл. XXIII (Хаджи-Мурат в Нухе) — 3 рукописи, из них рукопись 1 на 2 лл. в 4° является машинописной копией главы II редакции третьей (рук. № 16). На полях новое начало главы: «не достигнув своей цели в Чечне»; конец: «требуемые законом молитвы». Перед текстом стоит: «XVIII», «XIX (19)», «XVI (16)», в дальнейшем процессе работы глава становится XXIII.

Гл. XXIV (Хаджи-Мурат ночью перед побегом) — 3 рукописи, из них рук. 1 на 5 лл. в 4° и 1 отрез. Начало: «В ночь его отъезда должны были выехать»; конец: «Когда будет? Я скажу». Рукопись, пронумерованная цифрами 113—117, является машинописной копией рук. № 8 с многочисленными поправками Толстого.

Гл. XXV (Привоз Каменевым головы Хаджи-Мурата) — 5 рукописей, из них рукопись первая на 2 лл. в 4°, копия рукою Ю. И. Игумновой рукописи № 33 (6 версия редакции восьмой с поправками Толстого). Перед текстом вверху проставлено: «XXII (22), XXIV (24)».

Гл. XXVI (Смерть Хаджи-Мурата) — 5 рукописей, из них рукопись первая на 15 лл. (13 лл. в 5°, 1 л. — отрез). Первые три листа пятой рукописи являются машинописной копией соответствующих частей рукописи № 10.

52. Рукопись на 383 лл. в 4°. Начало: «Я возвращался домой полями»; конец: «раздавленный репей среди вспаханного поля». Перед текстом рукою С. А. Толстой: «Хаджи-Мурат». В конце рукописи ее же рукою: «Лев Толстой. 21 Сент. 1902. Ясн. Пол. Конец». Копия рукою А. Б. Гольденвейзера, М. Л. Оболенской, Д. В. Никитина, Ю. И. Игумновой, H. Л. Оболенского и др. предыдущей рукописи. Часть листов — машинописная копия ред. 1, 2, 3. Полный текст повести, гл. I—XXVI, без главы VI. Пагинация рукою переписчиков несистематическая, на некоторых листах переправлявшаяся до 12 раз. На большинстве листов поправки Толстого.

Наибольшей правке подверглась последняя глава, в начале которой рукою Толстого проставлено: «XXVI (26)».

Ряд мест выкидывается. В гл. XII на л. 149а после: «Хаджи Мурат опустился против него на низкой тахте... оперся руками на колени» зачеркнуто: «подвижное лицо его приняло тотчас же выражение приветливой ласки и почтения».

В той же гл. XII на лл. 151—154 красным карандашом отчеркнут текст, относительно которого дано указание в рукописи № 54. Начало отчеркнутого текста: «Мать моя, когда родила старшего брата»; конец: «и мы играли с детьми ханскими и ханша любила нас».

На л. 322 в главе XXVI после: «Петраков лежал навзничь с взрезанным животом, и его молодое лицо было обращено к небу и он как рыба всхлипывая умирал» зачеркнуто: «а старушка мать его на Тихом Дону в это время сватала ему невесту, красневшую при имени Степана Петракова, красавицу Маланью». Поправки сделаны чернилами и карандашом, что указывает на то, что Толстой дважды читал рукопись этой главы. После: «Он лег в канаву и опять вырвал из бешмета кусок ваты, заткнул рану» вставлено: «рана в бок была смертельна, и он чувствовал, что умирает». К этому присоединен текст, ранее находившийся в конце главы, о предсмертных воспоминаниях Хаджи-Мурата. Извлекаем варианты №№ 115—121.

53. Рукопись на 62 лл., из них л. 2 размером 21 × 13, листы 9—14, 25—27, 36, 43—47, 50—53, 58—62 — обрезы, остальные листы размером 28 × 22. Начало: «В конце 1851 года один из самых знаменитых»; конец: «все более и более отдалялись от них и». Копия рукою М. Л. и H. Л. Оболенских предыдущей рукописи. Рукопись состояла из 189 листов. Недостающие листы перенесены в рук. №№ 54 и 60, количество глав то же, что в рукописи № 51. Все листы, за исключением лл. 54—58, испещрены авторскими поправками. Большой переделке подверглась глава XI. Воспоминания Хаджи-Мурата о матери, деде, фонтане и проч. перенесены в гл. XXIII. Наибольшей правке в рукописи подверглась гл. XVI (Николай I). Она на 8 лл., пронумерована цифрами 114—120. Начало: «Донесение это было послано 26-го дек.»; конец: «тотчас же изменял его, когда ему это было нужно». На л. 114 кружок с крестом внутри, относящийся к вставке. Начало: «Главное же за то, что он знал, что Воронцов»; конец: «он надеялся повредить Воронцову». К л. 115 приклеен отрез из трех строк от л. 116. К л. 116 внизу сделана вставка на двух лоскутках. Начало: «Да, брат, видно в России только один честный человек» и конец: «весь интерес же был перенесен на себя, на свою роль. Было». От л. 117 сохранилась средняя часть текста, верхняя и нижняя часть переложены в рук.

№ 60, л. 120 переложен сначала в рук. № 57, затем в рук. № 60. Извлекаем варианты №№ 122—128.

54. Рукопись на 199 лл. разных размеров — копия рукой М. Л. и H. Л. Оболенских и A. Л. Толстой. Начало: «Я возвращался домой полями»; конец: «раздавленный репей среди вспаханного поля». Рукопись образовалась из копии соответствующих частей предыдущей рукописи и извлеченных из нее же малоправленных листов. Рукою Ю. И. Игумновой надписано на обложке: «Хаджи-Мурат. 1 версия. Гл. I—XXV. О Ник. Пав. (XV) нет». На л. 3 об. рукою Толстого написано: «Гамзало и Элдар убиты. Хан Магома и Ханефи бежали». В начале главы I зачеркнуто: «В конце 1851 года один из самых знаменитых своими военными подвигами наибов Шамиля Хаджи Мурат поссорился с Шамилем и бежал к русским». Прежние имена нукеров Хаджи-Мурата переделываются: Саффедин становится Элдаром, Муртазил — Ханефи, Гончаго — Гамзало, Балта — Хан-Магомой. Обозначение глав исправлено рукою Ю. И. Игумновой: I—XXV.

В гл. XIII на л. 32 рукою Толстого написано: «выписать из Х[аджи] М[урата] отмеченное 1, выписать из Х[аджи] М[урата] отмеченное 2, выписать 3, выписать 4». Это относится к переписке Хаджи-Мурата с ген. Клюки-фон-Клюгенау, присланной Толстому из Тифлисского архива.

Гл. XV (Николай I) извлечена из рукописи (см. рук. № 59).

По всей рукописи авторские поправки, наибольшее количество их в гл. XI, XIII, XXI, XXIII, XXV.

На последнем листе, переписанном рукою H. Л. Оболенского, проставлена дата: «21 сент. 1902 г.». Затем, по внесении Толстым новых поправок, рукою Ю. И. Игумновой дата эта исправлена на «5 ноября 1902 г.». Наконец ее же рукою проставлено: «3 декабря 1902 г.». Извлекаем варианты №№ 129—133.

Рукопись № 54 составляет окончательный текст гл. XVI—XXV повести.

55. Рукопись на 13 лл., из них 1, 6, 8, 13 — отрезы, остальные в 4°. Начало: «то одного, то другого»; конец: «он погорячился и установился мир».

Первые 5 листов — копия на пишущей машинке соответствующей части гл. I предыдущей рукописи с многочисленными исправлениями Толстого. Лл. 6—7 копия на пишущей машинке соответствующей части гл. III предыдущей рукописи. Лл. 9—10 — вставка-автограф к гл. III; начало: «Тогда ему стало досадно, и он стал барабанить каблуком в запертую дверь»; конец: «и, выкурив в темноте толстую папиросу, заснул».

Данная рукопись состоит преимущественно из листов рукописи № 56, правленных Толстым и вновь переписанных. Л. 11 — автограф-вставка к гл. IV. Начало: «Военные успехи Хаджи Мурата»; конец: «оглаживая своего седогривого кабардинца». Л. 12 — копия соответствующей части предыдущей рукописи с многочисленными поправками, л. 13 — копия на пишущей машинке соответствующей части гл. VI предыдущей рукописи с поправками Толстого.

56. Рукопись на 66 лл. в 4°. Начало: «Это было в конце 1851 года; конец: «на меня нашел страх и я убежал». Копия на пишущей машинке рукописей 54 п 55. Гл. I—XI. Недостающие листы перенесены в рук. №№ 57 и 58. По всей рукописи многочисленные исправления Толстого, преимущественно стилистического характера. В гл. IV автограф-вставка. Начало: «один из сидевших у костра людей»; конец: «облокотив руки на ляжки, опустив голову, задумался». В гл. VI к л. 61 вставка-автограф. Начало: «оставшись один. Позвав Элдара Х[аджи] М[урат]», конец: «В 5-м часу его позвали обедать к князю».

В гл. XI на л. 95 после: «Недалеко от нас, выстрела за два, Хунзах, где ханы жили. И наше семейство с ними близко было» зачеркнуто: «Моя мать кормила старшего хана Абунунцала. От этого и я стал близок с ханами». Поверх зачеркнутого написано: «Здесь вписать из старого экземпл. отчеркнутое красны[м] на 153, 154 стр.». Надпись эта относится к рукописи № 52. Извлекаем варианты №№ 34—36.

57. Рукопись на 6 лл. в 4°. Начало: «он прислушался и ясно услыхал шаги»; конец: «муж с женой в третьем часу легли спать». Копия на пишущей машинке соответствующих частей рукописи № 56. Отдельные листы гл. II, III, IV — с многочисленными поправками Толстого, заново переписанные для рукописи № 58.

58. Рукопись на 125 лл., из них 119 лл. в 4°, 6 — отрезков. Начало: «Я возвращался домой полями»; конец: «Вот всё, любезный князь, что я хотел сказать вам насчет этого эпизода здешних дел». Заключена в обложку с надписью рукою H. H. Гусева. На внутренней обложке рукою Ю. И. Игумновой написано: «Хаджи Мурат. 2 версия. Гл. I—XIV». Копия на пишущей машинке рукописей 52—57. По всей рукописи поправки Толстого преимущественно стилистического характера.

В гл. XI на л. 95 об. — вставка-автограф, начало: «— отчего же переменились мысли? — спросил Лop.-Мел.»; конец: « — не приняли, а стали думать, — сказал Х[аджи] М[урат] и продолжал свой рассказ». Извлекаем варианты №№ 137—143.

Рукопись № 58 составляет текст окончательной редакции глав I—XIII повести.

59. Рукопись на 7 лл. (из которых 4 лл. 27 × 21, лл. 3—5, 7 — отрезы). Начало: «причиной этой усталости»; конец: «был его план». Копия гл. о Николае I из рукописи 54, откуда вынута Толстым для самостоятельной работы. Лл. 117 и 119 разрезаны на несколько частей. Печатается полностью в вариантах под № 144.

60. Копия предыдущей рукописи с многочисленными исправлениями Толстого на 13 лл., из них: лл. 1, 2, 11 — отрезы, остальные 27 × 21. Начало: «Было половина 10-го, когда в тумане»; конец: «и разбивая лица ямщиков, поскакал в Тифлис». Тройная пагинация: 1) рукою переписчицы чернилами — 101—111, 2) ее же рукой чернилами 102—110 (на некоторых листах еще несколько цифр), 3) красным карандашом рукою Ю. И. Игумновой 8—16. Последняя нумерация указывает на то, что данная рукопись первоначально следовала за рукописью № 61, которая также пронумерована красным карандашом «1—7». Первый отрез от л. 8 переложен в рук. № 61, второй отрез от листа 8 находится в рук. № 61. К листу восьмому сделана вставка на лоскутке бумаги, линованной в клетку, на котором рукою Толстого написано: «XVII. Было половина 10-го, когда в тумане 20 градусного мороза». Лист 12 хранится у А. Б. Гольденвейзера. К листу 13, бывшему 120 и перенесенному в данную рукопись из рук. № 53, сделана вставка на лоскутке, оторванном от вставки к л. 8. Начало: «После Долгорукого вышел в ленте и штатском мундире»; конец: «Бибиков наклонил свою черную седеющую голову. Отпустив Бибикова». На листе 120 об. — автограф, начало: «С безжизненным взглядом, с выпяченною грудью»; конец: «не отказывать миру в своем содействии». Непосредственно за этим следует автограф второй главы. Начало: «XVI. Что велико перед людьми, то мерзость перед Богом»; конец: «не мог уже остановиться ни в своей лжи, ни в своих преступлениях». Эти строки несколько раз зачеркнуты. На последнем листе, не пронумерованном, большого почтового размера, такой же бумаги в клетку — автограф. Начало: «После обедни Николай прошел к Волконскому, министру двора»; конец: «и разбивая лица ямщиков поскакал в Тифлис». Автограф этот является новым концом главы о Николае I. Извлекаем варианты №№ 145 и 146.

61. Рукопись на 7 лл., из них лл. 1, 3, 4 — отрезы; л. 2 — полулист почтовой бумаги; лл. 5, 7в 4°; л. 6 — 22 × 28. Начало: «Донесение это было послано 27 декабря»; конец: «Он рос здоровый, сильный, беззаботный и свободный». Пагинация рукою Ю. И. Игумновой красным карандашом. Л. 1 — отрез от л. 8 рукописи № 60, на нем в трех местах кружок с крестом внутри, относящийся ко второму листу. Такие же два кружка имеются на втором отрезе от рукописи № 60. Лл. 2—7 — автограф, представляющий собою третью главу о Николае I, по первоначальному замыслу предшествующий рукописи № 60. На л. 5 вверху рукою М. А. Шмидт написаны и зачеркнуты Толстым строки из ст. «К рабочему народу». Судя по почерку и чернилам, рукопись написана в один прием, многочисленные исправления, повидимому, сделаны после. Печатается полностью в вариантах под № 147.

62. Копия рукою Ю. И. Игумновой предыдущей рукописи на 6 лл., из них лл. 1, 5, 6 — отрезы, остальные в 4°. Начало: «О передаче всех имений Захара Чернышева»; конец: «и когда это сознание прорывалось». Рукопись первоначально состояла из 13 лл., пронумерованных внизу рукою Ю. И. Игумновой. Из нее переложены: а) в рук. № 63 отрез от л. 5, л. 12, б) в рук. № 65 лл. 8—10; отрез от л. 11 и лл. 13—14, в) в рук. № 69 отрезы от лл. 5 и 11 и г) в рук. № 73 отрез от л. 1. По всей рукописи исправления Толстого. Извлекаем вариант № 148.

63. Копия рукою Ю. И. Игумновой и автограф на 4 лл., перенесенных из рук. № 62 (лл. 12, 5—7). Начало: «наружу, он вслух говорил»; конец: «делала его непоправимо, глубоко и одиноко несчастным». На л. 1 («12») — автограф, расчленивший третью главу на две части. Начало: «Несмотря на то величие»; конец: «Осадок этот был огромен в душе Николая». Конец не сохранился. По всей рукописи поправки Толстого. Печатается в вариантах под № 149.

64. Копия рукою Ю. И. Игумновой предыдущей рукописи, правленная Толстым на 3 лл. в 4°. Начало: «Жить совершенно свободно и радостно»; конец: «и каторгой лучших русских людей». Вверху перед текстом рукою Толстого написано и после зачеркнуто: «XVII, XVI».

65. Рукопись на 10 лл., из них 9 лл. в 4°, 1 — отрез. Начало: «и смутно чувствуют это»; конец: «была сплошным ужаснейшим преступлением». Копия предыдущей рукописи и соответствующих частей рукописей №№ 61—64. Рукопись заключается выпиской из Записной книжки Толстого от 10 до 25 дек. 1903 г. (т. 54, стр. 336 и 338), сделанной рукою М. Л. Оболенской и правленной Толстым. Печатается в вариантах под № 150.

66. Рукопись на 3 лл. в 4°. Начало: «принял бы какое бы ни было и от кого бы то ни было»; конец: «Отрочество Николая было такое счастливое, как и детство». Л. 1 — копия л. 5 рукописи № 61. Вырезанная внизу этого листа часть не сохранилась. На этом же листе на полях автограф, являющийся началом варианта четвертой главы о Николае I. Начало: «Николай с первого дня своего рождения»; конец: «и успех в предприятиях». К данному автографу присоединены листы 13 и 14 из рукописи № 60. Начало: «Самое рождение Николая»; конец: «сильный, беззаботный и свободный. В половине». После слов: «Завистливо покачала головой» следует автограф, начало: «как бы задумавшись о том, не взять ли»; конец: «было такое счастливое, как и детство».

67. Копия рукою Ю. И. Игумновой предыдущей рукописи с поправками Толстого, на 5 лл. (4 лл. в 4°, 1 отрезок). Начало: «Как бы задумавшись о том»; конец: «и чаще бывал в мрачном расположении духа». Л. 5 — отрез — копия листа 1 предыдущей рукописи.

68. Копия рукою Ю. И. Игумновой предыдущей рукописи без поправок Толстого на 6 лл. в 4°. Начало: «Николай с первого дня своего рождения; конец: «такое же счастливое как и детство». Печатается полностью в вариантах под № 151.

69. Копия рукою О. К. Толстой, Ю. И. Игумновой и др. рукописи № 60 на 10 лл. в 4° (лл. 6—8, 10 — отрезы). Начало: «Было половина 10-го, когда в тумане»; конец: «и лентах ожидали его». В середине красным карандашом проведена черта — знак: оставить при переписке пустое место. Рукопись представляет собою пятую главу о Николае I — соединение глав первой и третьей. По всей рукописи многочисленные исправления Толстого. Извлекаем вариант № 152.

70. Копия рукою Ю. И. Игумновой предыдущей рукописи с многочисленными поправками Толстого на 18 лл., из них лл. 1, 2, 9, 13, 14, 16 — отрезы, остальные в 4°. Начало: «Глаза его всегда тусклые»; конец: «чувствуя, что все взгляды с трепетным». На л. 15 на оставленном по указанию Толстого пустом месте сделана вставка, начало: «Он долго не мог заснуть и думал, как и всегда, только о себе»; конец: «тяжелое мучительное чувство». Между листами 15 и 16 вставлен лист 6 из рук. № 64 (перемеченный здесь л. 21), из л. 16 вырезана часть текста, переложенная через один лист. После л. 16 следует автограф, начало: «опять то мучительное чувство»; конец: «и выпятив грудь пошел дальше». После вырезанного из л. 16 текста следует другой автограф, начало: « — Дура, — подумал он»; конец: «за то он не любил ее». Автограф этот написан на обороте наклеенных отрезов от листов 5 и 11 из рук. № 62; на л. 34 вставка сбоку, начало: «и о цензоре штатском советнике, посаженном на гауптвахту»; конец: «знали, что власть возможна только при отсутствии просвещения». Данная рукопись была заключена в обложку, на которой рукою переписчицы проставлено: «Черновики от 9 июня 1903 г. Хаджи Мурата». Извлекаем варианты №№ 153—160.

71. Копия рукою Ю. И. Игумновой предыдущей рукописи с многочисленными поправками Толстого на 10 лл. 4°, из них лл. 6 и 10 — отрезы. Начало: «пошел дальше»; конец: «позвав балетмейстера благодарил его». Рукопись имела 43 листа, из них 33 листа перенесены в последующие рукописи.

72. Копия рукою Ю. И. Игумновой предыдущей рукописи с многочисленными поправками Толстого на 9 лл., из них 7 лл. — отрезы, 2 в 4°. Начало: «очевидности лесть окружающих его людей»; конец: «отказывал миру в своем содействии».

73. Копия предыдущей рукописи с добавлением листов, перенесенных из рукописей 60—72. Правлены Толстым. На 34 лл. в 4°, из них 6 отрезов. Начало: «Донесение это было отправлено из Тифлиса»; конец: «и разбивая лица ямщиков поскакал в Тифлис». Заключена в обложку, на которой рукою переписчицы написано: «Черновики от 9 июня 1903 года Хаджи Мурата».

74. Конверт с шестью отрезами соответствующих частей предыдущей рукописи с многочисленными поправками Толстого. Начало: «и давил этих людей»; конец: «что война кавказская теперь должна».

75. Копия рукою О. К. Толстой, Ю. И. Игумновой и др. рукописей 73 и 74 с добавлением листов, перенесенных из рукописей 69—72 на 47 лл., в 4°. Переписано в августе 1903 г., правлено в феврале 1904 г. Начало: «Донесение это было отправлено из Тифлиса 24 декабря»; конец: «и разбивая лица ямщиков поскакал в Тифлис». Извлекаем варианты: №№ 165—168.

Рукопись № 75 является окончательным текстом главы XV.

76. Автограф на 2 л. в 4°. Начало: «В то время, как Николай сидя в литерной ложе»; конец: «каковы были примеры бывшие перед ним». Вверху перед текстом проставлено: «XVII». Лист 1 написан на л. 36 из рукописи 71. Новая глава о Николае I, по счету шестая. Извлекаем вариант № 161.

77. Копия предыдущей рукописи с многочисленными поправками Толстого на 5 лл. в 4°. Начало: «[казе]матах крепости, добрые образованные»; конец: «вся жизнь его была приготовлением к этому». На л. 4 автограф. Начало: «люди властители, управляющие другими», конец: «Вся жизнь его была приготовлением к этому». Автограф написан на копии листа 35 из рукописи № 71.

78. Копия соответствующей части предыдущей рукописи, испещренная поправками Толстого на 1 л. в 4°. Начало: «не вешали, не ссылали, не разоряли бы»; конец: «и Николай был один из тех его». На л. 1 об. — автограф. Начало: «стрельцами и крестами»; конец: «И Николай был один из таких».

79. Копия рукописей 74 и 75. С поправками Толстого на 3 лл. в 4°. Начало: «не вешали, не ссылали на каторгу»; конец: «приготовлением к этому». Извлекаем вариант № 162.

80. Копия соответствующих частей рукописей 76—79 с многочисленными поправками Толстого на 10 лл. в 4°. Начало: «В то время, как Николай, сидя в литерной ложе»; конец: «Вся жизнь его была приготовлением к этому». Печатается полностью в вариантах под «№ 163.

81. Автограф на 1 л. почтового размера. Начало: «Решение судьбы Х[аджи] М[урата]»; конец: «вершины своей власти и своего самообожания». Начало седьмой главы о Николае I. Печатается полностью в вариантах под № 164.

82. Рукопись на 1 л. в 4°. Начало: «Продиктовал Лев Николаевич. История Хаджи Мурата такая»; конец: «Писано гр. Софией Андреевной Толстой под диктовку Льва Николаевича 28 января 1905 года». Весь текст написан рукою С. А. Толстой без поправок Толстого. Печатается полностью в вариантах под № 169.

83. Автограф. Конверт большого размера с карандашной надписью рукою Толстого: «Черновые разные версии начал Х[аджи] М[урата].

ПРЕДИСЛОВИЕ

В настоящем томе публикуется часть произведений позднего периода творчества Л. Н. Толстого: повесть «Хаджи-Мурат» с ее многочисленными вариантами, над которой он работал с 1896 по 1904 г., и публицистические статьи 1902—1903 гг.: «К рабочему народу», «К политическим деятелям», «Что такое религия и в чем сущность ее?», «О Шекспире и о драме».

В этих произведениях с большой силой сказались и величие и слабость Толстого как художника и мыслителя, в них предельно ярко отразились гениально вскрытые В. И. Лениным противоречия его творчества.

Острейшие противоречия в творчестве Толстого — это отражение тех в высшей степени противоречивых условий, в которые была поставлена жизнь пореформенной России эпохи подготовки революции 1905 года. «Толстой оригинален, ибо совокупность его взглядов, взятых как целое, выражает как раз особенности нашей революции, как крестьянской буржуазной революции»[2576], — писал В. И. Ленин.

I

Мировоззрение Толстого отразилось в «Хаджи-Мурате» во всей своей сложности и противоречивости. Сюжет повести находится в полном соответствии с действительными историческими событиями. Но вместе с тем, Толстой освещает эти события с позиций, характерных для него как выразителя идеологии патриархального крестьянства.

Естественность жизни горцев, их цельность, близость к природе, чистоту нравов Толстой резко противопоставляет лжи, лицемерию, цинизму и разврату «цивилизованного» общества.

Своеобразие «Хаджи-Мурата», сравнительно с другими произведениями позднего Толстого, заключается в том, что идея непреклонной борьбы «до последнего» звучит в повести как основной мотив, объективно опровергая проповедь «непротивления злу насилием».

Художественные особенности повести — лаконичность, законченность характеристик, лирическая взволнованность повествования — свидетельствуют о необычайной творческой силе Толстого, обогащенной долголетним писательским опытом. Поэтому художественное воздействие «Хаджи-Мурата» на читателя не уступает по своей силе воздействию других величайших произведений писателя. Горький говорил об этой повести: «Да, когда я читаю Толстого или Чехова, какое огромное спасибо говорю им. И мне кажется, что эти творцы умели выражать всё. Разве можно написать «Хаджи-Мурата» лучше? — Нам кажется — нет. Толстому казалось можно!»[2577]

На содержании и художественной форме повести сказались и новые требования, предъявленные Толстым к искусству и сформулированные незадолго до создания «Хаджи-Мурата» в трактате «Что такое искусство?». Ценителем искусства должен быть весь народ, и потому по форме оно должно быть доступным и понятным народу. «Краткость, ясность и простота выражения», эти непременные требования Толстого к подлинному искусству, отразились в совершенстве формы повести, в ее безыскусственной поэзии, гениальной простоте.

Как видно из содержания повести, из ее многочисленных вариантов, и как это показано в статье А. П. Сергеенко «История писания «Хаджи-Мурата», Толстой интересовался борьбой горцев Кавказа на протяжении почти всей своей литературной деятельности. Он тщательно изучал исторические, этнографические и мемуарные источники, относящиеся к Кавказу, и потому сумел дать в своей повести верную до мельчайших деталей картину исторической и бытовой обстановки Кавказа и происходивших там во время царствования Николая I событий.

Однако действительный историзм заключается не только в воссоздании верной картины обстановки исторических событий, но прежде всего в раскрытии их объективно-исторического смысла, т. е. в правильной оценке изображаемых событий и лиц.

Присоединение Кавказа к России было исторически прогрессивным делом, так как ввело территорию Кавказа в сферу европейского рынка и связало отсталые производственные силы Кавказа с развивающейся капиталистической экономикой России. Бесспорно и то, что огромное значение для развития культуры кавказских народов имело установление связей с великой русской культурой. Энгельс в письме к Марксу от 23 мая 1851 г. писал: «Россия действительно играет прогрессивную роль по отношению к Востоку».[2578]

Но это лишь одна сторона вопроса. Вторая заключается в том, что присоединение Кавказа происходило насильническим путем, в процессе колониальных войн царизма. Это вызывало гневный протест Толстого, ярко отраженный в повести «Хаджи-Мурат». Однако движение горцев было использовано религиозными фанатиками-мюридами и Шамилем, опиравшимся на Турцию и Англию, в своих деспотических целях и приобрело поэтому реакционный националистический характер. Мюридизм, разжигая ненависть кавказских племен к русским, вместе с тем стремился увековечить самые отсталые черты феодально-патриархального быта горцев. Администрация Шамиля, наибы — наместники областей — зачастую, особенно в последние годы войны, превращались в новую феодальную знать, начинавшую эксплоатировать бедняцкие массы горцев ничуть не хуже старых феодалов. Известны неоднократные массовые возмущения против наибов.

Толстой в «Хаджи-Мурате» резко осуждал и вождя горцев Шамиля и колонизаторскую политику Николая I.

В одном из вариантов главы о Николае I он писал:

«Гибли сотни тысяч солдат в бессмысленной муштровке на учениях, смотрах, маневрах и на еще более бессмысленных жестоких войнах против людей, отстаивающих свою свободу то в Польше, то в Венгрии, то на Кавказе».

Но, бичуя самодержавный деспотизм Николая I и его сатрапов, обличая в оценке кавказской войны лживость официальной историографии, Толстой в то же время пытается истолковать изображаемые события и поведение своих героев в морально-этическом плане, оценить их с точки зрения «вечных истин» религии, дополнить реакционной проповедью «непротивленства». Всё это не может не нарушить жизненной правды и художественной цельности произведения.

К оценке действующих в повести исторических лиц — Николая I и Воронцова — Толстой подходит также с морально-этической точки зрения, но, постепенно углубляя их характеристики, рисует всё же исторически верные, обличительные портреты, что является безусловной победой реализма Толстого. Таков образ наместника Кавказа Воронцова-старшего; читатель «Хаджи-Мурата» ясно видит, что это тот самый царский сатрап Воронцов, у которого младшим чиновником служил сосланный Пушкин, давший ему бичующе меткую характеристику:

Полу-милорд, полу-купец,

Полу-мудрец, полу-невежда,

Полу-подлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец.

Образу Николая I Толстой уделяет особое внимание. Материал о Николае I, собранный и изученный Толстым, значительно больше того, что вошло затем в повесть «Хаджи-Мурат» и в другие произведения Толстого. Очевидно, в «Хаджи-Мурате» Толстой ограничился одной главой о Николае I потому, что не хотел нарушить художественную пропорцию повести, надеясь в дальнейшем написать о нем самостоятельное произведение. Тема о Николае I так и осталась незавершенной в творчестве Толстого. Но если не завершена тема, то художественный образ Николая I в «Хаджи-Мурате» вполне закончен.

Николай I в изображении Толстого — это олицетворение крайнего деспотизма, воплощение тупой и мертвой силы, которая мешает жить людям. Такова общая морально-этическая оценка, с точки зрения которой Толстой и проводит в «Хаджи-Мурате» прямую параллель между Николаем и Шамилем, представляющими, по его мнению, «два полюса властного абсолютизма — азиатского и европейского». В целом ряде эпизодов Толстой дает сопоставление этих двух лиц, сближая их поступки иногда даже в деталях. Для Толстого Шамиль такой же, как Николай I, бездушный, лицемерный, ослепленный фанатизмом насильник. Не сосредоточивая своего внимания в повести «Хаджи-Мурат» на образе Шамиля, Толстой более развернуто и детально рисует образ Николая I со всеми его отвратительными качествами как самодержца и как человека.

Представителям азиатского и европейского деспотизма в повести противопоставлен Хаджи-Мурат, человек искренний и цельный, ищущий естественной свободы и страстно, «до последнего» отстаивавший ее. Толстой интересовался историей и действительной жизнью Хаджи-Мурата и сделал всё возможное для выяснения деталей его биографии. В бытность свою на Кавказе писатель, повидимому, не встречался с Хаджи-Муратом, но о выходе его к русским знал. Сочувствуя уже тогда борьбе горцев, Толстой дал оценку этому событию в письме от 23 декабря 1851 г. к брату Сергею Николаевичу: «Второе лицо после Шамиля, некто Хаджи-Мурат, на днях предался русскому правительству. Это был первый лихач (джигит) и молодец во всей Чечне, а сделал подлость».[2579] Но в повести, написанной более чем через полвека, Толстой отказался от своей прежней оценки поступка Хаджи-Мурата и дал этот образ опять-таки в морально-этическом, но не социально-политическом, плане.

Таким образом, историзм Толстого в «Хаджи-Мурате» имеет как сильные, так и слабые стороны, обусловленные противоречивостью Толстого-художника, мыслителя, проповедника.

II

В статьях, публикуемых в 35 томе, отразились почти все стороны учения Толстого. Он выступает, по определению Ленина, «как выразитель тех идей и тех настроений, которые сложились у миллионов русского крестьянства».[2580]

«Толстовские идеи, это — зеркало слабости, недостатков нашего крестьянского восстания, — писал В. И. Ленин в 1908 г., — отражение мягкотелости патриархальной деревни и заскорузлой трусливости «хозяйственного мужичка».[2581]

Толстой отражает настроение патриархального крестьянства «так верно, — подчеркивал Ленин, — что сам в свое учение вносит их наивность, их отчуждение от политики, их мистицизм, желание уйти от мира, «непротивление злу», бессильные проклятья по адресу капитализма и «власти денег». Протест миллионов крестьян и их отчаяние — вот что слилось в учении Толстого».[2582]

Отчуждение от политики, от борьбы и обращение к богу свойственно тем социальным слоям, которые отчаялись найти реальный выход из бедственного положения. А русское патриархальное крестьянство после реформы 1861 г. являлось именно таким социальным слоем. Весь опыт человеческой истории показал, что крестьянство, вследствие того, что оно было связано с отсталым способом производства, из-за своей раздробленности, неорганизованности, политической несознательности не могло само, своими силами добиться освобождения. Будучи беспомощным в деле своего освобождения, крестьянство не могло иметь сколько-нибудь цельного и тем более последовательного революционного мировоззрения. Временами стихийно возмущавшиеся крестьянские массы России искали выхода из своего бесправного и угнетенного состояния и не могли найти его.

Толстой сочувствовал бедственному положению крестьянства, но вместо действительных средств его освобождения: борьбы, революции — проповедовал самоусовершенствование и «непротивление злу насилием» и тем самым обнаружил, по словам Ленина, «в своих произведениях такое непонимание причин кризиса и средств выхода из кризиса, надвигавшегося на Россию, которое свойственно только патриархальному, наивному крестьянину, а не европейски-образованному писателю».[2583]

В статье «К рабочему народу», написанной в 1902 г., ярко проявились черты реакционной проповеди Толстого. В этой статье Толстой вскрывает враждебный народу эксплоататорский характер царского самодержавия и одновременно пророчит провал всякой попытки с помощью революционного насилия положить конец этой власти. Из того исторического факта, что крестьянские бунты никогда не приводили к освобождению трудящихся от эксплоатации, Толстой сделал реакционный вывод, будто никогда никакой «бунт» или революция (что для него равнозначно) не приведет к освобождению. Толстой не видел, не понимал качественного отличия рабочего класса от крестьянства. Для него рабочие, занятые на фабриках и заводах, — это те же крестьяне, только испорченные и развращенные тем, что искусственно вырваны из естественной и якобы единственно полезной и нужной для всякого человека деревенской жизни и втиснуты во вредные людям условия городской цивилизации.

Толстой страстно обличал капитализм, но считал, что спасение человечества состоит в возвращении от городской «порочной» цивилизации к земледельческому труду.

Мешает этому возвращению, по его мнению, то, что земля, которой хватит «на всех», в огромном количестве составляет частную собственность людей, не только на земле не работающих, но при помощи ее угнетающих других. Эта система охраняется всеми силами государства, а в особенности его главной силой — войском. Нужно поэтому только одно, — говорит Толстой, — изыскать средства вернуть землю народу. Лучшим проектом возвращения земли он считает проект Генри Джорджа, которого Ленин назвал «буржуазным национализатором земли». Согласно этому проекту должно быть точно определено количество земли, нужное отдельному человеку для собственного прокормления. Вся земля сверх этой нормы облагается единым поземельным налогом в таком размере, который сделал бы для владельцев просто невыгодным владеть лишней землей. Это вызовет естественное перераспределение земли и, как следствие — переустройство всего общества. Государство, которое всегда стояло за неработающих, будет, конечно, мешать этому, но если рабочие откажутся служить в войске, то государство сделается бессильно, и таким образом «всё образуется».

Не менее реакционна и беспомощная попытка Толстого критиковать социализм, которого он не знал, не понимал и не мог понять, так как являлся выразителем настроений большинства того крестьянства, которое не видело еще, какие общественные силы способны принести избавление трудящимся массам.

Бичуя буржуазно-помещичье государство и его аппарат насилия — войско, ясно видя уродливость буржуазной цивилизации и предлагая утопические проекты спасения от ее «язв», Толстой выражал настроения русского крестьянина, который с ужасом видел, как почва ускользает из-под его ног, как задыхается он от безземелья и малоземелья, как отнимается его земля, а сам он превращается в сельского пролетария. Всё это, в представлении патриархального крестьянина, шло из города и от города.

Требование земли было всеобщим требованием русского крестьянства накануне первой революции. Эти настроения русского крестьянства и его мечту о земле и выразил Толстой в статье «К рабочему народу».

Вопрос о земле был одним из тех великих вопросов, которые писатель поставил, но разрешить оказался не в состоянии.

Вопрос о земле был правильно поставлен и действительно разрешен лишь партией большевиков. Русское трудящееся крестьянство пошло по пути, указанному Лениным, и получило землю только в результате Великой Октябрьской социалистической революции.

В статье «К политическим деятелям» Толстой пытался обосновать предложенные им средства искоренения общественных зол путем того же самоусовершенствования и «непротивления злу насилием» и убедить политических деятелей, защищающих правительства эксплоататоров, в том, что их деятельность безнравственна, а борющихся против правительства — в том, что их борьба ни к чему не приведет, а лишь ухудшит положение трудящихся.

В век технического прогресса, писал Толстой, власть стала несокрушима, «Чингис-хан с телеграфом» еще более непобедим, чем прежний Чингис-хан. Если революция и победит, то новая власть якобы всё равно не обеспечит свободы людям, и вообще стремление людей к материальному благополучию недостойно человека и т. д. Поскольку средства и силы, поддерживающие правительства, благодаря техническому прогрессу изменились, то и средства искоренения зла должны быть новыми. Эти новые средства и предлагает Толстой — самоусовершенствование и «непротивление злу насилием».

Реакционность подобной проповеди Толстого, одинаково обращенной и к хозяину и к работнику, очевидна. От нее веет духом идеологии «восточного строя, азиатского строя».

«Отсюда, — писал Ленин, — и аскетизм, и непротивление злу насилием, и глубокие нотки пессимизма, и убеждение, что «всё — ничто, всё материальное ничто»... и вера в «Дух», «начало всего», по отношению к каковому началу человек есть лишь «работник», «приставленный к делу спасения своей души», и т. д.».[2584]

Толстой понимал, что идущая долгие века борьба в человеческом обществе — это в основном борьба между властью и народом, а не между разными группами властителей, как ее пытались представить дворянские и буржуазные идеологи. Но Толстой не видел того, что это была классовая борьба между угнетенными и угнетателями, не видел экономической основы этой борьбы, а поэтому весь процесс общественного развития представлялся ему как чисто механическая смена «одной власти другою, и этой другой еще третьею и т. д.», пока, наконец, власть не сделалась «несокрушима».

Толстой просмотрел то, что вместе с новыми условиями (т. е. эпохой капитализма) возникла и совершенно новая сила — промышленный пролетариат, которому суждено стать могильщиком капитализма.

Ценность статьи «К политическим деятелям» заключается в той уничтожающей критике, с которой Толстой обрушился на буржуазные демократии. Великий художник отчетливо видел, что форма государства, существующая в так называемых демократических странах: Англии, Франции и «обетованной земле» капитализма — Америке, ничуть не лучше для народа, чем царское самодержавие, а своими тягчайшими формами угнетения трудящихся, утонченным лицемерием и маскировкой самой беззастенчивой эксплоатации колониальных народов зачастую еще хуже. Толстой указывает, что истинное лицо буржуазной демократии — в рабстве негров в Соединенных Штатах, в уничтожении независимости буров, в милитаризме Франции. В то время как буржуазные либералы на все лады прославляли западный парламентаризм, считая его образцом для России, «горячий протестант, страстный обличитель» Толстой бичевал буржуазную демократию за ее антинародную, эксплоататорскую сущность.

В третьей из публикуемых в настоящем томе статей — «Что такое религия и в чем сущность ее?» — Толстой излагает свое религиозное учение, а вместе с тем резко критикует официальную церковь за ее фальшь, лицемерие, эксплоататорский характер. Это — типично толстовская противоречивость. У Толстого, писал Ленин, «борьба с казенной церковью совмещалась с проповедью новой, очищенной религии, то есть нового, очищенного, утонченного яда для угнетенных масс».[2585] Толстой стремился дать «очищенную» религию, т. е. приведенную в соответствие с развивающимся знанием человека об окружающей его природе, свободную от всяких чудес, легенд и т. п., а также и от связей с государством, словом, такую религию, которая, по его словам, должна была не разъединять, а объединять всех людей.

Религия Толстого обладает основным, определяющим признаком всякой религии, т. е. в конечном итоге опирается не на знание, не на обобщенный человеческий опыт, не на науку, а на веру и, как всякая религия, закабаляет человека.

Совершенно правильно подчеркивая, что церковь во все века защищала и поддерживала эксплоататоров и что всякая религия всегда приспосабливалась к их нуждам, Толстой не замечал того, что и его «чистая» религия льет воду на ту же мельницу, так как ставит «на место попов по казенной должности попов по нравственному убеждению».

Критикуя в этой же статье буржуазную науку, Толстой справедливо указывает на то, что она оторвана от народа, служит интересам хозяев и потому многие ее завоевания способствуют еще большему закабалению трудящихся масс.

Совершенно неверно довольно распространенное представление о том, что Толстой вообще отрицал всякое значение положительных наук. Это решительно опровергается неослабевающим интересом, с которым Толстой следил за развитием математики, физики, химии, естествознания, о чем он много писал в дневниках, записных книжках и письмах.

Основная ошибка Толстого в оценке науки заключалась в том, что он не верил в возможность науки правильно объяснить окружающий мир и поэтому обращался к вере, которая с необходимостью приводила его к проповеди религии.

Толстой справедливо бичевал буржуазную науку за продажность, за демагогию и фразу, за стихию и анархию, за беспредметность в научных исследованиях, а главное — за полную ее неспособность заняться главным и первейшим делом науки — разумным устройством жизни человеческого общества.

Но Толстой не знал, не хотел знать того непреложного факта, что революционная наука, выражающая интересы и стремления класса-освободителя всех трудящихся — пролетариата, уже есть, что учение о разумном устройстве общества — научный социализм Маркса и Энгельса — дает рабочему народу подлинное руководство в жизни.

III

Статья Толстого о Шекспире при своем первом появлении в печати в 1906 г. вызвала многочисленные отклики самого разноречивого характера. Большинство критиков, конечно, резко нападало на Толстого, стараясь доказать ему, что он «не понял», «не знал» Шекспира или даже «завидовал» его славе!

Известно, что Толстой на протяжении всей своей деятельности интересовался Шекспиром, и его мнение о шекспировских пьесах было за малым исключением всегда отрицательным.

Творчество Шекспира было порождено той эпохой, когда буржуазия только что выдвигалась на арену истории и выступала носительницей прогрессивного по тому времени способа производства. Передовые деятели эпохи Возрождения, олицетворявшие, по выражению Энгельса, «идеализированный рассудок буржуазной эпохи», выступали тогда под знаменем гуманизма, борьбы за свободного человека, против схоластики, мракобесия и феодального аскетизма. Правда, буржуазия не осуществила и десятой доли тех принципов, которые были выдвинуты ее передовыми идеологами. Требование свободы она обратила в свободу наживы, торговли, эксплоатации. Лозунги гуманизма, любви к ближнему она сделала лицемерным прикрытием для компромисса с феодальным дворянством за счет народных масс. Не случайно, что в произведениях писателей той эпохи, в том числе и в творчестве Шекспира, появляются мотивы облагораживания представителей дворянства, «добрых» рыцарей и королей.

Не вдаваясь в подробный анализ оценки Толстым творчества Шекспира, необходимо всё же остановиться на некоторых основных причинах отрицательного отношения Толстого к великому английскому драматургу, наиболее резко и полно выраженного в статье «О Шекспире и о драме».

Толстой критикует Шекспира как представителя отрицаемой им буржуазной культуры, как одного из тех писателей, в творчестве которого ярко проявилось «выделение исключительного искусства высших классов от народного искусства». Он заявляет, что причиной славы Шекспира является массовый гипноз, переходящий из поколения в поколение и начавшийся в узкой группе западных писателей, которые в свое время превозносили его творчество.

В статье о Шекспире сказались взгляды Толстого на искусство, выраженные им в трактате «Что такое искусство?». Именно с точки зрения своей христианской морали Толстой подходит к оценке поступков действующих лиц «Короля Лира» и других драм Шекспира.

Антиисторизм оценки Толстым Шекспира сказывается в том, что он рассматривает шекспировские пьесы с точки зрения тех требований, которые могли быть предъявлены к писателю в конце XIX века, а не во времена Шекспира, который создавал свои произведения в эпоху зарождения реалистического искусства.

Требуя от искусства естественности, простоты, общедоступности, Толстой критикует аллегории, пышные сравнения, гиперболы и прочие художественные приемы Шекспира. В глазах Толстого — это признаки стиля «исключительного искусства высших классов». Одной из причин отрицательного отношения Толстого к Шекспиру было, видимо, и то, что художественный метод самого Толстого резко отличался от художественного метода Шекспира: если в своем творчестве Толстой стремился создать типичный образ через изображение отдельного человека в разных стадиях и проявлениях его внутренней жизни, то Шекспир лепил свои фигуры из типичных качеств многих людей, часто создавая гиперболические образы.

Критика Толстым Шекспира в значительной мере субъективна и не повлияла на отношение к великому английскому драматургу русского зрителя.

Шекспир с его воспеванием свободы и достоинства человека уже давно не нужен современному буржуазному миру, который приближается к своей окончательной гибели и культура которого находится ныне в состоянии маразма и вырождения.

Шекспир на Западе, в том числе и на его родине, в Англии, время от времени используется в наше время для прикрытия прогнившего содержания капиталистической культуры. Только в Советском Союзе, в социалистическом государстве, законном наследнике всего лучшего, что дала история человеческой культуры, Шекспир нашел свое второе рождение.

Современный советский зритель относится с живым интересом к пьесам Шекспира и умеет выделять в них то, что созвучно нашей великой эпохе.

————

Произведения, входящие в 35 том, отражая общие черты позднего творчества Толстого, с несомненностью свидетельствуют о том, что, как бы резко ни звучали его противоречия, какими бы реакционными и утопичными ни были его «рецепты спасения человечества», — Толстой велик уже тем, что, «стремясь дойти до корня», на протяжении всей своей литературной деятельности непрестанно ставил самые острые вопросы общественной жизни во всей их широте и неутомимо искал на них ответа.

«Л. Толстой, — говорит Ленин, — сумел поставить в своих работах столько великих вопросов, сумел подняться до такой художественной силы, что его произведения заняли одно из первых мест в мировой художественной литературе. Эпоха подготовки революции в одной из стран, придавленных крепостниками, выступила, благодаря гениальному освещению Толстого, как шаг вперед в художественном развитии всего человечества».[2586]

Н. Родионов.

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ

Тексты, публикуемые в настоящем томе, печатаются по общепринятой орфографии, но с воспроизведением всех больших букв и особенностей правописания Толстого.

При воспроизведении текстов соблюдаются следующие правила.

Слова, не написанные явно по рассеянности, печатаются в прямых скобках.

Условные сокращения (т. н. «абревиатуры») типа «к-рый», вместо «который», и слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: «к[отор]ый», «т[ак] к[ак]» и т. п. лишь в тех случаях, когда редактор сомневается в чтении.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова, в процессе беглого письма, для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводится.

Описки (пропуски букв, перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в сносках, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в сноске.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?].

На месте неразобранных слов ставится: [1 неразобр.] или: [2 неразобр.] и т. д., где цифры обозначают количество неразобранных слов.

На месте слова, неудобного в печати, ставится его начальная буква и число точек, равное числу выпускаемых букв.

Из зачеркнутого в рукописи воспроизводится (в сноске) лишь то, что признает редактор важным в том или другом отношении.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

Более или менее значительные по размерам места (абзац или несколько абзацев, глава или главы), перечеркнутые одной чертой или двумя чертами крест-накрест и т. п., воспроизводятся не в сноске, а в самом тексте и ставятся в ломаных < > скобках; но в отдельных случаях допускается воспроизведение в ломаных скобках в тексте, а не в сноске и одного или нескольких зачеркнутых слов.

Написанное Толстым в скобках воспроизводится в круглых скобках. Подчеркнутое печатается курсивом, дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в сноске.

В отношении пунктуации: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия (кроме случаев явно ошибочного употребления); 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие в диалогах абзацы без оговорки в сноске, а в других самых редких случаях — с оговоркой в сноске: Абзац редактора.

Примечания и переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие Толстому, печатаются в сносках (петитом) без скобок.

Переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие редактору, печатаются в прямых [ ] скобках.

Пометы: *, ** в оглавлении томов, на шмуц-титулах и в тексте при номерах вариантов означают: * — что печатается впервые, ** — что напечатано после смерти Толстого.

Иллюстрации

Фототипия с портрета Л. Н. Толстого 1903 г. между стр. IV и V.

Фототипия: Л. Н. Толстой на прогулке в Ясной Поляне. Фотографический снимок В. Г. Черткова между стр. 4 и 5.

Автотипия разрезанного Л. Н. Толстым черновика гл. XXII «Хаджи-Мурата» между стр. 300 и 301.

Автотипия рукописи одного из вариантов XV гл. «Хаджи-Мурата» между стр. 532 и 533.

Примечания

1

[ — Ну, ты скажешь мне, в чем дело?

— Но, дорогая...

— При чем тут «дорогая»! Это, конечно, лазутчик?

— Тем не менее я не могу тебе сказать.

— Не можешь? Ну, так я тебе скажу!

— Ты?]

2

[ — Это ценная вещь,]

3

[ — Надо будет найти случай отдарить его,]

4

[ — Вот случай. Подари ему часы,]

5

[ — Ты сделала бы гораздо лучше, если бы осталась; это мое дело, а не твое.

— Ты не можешь препятствовать мне навестить генеральшу.]

6

[ — Превосходные, милый друг. Семену повезло.]

7

[ — Какой ужас!]

8

[ — На войне как на войне.]

9

[ — Все это благодаря вам,]

10

[ — У него были кое-какие неприятности с комендантом крепости. Семен был неправ. Но всё хорошо, что хорошо кончается,]

11

[ выскочка,]

12

[ — Император?]

13

[ — Его величество только что вернулись,]

14

[ — Здесь кто-то есть,]

15

[ — Польша и Кавказ — это две болячки России. Нам нужно по крайней мере сто тысяч человек в каждой из этих стран.]

16

[ — Вы говорите, Польша,

— О, да, это был искусный ход Меттерниха, чтобы причинить нам затруднения...]

17

Пункт 12 в подлиннике пропущен.

18

В подлиннике вместо 118 ошибочно написано 108, далее вся нумерация продолжается, исходя от этой цифры.

19

Зачеркнуто: Пор

20

Зачеркнуто: муталим

21

Зач.: 32-й год. Его жизнь во дворце ханов, дружба с Омар-ханом — охота.

22

Зач.: Услышит человека, который заповедует ему Хазават.

23

Зач.: Ослабление нравствен[ное]

24

Зачеркнуто: Добродушное заступничество за казнимых.

25

Зач.: Ам

26

Фраза не окончена.

27

Зач.: 41

28

Зач.: сражение.

29

Зач.: Убийство мюрида

30

Зач.: Набеги.

31

Зач.: наб[еги]

32

Пункт 12 в подлиннике пропущен.

33

Зачеркнуто: скос[или]

34

Зач.: медовые

35

Зач.: прелестные

36

Зач.: на ве[чернем]

37

Зач.: работы

38

Зач.: нежным

39

Зач.: запахом

40

Зач.: всегда набираю букеты

41

Зач.: возвращался домой

42

Зач.: репей

43

Зач.: Я захотел

44

Зач.: он

45

Зачеркнуто: уви[дел]

46

Зач.: уже не по полям, а по

47

Зач.: Поле б[ыло]

48

Зач.: пыль[ной]

49

Зач.: Вез[де]

50

Зач.: Нич[его]

51

Зач.: растень[ица]

52

Зач.: всё было распахнуто. Вдруг

53

Зач.: Вдруг с кр[аю]

54

Зач.: нев[ольно]

55

Зач.: живо[й]

56

Слово: человек в подлиннике пропущено, в копии вставлено.

57

Слово: уничтожил в подлиннике пропущено, в копии вставлено.

58

Зач.: На двух

59

Зач.: поду[мал]

60

Зач.: цветы

61

Зачеркнуто: с своими

62

Зач.: <лилов> окрашенными тычинками.

63

Зач.: руки чел <оторв>

64

Зач.: Кр[угом]

65

Зач.: и событие с человеко[м]

66

Зач.: как это было

67

Зач.: лево[го фланга]

68

Зач.: это часто бывает у без[детных]

69

Зач.: они как голубки жили

70

Зач.: он

71

Зач.: прекрасную

72

Зач.: стра <кот. и жила только для своего Ив. Матв.>

73

Зач.: прок[уренного]

74

Зач.: сухощавого

75

Зач.: не отк

76

Зач.: одного

77

Зачеркнуто: пошла было будить

78

Зач.: будить спавшего еще со вчерашней попойки

79

Зач.: к мужу

80

Зач.: но любопытство

81

Зач.: ру[кава]

82

Зач.: пошла

83

Зач.: оправляя

84

Зач.: Д[ругой] <не так, как надо>

85

Зач.: хорошей

86

Зач.: с погончиками офицер

87

Зач.: заломленной назад

88

Зач.: ста[тный]

89

Зач.: планк

90

Зач.: Он

91

Зач.: твердый

92

Зач.: отвер[нулся]

93

Зач.: отве[рнулась]

94

Зачеркнуто: «Кто это был такой?» подумала она.

95

Зач.: этот

96

Зач.: отв[етила]

97

Зач.: кот. по приказанию Главнокоманд. приехал в Чечню, чтобы узнать о своем семействе.

98

Зач.: продолжал что-то поправлять в ремешке

99

Зач.: по-чеченски на

100

Зач.: татар[ски]

101

Зач.: пристав

102

Зач.: Недавно он

103

Зач.: и моло[дец]

104

Зач.: выдать

105

Многоточие в подлиннике.

106

Зач.: и од[нажды]

107

Зач.: скажу. Он спит, он не совсем здоров

108

Зач.: отдам

109

Зач.: еще более

110

Зач.: назад в дом

111

Зач.: Но Ив. Матв. уже проснулся.

112

Зачеркнуто: Разве он тут?

— Тут, дожидаются верхом, то-то я тороплюсь.

113

Зач.: Удерет. А ведь удерет

114

Зач.: М. Д.

115

Зач.: сам

116

Зач.: с во[просом]

117

Зачеркнуто: но как умный дельный офицер

118

Зач.: и то, что

119

Зач.: ходил по

120

Зач.: как

121

Зач.: выставив

122

Зач.: красный

123

Зач.: огро[мным]

124

Зач.: на голове

125

Многоточие в подлиннике.

126

Зачеркнуто: девка

127

Зач.: улыбнулся детской радостной умиленной улыбкой

128

Зач.: стало

129

Зач.: своего пистолета серебряный галун

130

Зач.: сломан[ную]

131

Зач.: он б[ыл]

132

Зач.: И с лошади еще раз простился, улыбнулся вче[рашней] улыбкой.

133

Многоточие в подлиннике.

134

Ошибочно не зачеркнуто: Была пора...

135

Зачеркнуто: Марья Дмитриевна варила лычу

136

Зач.: собирался в поход

137

Зач.: одна

138

Зач.: на самом повороте.

139

Зач.: вышла

140

Зач.: Вы что?

141

Зач.: — Боится, да что же

142

Зач.: Где Иван Матвеевич?

143

Зачеркнуто: переводят

144

Зач.: [лучше] не переводят, но

145

Зач.: кут[ят]

146

Зач.: вы виде[ли]

147

Зач.: мертвую

148

Зачеркнуто: Припадок

149

Зач.: это кончилось

150

Зач.: выслушала

151

Зач.: В молодости

152

В копии: Магома исправлено на Гамзат-Бека

153

В копии: Магома исправлено на Гам[зат]

154

Зач.: Но в

155

Зачеркнуто: Наде[ли]

156

В копии: Гам[зата]

157

В копии: Гамзат-Бек[а]

158

В подлиннике сначала было многоточие с знаком вопроса, затем напиcано: NN. В копии эти буквы Т. Л. Толстая пропустила, Толстой вписал: Шамиль.

159

В копии NN пропущено.

160

Зач.: И Хаджи-Мурат бежал к Шамилю.

161

Зач.: он

162

Зач.: слышал, что Шамиль хочет убить его

163

Зач.: вер[нуть]

164

Зач.: у подошвы <в горах>

165

Зач.: к себе

166

Зачеркнуто: помолившись

167

Зач.: ру[ками]

168

Зач.: свист

169

В подлиннике против строк, начинающихся словами: и стал молиться и кончающихся словами: но услыхал чмоканье написано и обведено кружком: Сакля дом. Ходит ли жена за водой?

170

Зач.: яст[ребов]

171

Зач.: в синих штанах и желтых чувяках

172

Зач.: Он

173

Зач.: папахе

174

Зач.: Солнце уж зашло за горы

175

Зач.: лицо

176

Зач.: Ма[гома]

177

В подлиннике по ошибке не зачеркнуто: руками. Далее зачеркнуто: высоко дал[еко]

178

Зач.: От усилия

179

Зач.: поднял ка[мень]

180

Зачеркнуто: высе[лена] ра

181

Зач.: На другой же день после то[го]

182

Зач.: на бе[ду]

183

Зач.: был

184

Зач.: хромую

185

Против этой фразы на полях написано: Погода. Бури

186

Против этой фразы на полях написано: <Дере[вья].> Есть ли деревья в Нухе

187

Зач.: Me<ар> Му <Нагимом>

188

Зач.: он не зна[л]

189

Зач.: две

190

Против слов: лицемеру, обманщику, не ценившему его на полях написано: Чем обидел Ш[амиль]

191

Многоточие в подлиннике.

192

Против слов: и отделиться от Шамиля на полях написано: Подн[ять] авар[цев] че[м]

193

Зачеркнуто: Софедина

194

Зач.: Иок

195

Против этих слов на полях написано: Как утверж[дают]

196

Зач.: Один у него б[ыл] отстрелен

197

Зач.: был плешивый и без оружия, в штатском платье казался <пр> ничтожн[ым] человеко[м]

198

Зач.: инт[ригами]

199

Зач.: мне говорить

200

В подлиннике: Шт[атский]

201

В подлиннике: Шт[атскому]

202

Против этих слов на полях написано: Как призывают

203

Над словами: рукав черкески вписано: и потом

204

Зачеркнуто: пере[понял]

205

Зач.: уложив

206

Зач.: прося пос[корее] принять

207

Против данного абзаца на полях написано и обведено кружком: Как лазутчиков принимают

208

В подлиннике ошибочно: Ведени

209

Зач.: Верну

210

Зач.: достал два золотых монета, дал по одно[му] старику и тавлинцу и опять

211

Зач.: согну[тые]

212

Зач.: Верну[ться?]

213

Зач.: ястребом и смеющимся на крик сестры

214

Зачеркнуто: а заклевали его

215

Зач.: Но

216

Зач.: Но <По пуст[ь]>

217

Зач.: осле[пил]

218

В подлиннике: велеть.

219

Зач.: велел

220

Зач.: вынул кинжал

221

Зач.: злодейское

222

Зач.: зац

223

Зач.: думал

224

Зач.: в го[ры]

225

Зач.: сказал

226

Зач.: — Давай бешмет

227

Зач.: кинул

228

Зач.: Софедин [как]

229

Зачеркнуто: Это нужно. И

230

Зач.: зало[жив]

231

Зач.: Есть

232

Зач.: едем

233

Зач.: приготовь

234

Зач.: свое

235

Зач.: пре[жним]

236

Против этих слов на полях написано: Были ли винтовки

237

Зач.: так

238

Зач.: уже

239

Зач.: пот[янул.]

240

Зачеркнуто: молоды[х]

241

Зач.: которого все поднимали на смех

242

Зач.: За де

243

После слова: нукеры в подлиннике ошибочно не зачеркнуто: к[оторые]

244

Зач.: казак

245

Зач.: неоднократн[ые]

246

Зач.: Урядник

247

Зач.: Урядник опять

248

Зачеркнуто: но не успел выстрелить, как уже

249

Зач.: два чеченца

250

Зач.: кот[орые] добивали

251

Зач.: и снимали сум[ки]

252

Зач.: и собир[ался]

253

Зач.: них

254

Зач.: Он

255

Зач.: ждала

256

Против этих слов на полях написано: какой лес

257

Против этих слов на полях написано: Куда и куда дорога

258

Зачеркнуто: больше некуда б[ыло] и так и

259

Зач.: отыскивая

260

Против этой фразы на полях написано и обведено кружком: Видны ли горы

261

Зач.: сам

262

Зач.: Но

263

Многоточие в подлиннике. Против этой фразы на полях написано и обведено кружком: Какие места куда выведут

264

Зач.: Смотр <Софеди>

265

Исправлено из: 20

266

Зач.: милиционерами

267

Зачеркнуто: и

268

Зач.: Остановись, а то убью, — закричал Х.-М.

269

Зач.: Пока <Уходи назад, а то убью!> <Среди них> <они стояли и не знали, что делать. Смущение это продолжалось недолго> <Оче> Сзади подъехал начальник и раздался крик и <та> всадники тронулись

— Стойте здесь! — крикнул Х.-М.

270

Зач.: поворачиваясь к

271

Зач.: — Слезай! — крикнул он. Против этой фразы на полях написано и обведено кружком: Как по татарски слезай

272

Зач.: выним[ая]

273

Зач.: левой рукой по брюху

274

Зач.: и упала

275

Зач.: лошадь

276

Зач.: ружье

277

Зач.: Товарищи его расстелили

278

Зач.: Очеви[дно]

279

Зач.: труп[ам]

280

Зачеркнуто: в Хаджи-Мурата

281

Зач.: по <одна>

282

Зач.: ранила

283

Зач.: громко закричали <зав[изжали]>

284

Зач.: и соста <но пропал еще не Х.-М., а он почувствовал удар пулею под сердце>

285

Зач.: не переставая <ра>стрелял

286

Зач.: пу[ля]

287

Зач.: оглянулся

288

Зач.: Псы

289

Зач.: и кинжал бросился стал <стр[ашен]>

290

Зач.: заткнул

291

Зачеркнуто: и подбежавшие стали рубить его

292

Зач.: Шам[иль]

293

Зач.: крикнул

294

Зач.: Х[аджи]-М[урат]

295

Зач.: на левом фланге кавк[азской] линии, там, где шла война с горцами.

296

Зач.: фельдфебель 2-й роты Куринского полка, вернувшись от ротного <у которого он застал попойку и карты (так что ротный командир, красивый, всегда веселый, молодой, бывший гвардейский офицер, вышел к нему только на минутку)>, передал приказ по полку: выступать завтра до зари 2-й роте за Шахгиринские ворота с топорами и харчами на день.

297

Зач.: стоя перед

298

Зач.: утреннюю

299

Зач: и люди стали на молитву, как подошел сам Петрович, фельдфебель, три раза раненный, с тремя нашивками и двумя Георгиями.

Далее на полях написано и обведено кружком: где жили солдаты.

300

Зач.: и люди получив

301

Зачеркнуто: и стали расх[одиться]

302

Зач.: люди стали расходиться

303

Зач: — Ладно, — сказал старый Панов

Солнце только что зашло за горы и тотчас стало совсем темно. <Погода была тихая <свежая> и теплая для зимы.> В солдатских домиках зажглись огни. Погода была тихая и теплая для зимы. Старый ефрейтор пьяница Панов шел вместе с своими двумя сожителями: Кондаковым, молодым солдатом, и Никитиным, барабанщиком той же роты.

<Панов> усатый морщинистый старик <шел> <закуриваят трубку> вскидывая плечом накинутый на плечи, не в рукава, полушубок <и не переставая ворчал>, он пошел к дому.

Кондаков, молодой малый с узкими плечами в узком полушубке, почтительно слушал и одобрительно качал головой.

Против слов: Старик ефрейтор пьяница Панов шел на полях написано и обведено кружком: Как живут солдаты?

Против слов: и Никитиным, барабанщиком той же роты на полях написано и обведено кружком: Пароль и лозунг.

304

Зач.: и проводить время

305

Против слов: Рубим, рубим... его оттель на полях написано и обведено кружком: секреты,

306

Зач.: Тебе зубья выбьет

307

Зач.: говорят

308

Зач.: ж спотыкаешься? — крикнул

309

Зач.: зацепившего ноги

310

Зач.: — Темно, <да и> А сапоги с ног ползут.

311

Зач.: так, не стоп[т]ал ли

312

Зач.: ползут. Я тебе говорил: возьми головки у Сидорова.

— Хоть последние отдай. Ты эти отдай.

313

Зач.: мужик, ходить не умеешь

314

Зачеркнуто: 8-й роты

315

Зач.: — Ему что ж, если вышел в чистую, Тихонов-то? — Да у него двое.

316

Зач.: Отслужил[ся] хоть бы на старости лет.

317

Зач.: Ну, да там видно будет.

318

Зач.: — А ты вот что, Ванюха, — обратился он к Кондакову. Поди-ка к Захватовой (это была солдатка, торговавшая вином) <принеси манерку. На, вот. Скажи: она у меня бра[ла], за нею три чарки были, чтоб она при несла нынче, а то я с нее шапку сниму> Принеси полштоф. Коли не даст, голенищи отдай. — Что ж, ладно, — сказал К[ондаков]

Кондаков взял манерку и пошел к Захватовой, а Панов разделся, разулся и стал растирать подвертки, ожидая водку.

Барабанщик же взялся за сапоги, которые он чинил.

Когда Кондаков вернулся, Панов <нал[ил]> выпил всю водку и <стал п> велел рассказывать Кондакову, как он жил с отцом в Рязанской губернии и как его провожали. <И К[ондаков]> И слушая его, плакал.

319

Зач.: Очень скоро после их вы[хода]

320

Зач.: свист

321

Зач.: — Мирнòй, своя

322

Зач.: На, веди к дежурному, — обратился Панов.

323

Зачеркнуто: 2. Ночь была тихая с маленьким морозцом, чуть стрельчато подернувшим лужи, и темная, звездная.

324

Зач.: недалеко от Ар[гунского] ущ[елья]

325

Зач.: Было уже поз[дно]

326

Зач.: только что окончил

327

Зач.: были здоровы

328

Зач.: ночью подъезжал верхом к Хад.

329

Зач.: недалеко от Ар[гунского] ущ[елья]

330

Зач.: Было уже поз[дно]

331

Зач.: только что окончил

332

Зач.: рядом с ним сидел

333

Зач.: и дорогам

334

Зачеркнуто: прислал

335

Зач.: Надо б[ежать?] И со всех сторо[н]

336

Зач.: к сакле кунака, взявшегося проводить его

337

Выпущен текст на 2¹/₄ страницах (см. варианты №№ 3 и 4), обведенный чертой с припиской сбоку на полях в трех местах: пр[опустить]

338

На полях: какой аул близко?

339

Зачеркнуто: воспитанник и преданный

340

Зач.: Письмо, которое передал Кильяс-хан Ахты-Беку, было написано Хаджи-Муратом в этом лесу, где он остановился с своими четырьмя мюридами, из которого вот одного Кильяс-хана послал в аул Наурь к своему

341

Зачеркнуто: взялся за стремя, чтобы

342

Зач.: крикнул малого. Отворил дверь, ввел гостя.

343

Зач.: вышедшему из-за угла, повел гостя в <сак[лю]> <дом,>

344

Зач.: в саклю

345

Зач.: гость скинул бурку, хозяин <раз> почтительно приветствуя его, снял с него

346

Зач.: Только <когда> <гость>

347

Зач.: достав письмо из кармана бешмета, подал Таймасхану. <Становилось.> В сакле было темно, и дальнозоркие маленькие глаза Таймасхана плохо видели; он подошел к маленькому оконцу, в котором <стояла> лежала шерсть и, скинув шерсть, стал читать. Прочтя письмо, — оно было короткое, — Таймасхан обернулся к гостю и взяв

348

Зач.: хозяину

349

Зач.: Приехал от Хаджи-Мурата, который теперь был в лесу, 5 верстах от аула.

350

Зач.: Приехавший был Кильяс-хан, воспитанник и преданный друг <и покорный> <ра[б]> Хаджи-Мурата. <Письмо, которое передал> Хаджи-Мурат был теперь в 5 верстах от аула в лесу и послал Кильяс-хана к Ахты-Бек <было написано Хаджи-Муратом в этом лесу, где он остановился с своими 4 мюридами, из которых вот одного Кильяс-Хана послал в аул Наурь, к своему>, к дяде своей второй жены Аджан, взятой в Чечне, с тем, чтобы узнать, может ли он принять его. Вопрос этот делал Хаджи-Мурат.

351

Зач.: Хаджи-Мурат.

352

Зач.: Он знал, что значило было явиться к Шамилю виноватым. Шамиль потребовал от него его имущества.

353

Зач.: сделал

354

Зачеркнуто: Хаджи-Мурата

355

Зач.: Сначала Хаджи-Мурат надеялся не покориться и поднять с собой Аварию и отложиться от Шамиля. Но <Шамиль был сил[ен]>, аварцы боялись Шамиля и не пошли за Хаджи-Муратом <он попробовал Бетла-Агач. На Бетла-Агаче была>

356

Зач.: Хаджи-Мурата

357

Зач.: бежал

358

Зач.: с четырьмя мюридами, поручив свою семью своему другу и брату Адаль Гирею. В этот день он

359

Зач.: разыскивавших его

360

Зач.: Ахты

361

Зач.: Хаджи-Мурата

362

Зач.: Как только Кильяс-хан произнес имя Хаджи-Мурата

363

Зач.: ру[ки]

364

Зач.: ввел

365

Зач.: попросил позволения

366

По ошибке не зачеркнуто: к жене, далее зачеркнуто: к сыну

367

Зач.: он

368

Зач.: суп

369

Зач.: за лошадью <седлать свою>

370

Зач.: стоявшую тут же позади сакли.

371

Зач.: остался дома готовить всё для гостя.

372

Зач.: Кильяс-хану, что

373

Зач.: тол[ько]

374

Зач.: Лошадь была готова. Он пошлет сына за Хаджи-Муратом, а сам останется дома, чтобы готовить прием для гостя и не возбудить подозрения, которое уже начало показываться у жителей, спрашивавших, кто приехал. <Таймас-ха[н]> Садо проводит до леса Кильяс-хана, приведет Хаджи-Мурата в дом к Ахты.

Уже совсем смерклось, когда Ахты услышал топот двух лошадей за оградой и вышел встречать знаменитого гостя.

375

Зачеркнуто: лесистые

376

Зач.: и на белые снеговые вершины еще <как белые облака на заре играли в>

377

Зач.: Мичик <Наур>

378

Зач.: как и все аулы, прилепившиеся к горе

379

Зач.: улице аула по

380

Зач.: незнакомый

381

Зач.: часто по молодецки позвякивавшей

382

Зач.: по высокой папахе, встретившийся

383

Зач.: поехавший ему навстречу тотчас

384

Зач.: тавлинца

385

Зач.: и не чеченца с дальней стороны, а кабардинца или тавлинца.

386

Зач.: останавливая лошадь

387

Зач.: останов

388

Зач.: Таймас-хан

389

Зач.: он проезжая

390

Зач.: Таймас-хан

391

Против этих слов на полях написано обведенное кружком: Везде, где Таймас-хан, писать Ахты-Бек

392

Зач.: и держа

393

Зач.: двумя

394

Зачеркнуто: был тавлинец и по выговору, и по убранству лошади, и оружию за поясом

395

Зач.: серебряной

396

Зач.: в зеленых шагреневых ножнах (натр[уска] пистолет)

397

Ошибочно не зачеркнуто слово: были

398

Зач.: молодой, черной

399

Зач.: спросил

400

Зач.: пошел на базар с ней вм

401

Зач.: он от кунака хозяина

402

Зач.: послала

403

Зач.: <нез[накомца]> него

404

Данная фраза ошибочно вставлена в подлиннике перед предыдущей фразой.

405

Зач.: Таймас-хан

406

Зач.: быстрым легким шагом

407

Зач.: к гостю. Девочка

408

Зач.: за ним

409

Зач.: поздоровался и прибавил

410

Зач.: кумыцки

411

Зач.: очевидно удив

412

Зач.: удивленно и почтительно

413

Зачеркнуто: опустив глаза, как будто выражая этим то, что

414

Зач.: я рад, что он

415

Зач.: один

416

Зач.: Х[аджи]-М[урат] Сулейм[ан] <Х[аджи]-М[урат]>

417

Зач.: Возьми лошадь коня

418

Зач.: легко слезая

419

Зач.: легко

420

Зач.: шел

421

Зач.: — Были здесь из Ведено конные? — спросил Хаджи-Мурат.

422

Зач.: недавно

423

Зач.: когда тот

424

Зачеркнуто: в Госо

425

Зач.: — Можешь пойти к русским лазутчиком?

— Я не могу, но найду человека. Когда нужно?

— Нынче ночью.

— Сейчас будут, — сказал он и вышел.

426

Зач.: пошли к русским

427

Зач.: ночью

428

Зач.: Сын

429

В подлиннике: он

430

Зач.: молитву

431

Зач.: с чайпиль[никами]

432

Зач.: Дочь <зашу> <за>

433

Зачеркнуто: середине

434

Зач.: была

435

Зач.: из кизяков

436

Зач.: крестьян Тульской губ.

437

Зач.: сухой

438

Зач.: ще[тинистыми]

439

Зач.: Солдаты стояли лицом к горе, когда горнисты и

440

Зач.: Петров, как всегда, подтягивал им, потом когда солдаты

441

Зач.: люди сели, поужинали щи и кашу с салом

442

Зачеркнуто: Зз...десь

443

Зач.: Солдаты разошлись

444

Зач.: оделись, взяли ружья и большим шагом

445

Зач.: когда уже стало совсем темно. Был легкий мороз

446

Зач.: вспоминал о доме

447

Зач.: Солдаты товарищи

448

Зач.: Он говорил совсем другое.

449

Зач.: — Что, Иван Фадеич, долго это так будет?

— Что долго?

— А вот будем ходить жечь, он в нас палить, мы в него?

— А пока замирится.

— И не скучно вам, Иван Фадеич?

— Чего?

— Как чего?

450

Зачеркнуто: Фельдфебель

451

Зач.: молодого солдата

452

Зач.: Дурак

453

Зач.: барабанщик

454

Зачеркнуто: резервного батальона

455

Зач.: замечательная

456

Зач.: и одна из самых изящных женщин того времени

457

Зач.: и мужиковатый шутник.

458

Зач.: особенно свободно державший себя. Ротный

459

[несчастлив в игре — счастлив в любви,]

460

Зач.: Чорт вас дери

461

Зач.: выкатывая глаза

462

[У тебя есть новости о Шамиле?]

463

Зачеркнуто: Oui, je ne peux pas vous le dire [Да, я не могу тебе этого сказать]

464

[Может быть.]

465

[Как? Ты не хочешь мне сказать, в чем дело? Посмотрим,]

466

Зач.: едете

467

Зач.: спросил

468

[ — Ну, вы мне скажете, в чем дело.

— Но, моя милая...

— При чем тут «моя милая». Это был лазутчик, не правда ли?]

469

Зачеркнуто: L’est rendu [Он доставлен]

470

Зач.: и предложением

471

Зач.: решил перейти к русским

472

Зач.: вот он

473

Зач.: и завтра, 1-го января, он обещал приехать в Аргунское ущелье и передаться русским, а именно Воронцову, сыну главнокомандующего, сардаря.

474

В подлиннике ошибочно: II

475

Зачеркнуто: под буркой ничком на руки

476

Зач.: прибежал с горы от мечети и, почтительно держа стремя, принял знаменитого наиба. Но Хаджи-Мурат видел, что предписания Шамиля уже дошли до этого аула и что Саффедину трудно соблюсти обязанности гостеприимства и требования Имама. Саффедин принял лошадей, накормил.

477

Зач.: и употребил все меры

478

Зачеркнуто: тронул

479

Зач.: за руку, лежавшую на груди.

480

Зач.: Над горой вышел месяц.

481

Зач.: не совсем

482

Зач.: от месяца, стоявшего над самой горой.

483

Зач.: тронул добрую

484

Зач.: Саффедин

485

Зач.: тронул

486

Зач.: и выхватив пистолет

487

Зач.: ними

488

Зачеркнуто: люди

489

Зач.: оттуда треснули

490

Зач.: Аслан-Бек ехал за ним и вложил пистолет за пояс.

491

Зач.: своим грохотом метая слышать.

492

Зач.: всё-таки можно было разобрать как

493

Переделано из: В этом темном облетевшем лесу Далее зачеркнуто: остановились те четыре нукера

494

Зач.: по лугу лощиной. Проехав еще сто

495

Зач.: люди, сидевшие у огня

496

В подлиннике ошибочно: III

497

Зачеркнуто: Орловском

498

Зач.: загороженную дорогу, стал объезжать ее, подзывая к себе ротного.

499

Зач.: Ротный вскочил на него и по военному здороваясь

500

Зач.: Он тут, на поляне должен встретить

501

Зач.: переводчик. Впереди навстречу ехал верховой.

502

Зач.: остановился, а ротный, <но ротный командир> отводивший стрелков, очутился впереди.

503

Зач.: белом коне <гнедом кабардинце>

504

Зачеркнуто: Никитина

505

Зач.: с другими солдатами

506

Зач.: Но двое солдат, из которых один был Никитин, очевидно не

507

Зач.: Никитин

508

Зач.: и загородив дорогу

509

Зач.: упа[вшего] сшибленного с ног Никитина

510

Переделано из: понесли

511

Зач.: подъехав к Воронц[ову].

512

Зач.: Полторасов

513

Зач.: а только улыбается, кивая головой

514

Зач.: Полторасов

515

Зачеркнуто: прекрасной

516

Зач.: убрали

517

Зачеркнуто: хотелось самому отличиться и он всё сделал сам

518

[Гораздо лучше тебе остаться, это мое, а не твое дело.]

519

[Ты не можешь мне препятствовать посетить генеральшу.]

520

Зачеркнуто: Хаджи-Мурат сидел рядом в комнате и очевидно всё понял или, по крайней мере, понял то, что ему нужно было понять, то, что русские генералы и полковники — ничтожные, презренные люди.

521

Зачеркнуто: За это время невольного бездействия среди чуждых людей, после напряженной деятельности последних двенадцати лет, в душе Хаджи-Мурата произошел великий переворот. <За это время в Тифлисе приставленный к нему Л[орис]-М[еликов] потребовал от него рассказа о своей жизни. Х[аджи]-М[урат] в первый раз вспомнил всё>

522

Зач.: джигит

523

Зач.: и джигит, воен

524

Зач.: веселый горец знаме[нитый]

525

Зач.: Фатима из елисуйского ханства, кормилица хана Буцала

526

Зач.: Хаджи-[Мурата]

527

Зач.: и который рос с старшим

528

Зач.: Фатиму, мать Х[аджи]-М[урата].

529

Зач.: Молодые ханы были слабы и трусливы

530

Зач.: красивы и умны

531

Зач.: баловались

532

Зач.: Бухары

533

Зач.: Каб[ардинского] полка 13 и 14

534

Зач.: страшно поразили

535

Зач.: истинный магометанин не может быть ничьим рабом и, <не ведут войны с неверными> что все магометане равны. Он вспомнил оскорбление, перенесенное им в ханском дворце, и решил жить так

536

Зачеркнуто: В газавате

537

Далее в подлиннике две строки многоточия; на полях помета: О кавк[азских] гор[цах]. Выпуск II, стр. 10. Воспом. муталима.

538

Зач.: В 1830 году, когда Хаджи-Мурату было 18 лет <скоро после этого>

539

Зач.: первый объявивший священную войну против неверных

540

Зач.: Когда

541

Зач.: сражаться

542

Зач.: деревне

543

Зач.: ходил в набег на горцев

544

Зач.: своими

545

Зач.: слышно было

546

Зач.: поступил

547

Зачеркнуто: шею

548

Зач.: деньги

549

Зач.: тем более потому, что Гамзат, занявший место Кази-Муллы, был враг ему,

550

Зач.: подошел к Хунзаху. Паху-Бике послала сыновей

551

Отчеркнуто с надписью на полях: пр[опустить]: Встреча с Шамилем. Хаджи-Мурат поехал с Абунунцалом <и бежал> и видел убийство и бежал. Видел казнь Сурхан-Хана и убийство Паху-Бике. Заговор с братом и убил Гамзата. — Ист[ория] К[абардинского] П[олка], 35—37, 38.

Счастье его больше, управляет Аварией, богатеет, другая жена. Вызывают Ахмет-Хана.

552

Зач.: после

553

Зач.: отдаться Га[завату]

554

Зач.: Умма-хан

555

Зач.: слышал, сведя лошадей в конюшню

556

Зач.: <по> из палатки в которой

557

Зач.: Оказаться

558

Зачеркнуто: Хаджи-Мурат

559

Зач.: был ясный, солнечный день, рисовые ноля вокруг

560

Зач.: <В этом доме> Это было в Нухе вечером. Муэдзин уже пропел свои призывы к молитве, в лагере пробили зорю. Хаджи-Мурат сидел один на ковре в своей отдельной комнате и читал арабскую рукопись Джемал-Эдина о тарикате.

561

Зач.: потом он сел на ковер и взял

562

На полях: свобода и истина

563

Зач.: освобождение себя от них

564

Зач.: Шамиль выколет ему глаза или казнит его сына. И этот сын

565

Зач.: боялся его и хотел убить его

566

Зачеркнуто: убийство

567

Зач.: это его

568

Зач.: опять

569

Зач.: обещал служить русским

570

Зач.: пророку и Богу

571

Зач.: тем более, что он всю ее записал по просьбе приставленного к нему офицера Лорис-Меликова.

572

Зач.: <Делать> После <своей деятельной жизни> жизни полной трудов и опасностей, теперь Хаджи-Мурату делать было нечего. Он только молился и думал. <И думал всё больше о том>

Думал он, что он сделает теперь, предполагая и то, и другое, и третье, думал о том, что делается там, в горах, с его семьей, <с его матерью> <о том, что он сделает теперь, предполагая и то, и другое, и третье>, но более всего думал он о своей прошедшей жизни.

573

Зач.: и описание ее

574

Зачеркнуто: впечатление

575

Зач.: Воспоминания обо всем

576

Зач.: для него были

577

Зач.: поднял со

578

Зач.: сложной

579

Зач.: и любил как лучшее время своей жизни. Жизнь эта была бурная и сложная.

580

Зач.: ее, когда она с ним за спиной избитая <отцом> мужем за то, что она не хотела взяться кормить ханского сына, убежала ночью в горы к своему отцу и прожила там всё лето, работая на старика и не возвращаясь к мужу.

581

Зачеркнуто: своего ребенка

582

Зач.: взять ханского <отдать>

583

Зач.: Тогда Сулейман <Произошла ссора, и Сулейман ударил ее кинжалом. Она>

584

Зач.: 45 лет тому назад на Кавказе, — в мирном Кавказе, я хотел сказать, — царствовал князь Михаил Семенович Воронцов, а в немирном Шамиль и между ними шла война.

585

Ошибка. Следует: 1851 г.

586

[Прекрасные, милый друг,]

587

[Семену повезло.]

588

Далее копия письма Воронцова к Чернышеву, составляющего гл. XIV окончательной редакции.

589

Зачеркнуто: и там посылал лазутчиков и вызывал своих кунаков, поручая им

590

Зач.: Саффедин обещался, но, доехав до Ведено, где содержалась семья Хаджи-Мурата, увидал, что выкрасть семью невозможно — под такой строгой стражей она находилась, — вернулся назад и объявил Хаджи-Мурату, что он отказывается сделать это, несмотря на триста золотых, к[оторые] обещал за это Хаджи-Мурат.

— Эх, воли нет мне, — крикнул Хаджи-Мурат, вскакивая с ковра, на котором сидел, — я бы сделал. Так

591

Зачеркнуто: ножик

592

Зачеркнуто: Истор. Каб. полка, 13, от знакадо 14 стр. знака <

593

Зачеркнуто: только он был ложный имам

594

Зач.: и я

595

Отчеркнуто с надписью на полях: пр[опустить]: В этот самый день, <в то время> как мы с ханом прогнали Кази-Муллу, с другой стороны Хунзаха в перестрелке убили моего отца. Когда мы вечером въезжали в Хунзах с лошадьми, значками, пленными и телами, которые мы везли, у въезда я столкнулся с лошадью, на которой везли перекинутое тело, покрытое буркой. За ними шла моя мать и рвала на себе волосы.

Ханьша радовалась победе и послала значки в Тифлис к начальству

596

[«История 80-го пехотного Кабардинского полка».]

597

В подлиннике ошибочно: Адильгер.

598

Зачеркнуто: Так я второй раз изменил хазавату. Но Ахмет-Хан был зол на меня.

599

Зач.: Я переехал во дворец и жил как хан.

600

Зач.: Хазават

601

Зачеркнуто: во всем этом

602

Зач.: с ротой солдат

603

Зач.: Я сказал, что не поеду, тогда

604

Зач.: надели

605

Зач.: добил солдата

606

Зач.: внизу

607

Зач.: Я согласился служить Шамилю

608

Зач.: Мы бы

609

Зачеркнуто: Старший сын хан Омар-хан

610

Зач.: Кази-Мулла

611

Зачеркнуто: В 1830 году Хаджи-Мурат в первый раз убил человека. Было это вот как <Хаджи-Мурату было 24 года, когда он>

612

Зач.: на Кавказе

613

Зач.: в 1825 году

614

Зач.: войском

615

Зач.: <Хунзах> <это был> <и требовал> Аварией правила вдова Ахмета-Хана султанша. Кази-Мулла и послал послов объявить ханьше, что истинные мусульмане не должны покоряться неверным и дружить с ними, а что он пришел освободить везде. Если же они не хотят послушать его, то он побьет всех ее детей, молодых ханов.

616

Зач.: он, Кази-Мулла, слуга пророка, и аварцы должны присоединиться к нему и воевать с неверными.

617

Зач.: не пускать к себе мюридов и не пустить их.

618

Зач.: Того же, что он грозит ей, она не боится и завтра же вышлет против него свое войско. И на другой день началась битва.

619

Зач.: И началась <битва> перестрелка

620

Зач.: шло

621

Зач.: У аварцев были ранены две лошади и человек

622

Зач.: на стороне <Кази-Муллы> мюридов показалась кучка

623

Зач.: Аварцы стреляли

624

Зач.: послышались их визги, крики «Алла», выстрелы, и <толпа черная> толпа конных вскачь присту[пом] уж стала подниматься по дороге

625

Зач.: Аварцы стреляли сколько успевали, но падали и останавливались немногие, вся толпа поднималась выше и выше и вот-вот должна была столкнуться с конными аварцами <ждавшими> стоявшими на дороге. Хаджи-Мурат только слышал это потому, что он, вместе с братом Османом

626

Зач.: стоял под начальством

627

Зач.: стоял за горой

628

Зачеркнуто: у ручья с вын

629

Зач.: Из за шума воды им чуть слышно <Они стояли в засаде и ждали только этого. Вперед! — крикнул Омар>

630

Зач.: им

631

Зач.: Абунунцал у

632

Зач.: своего кабардинца. Хаджи-Мурат скакал подле него с вынутой из чехла винтовкой. Не проскакали они ста шагов, как им открылся <они наткнулись>

633

Зач.: в 50 шагах от них <него> показались мюриды

634

Зач.: Перед ними

635

Зач.: и, остановившись, стали стрелять. <Один против> Некоторые <другие> повертывали назад, некоторые <третьи> <двое> соскакивали вниз и останавливались, некоторые стояли и, вынув винтовки, держали их наготове, чтобы наверно убить того, кто подскачет <Хаджи-Мурат> Абунунцал стал <осаживать> останавливать расскакавшуюся лошадь, но не успел он остановить, как <просвистели> прожужжали и ударились в камень несколько пуль и лошадь Абунунцала

636

Зач.: с своими

637

Зач.: стоявших и не успели те опомниться, как зарубили их. Один из них

638

Зач.: рыжий

639

Зач.: с чалмой подлетел <подскакивал> к Абунунцалу с вынутой

640

Зач.: Не выстрелил в живот этого

641

Зач.: Шашкой, но удар не попал в него

642

Зачеркнуто: повернул лошадь и пустился

643

Зач.: Лошадь у мюрида была добрая, но у Хаджи-Мурата еще добрее

644

Зач.: и упал

645

Зач.: рыжий

646

Зач.: Абунунцал слева в это время соскочил и схватил его лошадь. Толпа мюридов скакала с той и другой горы и в ущельи в <воде> ручье всё смешалось.

647

Зач.: старое

648

Зач.: рыжими

649

Зач.: вместе с зевотой

650

Зач.: сказал

651

Зач.: перестал

652

Зач.: Хаджи-Мурат взял белую лошадь, поднял сильными руками теплое мягкое тело, перевалил через седло, привязал подпругой, взял ружье, шашку и поехал назад. <Тут> Сейчас же он встретил своих. Мюриды были прогнаны и убито больше ста человек. Убиты были аварцы. В числе убитых был и отец Хаджи-Мурата. В то время, как он вел лошадь с убитым мюридом, в другие ворота Хунзаха вводили лошадь с покрытым буркой телом <отца> Мухамеджана. Он был убит пулей в голову

653

Зач.: привел

654

Зач.: Он хотел поднять труп и слез с лошади

655

Зачеркнуто: жило <в> <лет> в начале

656

Зач.: Кавказ <нар> <горский> народ на Кавказе был свободен и не

657

Зач.: Были <но бы> в горах кавказцы еще жили

658

Зач.: не зна

659

Зач.: боялись

660

Начало то же, что первый абзац варианта № 18.

661

Зач.: тронул поводья

662

Зачеркнуто: грудь

663

Зач.: они ускакали.

664

Зач.: лезгины

665

Зач.: бросились за ним. Ошибочно не зачеркнуто: Хаджи-Мурат видел, что Зач.: <Абунунцал сел на другую лошадь> Хаджи-Мурат <По> хо

666

Зач.: раненого

667

Зачеркнуто: на Кавказе

668

Зач.: Кавказском

669

Зач.: мать трех сыновей

670

Зач.: стал

671

Зач.: держался

672

Зач.: у

673

Зач.: то в котором жила ханьша <аварская ханьша> в Хунзахе

674

Зач.: с своими сыновьями и старой свекровью

675

Зач.: старшему

676

Зачеркнуто: к ханьше

677

Зач.: своими

678

Зач.: Гаджи

679

Зач.: его сноха Рукса (вдова сына Рукат, Али-Кизы и два ее сына, а его)

680

Зач.: Осман и

681

Зач.: Работником настоящим был только молодой и сильный Хаджи-Мурат. Моло

682

Зач.: отмахивавшихся

683

Зач.: и кормила ребенка, а Хаджи-Мурат <и качала ребенка>

684

Зач.: на воз: один Хаджи-Мурат. <Было уж> Солнце уже выбралось из за соседней горы и жарко пекло в ущельи, где работал старик с внуками. Работы еще оставалось много, но подходило время второй молитвы.

685

Зач.: старик собирался везти воз, когда из ущелья снизу показался верховой ха<ньши>, звавший Хаджи-Мурата. <Старик уже тронул буйволов, арба заскрипела, но не отъехал он десяти шагов, как из ущелья показался нукер ханьши, махавший> Старик <плетью и кричавший> Нукер кричал что то и махал плетью. Старик остановился.

— Хаджи-Мурат здесь? — Селям алейкум:

— Алейкум селям.

— Хаджи-Мурат здесь?

— Здесь. Что надо?

— Ханьша зовет его.

— Что нового?

686

Зач.: пошел вниз с площадки своего поля к шумящему там ручью, чтобы омыться и совершить вторую молитву.

687

Зачеркнуто: достала ее ловящему ребенку

688

Зач.: До ручья в ущелье было вниз шагов сто. Хаджи-Мурат сбежал их.

689

Зач.: Ханьша велела сейчас ехать с сыном

690

Зач.: Собирают

691

Зач.: тогда

692

Зач.: на Кавказе

693

Зач.: двумя большими

694

Зачеркнуто: в те времена

695

Зач.: 4 сына, из кот[орых]

696

Зач.: Ханьша считала

697

Зач.: для эт[ого]

698

Зач.: от лезгина Сулеймана

699

Зач.: кормилицей от прежнего

700

Зач.: ханов

701

Зач.: собакам

702

Зач.: за сев

703

Зачеркнуто: пистолет

704

Зач.: Мальчик

705

Зач.: раз ранил

706

Зач.: сам чуть не был убит

707

Зач.: связали

708

Зач.: на площади, когда

709

Зач.: К деду приезжали ученые и святые люди

710

Зач.: Кибит

711

Зач.: жил в глуши

712

Зач.: Когда Хаджи-Мурату

713

Зач.: женитьба отвлекла его от

714

Зач.: женитьба. Он не любил Султанет <них жены>

715

Зач.: то его молодечество

716

Зачеркнуто: и что

717

Зач.: Раз осенью

718

Зач.: говорили о шариате, тарикате и марифате <входит в>

719

9

Зач.: <Скоро после> Но тут он полюбил Ханум. Ему было 20 лет. Он хотел развестись и жениться на ней. Он хотел уже увезти ее, как в это время к Хунзаху подступил Кази-Мулла. Хаджи-Мурат был в нерешительности.

10

Поутру к нему подошла под окно мать Ханум и сказала, что <он> стыдно ему спать, когда все идут. Он поехал. И убил мюрида, который завещал ему хазават.

11

<Вер[нувшись]> После войны он увез Ханум. Но Ханум потребовала от него службы хану. Он сблизился с ханами. Но <совесть> <желан> раскаяние в том, что он изменил хазавату, грызло его.

720

Зач.: ловят

721

Зач.: казнили

722

Зач.: Гамзат подступает к Хунзаху.

723

Зачеркнуто: Когда

724

Зач.: Хаджи-Мурата, из ханского дворца приезжал посол <ска[зать]> звать ее опять в кормилицы.

725

Зач.: которая накануне только родила своего четвертого сына

726

Зачеркнуто: выкормила одного

727

Зач.: <Нет> Ханьша любила ее. И точно не было во всем Дагестане такой другой красивой, сильной, умной и кроткой женщины, как Патимат, но Пати[мат]

728

Зач.: в дом

729

Зач.: просит его

730

Зач.: посол

731

Зач.: две коровы, лошадь и кусок красной шелковой ткани

732

Зач.: родился у аварской женщины мальчик

733

Зач.: бедная женщина

734

Зач.: и ее двух мальчиков

735

Зач.: обоих

736

Зач.: Хаджи-Мурат в первый раз

737

Зач. на

738

Зач.: в аул Гимры приехали к

739

Зач.: звать

740

Зач.: Ханьша Паху-Бике только что родила и желала взять

741

Зач.: сильная, красивая и кроткая

742

Зачеркнуто: сама

743

Зач.: сына

744

Зач.: не пойду

745

Зач.: согласился с посланным и

746

Зач.: не отдаст

747

Зач.: за спиной и на голове

748

Зач.: человек

749

Зач.: избавить

750

Над заглавием — рукою Толстого: Опять сначала

751

Зачеркнуто: хана

752

Зач.: оставить своего

753

Зач.: несмотря на то, что

754

Зач.: бросил Патимат и

755

Зач.: хозяин

756

Зач.: поно

757

Зач.: деду

758

Зач.: жившему

759

Зач.: брала с собой мальчика тонконогого

760

Зач.: круглую

761

Зач.: красавца

762

Зач.: в ужасное время

763

Зачеркнуто: отнимать у горцев их земли

764

Отчеркнуто с пометой: пр[опустить]

А в это время в горах появился имам <котор> Кази-Мулла, который проповедывал <освоб> то, что правоверный не только не может покоряться неверным, но не должен и дружить с ними. И горцы в Дагестане, там, где родился <и жил> Хаджи-Мурат и где жили его родители, были между двух огней. Если они дружили с русскими, мюриды, правоверные последователи Кази-Муллы разоряли их аулы и убивали их. Если же они дружили с Кази-Муллою, русские разоряли их аулы и убивали их.

Далее зачеркнуто: Так и случилось теперь. Мюриды Кази-Муллы спустились в мирные аулы и вместе с жителями этих аулов напали на русскую роту солдат.

765

Зач.: в горы

766

Зач.: сжечь их и истребить всех жителей, а из мирных аулов всех

767

Зач.: и торжественно, при большом собрании народа, наказать их. И вот на это то наказание 10-летним мальчиком попал Хаджи-Мурат и тут в первый раз видел русских.

768

Зач.: наказание

769

Зач.: окрестные

770

Зач.: <Войска> Войско

771

Зач.: шпагами

772

Зач.: <и били в них> в которые они

773

Зач.: Х[аджи]-М[урат] думал

774

Зачеркнуто: заступит

775

Зач.: Ибр

776

Зач.: <говор> пусть

777

Зач.: зная

778

Зач.: закованные, связанные

779

Зач.: все

780

Зач.: что то

781

Фраза не дописана, оставлено пустое место для текста приговора.

782

Зач.: ему подали

783

Зач.: и стоявший подле Муха[меда] Хана сосед <побе> схватился за кинжал; это же сделал и Хаджи-Мурат

784

Зачеркнуто: молодого человека, черноволосого красавца

785

Зач.: с отвращением

786

Зач.: На минуту барабан затих; присужденного

787

Зач.: тащили

788

Зач.: ввели в улицу

789

Зач.: И вдруг началось: вжиг. вжиг. Ударяли то с одной, то с другой стороны солдаты

790

Зач.: И он всякий раз вздрагивал и оглядывался, но молчал. «Вжиг, вжиг», — слышалось из-за барабанов, и белая спина стала красная и пестрая.

791

Зач.: Начальник

792

Зач.: сыпа[лись]

793

Зач.: вновь

794

Зач.: по тем же к

795

Зачеркнуто: спины сочила[сь]

796

Зач.: и доктор

797

Зач.: очевидно

798

Зач.: Черед был за другим

799

Зач.: Чернов <боро>

800

Зач.: снял с

801

Зач.: И тут вдруг случилось. Хаджи-Мурат следил

802

Зач.: <бросился> расставил

803

Зач.: из груди. Лезгин

804

Зач.: Хаджи-Мурат видел всё это

805

Зачеркнуто: надо

806

Под текстом рукою Толстого: Не годится

807

Исправлено из цифры 2 при перестановке параграфов.

808

Зач.: Гоцаль

809

Зач.: горного

810

Зач.: недалеко от Хунзаха и

811

Зач.: Х[аджи]-М[урат]

812

В подлиннике цифра 1 по ошибке не переправлена на 2.

813

Зач.: в 1812 году

814

Зач.: воевал

815

Зач.: и ушел из нее

816

Зач.: в котором было пролито много мусульманской и христианской крови.

817

Зач.: 3) Первый сын Аслан-Бека — Осман воспитался на коровьем молоке, а жена Аслан-Бека, красавица Патимат, кормила <ханского> третьего сына аварского хана Омара. Когда

3) Когда родился Хаджи-Мурат, аварский хан прислал к Аслан-Беку приказание отдать свою жену Патимат в кормилицы к рожденному в то же время ханскому сыну

818

Зач.: и выкормила его. И теперь, когда она родила Хаджи-Мурата в одно время с ханьшей, <хан и> ханьша пожелала отдать ей на выкормку и третьего сына

819

Зач.: с одним ребенком не мучилась так, как она мучилась с Хаджи-Муратом и н[и]

820

Зачеркнуто: ее добром, она не согласилась

821

Зач.: молчала

822

Зач.: и не отдавала своего ребенка

823

Зач.: знал и силу и упрямство своей жены и

824

Зач.: с повинной головой ехать к хану

825

Зач.: Хан прогневался за это на Аслан-Бека, а

826

Зач.: взяла другую

827

Ошибочно зачеркнуто: ее и написано: его

828

Зач.: реб[енок]

829

Зач.: 9) Отец любил старшего сына Османа, но не любил Хаджи-Мурата и <как только Хаджи-Мурат подрос, отдал его в большой аул Гоцатль к мулле в муталимы (ученики)> и не ласкал и не дарил его. Но зато дед Хаджи-Мурата, старый мулла святой жизни, любил Хаджи- Мурата и <дарил> <по> дарил ему и овчины, и сукно, и папаху, и кинжал на поясе.

830

Исправлено из цифры 10.

831

Зач.: И товарищи любили и боялись его. Когда они дрались, играючи. Раз ребята дрались, играючи на площади, и Хаджи-Мурат только

832

Параграф 9 повторяется в подлиннике.

833

Зач.: соседний

834

Зач.: И в ученьи Хаджи-Мурат был первым учеником

835

Зач.: 11) мальчик был ловок, силен и понятлив к ученью

836

Зач.: Горцы состоящие в

837

Параграф 17 повторяется в подлиннике.

838

Зачеркнуто: слышал, ведя лошадей в конюшню

839

Зач.: из палатки

840

Зач.: Осман хотел убить его на улице

841

Зач.: ма[тери]

842

В подлиннике ошибочно: до

843

КС — «Сборник сведений о кавказских горцах».

844

Зач.: Он

845

Зачеркнуто: отцом его матери

846

Зач.: как только Хаджи-Мурат подошел к сакле деда, он

847

Зач.: сторонке.

848

Зачеркнуто: легкими

849

Зач.: <Хаджи-Мурат не спал уж третью ночь. Он и действительно как зверь в клетке не переставая ходил прихрамывая из угла в угол по своей пятиаршинной комнате.>

С разрешения воинского начальника он завел из Нухи сношения с горцами, и два раза к нему приходили лазутчики. Известия, которые они приносили, были дурные: Шамиль грозил тем, что <убьет> жену, детей и мать Хаджи-Мурата и ослепит сына.

Вчера были лазутчики из гор, и нынче он ожидал новых с известиями о семье. Последнее известие было то, что Шамиль приказал их всех перевести из Гоцатля в Ведено. Но тут то, по пути, друзья Хаджи-Мурата обещали отбить их и вывести к русским. За это им было обещано <всё> половина всего того, чем владел Хаджи-Мурат. И вот этого то известия ждал Хаджи-Мурат.

Хаджи-Мурат ходил и думал. Он думал о том, что ожидает его семью, что <ожидает> сделает он, предполагая и другое, и главное думал о своей прошедшей жизни.

850

Зач.: вот наказание

851

Зачеркнуто: и вслед за ним

852

Зач.: борьбе

853

Зач.: у отца его матери

854

Зач.: И вот Хаджи-Мурат вспоминал эту поездку к деду, как будто это было вчера. Мать надела шелковую рубаху и бешмет, выбрила ему чисто голову и надела на него белую черкеску и перешитую из отцовской папаху.

855

Зач.: его мать в желтой шелковой рубахе

856

Зач.: пела сочиненную ею самой песню <о нем, Хаджи-Мурате> о том, как ее звали от Хаджи-Мурата кормить другого ханского сына — она выкормила первого, — и как она не отдала своего сына и не взяла дорогих подарков ханши, и как бил ее муж, а она все-таки не отдала сына.

Он помнил, как она несла его в гору и пела, и как он от радости взвизгивал в корзине, вскакивал и обхватывал ее крепкую шею ручонками и душил ее, и как она <отдирала> нежно палец за пальцем отдирала ему руки от своей шеи и закидывала назад длинную, загорелую, обнаженную из широкого рукава, сильную руку, захватывала его за затылок и прижимала к себе. <Отец Хаджи-Мурата не любил сначала Хаджи-Мурата, а любил его брата Османа.>

857

Зач.: в аул

858

Зачеркнуто: за то, что

859

Зач.: с матерью

860

Зач.: Сулейман потребовал от нее, чтобы она взяла себе в выкормки сына аварской ханьши, родившей в то же время

861

Зач.: и как только родила, послала за ней.

862

Зач.: так страстно полюбила своего черноглазого, что

863

Зач.: и тогда

864

Зач.: ударом

865

Зач.: И Сулейман

866

Зач.: <уда> бросились на рассвирепевшего Сулеймана

867

Зач.: выкормила сво

868

Зач.: звезда

869

Зач.: криать

870

Зач.: Из первого детства его.

871

Зачеркнуто: уж

872

Зач.: и как теперь изменил ему третий раз и

873

Зач.: Бросил братьев своих, воюющих за свою свободу, и перешел на сторону тех <собак> неверных, русских, которых он так презирал, как собак, и ненавидел. И как ни ласкали его в Тифлисе, как ни ненавидел он Шамиля, <он чуял,> <что знал,> <что он>, ему было мучительно тяжело среди русских и еще мучительнее бездействие, на которое он был обречен

874

Зач.: предал

875

Зач.: за эту измену

876

Зач.: <пер> бегая [по] комнате, задыхался, перебирая свои воспоминания, прислушиваясь и ожидая <сидел на ковре, сложив свои сильные ноги, и, опираясь локтями на колена, смотрел вниз и не столько думал, сколько представлял>

877

Зач.: в седле стоял под навесом и отцовский гнедой мерин, которого он водил поить

878

Зач.: которого в седле поместили под навесом <и отцовский гнедой мерин, которого он водил поить>

879

Зач.: Мать

880

Зач.: никогда не думал и не

881

Зачеркнуто: еще больше, и потому, когда ему надо было пожалеть себя, он шел к ней. Но отца

882

Зач.: для того, чтобы следующее

883

Журнал «Русская старина», 1881, № 3.

884

Зач.: опустив

885

Зач.: Нураза-хана.

886

Зач.: Сафедина.

887

Зачеркнуто: И вот что он вспомнил.

888

Зач.: так и сделал. У него был друг и названный брат Али. Хаджи-Мурат вернулся в Хунзах и рассказал Али то, что он видел, и его решение служить хазавату и мстить неверным собакам русским, замучившим на его глазах восемь джигитов.

889

Зач.: не хотел

890

Зач.: к Кази-Мулле будет <то неприя то> очень тяжелым ударом отцу. Он мешкал, боялся. Но случилось так, что в это самое время отец уехал в Табасарань к кунаку и Хаджи-Мурат, оставшись один

891

Зач.: и чтобы

892

Зачеркнуто: Сулле-Саффедину

893

До сих пор текст редакции первой («Репей») 1896 г. Далее до слов Имя это всё сказало Марье Дмитриевне (стр. 385) — вставка 1901 г.

894

Зачеркнуто: сказала

895

Зач.: повторила

896

Зачеркнуто: Аварском

897

Зач.: и был меньшим сыном

898

Зач.: после сражения под Хунзахом, где первый Кази-Мулла был с русскими

899

Зач.: Еще тогда он решил <служить> отдаться хазавату — священной войне против неверных.

900

Зач.: молодость брала свое, и он

901

Зач.: быть мюридом. Будь им, освобождай правоверных от неверных собак и умри за это». И мюрид прочел молитву и умер. С тех пор

902

В подлиннике ошибочно не зачеркнуто: Но в это время глава мюридов

903

Зач.: А Гамзат был дурной человек, и ему не верили. Гамзат пробовал

904

Зачеркнуто: Улан

905

Зач.: приехал

906

Зач.: К ним подошли

907

Зач.: требуя

908

Зач.: во дворец

909

Зач.: владельцем

910

Зач.: Шпионы выдали Хаджи-Мурата.

911

Зач.: тогда

912

Зачеркнуто: Ахмет-хану

913

Зач.: Ахмет-хан

914

Зач.: Шамиль узнал про это и окружил

915

Зач.: и погиб бы, если бы

916

Зач.: ему

917

Зач.: стал наибом Шамиля и делал чудеса храбрости

918

Зач.: озаботившись

919

Зач.: смелости

920

Вставка 1901 г. кончается. Далее до слов: Нет, вы всё расскажите по порядку (стр. 391) текст редакции первой («Репей»).

921

Многоточие в подлиннике.

922

Текст редакции первой («Репей») кончается. Далее и до конца вставка 1901 г.

923

Слова: Иван Матвеевич в подлиннике пропущены, в копии вписаны рукою Толстого.

924

Зачеркнуто: на пол

925

Зач.: видимо

926

В подлиннике слово: что, в копии Толстым оно зачеркнуто.

927

Зачеркнуто: сейчас догадался

928

Так в подлиннике: Курганов вместо: Карганова.

929

Слово: того в подлиннике пропущено, в копии вставлено.

930

Зач.: Одно

931

Зач.: храбрость

932

Зач.: Наткнулись они должно на проезжающих

933

Зач.: уж

934

Зач.: боясь, что

935

Зач.: кукурузное

936

Зачеркнуто: подчалый белый

937

Так в подлиннике

938

Зач.: собрали

939

Зач.: только бы

940

Зач.: нухинцев

941

Зач.: личный враг Хаджи-Мурата за то, что он убил его братьев

942

Зач.: оттуда

943

Зач.: самым постыдным образом

944

Зач.: вместе

945

Зач.: Гаджи Ага, Карганов подбежали и расска

946

Зачеркнуто: ах

947

Зач.: Репей. Хазават.

948

Зач.: своим приятным пряным запахом

949

Зач.: есть

950

Зач.: медовые

951

Зач.: Я люблю эти полевые цветы с их тонкостью отделки и чуть заметным, но для каждого своим, нежным и здоровым запахом.

952

Зач.: стеблем кололся

953

Зач.: со всех сторон

954

Зач.: страшно

955

Зач.: я измял

956

Зач.: он

957

Зачеркнуто: и не <шел> подходил к

958

Зач.: эту красоту

959

Зач.: цветок

960

Зач.: Какая

961

Зач.: десятин в сто

962

Зач.: ни одного растения

963

Зач.: разнообразных

964

Зач.: и узнав

965

Так в подлиннике.

966

Зач.: отростков

967

Зач.: Я вспомнил, как трудно было отрывать цветок, и подумал, что перенес этот куст, если уже отдал этот отросток. На других двух

968

Зач.: на каждом по

969

Зач.: в ужасном виде, засыпаны пылью

970

Зач.: Но на одном стебле

971

Зач.: отростке

972

Зач.: еще держались

973

Зач.: тот, который поник, еще

974

Зач.: защищая из за грязи все таки

975

Зачеркнуто: а и один торжествует над человеком, уничтожившим всех его братий кругом его.

976

Зач.: мне вспомнилось одно давнишнее кавказское событие. Событие было вот какое.

977

Зач.: подробности о которой мне пришлось близко знать, вспомнилась и вся трагическая история смерти этого человека и захотелось рассказать ее.

978

Зач.: В одной из кавказских крепостей жил в 1852 году воинский начальник с женой Марьей Дмитриевной.

979

Зач.: человеку

980

Зач.: них

981

Зач.: как и все бездетные супруги, которые не разошлись, а живут вместе, жили и были самые нежные супруги. Для Ивана Матвеевича это было легко, потому что трудно было не любить

982

Зач.: прекрасную хозяйку и помощницу

983

Зач.: Это было в июне. Марья Дмитриевна давно уже встала и с денщиком хозяйничала. Начинало уже становиться жарко.

984

Многоточие в подлиннике.

985

Многоточие в подлиннике.

986

В подлиннике: о нем

987

Зачеркнуто: простой пре[лестыо]

988

Зач.: вышел однажды <надел свою толстую солдатскую шинель и>

989

Зач.: становилось

990

Зач.: и Марья Дмитриевна, окончив свои дела, только что хотела посылать денщика в канцелярию звать Ивана Матвеевича к чаю, когда к дому подъехали верхом какие то люди.

— Егоров, поди узнай, — крикнула Марья Дмитриевна, направляясь в спальню. — Кто это? Двое? с конвоем и татары, и казаки. Человек двадцать. Уж не в набег ли?

И любопытство так захватило ее, что она поспешно спустила засученные на ее белых полных руках рукава, и повернулась назад.

— Погоди, Егоров, — крикнула она, ощупывая руками шпильки в косе и косу. — Ну, ничего, сойдет. Погоди, Егоров, я сама.

И Марья Дмитриевна вышла своей молодецкой походкой на крылечко домика. У крыльца стояла целая партия. И казаки, и чеченцы. Впереди выделялось трое.

991

Зач.: У крылечка

992

Зач.: Офицер

993

Зач.: по черкесски

994

Зач.: в сапогах, на маленькой гнедой лошадке; другой мирной, переводчик, в надетой шерстью вверх и козырьком назад папахе, в засаленном бешмете и желтой черкеске. Третий на белой статной лошади в белой черкеске.

995

Зач.: серебряное

996

Зачеркнуто: с очень приятным серьезным лицом

997

Зач.: с большим серебряным кинжалом

998

Зач.: висел

999

Зач.: на высокой с белым же курпеем папахе, далеко заломленной назад тульей.

Этот человек больше всех обратил внимание Марьи Дмитриевны. На голове была папаха, обмотанная чалмою

1000

Зач.: скорченными

1001

Зач.: у него

1002

Зач.: довольно

1003

Зач.: приятный, нежный детский рот, довольно густые

1004

Зач.: странные, внимательные и строгие

1005

Зач.: Марью Дмитриевну, встретился с ней глазами, не опустил взгляда, так что она перевела глаза на офицера. Когда же она опять взглянула на него, он уже не смотрел на нее и, опустив голову, стал рассматривать свой кинжал. Не успела Марья Дмитриевна задать себе вопроса о том, кто бы это был такой, как и получила ответ. Офицер сказал ей, что это Хаджи-Мурат.

— Ну? не может быть! — вскрикнула Марья Дмитриевна, выпученными и странными и настороженными глазами глядя на горца в белой черкеске. — Он,

1006

В подлиннике ошибочно не зачеркнуто: чеченца

1007

Зач.: Хаджи-Мурат

1008

Зачеркнуто: своих белых пухлых рук

1009

Зач.: спуская рукава

1010

Зач.: вскрикивала она.

1011

Зач.: Марья Дмитриевна у офицера

1012

Зач.: то, что происходило между Марьей Дмитриевной и офицером

1013

В подлиннике отчеркнут текст с надписью на полях: п[ропустить] от слов: испуг и восторженное удивление Марьи Дмитриевны до слов: испрашивал разрешение как поступать? (вариант № 42, стр. 382—387).

1014

Зачеркнуто: тем более, что меня

1015

Зач.: Я боялся

1016

Зач.: сама

1017

Зач.: ей

1018

Зач.: Переводчик сел подле

1019

В подлиннике ошибочно: М[арье] Д[митриевне]

1020

Зач.: переводил

1021

Зач.: требовалось

1022

Зачеркнуто: в мечети

1023

Зач.: и его

1024

Зач.: и повели судить

1025

Зач.: храбрости

1026

Зач.: Схватил жену

1027

Зач.: Худ[ого]

1028

Далее тот же текст, что в варианте № 42, начиная от слов: Иван Матвеевич так же, как и все тогда до слов: на эти глаза, желтую кожу и рот (стр. 387—394).

1029

Зачеркнуто начало главы первой варианта №43, начиная: Я служил в одном кончая: были очень добры ко мне (стр. 396).

1030

Многоточие в подлиннике.

1031

Зач.: не по отношениям моим к ней, а

1032

Зач.: должно быть

1033

Зачеркнуто: любоваться временами ее простой, здоровой женской бессознательной прелестью и не

1034

Зач.: какого-то

1035

Зач.: было

1036

Зач.: Становилось уже жарко. Только что я стал подходить к домику с садиком

1037

Зач.: странно

1038

Зач.: с противуположной стороны выехали из-за угла и стуча по камням дороги подковами человек десять

1039

Зач.: По осанке, оружию и одежде видно было, что это начальники, остальные их конвой. Они проехали дом Ивана Матвеевича.

1040

Зач.: перебирая

1041

Зач.: каменистой

1042

Зач.: в одном из передовых я узнал по погонам офицера русской службы из горцев

1043

Зач.: Они встретились со мной шагов за десять проехав его, дом во[инского] Ивана Матвеевича.

— Где тут воинский начальник? — спросил меня один из них по русски офицер с нерусским армянским акцентом. Я сказал, что туда иду, и указал им. Они повернули и вместе со мной подъехали к крылечку. Долго я никак

1044

Зач.: что были за люди

1045

Зач.: этих людей, тот, который спросил меня

1046

Зачеркнуто: невысокий

1047

Зач.: особенно хорошо сидевший на высоком седле

1048

Зач.: тонко

1049

Зач.: спокойные

1050

Зач.: приехал

1051

Зач.: опять в лицо

1052

Зач.: Он поглядел

1053

Зач.: на знакомом мне по странным гортанным звукам чеченском языке. Только что я подумал, что не тот ли это знаменитый шамилевский наиб Хаджи-Мурат, который, как мы знали, вышел к русским и был в Тифлисе, как горский офицер подтвердил мою догадку.

— Скажи воинскому начальнику, что Хаджи-Мурат приехал и мне надо видеть его.

1054

Зачеркнуто: и покачал головой

1055

Зач.: без него

1056

Зач.: кроме того

1057

Зачеркнуто: и Хаджи-Мурат принял с учтивостью <но <с> очевидно нашел это> хотя как-то странно при этом улыбнулся.

1058

Зач.: и приятные, спокойные отношения установились между ними

1059

Зач.: стоял

1060

Зач.: босыми, только что вымытыми ногами

1061

Зач.: ожидая

1062

Зач.: В этот вечер

1063

Зач.: из которых одна у него была короче другой, так что он всегда хромал

1064

Зач.: другого

1065

Зач.: Марье Дмитриевне

1066

Зачеркнуто: весной

1067

Зач.: проповедывавптй священную войну против неверных

1068

Зач.: его друзей

1069

Зач.: на него наклеветал, что

1070

Зач.: по всему же видно было, чта это была правда, он очевидно хотел вести дело с теми и с другими. Но

1071

Зач.: связанного

1072

Зач.: Он рванулся и с солдатом, который его вел, слетел с кручи Солдат убился, а он

1073

Зач.: дойдя

1074

Зач.: ушел

1075

Зач.: стал его правой рукой

1076

Зач.: не мог

1077

Зач.: он умер, схватив

1078

Зач.: — Что же он с нею сделал? — спросила Марья Дмитриевна. — Подержал, пустил, — улыбаясь ответил он, — жалко стало.

1079

Зач.: теперь

1080

Зач.: хотел бы погубить его, да у него, у Шамиля, в руках его семья

1081

Зачеркнуто: жен много

1082

Зач.: глаза его

1083

В подлиннике ошибочно: IV

1084

Зач.: всегда

1085

Зач.: нукерами

1086

Зач.: глаза его загорелись

1087

Зач.: он

1088

Зач.: вплоть подо[шел]

1089

Зач.: кричал

1090

Зачеркнуто: Во время моей службы на Кавказе,

1091

Зач.: тогда некто

1092

Зач.: и я часто запросто бывал у них

1093

Зач.: заодно и

1094

Многоточие в подлиннике.

1095

Многоточие в подлиннике.

1096

Зач.: не мог не испытывать

1097

Зач.: того особенного

1098

Зач.: самой чистой

1099

Зач.: которая

1100

Зач.: усиливалась

1101

Зач.: Я начинал уже поправляться, пароксизмы повторялись уже через два и три дня, и я с грустью собирался ехать к полку, когда

1102

Зач.: необыкновенное

1103

Зач.: выходило

1104

Зач.: на противуположной

1105

Зачеркнуто: как всегда весело радостно поздоровался с ним и пошел по

1106

Зач.: подошел

1107

Зач.: углу, за которым был домик воинского начальника, только что я повернул за угол, как навстречу мне показалась

1108

Зач.: топот

1109

Зач.: Два ехали впереди и имели вид начальников, позади их, часто стуча копытами по дороге, ехали вооруженные. Первое чувство мое было страх: тогда

1110

Зач.: Но эти всадники ехали слишком смирно, притом в конвое были донские казаки. Это были мирные, но кто такие, я не мог догадаться.

1111

Зач.: ехавши впереди

1112

Зач.: Он был в черной черкеске, с галунами на хозырях и белом бешмете, оружие на нем было с серебряными хозырями.

1113

Зач.: неширокоплечий сухой человек в папахе

1114

Зач.: стянутую ремнем без набора, на котором спереди висел большой

1115

Зач.: через плечо висела

1116

Зач.: в ноговицах и красных чувяках. Лицо этого <его> человека <у него> было самое простое <строгое и> <необыкновенно важное и строгое> спокойное, небольшой нос,

1117

Зач.: довольно толстые

1118

Зачеркнуто: под небольшими усами. Если было что особенного в лице, так это было

1119

Зач.: очень широко расставленные глаза, красивые

1120

Зач.: и влажные

1121

Зач.: человек во всей силе, и ему

1122

Зач.: мне

1123

Зач.: проехав немного

1124

Зач.: он

1125

Зач.: Я взглянул на Хаджи-Мурата и не верил своим глазам

1126

Зач.: тоже взглянул на меня

1127

Зач.: подозвав ехавшего

1128

Зач.: корноухого

1129

Зач.: к нему

1130

Зач.: которыми отличается этот язык от всякого другого

1131

Зач.: и застал Марью Дмитриевну в кухне, где она, засучив рукава, размещала по формам

1132

Зач.: что вам, — спросила

1133

Зач.: руки, комки теста.

1134

Зач.: — Где Иван Матвеевич?

— Да что случилось, зачем вам?

1135

Зачеркнуто: спуская, однако, рукава своего платья

1136

Зач.: Всадники всё еще стояли, как я их оставил. Офицер поздоровался с Марьей Дмитриевной.

— Это Хаджи-Мурат? — спросила она.

— Он самый, — повторил офицер.

Хаджи-Мурат же, вероятно поняв, что говорили о нем, улыбающимися глазами посмотрел на миловидную русскую женщину и как то странно покачал головой.

1137

Зач.: в чем дело, он

1138

Зач.: Ему очевидно страшна была ответственность, которая налагалась на него от присутствия Хаджи-Мурата, но думать было нечего, но послал вестового принести себе шашку, по дороге надел ее

1139

Зач.: Я же пошел к себе

1140

Зач.: Хаджи-Мурата, не смотря на то, что в укреплении только и речи было что о нем и между офицерами и даже между солдатами.

1141

Зач.: нему

1142

Зачеркнуто: и только на третий день

1143

Зач.: через переводчика

1144

Зач.: и невозможности <для того, чтобы> следить за ним, если бы он жил на другой квартире

1145

Далее со слов: Она отдала ему две передние комнаты кончая: так кончился этот вечер текст совпадает с вариантом № 44 (стр. 405—408).

1146

Главе I предшествует пролог варианта № 43 (стр. 394).

1147

Зач.: комендант.

1148

Зачеркнуто: сейчас увижу

1149

Зач.: милая Марья Дмитриевна

1150

Зач.: и в конце

1151

Зач.: в горской одежде, человек в пятнадцать

1152

Зач.: чувство, испытанное мною при виде этих людей, был страх и готовность борьбы. Но

1153

Зач.: очевидно составляли конвой каких то двух людей, ехавших впереди. Один из этих двух людей был очевидно офицер из горцев. Лошадь под ним была крупная, золотистая, карабахская. Сам он был сухой

1154

Зач.: человек средних лет, одетый

1155

Зач.: Это был тип очень обыкновенный на Кавказе и скорее неприятный: ни русский, ни горец, а что-то среднее. Но зато другой, ехавший с ним рядом <с ним ехал Хаджи-Мурат человек в бе> на белой, небольшой и не сытой, но превосходной по ладам, с арабской головой, лошади, прòезд которой он, очевидно, сдерживал, невольно обращал и приковывал к себе внимание: он был одет в белую черкеску без всяких украшений, только впереди на ремне был большой золотом отделанный кинжал. Папаха его была обмотана какой-то белой тканью. Он сидел на высоком седле небрежно и неподвижно, сливаясь с движеньями лошади <на высоком седле> и <равнодушно смотрел> внимательно <глядел> и задумчиво глядел перед собой. <Лошадь под ним была>

1156

Зач.: Это был, очевидно, офицер из горцев

1157

Зач.: поравнявшись со мною у дома Ивана Матвеевича, офицер из горцев, по русски с армянским акцентом

1158

Зачеркнуто: русская бородка

1159

Зач.: Плечи его казались особенно широки в белой с черными хозырями черкеске, особенно в сравнении с тонкостью стана.

1160

Зач.: что вы с ума сошли?

1161

Зач.: Да не может быть

1162

Зач.: сюда, — всё спрашивала Марья Дмитриевна

— Да кто ж его знает!

— Ну, удружил. Иван Матвеевич в канцелярии. Идите, что ли, кликните его.

— У крыльца?

— Да стоит с конвоем.

1163

Зачеркнуто: Так

1164

Зач.: глу[пости]

1165

Зач.: Ну

1166

Зач.: И она взглядывала на него, говоря с офицерами, и это не понравилось мне, <и понимал что>

1167

Зач.: а только поморщился и крякнул, и выругав еще раз писаря, он

1168

3aч.: шапку

1169

Зач.: на что-то

1170

Зач.: вслед

1171

Зач.: Очевидно, Марья Дмитриевна пригласила приезжих в дом. Это не понравилось Ивану Матвеевичу, и он тут же распорядился очистить для приезжих квартиру у отставного каптенармуса Лебедева, и вошел в дом, я же пошел к себе.

1172

Зач.: его

1173

Зачеркнуто: подвигам его за 12 лет с тех лор, как он перешел к Шамилю, не было конца. Теперь он вдруг передался русским, обещая воевать против Шамиля.

1174

Зач.: не хотевших покориться ему и

1175

Зач.: Гамзата

1176

Зач.: на него был донос

1177

Зач.: его схватили

1178

Зач.: его

1179

Зач.: где должны были судить. В то время, как его вели по горной тропинке, он

1180

Зач.: когда

1181

Зач.: за веревку, которою были связаны руки

1182

Зач.: ведшим его

1183

Зач.: но его нашли

1184

Зач.: Потом, когда он выздоровел и узнал, что его враг Ахмет-Хан убил всех его братьев, он решил уйти

1185

Зачеркнуто: воевал с русскими. То, что он делал у Шамиля, мы все знали

1186

Зач.: белого

1187

Зач.: однако, не только увидать его, но

1188

Зач.: было выгнала

1189

Зач.: так

1190

Зач.: так что он подарил Ивану Матвеевичу свой золотом отделанный кинжал, как только Иван Матвеевич имел

1191

Зач.: его и еще

1192

Зач.: которую похвалила Марья Дмитриевна

1193

В подлиннике ошибочно не зачеркнуто: Марья Дмитриевна

1194

Зач.: большими

1195

Зачеркнуто: и разговорился с ним

1196

Зач.: только

1197

Зач.: про то

1198

Зач.: Мое

1199

Зач.: да и Ивана Матвеевича и

1200

Зач.: про себя было правда, то же, что он рассказывал

1201

Зач.: всегда играл двойную игру и старался быть с тем, с кем ему выгоднее, хотя он и ненавидел и презирал русских собак

1202

Зач.: Что ж ему не жалко жены? Если с нею Шамиль сделает что-нибудь дурное?

Он помолчал.

— Что жена.

1203

Зачеркнуто: Вот сын. Шамиль говорит, что вырвет ему глаза, если я не вернусь. Вот сын.

1204

Зач.: русский

1205

Зач.: наружности

1206

Зачеркнуто: ровно ходил по комнате

1207

Зач.: большим

1208

Зач.: надел на бритую черную голову папаху и, взявшись жилистою

1209

Зач.: как бы спрашивая и слушая, Марья Дмитриевна показала ему блюдо и сказала: «Нукер виноват... погреб тащить».

1210

Зач.: благодарю

1211

Зач.: Мегирек, всё равно, — и он

1212

Зач.: на нее

1213

Зач.: Она поняла, что он говорил, что ему всё равно, что одно, что ему нужно и больно — это его жена, которая в горах.

1214

Зач.: продолжал показывать на себя и на нее, и потом

1215

Зач.: и опустил голову <и легко, как кошка> <перек> <веко> вставив ногу в стремя, сел на высокое седло.

1216

Зачеркнуто: На этом они расстались в этот вечер, но между ними во взглядах и улыбках произошло нечто большее, чем простой дружеский разговор и воспоминание об этих взглядах и улыбках стало для Марьи Дмитриевны выше многих и многих других воспоминаний. Воспоминание это и для Хаджи-Мурата было одно из самых радостных его воспоминаний во время пребывания у русских; он почувствовал, что он полюбил. На другой день, когда они уезжали, и он опять в своей боевой черкеске, с пистолетом и шашкой, хромая, вышел на крыльцо и, пожимая руку, прощался с ней, Марья Дмитриевна с ласковой улыбкой подала ему корзиночку с абрикосами, он опять улыбнулся и, поспешно отвязав от своих часов сердоликовую печатку, подал ей. Марья Дмитриевна взяла и поклонилась ему.

— Бог даст, Бог даст, — сказала она. Он еще раз улыбнулся вчерашней улыбкой. Хаджи-Мурат тронул своего кабардинца, и <скры> вся их конница тронулась

1217

Зач.: долго

1218

Зач.: и до... июня Марья Дмитриевна не видела еще лица Хаджи-Мурата <мы долго> <слышно было>

1219

Зач.: его

1220

Зач.: Но прошло

1221

Зачеркнуто: Увидала она это лицо через месяц при следующих условиях. В крепости, где жила Марья Дмитриевна, совсем забыли про Хаджи-Мурата

1222

Зач.: Ивана Матвеевича и остался

1223

Зач.: кликнув денщика, пошла по улице

1224

Зач.: была уже ночь

1225

Зач.: белый город [В предыдущем варианте у Толстого: белые горы, переписчица же ошибочно переписала: белый город].

1226

Зач.: вдруг

1227

Зач.: Опять

1228

Зач.: подумала

1229

В подлиннике ошибочно: Они

1230

Зачеркнуто: Когда Иван Матвеевич вернулся, он застал Марью Дмитриевну в спальне

1231

Зач.: у окна.

1232

Зач.: Маша, где ты! пойдем же, Каменева надо уложить. Слышала радость. — Радость?

1233

Зачеркнуто: ты знаешь, он бежать хотел. Убил человек пятнадцать.

1234

Зач.: Положим, что он глупо сделал, что показал тебе. Да все таки печалиться тут не о чем.

1235

Зач.: не слушала мужа, разбранила его, а потом расплакалась. И он вдруг

1236

Зач.: печатку

1237

Зач.: Он добрый был

1238

Зач.: а я говорю добрый. И наверное знаю

1239

Зач.: очень, очень

1240

Далее тот же текст, что в варианте № 42 от слов: когда они уселись за чайный стол до слов: на эти глаза, желтую кожу и рот (стр. 391—394).

1241

Зач.: Хаджи-Мурат родился

1242

Зач.: в небогатом аварском семействе Гаджевых

1243

Зач.: сын

1244

Зачеркнуто: Дед Хаджи-Мурата <Дед его был уважаемый всеми человек, ученый и набожный старик, ходивший в Мекку и носивший чалму. Отец его был известный джигит храбрец>

1245

Зач.: только из за того, чтобы отличиться и получить награды

1246

Зач.: знание

1247

Зач.: истребление

1248

Зач.: Хаджи-Мурату было 12 лет, когда появился Кази-Мулла, и проповедь его не доходила до него. Тем более, что первое время своего детства и юности Хаджи-Мурат проводил в веселии и роскоши.

1249

Зач.: аварской ханшей

1250

Зач.: Уже после этого она родила сына, которого назвали Хаджи-Муратом. Ханша полюбила кормилицу и ее сыновей: старшие Осман и Хаджи-Мурат часто приходили во дворец и играли с молочными братьями — с молодыми ханами — Омар-Ханом и Буцал-Ханом. Молодые Гаджиевы — Осман и Хаджи-Мурат были как орлы смелы, ловки и сильны, особенно Хаджи-Мурат, и умны, и молодые ханы любили и ласкали их. Они вместе охотились

1251

Зач.: нагнувшись покорно слушая

1252

Зач.: сидели по сторонам приезжего

1253

Зач.: стороне

1254

Зачеркнуто: позвал

1255

Зач.: стал. Ошибочно не зачеркнуто: повторять

1256

Зач.: сущего

1257

Зач.: против

1258

Зач.: Когда Хаджи-Мурат пришел в аул, он вот что

1259

Зач.: старики

1260

Зач.: когда

1261

Зач.: легкими

1262

Зач.: Это были солдаты

1263

Зачеркнуто: В это же время отрочества Хаджи-Мурату было тринадцать лет, ему пришлось увидать то, что <на веки> всю жизнь его <приложи> дало направление всей его жизни.

1264

Зач.: В августе, на другой год после <его> своей женитьбы он с матерью и женою

1265

Зач.: взял лепешку и своими сильными ногами легко

1266

Зач.: Когда он пришел туда, он увидал огромную толпу горцев, которые стояли среди солдат.

С четырех сторон стояли в несколько рядов эти бритые люди.

1267

Зач.: Весь двор крепости был полон народа

1268

Зач.: огромная

1269

Зач.: народа

1270

Зач.: Перед горцами стояли ряды

1271

За.: солдат

1272

Зач.: и избить их

1273

Зачеркнуто: что эти нака[зывались]

1274

Зач.: наказыв[ают]

1275

Зач.: Роскошь, власть ханская, молодечество была

1276

Зач.: молодечество

1277

Зач.: Всё это веселило Хаджи-Мурата и льстило его тщеславию но

1278

Зач.: <совсем> жизнь <сторона>

1279

Зач.: незаметно для него самого, дававшая ему

1280

Зач.: характер

1281

Зач.: мальчика

1282

Зач.: по своему

1283

Зач.: муллу

1284

Зач.: ученого и

1285

Зач.: И потому Хаджи-Мурат обучался сначала дома арабской <для добы>

1286

Зач.: но в этой битве

1287

Зач.: на седле

1288

Зач.: тело отца с вися

1289

Многоточие в подлиннике.

1290

Зачеркнуто: очень

1291

Зач.: он

1292

Зач.: его

1293

Зач.: Вскоре по окончании учения, когда

1294

Зач.: случилась <горцы напали ночью на солдат, расположившихся в их ауле, и уже десятый месяц грабивших и позорящих и <со> перерезали более двадцати человек>

1295

Зач.: страшное

1296

Зач.: грабежами и

1297

Зач.: сговорились и ночью

1298

Зачеркнуто: его сын

1299

Зач.: человек

1300

Зач.: еще

1301

Зач.: десятерых

1302

Зач.: всех

1303

Зач.: для казни день в Цельмес, так же как и во

1304

Зач.: приехал вестник, вызывая народ для присутствования на казни <так же как и из Цельмеса>

1305

Зач.: двинулся толпами

1306

Зач.: назначенному

1307

Зач.: пошел

1308

Зач.: он

1309

Зач.: Это были бритые люди в белых куртках и черных суконных штанах, в сапогах и

1310

Зач.: Этих людей, солдат

1311

Зач.: Впереди рядов было несколько людей с висевшими на них пестрыми круглыми вещами <с пестрыми плечами>. Это были барабанщики. На одном же барабане, такой круглой вещи недалеко <на одной из таких круглых вещей в середине пустого места>

1312

Зач.: в середине

1313

Зач.: толстомордый

1314

Зач.: бешмете

1315

Зач.: черных штанах

1316

Зач.: этому начальнику — это был генерал

1317

Зач.: трубку

1318

Зач.: Толстый

1319

Зач.: страшно загремело что-то. Это ударили барабаны. Как только ударили барабаны, солдаты <люди>

1320

Зачеркнуто: свой

1321

Зач.: В[се]

1322

Зач.: посреди них

1323

Зач.: и с цепями на ногах <Хаджи-Мурат перечел их; их было десять>

1324

Далее отчеркнуто на полях с надписью: пр[опустить], кончая словами: аулы будут сожжены.

1325

Зач.: и всё так затихло, что можно было слышать, как кричали <орлы>.

1326

Зач.: его слуг

1327

Зач.: что-то

1328

Зач.: солдаты

1329

Зач.: подъехавшей

1330

Зач.: между тем, разобрав палки, <все солдаты по команде> стали улицей от начальника и до того ряда солдат, который задерживал зрителей. В это время два солдата кузнеца

1331

Зач.: их

1332

Зач.: <Когда они кончили, в одно и то же <время> мгновение> Начальнику опять подали трубку, <он> сделал <еще> какой-то знак трубкой и что-то сказал и опять загремела дробь барабанов.

Два <горца> солдата подошли к тому горцу, с которого сняты были кандалы и начали снимать с него бешмет. <Сняли с горца и бешмет> Когда цепи были сняты, горец сам скинул <солдат> с себя засаленный бешмет. <Когда они сняли бешмет, горец>

1333

Зачеркнуто: солдат

1334

Зач.: так же стряхнул с себя и штаны и остался голый

1335

Зач.: красивое

1336

Зач.: Когда его

1337

Зач.: обнаженного горца

1338

Зач.: черноглазый

1339

Зач.: против них

1340

Зач.: неестественно

1341

Зач.: еще раз

1342

Зач.: В глубине же души был очень не

1343

Зач.: и потому посещение Хаджи-Мурата было опасно

1344

Зач.: действительно был рад этому посещению

1345

Зач.: как родственник, хозяин дома и кунак, он не мог выдать Хаджи-Мурата.

1346

Зач.: Но вместе с тем <как подвластный Шамилю> он боялся <его гнева> и Шамиля и ответственности за свое гостеприимство <человеку, приговоренного> врагу Шамиля <к смерти> и потому желал теперь только одного, чтобы Хаджи-Мурат как можно скорее без столкновения с жителями убрался от него. Хаджи-Мурат же, как бы испытывая своего кунака и свое счастье, проводил ночь не в лесу с своими <нукерами> мюридами, где он был почти в безопасности, а в подвластном Шамилю ауле, где по всем вероятиям жители нападут на него, чтобы задержать его, потому что эта игра с жизнью и опасностью была приятна и привычна ему.

1347

Зач.: уже

1348

Зачеркнуто: точно так же

1349

Зач.: был его отец. Отец не любил Хаджи-Мурата. Но Хаджи-Мурат любил своего отца, любовался его силою, его ловкостью и, зная

1350

Зач.: отцом и может

1351

Зач.: отложил

1352

Зач.: Один раз когда

1353

Зач.: уже

1354

Зач.: текст варианта № 50 со слов: он один, без матери, на старом осле кончая: их всех собрали сюда, чтобы они (стр. 427).

1355

Зач.: в крепости

1356

Зач.: у крепости

1357

Зач.: Хаджи-Мурат знал, об этом говорили все в аулах, о том, как горцы, чтобы отомстить русским за все насилия, которые они делали над горцами, напали на одну роту солдат и побили их, и теперь понял из слов горцев, среди которых он протеснился, что теперь собирались наказывать тех, которые сделали это. Перед горцами зрителями стояли в несколько рядов русские солдаты.

1358

Зач.: всеми

1359

Зач.: солдат

1360

Зачеркнуто: Между ними ходили люди без ружей, с одними тонкими длинными кинжалами, — это были офицеры.

1361

Зач.: десятков

1362

Зач.: барабанами

1363

Зач.: повешенными

1364

Зач. : В самой середине сидел на

1365

Зач.: <перед вор[отами]> Ошибочно не зачеркнуто: на барабане

1366

Зач.: от ворот сидел

1367

Зач. : расстегнутый, в черных штанах и

1368

Зач.: Вокруг

1369

Зач.: и солдат. Это был генерал начальник

1370

Зач.: краснолицый, с запухшими глазами генерал

1371

Зач.: и одна сторона солдат расступилась и между солдат вывели десять <ворота крепости отворились>

1372

Зач.: люди и заговорили

1373

Зач.: слова

1374

Отчеркнуто с надписью на полях: пр[опустить]: Народ застонал, увидав ведомых на казнь, потому что все знали, что это были добровольные мученики джигиты. Русские объявили, что, если аулы не выдадут главных виновников, все аулы будут сожжены.

1375

Зач.: Когда пленники, подпоясанные ремнями без кинжалов, в цепях на ногах, остановились,

1376

Зач.: как думал Хаджи-Мурат

1377

Зач.: на чистое место с бумагой

1378

Зачеркнуто: сначала

1379

Зач.: Он читал: <По> «1824-го [года] 17 дня августа горцы селения..... предательски ночью напали на расположенную в их селении роту и изб[ив] умертвили 112 человек русских......»

1380

Зач.: с брюхом и заплывшими глазами

1381

Зач.: одной стороны

1382

Зач.: из ворот

1383

Зач.: одного

1384

Зач.: <до другого> Хаджи-Мурат только мельком видел движенье солдат, он не спускал быстрых глаз с начальника и обнаженного человека; он видел связь между ними. Начальник что-то крикнул, и солдаты повели обнаженного человека за ружья, к которым он был привязан.

1385

Зач.: отделял

1386

Зач.: кузнец

1387

Зач.: как только

1388

Зач.: в одно и то же мгновение <время> поднялся стон в горском народе и начальнику с заплывшими глазами

1389

Зач.: Терпи, алла рассудит. Придет и их час, — проговорил дед, и все затихли и, вытянув головы и задержав дыхание, стали смотреть. <Но вот к одному из осужденных>

1390

Зач.: Солдаты хотели снять рубаху, но горец не дался им и

1391

Зач.: так! так!

1392

Зач.: Когда солдаты взяли его за руки, чтобы привязать их к ружью

1393

Зач.: эти

1394

Зач.: эти

1395

Зач.: тонкий стан его рванулся назад

1396

Зач.: кожа

1397

Зач.: белое

1398

Зач.: И началась казнь.

1399

Зачеркнуто: красавцу

1400

Зач.: и стали раздевать его

1401

Зач.: снести их

1402

Зач.: лезгин

1403

Зач. : размозжил ему голову

1404

Зач.: Солдаты схватили ружья и, взяв их на перевес, подошли к лезгину

1405

Зач.: Схватив ружье, он бросился на штык и

1406

Зач.: его за

1407

Зач.: и протяжно тонким голосом запел: «ляилаха-илла-ллах», но он не пропел этих <сво[их]> слов и двух раз как

1408

Зач.: несправедливости

1409

Зач.: и потом, когда <это раздраженье доведено до крайних пределов, проповедуют теорию о том, что с такими народами нельзя обращаться кротко, а надо устрашать их своими жестокостями> народы эти раздражены и сами начинают употреблять такие же насилия, как и те, которые употребляют над ними, говорят, а иногда и думают, что справедливость и кротость не приложимы в отношениях с такими народами, а что единственное средство общения с <такими> ними есть устрашение их самыми ужасными жестокостями.

1410

Зач.: им

1411

Зач.: ставили карантины и

1412

Зач.: горцев, не имеющих никакого понятия ни о чуме, ни о карантинах

1413

Зач.: полковник Эристов без всякого повода и надобности

1414

Зач.: ую Чечню

1415

Зач.: побили

1416

3ач.: так это было в сотнях и тысячах других безумных несправедливостей и жестокостей, которые совершались над горцами и считались полезными и даже законными.

1417

Зачеркнуто: начальник полка на Кавказе считал такой взгляд грубой ошибкой

1418

Зач.: советы

1419

Зач.: Так

1420

Зач.: вешавший горцев за бока на крюки

1421

Зач.: пугала привыкших к жестокости горцев

1422

Зач.: повешенный

1423

Зач.: чеченец

1424

Зач.: <обманы и> подлости

1425

Зач.: сплочал горцев между собой, и уже несколько раз появлялись вожаки, проповедующие религиозное учение, главной основой которого была борьба с гяурами и освобождение от них

1426

Зачеркнуто: Хаджи-Мурат родил[ся]

1427

Зач.: земле

1428

Зач.: аула

1429

Зач.: второго

1430

Зач.: наотрез отказалась. Абдулла объявил жене, что он убьет ее, если она не пойдет в кормилицы. Патимат повторила, что не пойдет. Между мужем и женой началась ссора.

1431

Зач.: бросился на жену с кинжалом

1432

Зач.: Абдуллы 3-ий

1433

Зач.: На шум прибежавший народ остановил Абдуллу

1434

Зач.: и как раненый зверь своими

1435

Зач.: готовясь умереть, но не отдать ребенка.

1436

Зач.: ему стали брить голову

1437

Зачеркнуто: на ее белом боку

1438

Зач.: и бойкий

1439

Зач.: и его собирались женить на девушке, которая не нравилась ему

1440

Зач.: однажды

1441

Зачеркнуто: один раз

1442

Зач.: он застал у деда двух незнакомых посетителей <у сакли деда стояли>

1443

Зач.: лошадей

1444

Зач.: особенно обратил внимание Хаджи-Мурата. Это

1445

Зач.: с необыкновенно широкой подпругой

1446

Зач.: настоящий кабардинец

1447

Зач.: <видно было> <мал.>

1448

Зач.: за

1449

Зач.: из тех мест, где люди

1450

Зач.: а воюют с ними

1451

Зач.: Читавший был

1452

Зач.: Он точно читал

1453

Зач.: сидел

1454

Зач.: тонких

1455

Зач.: джигит

1456

Зач.: упиравшийся

1457

Зач.: упиравшийся концом

1458

Зачеркнуто: Кроме гостей, в сакле сидело еще несколько молодых людей из Гоцатля.

1459

Зач.: Приезжий <Хаджи>

1460

Зач.: «Магометанин не может быть ни <магометанину потому> <говорит что>

1461

Зач.: говорил он, очевидно передавая речи своего учителя. Он говорит что

1462

Зач.: для мусульманина

1463

Зач.: или через деньги или посулы покорится неверным

1464

Зач.: говорит

1465

Зач.: говорит

1466

Зач.: Хаджи говорил всё это и еще многое, и говорил так значительно, и слова его так отвечали желаниям Хаджи-Мурата, скучавшего бесцветною, домашнею, рабочею жизнью, что он, жадно <слушая хаджи, мечтал <решил> о том, как он бежит в горы и станет мюридом> впивал в себя каждое его слово

В особенности же, еще больше чем речь хаджи, действовало на Хаджи-Мурата

1467

Зач.: в обтягивавших его ступни красных чувяках

1468

Зач.: другой раз выручил трех пленных, третий раз убил восемь человек и

1469

Зач.: Джигит смотрел перед собой

1470

Зачеркнуто: И вид этого человека более всего манил Хаджи-Мурата в горы, в боевую жизнь мюридов

1471

Зач.: с другими молодыми людьми

1472

Зач.: подать им лошадей и держать стремя. Когда хаджи сел на лошадь, он оглянул молодых людей, стоявших около него и

1473

Зач.: человек

1474

Зач.: Кто

1475

Зач.: Хамзом-Нура

1476

Зач.: у него

1477

Зач.: и что отец его и брат Осман продолжали дружить с ханами, признававшими над собой власть русских

1478

Зач.: состояло в том, что Хаджи-Мурату пришлось присутствовать при наказании русскими десяти лезгинов, обвинявшихся в том, что они напали на русских и

1479

Зачеркнуто: стоявших в их а[уле]

1480

Зач.: десятерых

1481

Зач.: с пешим народом, пришедший туда же

1482

Зач.: Их было столько, что нельзя было сосчитать. <Они>

1483

Зач.: через который шла дорога и

1484

Зач.: середине

1485

Зач.: на толстой голове с красными щеками

1486

Зач.: главный

1487

Зач.: русских

1488

Зач.: и в то же время

1489

Зач.: говор народа

1490

Зач.: низших начальников

1491

Зач.: которую держал в руке

1492

Зачеркнуто: разбиравшие

1493

Зач.: Когда солдаты расставились по местам, два из них

1494

Зач.: своим

1495

Зач.: выпуская через усы дым трубки

1496

Зач.: смотрел

1497

Зач.: скоро

1498

Зач.: и мокрая от крови

1499

Зач.: только руки выше локтя были белы и шея до того места, где она загорела.

Сначала горец молчал, но когда его поворотили назад, он стал стонать, и стон его, хотя и не громкий, не переставая, выделялся из за грохота барабанов.

1500

Зач.: Со вспухшей красной спины сочилась кровь на обе стороны и окрашивала палки, ударявшие по ней, по

1501

Зач.: тащить его и

1502

Зач.: спине

1503

Зачеркнуто: Наконец он

1504

Зач.: ничком

1505

Зач.: солдаты положили

1506

Зач.: горца

1507

Зач.: Страшный визг поднялся в толпе, как только затихли барабаны, и две женщины, как потом узнал Хаджи-Мурат, жена и мать убитого, окруженные толпой, кинулись к избитому.

Вслед за этим солдаты подошли

1508

Зач.: Так было со всеми десятью

1509

Зач.: этим

1510

Зач.: маленькой

1511

Зач.: угрожая ему штыками

1512

Зач.: он как будто только и

1513

Зач.: Когда Хаджи-Мурат вспоминал то, что видел, он весь дрожал от злобы <и бессильного желания мести> и желания заставить русских свиней <страдать так же, как они заставили страдать его единоверцев>

1514

Зач.: и намерение его

1515

Зач.: и вместе с ними воевать против поганых гяуров

1516

Зач.: исполнить это желание

1517

Зачеркнуто: не решался один бежать в горы, так как он

1518

Зач.: еще прежде говоривший с сыном муллы

1519

Зач.: о своем намерении, теперь уговорил его

1520

Зач.: и караул, выставленный ханом, для препятствования жителей Аварии переходить к мюридам.

1521

Зач.: вышли в десятом часу ночи на дорогу. Ночь была зимняя, темная, и пошел такой снег, что в десяти шагах ничего не было видно. Выждав в стороне

1522

Зач.: <они вышли> Когда они вышли на дорогу

1523

Зач.: снег выпал такой глубокий, что

1524

Зач.: к такому месту, где конные не могли преследовать его, так что, когда караульные проскакали за ним, он уже подбегал своими быстрыми ногами к той круче, с которой он соскочил и где конные уже не могли взять его. На

1525

Зач.: догнать и по

1526

Зачеркнуто: молодечество

1527

Зач.: сразу

1528

Зач.: и заставили его, Хаджи-Мурата

1529

Зач.: сам Кази-Мулла <был> подступил к Хунзаху и в сражения под самым аулом был убит в сражении с русскими. В этом же сражении и вслед за этим был убит

1530

Зач.: себе

1531

Зач.: Вслед за этим был убит и Кази-Мулла.

1532

Зач.: и ему нельзя было уходить к ним

1533

Зач.: Он был полон радости жизни и ему

1534

Зачеркнуто: что

1535

Зач.: К празднику Курбан-байрама он скакал на коне хана и обскакал всех лошадей и был так резв, что

1536

Зач.: и, обвешанный кинжалами, был введен в круг зрителей, приветствовавших его.

Это было веселое, беззаботное время, когда всё удавалось Хаджи-Мурату и казалось

1537

Зач.: попадал без

1538

Зач.: 10

1539

Зач.: сажен

1540

Зач.: Булач

1541

Зач.: с предложением покориться ему. В противном случае, угрожал нападением.

1542

Зач.: старшим

1543

Зач.: Омаром ехать

1544

Зач.: мюридов

1545

Так в подлиннике.

1546

Зач.: снарядила сына с

1547

Зачеркнуто: от Хамзата

1548

Зач.: еще

1549

Зач.: В последнее время слышно было, как жители одного аула за другим из близких к Хунзаху переходили на сторону Хамзата. И потому

1550

Зач.: этих бритых, жестоких, неверных свиней

1551

Зачеркнуто: мой

1552

Зач.: кривой

1553

Зач.: с молодыми

1554

Зач.: глядя на людей, проходивших из под горы в палатку с угощениями.

1555

Зач.: Хамзата

1556

Зач.: были приближенные мюриды Хамзата, стоял и самый заметный из них Шамиль, бывший любимый мюрид Кази-Муллы, уже тогда известный своей храбростью и силой. Здесь Хаджи-Мурат в первый раз увидал его. Шамиль был тогда

1557

Зачеркнуто: отрубленную

1558

Зач.: бежать

1559

Зач.: полковник русской службы

1560

Зач.: И большинство аварцев так и понимало его

1561

В подлиннике ошибочно не зачеркнуто: Когда

1562

Зач.: и рассказал ему, что случилось, дед

1563

Зачеркнуто: самые горячие

1564

Зач.: и ханши

1565

Зач.: против

1566

Зач.: она

1567

Зач.: 1-го сентября был магометанский

1568

Зач.: сидевших

1569

Зачеркнуто: Люди в бурках подбежали

1570

Зач.: Хамзата

1571

Зач.: он

1572

Зач.: После смерти Хамзата и с этого времени Хаджи-Мурат стал влиятельным лицом в Аварии.

1573

Зачеркнуто: IV (4). То, что видел Хаджи-Мурат, было одним из тех тысяч ужасных последствий соседства русских <с Кавказскими народами>

1574

Зач.: или

1575

Зач.: или

1576

Зач.: считались кавказцами

1577

Зач.: и бессовестных

1578

Зач.: и проповедывал

1579

Зач.: которая одна

1580

Зач.: И жестокость свою он доводил до невероятных пределов.

1581

Зач.: какое то нападение на

1582

Зачеркнуто: повешенный

1583

Зач.: горец после страшных мучений, в которых он должен был умереть

1584

Зач.: когда Ермолову донесли об этом. Это было в Тифлисе.

1585

Зач.: горца

1586

Зач.: и пошел со своими приближенными обедать и развлекаться веселыми военными разговорами

1587

Зач.: людьми

1588

Зач.: Так, тот же Ермолов прямо приказывал ссорить между собой ханов, то поддерживая одних, то поддерживая других и подсылая к ним людей, долженствующих раздражать их друг против друга.

Казнь, которую видел Хаджи-Мурат, была одной из таких считавшихся полезными жестокостей.

1589

Зач.: в это самое время, когда Хаджи-Мурат видел казнь

1590

Зач.: Такой образ действий, доводя горцев до крайних пределов раздражения, ненависти, желания мести, оправдывал в их глазах всю ту жестокость, с которой они, когда могли это делать, обращались с русскими.

1591

Зач.: из среды его наибов

1592

Зачеркнуто: со всей силой огромнейшего

1593

Зач.: казнил

1594

Зач.: всех

1595

Зач.: отвагой

1596

Зачеркнуто: из всех плоских крыш курился дым и стелился от тумана, поднимавшегося с лощины по всему аулу.

1597

Зач.: юным

1598

Зач.: сел молча, считая неприличным спрашивать странника.

1599

Зач.: кликнул в саклю ма[льчика]

1600

Зач.: тесть

1601

Зач.: лошадь

1602

Зач.: сел на

1603

Зач.: не

1604

Зач.: бежать к

1605

Зач.: а <рас>сказал ему, что намерен сделать набег на русскую крепость Воздвиженекое, находившуюся не более как в пятнадцати верстах от аула, и просил дать

1606

Зач.: и дорогую шашку

1607

Зач.: дать ему проводника до цепи русских

1608

Зачеркнуто: не веря, с своей стороны согласился

1609

Зач.: знал, что Хаджи-Мурат намерен бежать и что Шамиль дал предписание всем горцам задержать Хаджи-Мурата, желал только одного

1610

Зач.: <отделаться от> выпроводить из своего дома зятя, которого он не мог выдать теперь, как своего гостя

1611

Зач.: может

1612

Зач.: Толпа не

1613

Отчеркнуто с надписью: пр[опустить]:

Хаджи-Мурату постелили <ковер> бурку, он сел на нее, разделся, обмыл ноги. <Сафедин достал ему из переметных сумок другую черкеску, бешмет, папаху. Он надел всё это>

1614

Зачеркнуто: и рассказал

1615

Зач.: сын[у]

1616

Зач.: Аул

1617

Зач.: взма[хивая]

1618

Зач.: это время как Хаджи-Мурат под[ъезжал]

1619

Зач.: бывший одним из главных наибов Шамиля

1620

Следует: 1851

1621

Зачеркнуто: этим малым войском успел разорить

1622

Зач.: и безнаказанно уйти от преследующих его русских войск

1623

Зач.: дорогих вещей

1624

Зач.: Шамиля. Он напал

1625

Зач.: Шамиля

1626

Зач.: и заперся в ауле Цельмесе

1627

Зач.: согласился

1628

Зач.: Хаджи-Мурат хотел ехать к Шамилю, чтобы лично объясниться с ним, но друзья его объявили ему, что Шамиль хочет <решившегося> казнить его. Тогда Хаджи-Мурат решил бежать к русским.

1629

Зач.: проводника.

1630

Следует: 1851

1631

Зачеркнуто: без снега, свежий

1632

Зач.: плоскокрыших

1633

Зачеркнуто: Это б[ыло] в 1851 году.

1634

Зач.: и начале 50-х годов

1635

Зач.: своим молодечеством и даже военным искусством

1636

Зач.: управлявший всею Аварией и удивлявший всех своими смелыми набегами, не перестававший тревожить и побеждать русских.

1637

Зач.: 1851

1638

Зач.: Это было в 1851 году.

1639

В подлиннике слова: с гостем, стоят после слова: глаза

1640

Зачеркнуто: Садо принес

1641

Зач.: принесли

1642

Зач.: и Садо принес ковры, предлагая им успокоиться

1643

Зач.: уже было

1644

Зач.: и Садо предложил гостям успокоиться

1645

Зач.: быть

1646

Зач.: наказанным

1647

Зач.: запретившим

1648

Зач.: своим

1649

Зач.: требовавшим доставки его к себе живым или мертвым и даст награду.

1650

Зач.: давно

1651

Зач: его. Хаджи-Мурат точно так же знал про угрожавшую ему опасность, но он так привык.

1652

Зач.: игра жизнью были ему привычны. Опасность не была большая.

1653

Зач.: с сыном в Гоцатле

1654

Зач.: видел их

1655

Зач.: они там

1656

Зач.: Но

1657

Зач.: приказал держать их до тех пор, пока ты не приедешь к нему.

1658

Зачеркнуто: Хорошо, — сказал Хаджи-Мурат

1659

Зач.: ездил

1660

Зач.: и как Мустафа об[ещал]

1661

Зач.: это

1662

Зач.: утвердительно

1663

Зач.: Воздвиженскую

1664

Зач.: улыбаясь беззубым ртом

1665

Зач.: улыбаясь

1666

Зач.: не спуская глаз смотре[л]

1667

Зач.: молодой человек, забритый три года тому назад и тотчас же поступивший на Кавказ в Куринский полк. Он был родом из Владимирской губернии.

1668

Зачеркнуто: Несмотря на то, что его уже два раза наказывали жестоко розгами за неповиновение, пьянство и попытку побега, был <особенно> любим всеми товарищами и особенно мрачным Пановым, бывшим его дядькой. Петр Никитин был <забрит> из помещичьих крестьян.

1669

Зач.: жена

1670

Зач.: Никитин

1671

Зач.: еще

1672

Зач.: теперь он раскаялся в своем добром поступке, и тоска съела его.

1673

Зач.: но тоска все хуже и хуже одолевала его. Два раза он думал бежать, даже выходил за крепость, но молился и проходило. Особенно тяжело было Петру, что солдаты товарищи, которые по его соображениям должны были испытывать то же, что и он, не только не понимали его и, когда он заговаривал о своей тоске, смеялись над ним, но, напротив, как будто были совсем довольны своей жизнью и гордились ею.

1674

Зач.: он был

1675

Зач.: даже не старался служить или чем нибудь улучшить свою жизнь, а не переставая тосковал.

1676

Зач.: землю и отчищая под собою сухие листья и ветки

1677

Зач.: отвечал

1678

Зач.: Тут, брат, не об жене думай, — а служи царю и отечеству, вот и всё.

1679

Зач.: что правда:

1680

Зач.: Тогда только был убит Слепцов <Сказывают> <Должно убили, — сказал Панов, — что ж кому что написано>

1681

Зачеркнуто: мужик, ходить не умеешь

1682

Зач.: прямее

1683

Зач.: Говорят, так на месте и положили, — сказал Кондицкий.

1684

Зач.: А я считаю, что хуже. Что мужик — последний человек, — сказал Панов.

1685

Зач.: еще, как живал прежде в мужиках

1686

Зач.: птички поют

1687

Зач.: видно

1688

Зач.: как будто

1689

Зач.: Вишь ты, как расписывает, — сказал он сердито.

1690

Зач.: Кондицкий, давай покурить <сказал Панов>

1691

Зач.: тихим голосом

1692

Зач.: Только что проговорил это Панов, как впереди их послышался свисток.

1693

Зачеркнуто: сухой

1694

Зач.: Бери ружья, готовься.

1695

Зач.: — Солдат стрелять не надо, — послышался голос в темноте.

— Кто идет, говори!

1696

Зач.: чеченец

— Стой не трогайся, — сказал Панов. — Это лазутчики.

1697

Зачеркнуто: <был так привлекателен> как и все солдаты, ничего не боялся или делал вид, что ничего не боится, и, кроме того, был так привлекателен и наружностью и мягким, в душу идущим голосом, что все бабы и девки любили его.

1698

Зачеркнуто: выехал, никем не тронутый

1699

Зач.: споры, крик

1700

Зачеркнуто: Весь обед разговор вертелся на

1701

Зач.: сидевший подле княгини очень рад был случаю разговориться и рассказать, что он знал про подвиги Хаджи-Мурата и те случаи, когда ему приходилось иметь с ним дело.

1702

Зач.: он ворвался в Темир-Хан-Шуру <в самую середину русских войск и как>

1703

Зач.: как шла легенда о его заколдованности. Воронцов с приятной улыбкой слушал рассказ храброго генерала.

1704

Зачеркнуто: пришли

1705

Зач.: на выручку, как

1706

Зач.: Тут я видел его самого

1707

Зач.: ранил его

1708

Зач.: налившие друг

1709

Зач.: вдруг замешательство, передавшееся почти всем присутствующим. Только сам Воронцов всё продолжал улыбаться, хотя почувствовалась ненатуральность в его улыбке.

1710

Зач.: в подтверждение того, что Хаджи-Мурата считали заколдованным, рассказал, как в 45 году, в сухарной экспедиции, Хаджи-Мурат наскочил на свежий батальон, обсыпавший пулями нападавших на них, остался жив и еще сумел с своими мюридами отбить наши орудия.

1711

Зач.: <назвал часть> <это дело> одно из дел Даргинской экспедиции.

1712

Зач.: <Что и было справедливо, потому что> А... про этот несчастный поход в Дарго.

1713

Зач.: люди, знавшие взгляд на это дело

1714

Зач.: многих <сотни>

1715

Зач.: генералов

1716

Зачеркнуто: так называемая сухарная экспедиция, состоявшая в том, что надо было выручить обоз с сухарями

1717

Зач.: эту ошибку

1718

Зач.: в присутствии Воронцова

1719

Зач.: поторопилась исправить дело, заговорив с генералом про

1720

Зач.: Утром на другой день Хаджи-Мурат был представлен

1721

Зач.: в приемной князя сидело дожидаясь

1722

Зач.: к наградам

1723

Зач.: за полгода следуемых

1724

Зач.: Он не был принят, и адъютант

1725

Зачеркнуто: Когда тело его, покрытое

1726

Зач.: любила ее

1727

Зач.: ее

1728

Зач.: потому мы были вхожи

1729

Зач.: Первое мое сражение было под Хунзахом.

1730

Пропущено слово, в следующей рукописи вставлено: 18

1731

Зачеркнуто: стал мюридом. Да это вам не нужно?

— Нет нужно. Как же это было?

— А вот так: прежде к деду моему тайно ездил из гор мюрид Кази-Мулла и проповедовал хазават. Я хотел тогда уйти в горы, но боялся и отца и братьев. Но вот когда я убил человека, я уже решил бежать в горы.

1732

Зач.: я думаю

1733

Зач.: когда я догнал его и он

1734

Зач.: в меня, а

1735

Зач.: упал на луку, но держался на седле

1736

Зач.: на земь; я смотрел на него: он лежал навзничь и сказал: «ляилаха-илла-ллах» и потом взглянул на меня.

1737

Зач.: я мюрид. Будь и ты мюридом

1738

Зач.: закрыл глаза и умер. <И точно он тут же>

1739

Зач.: как я убил мюрида <его>

1740

Зач.: И Хаджи-Мурат живо вспомнил тот вечер, когда привели в аул перекинутое через седло и покрытое буркой тело отца, — и как жалко и страшно было смотреть на висящие с одной стороны, бессильно висящие, бескровные кисти когда то могучих рук и с другой — ступни когда то сильных, резвых ног, качавшихся, как мешки, при каждом шаге лошади. — И я совсем оставил намерение перейти к мюридам. Осман и я, мы должны были отмстить убийцам отца. Кази-Мулла был отбит, русские покровительствовали ханам и года два

1741

Зач.: своем

1742

Зач.: Я жил с ними. Они

1743

Зач.: я любил их

1744

Зач.: и я жил, ни о чем не думая.

1745

Зач.: и думал, что

1746

Зачеркнуто: мать, как она <сидела> под коровой и отгоняла его

1747

Зач.: спрашивал внука

1748

Зач.: погляделся

1749

Зач.: и вкус

1750

Зач.: входила

1751

Зач.: очнувшись

1752

Зач.: тоща

1753

Зач.: а ее

1754

Зач.: простила

1755

Зач.: Булач хан меньшой

1756

Зач.: Хаджи-Мурата

1757

Зач.: упомянул это имя.

1758

Зач.: убил одного человека, и он мне передал хазават, этот человек был шейх.

1759

Зач.: не может быть

1760

Зачеркнуто: Только это был особенный человек.

1761

Зач.: дело было в том, что я был молод

1762

Зач.: в счастье и довольстве

1763

Зач.: к роскоши прибавлялась роскошь

1764

Зач.: Про то, что мусульманин не должен дружить с неверными.

1765

Зач.: Кроме того я видел в Тифлисе, как повесили двух лезгин: один был старик, хороший человек, за то, что они убили солдата. А убили они солдата за то, что солдаты стояли в их ауле и бесчестили их женщин.

1766

Зач.: Я не видел больше ничего и <Я был>

1767

Зачеркнуто: Но я и не думал бояться после того <тогда>, — сказал Хаджи-Мурат, — а вот случилось и со мною.

1768

Зач.: ученый

1769

Зач.: честолюбивый человек

1770

Зач.: не столько из <любви> преданности к нему

1771

Зач.: о том, когда и где кто

1772

Зач.: на другое утро

1773

Зач.: этот самый

1774

Зач.: и стал расспрашивать

1775

Зач.: деду

1776

Зачеркнуто: кармане своего

1777

Зач.: Воронцов

1778

Зач.: <25-й> <14 декабря> <восстание гвардии>

1779

Зач.: но

1780

Зач.: Воронцова

1781

Зач.: всегда

1782

Зач.: вошел в маленькую приемную

1783

Зач.: оглядев себя в блестящем

1784

Зач.: Чернышев

1785

Зач.: Николай Павлович

1786

Зачеркнуто: ночь

1787

Зач.: провел почти без сна

1788

Зач.: посещение

1789

Исправлено из: 11

1790

Зач.: когда

1791

Зач.: благословив детей

1792

Зач.: встретивши

1793

Зач.: показалось ему

1794

Зач.: устроить

1795

Зач.: тотчас же

1796

Зач.: ничего не понимая

1797

Зач.: холодное

1798

Зач.: с положенными

1799

Зачеркнуто: закрыв свои осовелые глаза и перебирая

1800

Зач.: подвергнуть смертной казни

1801

Зач.: распоряжение

1802

Зач.: в Чечне

1803

Зач.: требовал

1804

Зач.: считал

1805

Зач.: и еще вполне

1806

Зачеркнуто: <несчастных> святых мучеников

1807

Зач.: каждому

1808

Зач.: всему тому

1809

Зач.: уголка

1810

Зач.: возвращаясь <идя теперь на своих длинных ногах>

1811

Зач.: с которым он и жил вместе

1812

Зачеркнуто: XII (12) Действительно все мысли Хаджи-Мурата были заняты одним: как выручить семью из-под власти Шамиля.

1813

Зач.: Хаджи-Мурат

1814

Зач.: об этом

1815

Зач.: о том, чтобы выкрасть его семью и вывести ее к русским

1816

Зач.: сделать

1817

Зач.: Ведено

1818

Зач.: выкрасть

1819

Зач.: ставил ему <требовал>

1820

Зач.: погибелью всего его семейства

1821

Зач.: не сомневался

1822

Зач.: поэтому

1823

Зач.: бросив

1824

Зач.: очевидно

1825

Зач.: и выхватив кинжал хотел

1826

Зачеркнуто: бросился

1827

Зач.: Тоска его мучала страшная и погода была подходящая к его настроению. Дул упорный холодный ветер. Он молился нынче уже три раза.

1828

Зач.: выкрасть

1829

Зач.: здесь

1830

Зач.: и отделиться от

1831

Зач.: и захватить его. Это одно

1832

Зач.: Магома. Кроме того, еще нужно было, чтобы удалось всё. Другое было то, чтобы

1833

Зач.: Говорить с Сафедином-нукером нечего было, с остальными тем менее.

1834

Зач.: Сафедин

1835

Зач.: Сафедин

1836

Зач.: Сафедин

1837

Зач.: зарезать этих собак казаков, которые ездили за ними и караулили их.

1838

Зач.: Хаджи-Мурату тоже хотелось, но в душе его боролись разные страсти; прежде всего его мучала злоба, зависть к Шамилю, повелевавшему и вместе с тем не джигиту <отд[аться]>

1839

Зач.: но ценившего его

1840

Зачеркнуто: завладевшему им через

1841

Зач.: через зад[нее]

1842

Зач.: Дверь в соседнюю комнату была открыта, там Сафедин точил кинжал и пел.

1843

Зач.: сел

1844

Зач.: Он знал эту песню и слушая повторял слова.

1845

Зач.: такая: догоняет на быстрых крыльях и ловит острыми когтями свою добычу белый ястреб. Он ловит ее и тут же с кровью сырую клюет ее. На резвых ногах догоняет, крепкими когтями рвет пестрый барс красного зверя.

Оставляет за собой Терек и переправляется на левый берег с храбрыми гихинскими наездникам смелый Хамзат.

1846

Зач.: <Дослушав песню, Хаджи-Мурат хотел войти, когда Сафедин> Тут Сафедин остановился, и Хаджи-Мурат услыхал равномерный свист клинка кинжала по камню. Кто-то точил кинжал.

1847

Зач.: было темно, только

1848

Зач.: клал бело зеленые <белые по[лосы]>

1849

Ошибочно не зачеркнуто: Курбан, далее зачеркнуто: Сафедин, Балта спали.

1850

Зач.: на полу кончая точить кинжал <глядел, лежа, на хозяина>

1851

Зач.: продолжал свое занятие

1852

Зач.: Сафедин

1853

Зач.: снял бешмет, оставшись в одной желтой шелковой рубахе, и расстелил бешмет на столе. Бешмет стукнул о стол.

1854

Зач.: стопочку

1855

Зач.: — Эти зашью, а больше некуда, — сказал Сафедин

1856

Зачеркнуто: своими коротко-пальцевыми <длинно> руками

1857

Зач.: Весь бешмет был прошит золотыми от груди и ниже пояса. Золотых было вшито 600 штук. Завтра поедем в горы.

1858

Зач.: и себе и молодцам и возьми хлеба и баранины. Сафедин вздрогнул и злобно улыбнулся, оскаля зубы.

1859

Зач.: Гомчаго, остановив свое занятие, радостно кивнул головой. Свист железа о камень прекратился и радостный

1860

Зач.: Всё будет, завтра, сказал он и, быстро встав, пошел к стене, на которой висело их оружие.

— Когда седлать будем?

— Я скажу.

1861

Зач.: Новашинского

1862

Зач.: и под конец

1863

Зачеркнуто: у брата на

1864

Зач.: кроме

1865

Зач.: Перед вечером в воротах <Один>

1866

Зач.: послышались

1867

Зач.: почти плясовую

1868

Зач.: и показалась пехота и артиллерия

1869

Зач.: с тем, чтобы выйти навстречу тому

1870

Зачеркнуто: как фурия

1871

Зач.: и советовали

1872

Зач.: жидкой грязи

1873

Зач.: звуки

1874

Зач.: большого количества

1875

Зач.: кружил по кустам

1876

Зач.: и стал дожидаться

1877

Зач.: дожидаться утра и тогда пробиться там, где меньше народа и где скорее можно попасть на дорогу.

1878

Зачеркнуто: сели в <углубление> яму.

1879

Зач.: Тогда стрельба со стороны Карганова затихла.

1880

Зач.: впереди

1881

Зач.: Будет, Хаджи-Мурат, сдавайся, — закричал Карганов

1882

Зач.: никто не шел, и все

1883

Зач.: И тот, выхватив шашку, бросился в кусты

1884

Зач.: Хаджи-Мурат был уже три раза ранен — в ухо, которое ему отстрелили, в плечо и ногу.

1885

Зач.: подпорки <подсошки>

1886

Зач.: в Гаджи Агу, выдвинувшегося

1887

Зачеркнуто: <Но несмотря на> Мирные остановились и стали спешиваться. <И скоро по деревьям около Хаджи-Мурата> Стрельба продолжалась, и по телам лошадей <стали шлепать> и по сучьям шлепали пули и визжа пролетали пули. Хаджи-Мурат, спрятавшись за лошадь, заряжал и <бил с подсошек только тогда, когда он был уверен, что не промахнется> не переставая стрелял <редко> не промахиваясь.

1888

Зач.: кроме Сафедина стреляли редко <не целились и> выстрелы их не <ранили, но Хаджи-Мурат и Сафедин> были так метки

1889

Зач.: ему винтовку

1890

Зач.: Сафедин стрелял

1891

Зач.: спокойно стрелял

1892

Зач.: своего мюршида

1893

Зач.: и через лошадь целились старательно. И потому и представляли цель и по ним били. В первого попали в Сафедина в ухо. Он завязал себя платком.

1894

Зач.: потом пуля попала Хаджи-Мурату в руку ниже плеча <Хаджи-Мурата сначала ранило>

1895

Зач.: выхватил из кармана.

1896

Зач.: и поспешно заткнул себе дыру и

1897

Зач.: один из них

1898

Зач.: Хаджи-Мурату

1899

Зач.: выпуская свою пулю в того, кто предлагал ему сдаться. — Ну так пропадать вам, — закричал предлагавший сдаться. Но Сафедин уже целил в предлагавшего и убил его. Сафедин медленно, но не переставая стрелял и долго целился. Но скоро и Сафедин перестал стрелять. В то время, как он целил

1900

Зачеркнуто: чтобы они сдались, но

1901

Зач.: напасть

1902

Зач.: только крикнул своим двум, чтобы они взяли

1903

Зач.: патроны

1904

Зач.: один из двух

1905

Зач.: хозыри и подал их Хаджи-Мурату. Так продолжалось еще минут десять. Один из двух оставшихся, кроме Хаджи-Мурата.

1906

Зач.: руку

1907

Зач.: стоная сидел и перестал стрелять. Другой

1908

Зач.: но не успевал

1909

Зач.: перебегая от дерева к дереву.

1910

Зач.: Хаджи-Мурат еще заткнул себе рану в плече и в ноге и весь черный, в крови и пыли, то ложился за лошадь заряжая, то поднимался, наводил ружье и стрелял.

1911

Зач.: голову, оторвав ухо и часть щеки.

1912

Зач.: поднялась голова окровавленная

1913

Зач.: <и с кинжалом> Но остальные были так

1914

Зач.: <пробила грудь Хаджи-Мурата. Он> ударились в тело

1915

Зач.: Одна попала в золотой на груди, другая в живот и третья в <сере> шею.

1916

Зачеркнуто: спросил его

1917

Зач.: окружил их и решил дожидаться утра

1918

Зач.: услы[хал] шаги

1919

Зач.: решил пробираться через <милиционеров> них

1920

Зач.: садиться на лошадей

1921

Зач.: ударилась в сук

1922

Зач.: лошадей и людей. Хаджи-Мурат и его нукеры рассыпались по кустам и стали отстреливаться и с первых выстрелов ранили одного человека. На выстрелы Хаджи-Мурата и его нукеров защелкали десятки ружей, но все были так далеко и <выстрелы> стреляли из такой дали.

1923

Зач.: она

1924

Зачеркнуто: выбрались между тем в кусты

1925

Зач.: и сели в нее

1926

Зач.: Потом стрельба вдруг затихла, и Карганов, подъехав к кустам, громко закричал.

1927

Зач.: сдавайся, Хаджи-Мурат, отдайся на милость князя. А то погибнешь.

1928

Зач.: а ему было всё равно умереть

1929

Зач.: вдруг

1930

Зач.: страшная

1931

Зачеркнуто: из за лошади он

1932

Зач.: Но потом он перестал и это чувствовать.

1933

Зач.: Ахмет-Хан

1934

Зачеркнуто: случаем

1935

Зач.: кавказ

1936

В подлиннике сквозь переправлено на: скрозь

1937

Зачеркнуто: взглянул на свою памятную записку.

1938

Зач.: еще о поляке Росоловском, оскорбившем офицера

1939

Зач.: Павлович

1940

Зач.: дело

1941

Зачеркнуто: не только

1942

Отчеркнуто с надписью на полях: пр[опустить]

1943

Зач.: в особенности после своего знакомства с Хаджи-Муратом и дружбы с ним.

1944

Зачеркнуто: на Сайдан

1945

Зачеркнуто: знаменитый бегун, прыгун и стрелок и вместе с тем

1946

Написано поверх: 28

1947

Зачеркнуто: военный министр.

1948

Зач.: повез его вместе с

1949

Зач.: к государю Николаю Павловичу. Тщеславный, хитрый, как все ограниченные люди, и безнравственный, самоуверенный выскочка Чернышев, подлостью сделавший карьеру и захвативший имение

1950

Зач.: блестя[щее]

1951

Зач.: рядом обманов, лжи, подлостью

1952

Зач.: не мог не ненавидеть

1953

Зач.: в своем роде благородного

1954

Зач.: всегда радовался случаю уронить его во мнении государя. Распоряжение же о Хаджи-Мурате Воронцова

1955

Зач.: Как трудился для этого Чернышев был вполне убежден все те

1956

Зач.: Воронцов

1957

Зач.: как стар[ался]

1958

Зач.: Чернышев вышел на

1959

Зач.: саней запряженных

1960

Зач.: Миновав часовых, ординарца и флигель-адъютанта

1961

3ач.: в бобровой <он> шинели

1962

Зач.: и охорашивая свои

1963

Зач.: и усы

1964

Зач.: золотые

1965

Зачеркнуто: Он взял подмышку портфель и остановился у двери. Дверь отворилась и вслед за вышедшим из

1966

Зач.: У двери

1967

Зач.: вошел к государю

1968

Зач.: Император

1969

Зач.: Павлович

1970

Зач.: уже не наверху, а

1971

Зач.: в которой стояла его кровать с, — как он думал, — знаменитым, как наполеоновская шляпа, плащом. Сам он в мундире своего полка, он ехал на смотр, сидел за

1972

Зач.: которой всегда лежал его

1973

Зач.: его

1974

Зач.: заложенным бумагами

1975

Зач.: стеклянным и тупым взглядом

1976

Зач.: сидел за столом отки[нувшись]

1977

Зач.: И всегда тусклые глаза Николая

1978

Зач.: было обрюзгшее и глаза его и всегда тусклые

1979

Зач.: и под ними были синеватые подтеки. Грудь его, сливающаяся с брюхом, была перетянута и вместе с животом выпячивалась из под мундира. Всё лицо говорило об усталости. Он, как и всегда, встал и нынче со светом, вытерся льдом и сделал свою обычную прогулку вокруг дворца, но чувствовал себя вялым и усталым, так как заснул только в два часа ночи.

1980

Зач.: в 12-м часу ночи, вернувшись из маскарада, где

1981

Зач.: был

1982

Зачеркнуто: прохаживался под руку с женской маской. Он пошел не спать, а на свидание с двадцатилетней девушкой, дочерью шведки Копервейн, которая уже несколько раз в маскараде интриговала его и так пленила

1983

Зач.: гостями сторо[нившимися]

1984

Зач.: что он назначил ей свидание

1985

Зач.: Она пришла и была еще милее без маски. Получив всё, что ей нужно было: обещание дать место ее матери и пенсию себе, она во втором часу через ту же заднюю

1986

Зач.: невинной

1987

Зач.: ушла от него

1988

Зач.: Николай Павлович

1989

Зач.: он уже более часа сидел

1990

Зач.: проведя

1991

Зач.: и слушал доклад

1992

Зач.: которому он велел выдавать пенсию госпоже Копервейн

1993

Зач.: на докладах которого он положил две резолюции. Теперь очередь была за военным министром. Длинное с взлизами над зачесанными височками и полукруглыми бакенбардами с длинным носом лицо.

1994

[похождения,]

1995

Зачеркнуто: физиче[ской]

1996

Зач.: было еще дело

1997

Зач.: и другие бумаги

1998

Зач.: и он передал их Чернышеву. На полях были резолюции

1999

Зач.: резолюциями

2000

Зач.: «Наредить строжайшее следствие»... значилось на первом. «Разместить в Белостокской губернии» <на втором, на третьем> На последней резолюции о студенте было написано:

2001

Зач.: Действительно он устал

2002

Зач.: он умел

2003

Зач.: поручаю

2004

Зач.: третье дело

2005

Зачеркнуто: осоловелыми

2006

Зач.: Павловича

2007

Зач.: неизменное и

2008

Зач.: и всегда

2009

Зач.: Так он решил вопрос о студенте, который должен был быть прогнан сквозь двенадцать тысяч. Так он решил еще нынче утром вопрос о двух миллионах <государственных крестьян, которых он присвоил себе> конфискованных, принадлежавших казненным и сосланным полякам, крестьян, приказав перечислить их из государственных в удельные, <не забыв при этом написать генерал-губернатору держать это дело в тайне, чтобы не дать повода всяким вралям ложно перетолковывать это благодетельное для крестьян распоряжение.>

2010

Зач.: более

2011

Зач.: Хаджи-Мурате и вообще о кавказской войне. О Хаджи-Мурате он решил, что выход Хаджи-Мурата означает только то, что его, Николая Павловича, план войны на Кавказе уже начинает приносить свои плоды.

2012

Зач.: <и полк он велел переименовать в Нежинский>

2013

Зач.: выказав

2014

Зач.: отдался русским очевидно

2015

Зач.: другой, чем теперь

2016

Зач.: он должен бы был забыть.

2017

Зачеркнуто: говорить, что план его состоял в медленном

2018

Зач.: по крайней мере, что он не одобрил этот

2019

Зач.: подлость

2020

Зач.: наивно верил, что ему стоит только помолчать и подумать, и первая мысль, которая взбредет в его ограниченную и одурманенную голову, и будет священная истина, продиктованная ему самим Богом. Кроме того он, кажется, первый из русских царей выдумал для удобства самовластия и самодержавия прятаться, когда это нужно, за закон, который он сам же устанавливал, и, когда нужно нарушить

2021

Зач.: <В половине 10-го> Было 12 часов, когда два великолепных орловских рысака, запряженные в парные сани, остановились у большого

2022

Зач.: закутанный

2023

Зач.: и сняв шинель

2024

Зач.: он оправил

2025

Зач.: свои крашенные

2026

Зач.: и

2027

Зачеркнуто: <в приемную> <В предшествующей комнате он, поздоровавшись с флигель-адъютантом, спросил у флигель-адъютанта, кто у государя. У государя был министр внутренних дел. Чернышев присел к столу и

2028

Зач.: сидел

2029

Зач.: и узнав, что у него

2030

[Ну,]

2031

[Государь только что вернулся. Я доложу о вас,]

2032

Зач.: дверь

2033

Зач.: министр внутренних дел Чернышев, поздоровавшись с ним, встал и, сказав с ним несколько слов, вошел в комнату государя.

2034

Зач.: и

2035

Зач.: маленьких

2036

Зач.: под сводами, кабинете и спальней

2037

Отчеркнуто с надписью: пр[опустить]: — Дверь в спальню была открыта и виднелась железная кровать с тонким тюфяком и на ней старый плащ. Николай не позволял заменить старый плащ новым, говоря, что как у Наполеона была его шляпа, так у него плащ.

2038

Зач.: В кабинете же был большой, покрытый зеленым сукном, письменный стол, несколько кресел и небольшой <стол> шкап.

2039

Зач.: мундире с эполетами.

2040

Зач.: смотрел стеклянным, глупым и неподвижным перед собою

2041

Зач.: лицо его <Ник> <с ожиревшими щеками>

2042

Зач.: более обыкновенного

2043

Зач.: Николай в этот день встал усталый и вялый, как и обыкновенно, в 7 часов.

2044

Зачеркнуто: вчера

2045

Зач.: он

2046

Зач.: и главное неизвестностью

2047

Зач.: которая

2048

Зач.: и

2049

Зач.: Николая

2050

Зач.: и

2051

Зач.: Нынче

2052

Зач.: опять

2053

Зач.: как и многие тогда, отчасти

2054

Зач.: отчасти захотела

2055

Зач.: императора

2056

Зач.: и прелесть

2057

Зач.: как высшего счастья и почета

2058

Зач.: чего страстно желали и не достигали <что должно бы представлять высшее несчастье и позор> <и она достигла того>

2059

Зач.: нашел <русскую>, белокурую, белую шведку еще милее без маски, чем в маске.

2060

Зач.: от него

2061

Зач.: она ушла от него через ту же лестницу и маленькую дверь, по которой она вошла.

2062

Зач.: еще

2063

Зач.: 2

2064

Зач.: сделав свою прогулку.

2065

Зач.: После прогулки он по обыкновению пошел к императрице. Николай был вполне уверен, разделяя грубые понятия того дурного общества людей, среди которых он жил, что такие шалости, как нынешняя, не представляли ничего безнравственного и не могли мешать хорошей,

семейной жизни. Поздоровавшись с императрицей и с детьми, он позавтракал в кругу императрицы и ее приближенных и, пожаловавшись на головную боль, скоро ушел к себе. В это утро был доклад сначала министра двора, потом министра внутренних дел. Когда министр внутренних дел вышел, Николай <Николай чувствовал себя слабым после ночного похождения и> с грустью подумал о том, что он теперь уже не так переносит такие ночные похождения <такие увлечения>, как переносил их встарину, и ему жалко стало себя, своей убывающей силы. Когда министр внутренних дел ушел, Николай <Он> набрал воздуха, выпятил грудь, желая подбодриться, но это не помогло ему.>

2066

Зачеркнуто: дворцового

2067

Зач.: и <Гес> дочь Марии Николаевны и Екатерины Михайловны, которые подъехали к крыльцу,

2068

Зач.: делали всякие гадости, не давали ему покоя и заставили его одного так усиленно работать, что он преждевременно старится и теряет свои силы.

2069

«Ратудатели», очевидно, производное от немецкого: Der Rath geben — дать совет.

2070

Зач.: — те самые

2071

Зач.: все

2072

Зач.: — гнев

2073

Зач.: и увидал Николая, он

2074

Зач.: по выражению его лица

2075

Зач.: он

2076

Пропуск вследствие утраты листа.

2077

Зач.: Николай

2078

Зач.: всё

2079

Зач.: доклада

2080

Зач.: в лицо

2081

Зачеркнуто: ты знаешь

2082

Зач.: Знаю

2083

Зач.: вихор он

2084

Зач.: Несколько удовлетворил уже

2085

Зач.: свои потребности зла, Николай

2086

Зач.: на этом держится всё общественное устройство. Ему интересно было только то, что он не ворует. <Он был вполне уверен в этом, хотя только недавно перевел в удел огромные государственные имения>

2087

Зач.: Да, брат.

2088

Зач.: Мои дела все, — сказал Чернышев, вставая и уступая место Долгорукому.

Третье дело было размещенье войск. Казалось, это дело никак нельзя было отнести к своей личности, но и тут Николай нашел эту связь

— Напиши Врангелю, что я полагаюсь на него. Он знает меня и поймет.

Когда дело дошло до донесения Воронцова о Хаджи-Мурате, Николай тотчас отнес выход Хаджи-Мурата к своей государственной мудрости.

— Видишь, как верно я предложил, что если мы будем только

2089

Зачеркнуто: подробнее

2090

Зач.: их

2091

Зач.: они должны будут покориться

О, да, — сказал Чернышев, хотя очень хорошо знал, что план постепенного разорения аулов Чечни, истребление их продовольствия и

2092

Зач.: сказал Николай

2093

Зач.: сказал Николай

2094

Зач.: их

2095

Зач.: и что

2096

Зач.: напротив говорил, что надо одним ударом уничтожить Шамиля, так что тогда, по его повелению была сделана несчастная

2097

Зач.: самое

2098

Зач.: ему

2099

Зач.: забыть про то

2100

Зач.: противоположный план решительного удара, исполнение которого была Даргинская экспедиция.

2101

Зач.: забывал

2102

Зач.: иногда когда ему казалось это

2103

Зачеркнуто: самомнение

2104

Зач.: считал себя выше здравого смысла и уже

2105

Зач.: действительность и логика должны сообразоваться с его поступками и словами.

2106

Зач.: Путанице этой в его мыслях содействовало то, что он один не только делал, что хотел, но составлял законы, которым должны были подчиняться <ему> все люди и которым будто бы подчинялся он сам. И он был уверен, что поступает по закону, тогда как закон он устанавливал сам и тотчас же изменял его, когда ему это было нужно, в корень все законы божеские и человеческие, и когда нужно делать вид, что, жалея о совершающемся, он не может изменить исполнение закона <Закон <особ> он употреблял затем, чтобы, совершая величайшие жестокости по своей воле делать вид, что не может не совершать> <он совершает их закон> Так он например в то время, как сам распорядился повешением пяти декабристов и сам подробно расписал, что и как должны делать войска и барабаны, его любимый музыкальный инструмент, — когда подведут пятерых казнимых к виселице и что тогда, когда наденут им мешок и что когда их повесят, <он говорил, что> он в это время с императрицей в церкви молился о тех, которых вешали, <по его приказанию и расчету. Когда же противоречие было уж слишком ясно, тогда он говорил, что он получает совет свыше и потому не может не следовать ему.>

2107

Зач.: Так и он заснул что-то, напиши ему, что я желаю этого. О Хаджи-Мурате ничего не пиши. Правда, что старик слишком возится с этим разбойником, но это не важно. Главное напиши.

2108

Зач.: Подождать

2109

Зач.: Пускай следит [за] ним

2110

Зач.: набегами

2111

Зач.: После Чернышева

2112

Зач.: Когда окончился доклад

2113

Зач.: генерале аудиторе Каменском, смягчившем наказание и судившемуся <за> в виду его продолжительной службы, в к<оторой> было зачтено его пребывание в дворянском полку <По> — На гауптвахту, — коротко сказал Николай.

2114

Зач.: о законе огранич..... Многоточие в подлиннике.

2115

Зачеркнуто: Отпустив и Бибикова,

2116

Зач.: Заме

2117

Зач.: строго наказать реда[ктора]

2118

Зач.: отпустил Долгорукого <он>

2119

Зач.: мущин

2120

Зач.: В б

2121

Зач.: укра<шенною>

2122

Зач.: милост

2123

Зач.: он не

2124

Зачеркнуто: к которому

2125

Зач.: где

2126

Зач.: приб

2127

Зач.: кре[постей]

2128

Зач.: и

2129

Зач.: тр[ебование]

2130

Зач.: же[лание]

2131

Зач.: не

2132

Зач.: И он почувствовал знакомое чувство ненависти ко всему миру.

Когда Чернышев вошел в кабинет вместе с Долгоруким, он

2133

Зач.: понял, что Николай

2134

Зач.: И

2135

Зач.: и Долгорукий

2136

Ошибочно не зачеркнуто: их

2137

Зач.: Прежде чем докладывать про кавказские дела и про Воронцова, надо было доложить старшие по очереди дела. Таким

2138

Зачеркнуто: но всё это было скучно ему.

2139

Зачеркнуто: пять

2140

Зач.: четыре человека

2141

Зачеркнуто: До зари оставалось недолго. Оставшееся время употребили на то, чтобы, развязав вьюки, достать лучшую <переменяли рваную> одежду, почистить

2142

Зач.: седла

2143

Зач.: лошадей

2144

Зач.: помолившись Богу остальное время.

2145

Зачеркнуто: еще в тот маскарад

2146

Зач.: когда

2147

Зач.: его любопытство и похоть

2148

Зач.: в царя, не видав его

2149

Зач.: отдаться ему. И

2150

Зачеркнуто: Но ни вытирание льдом, ни прогулка не освежили его.

2151

Зач.: Николай

2152

Зач.: позавтракал с

2153

Зач.: И позавтракал с нею и ее приближенными. Он гордился своей нравственной жизнью, и ему и в голову не приходило

2154

Зач.: могли препятствовать

2155

Зач.: Он даже впоследствии устроил мать этой хорошенькой шведки в гардероб императрицы.

2156

Зач.: и их воспитателями

2157

Зач.: императрице

2158

Зач.: он

2159

Зач.: Принимал

2160

Зач.: в своем кабинете

2161

Зач.: он уже не

2162

Зач.: как в старину

2163

Зач.: он

2164

Зач.: но это не помогло: в голове

2165

Зач.: новое

2166

Зач.: получить на оставленные у него дела резолюции

2167

Зач.: о следствии над обличенными в воровстве провиантскими

2168

Зач.: Все эти дела лежали у него на столе уже с надписанными с грубыми орфографическими ошибками резолюциями

— Вот прочти, — сказал Николай, подвигая Чернышеву первое дело. На поле было написано: «сделать строжайшее следствие».

— Да, брат, видно в России один честный человек,

2169

Зачеркнуто: [на] который давал ему средство существования ему и его матери и малолетним сестрам

2170

Зач.: по мн

2171

Зач.: Николай выслушал и как будто задумался

2172

Зач.: Ваше Величество

2173

Зач.: всеми силами души, стараясь этой ненавистью (которая в его глазах была только государственной мудростью) покрыть все те погубленные им жизни человеческие, виновные только в том патриотизме, во имя которого он убивал и мучал их

2174

Зач.: ненависть и он

2175

Зач.: осоловелыми

2176

Зач.: об офицере в Корсуне, у которого бежал арестант. Он велел разжаловать его без выслуги в рядовые, соблюдая, как он думал, необходимый закон, но, чтобы выразить свое великодушие, он прибавил: «определить на Кавказ, может выслужить».

2177

Зачеркнуто: очевидно очень довольный своим этим сочинением, <все твои три дела, первое>

2178

Зач.: так что хохол его затрясся

2179

Зач.: потом, открыв свой портфель

2180

Зач.: новые дела

2181

Зач.: провиантских

2182

Зач.: провиантских

2183

Зач.: несколько оживившись,

2184

Зач.: На этом деле было надписано: «Разместить в Белостокской губернии». В резолюции на третьем деле интерес был перенесен на себя.

2185

Зач.: Хаджи-Мурат перешел к нам, по его мнению, только потому, что исполнялся составленный им, Николаем, план медленного движения вперед.

2186

Зачеркнуто: осуществилось

2187

Зач.: медленно

2188

Зач.: То, что план, составленный им перед назначением Воронцова в 1845 году, был совсем не этот, а что

2189

Зач.: совершенно противоположный

2190

Зач.: 26

2191

Зач.: 30 <31> <1-го>

2192

Зач.: доставил донесение

2193

Зач.: <1-го января 1852> бывшему тогда военным министром

2194

Зач.: На другой день Чернышев с этим донесением и другими докладами в обычный час приема приехал в Зимний дворец. Чернышев рядом обманов, лжей, подлостей приобретал свое высокое положение и в особенности огромное состояние.

2195

Зачеркнуто: это

2196

Зач.: знал ту шутку Растопчина

2197

Зач.: в Государственном

2198

Зач.: когда

2199

Зач.: огромных

2200

Зач.: графа

2201

Зач.: ему, Александру Чернышеву, сказавшего, что надо отдать <Растопчин, намекая на то, что Чернышев, заседая в суде декабристов, всем влиянием своим старался потопить Захара Чернышева, сказал в Государственном совете, что надо отдать имение Захара Чернышева Александру Чернышеву на основании того>

2202

Зач.: к удивлению всех

2203

Зач.: почему он

2204

Зач.: он подл и гадок и презираем всеми, и потому старался держаться на самой большой общественной высоте, которой мог достигнуть и которая скрывала его подлость и гадость. Для того же, чтобы держаться на этой высоте, надо было не допускать до нее других. Воронцов был опасный соперник, и потому надо было не давать другим подняться на нее, или удержаться на ней. Кроме того, Чернышев знал, что Воронцов особенно презирал его, и потому он

2205

Зач.: то, что он велик и лучше многих

2206

Зач.: Воронцов особенно

2207

Зач.: Чернышеву

2208

Зач.: государя

2209

Зач.: войск

2210

Зач.: и почти истребленного

2211

Зачеркнуто: думал о том, как бы

2212

Зач.: Кроме того

2213

Зач.: и вообще

2214

Зач.: <опасная мера в связи с обычным потворством и слабостью Воронцова ко всем горцам> принятая Воронцовым только по его обычному вредному для дела потворству

2215

Зач.: со стороны

2216

Зач.: что Воронцов

2217

Зач.: По

2218

Зач.: было бы выгоднее и безопаснее отвезти Хаджи-Мурата в центр России.

2219

Зач.: искр[енности]

2220

Зач.: а что оставлять его там было опасно

2221

Зач.: всю

2222

Зач.: Государь в

2223

Зач.: в это утро <1-го> 2-го января Николай был особенно не в духе и не принял предложения Чернышева и

2224

Зач.: Он в утро

2225

Зач.: Николай был особенно не в духе и не принял предложения Чернышева и

2226

Зач.: Он не принял бы <от кого бы то ни было и тем более в это утро> только потому, что оно исходило от презираемого им Чернышева.

2227

Зач.: не в духе

2228

Зач.: <Судьба> Вся жизнь Николая

2229

Зачеркнуто: ложью

2230

Зач.: челове[коубийством]

2231

Зач.: Когда он родился

2232

Зач.: требовала

2233

Зач.: с увелич[ением]

2234

Зач.: оставались таки[ми]

2235

Зач.: и дошли после 27 лет царствования Николая до той степени, при [которой] и жизнь эта была глубоко несчастная и жалкая, несмотря на тот внешний блеск и величие, которыми она была окружена. Николай упорно <играл роль, которая ему казалась величественной, бессовестно и нагло утверждая при всяком случае> и бессовестно лгал, при всяком случае повторяя то, что он

2236

Зач.: даже

2237

Зач.: <стр> <что>

2238

Зач.: не хочет покидать своей счастливой семейной жизни

2239

Зач.: страстно желал

2240

Зач.: искал ее и <его присяга Константину> все его отказы <жил>

2241

Зач.: утвержденному завещанию

2242

Зач.: и по отказу, к[оторый]

2243

Зач.: ложь, никого из

2244

Зач.: долженствующая

2245

Зач.: должна была выставить мнимое благородство

2246

Зач.: себя

2247

Зач.: 25

2248

Зачеркнуто: никакого отдыха

2249

Зач.: занятия

2250

Зач.: — привязанности

2251

Зач.: наследник

2252

Зач.: не только

2253

Зач.: науки

2254

Зач.: Это было

2255

Зач.: удивлялся

2256

Зач.: тупом

2257

Зач.: когда

2258

Зач.: Духовная деятельность?

2259

Зач.: <Почти тоже> Была одна наука военная. Но эта была изучена

2260

Зачеркнуто: ло[гического]

2261

Зач.: Так что он <был не>, смутно сознавая все те преступления, которые он бесполезно совершил и совершал, у него не было ни в чем утешения и потому

2262

Зач.: беспокойно

2263

Зач.: гулять

2264

Зач.: что то

2265

Зач.: поднимавшееся изнутри

2266

Зач.: ст[радающих]

2267

Зач.: в сознании его жило

2268

Зач.: «Ну и пускай», или «хорошо»

2269

Зач.: «скверно». «Копервейн»

2270

Зач.: «Нет, не хорошо, совсем не хорошо, не надо так»

2271

Зач.: Бенк[ендорф]

2272

Зач.: Жизнь Николая

2273

Зач.: страдавшей от злых шуток Екатерины II, своей ненавидимой, распутной свекрови <распутная, ненавидимая невесткой, свекровь шутила над ней, говоря, что>

2274

Зач.: со[гласится]

2275

Зач.: престол

2276

Зачеркнуто: Рождение

2277

Зач.: здоровый

2278

Зач.: и презирают

2279

Зач.: то, что он подл и гадок.

2280

Зач.: уважение, которым Воронцов пользовался у

2281

Зач.: тон

2282

Зач.: он особенно ненавидел Воронцова и

2283

Зач.: но никак не мог

2284

Зач.: ему

2285

Зач.: Для этого

2286

Зач.: мог вытти

2287

Зачеркнуто: и воспользуется при нападении на нас тем, что он видел

2288

Зач.: который мог изменить судьбу Хаджи-Мурата

2289

Зач.: <Николай> Государь не принял <его> предложения Чернышева, а напротив одобрил распоряжение Воронцова, написав на донесении: «хорошее начало» <а одобрил распоряжение Воронцова, так что Хаджи-Мурат остался на Кавказе.>

2290

Зач.: не

2291

Зач.: в Тифлисе

2292

Зач.: и судьба Хаджи-Мурата

2293

Зач.: а иногда прямо то, что чувствовал

2294

Зач.: говорил: «Не позволяю, не хочу». Или говорил: «Да, да» или: «Ну что ж, ну что ж, так и надо».

2295

Зач.: или <повторял он> какую нибудь фамилию актрисы или танцовщицы

2296

Зач.: несчастлив

2297

Зач.: тем законом

2298

Зач.: с своей

2299

Зачеркнуто: Что велико перед людьми, то мерзость перед Богом, и такою ужасною мерзостью перед Богом было тогдашнее величие Николая.

2300

Зач.: и человекоубийством

2301

Зач.: Так что ложь и человекоубийство, с увеличением могущества Николая, не только не уменьшались, но даже не остановились на той степени, которой достигали, но постоянно увеличивались и увеличивались.

2302

Зач.: а это

2303

Зач.: и необразованный грубый

2304

Зач.: и потому не мог не желать, страстно желать царства

2305

Зач.: если и могла быть причиной смуты

2306

Зач.: его характера

2307

Зач.: которая делала его непоправимо, глубоко и одиноко несчастным.

2308

Зачеркнуто: Несмотря на всё то величие, которым он был окружен, Николай теперь после 27-летнего царствования был глубоко, непоправимо и одиноко несчастлив. Истинное счастье человека только в соответствии его жизни с тою волею, которая послала человека в жизнь, с волею Бога. Чем дальше расходится жизнь человека с волею Бога, законом жизни <от воли Бога, или закона жизни>, тем человек несчастливее.

2309

Зач.: того

2310

Зач.: Стараются ложью прикрыть свое отступление

2311

Зач.: Ложь служит показателем степени отступления человека от закона жизни.

<И потому, чем больше лжи в жизни человека, тем он несчастнее и тем больше, <болезненнее> живет в душе человека сложное сознание того, что есть в нем что-то, чего, как разлагающегося трупа, не надо касаться. Только вполне святые, не отступающие от воли Бога, могут быть совершенно свободны от лжи перед самими собою. В душе же простых есть всегда, хотя в самой малой степени, осадок нераспутанной, скрываемой от самого себя лжи. И чем больше этот осадок, тем человек несчастливей. Осадок этот был огромный в душе Николая.>

2312

Зач.: отступления

2313

Зачеркнуто: Человекоубийство вело к лжи. Ложь <же вела> к человекоубийству, человекоубийство для своего сокрытия требовало еще большей лжи. И ложь эта со всех сторон подсказывалась ему и признавалась за истину всеми окружающими его людьми.

2314

Зач.: Уверение его в том, что он не хочет царствовать, боясь тяжести власти, была другая еще более очевидная ложь.

2315

Зач.: который по своему браку на польке, по своему отказу и по акту, составленному Александром, не мог царствовать, было только играние роли и ложь, которая нужна была ему для выставления своего мнимого рыцарского благородства.

2316

Зач.: ограничить его власть

2317

Зачеркнуто: люди присягали ему, и до того часа, когда он лежал с отпуском грехов на голову, — были сплошным, неперестающим рядом преступлений.

2318

Зач.: Старшие сыновья ее, братья Николая

2319

Зач.: отняты у нее ее распутной свекровью. Теперь же у нее был опять сын, которого она уже решила не отдать великой блуднице, мужеубийце, незаконно занимающей место ее мужа. И это была большая радость, тем большая, что ребенок как

2320

Зачеркнуто: у матери

2321

Зач.: и после этого Марья Федоровна рожала только девочек. Николай был первый сын после 4-х дочерей, и это было большое счастье

2322

Зач.: для матери и потому

2323

Зач.: ребенком.

2324

Зач.: бе[лый]

2325

Зач.: сильный

2326

Зач.: подняла

2327

Зач.: не отняла этого ребенка от матери, как она сделала с первыми двумя.

2328

Зач.: прекрасный

2329

Зач.: Всё детство и отрочество Николая было такое же счастливое, как и детство. Убийство его отца когда

2330

Зач.: это убийство

2331

Зач.: играли

2332

Зач.: собирались

2333

Зач.: сказать им, что

2334

Зач.: сказала

2335

Зач.: отец их умер

2336

Зач.: и велела им обоим молиться вместе с нею

2337

Зач.: увидав

2338

Зач.: горе

2339

Зач.: бросился

2340

Зач.: значение

2341

Зачеркнуто: руку

2342

Зач.: Рождение Николая было радостью его матери, всё же детство его было его радостью. Он рос здоровый, сильный, беззаботный и свободный. В половине

2343

Зач.: всегда

2344

Зач.: взял ее

2345

Зач.: провел с нею, но, когда она ушла

2346

Зач.: он долго не мог заснуть, и знаменитый плащ, которым он покрывался, не дал ему успокоения.

2347

Зач.: он заснул только в 4 часа

2348

[Моя любовь к вам беспредельна... беспредельна,]

2349

Зачеркнуто: брата

2350

Зач.: Эти все были. <Он один>

2351

Зач.: Николай

2352

Зач.: вся эта

2353

[весь этот сброд.]

2354

Зач.: иными как

2355

Зачеркнуто: его отношение

2356

Зач.: упорно глядя на Чернышева. Чернышев знал, что Николай интересовался только тем, что относилось к нему лично, и что всякое дело было ему интересно только в той мере, в которой оно выставляло его, давало ему возможность играть роль величия

2357

Зач.: требованиям первого поставленного над ними генерала

2358

Зач.: и их народа

2359

Зач.: Да, он был великий злодей

2360

Зачеркнуто: зверем, которым он был

2361

Зач.: фарисей

2362

Зач.: который через других убил отца, за[бивавший]

2363

Зач.: зверя

2364

Зач.: то о своих высоких <любви к подданным, то о том>

2365

Зач.: Разве

2366

Зач.: утонченный

2367

Зачеркнуто: и с Евангелием

2368

Зач.: великий

2369

Зач.: Все они должны были быть такие

2370

Зач.: было деспотическое правление

2371

Зач.: были

2372

Зач.: эти деспоты. А для того, чтобы такие люди были, они должны были быть теми страшными злодеями, с так[ими] извращенными умами и закоченевшими сердцами, какими они были, чтобы они могли исполнять те ужасные дела, которые они призваны были совершать над людьми, находясь в этом положении. И такие люди были. И Николай был один из таких.

2373

Зач.: своею блестящею свитой

2374

Зач.: и удостоивал взглядом, кивком головы встретившихся ему дам и мущин.

2375

Зач.: ужасного

2376

Зач.: едва ли не

2377

Зач.: уничтожить рабство людей

2378

Зач.: а не подчиняться грубым поставленным над ними солдатам, требовавшим от них отречения от всего дорогого их сердцу и считавшегося самым святым и драгоценным.

2379

Зачеркнуто: крестьяне

2380

Зач.: Но как ни страшны были те физические страдания людей, причиной которых был этот один человек, страшнее, ужаснее всего было то огрубение нравов, то зачерствение сердец людских, то уменьшение любви, которое предсказывается в Евангелии и которое производил этот человек среди русского народа.

2381

Зач.: Он был, очевидно, виновник этого

2382

Зач.: не прикажи он, не засекли бы несчастного студента академии, не повесили бы Рылеева, Муравьева, Бестужева, не заперли бы в крепостях и не сослали бы на каторгу лучших людей России, не прогоняли бы сквозь строй, не ссылали бы на каторгу, не разоряли бы поляков, не засекали бы солдат. Если

2383

Зач.: Николая, как это было в деле несчастного студента

2384

Зач.: все-таки

2385

Зач.: был очевидно.

2386

Зач.: брат

2387

Зач.: Если и лучше был по душе, его

2388

Зач.: то не лучше он был по своим сумашедшим поступкам, приведшим его к плачевному концу. Конечно

2389

Зач.: хуже была

2390

Зачеркнуто: любившая только себя, свое глупое тщеславие и мерзкую старческую похоть.

2391

Зач.: и занятая

2392

Зач.: Не лучше был, конечно

2393

Зач.: Таковы

2394

Зач.: были

2395

Зач.: таков же был

2396

Зач.: ужасный развратник.

2397

Зач.: и злодей

2398

Зач.: таков был и едва ли не хуже всех был

2399

Зач.: великий восхваляемый Петр, который представлялся образцом для всех последующих царей.

2400

Зачеркнуто: вследствие той дисциплины, под влиянием которой он находится. Главное вследствие того, что

2401

Зач.: может быть добрым, нравственным человеком

2402

Зач.: казни

2403

Зач.: казни

2404

Зач.: офицер все таки легче может с делать это, чем солдат, он

2405

Зач.: в участии казни другого человека и не может быть нравственным человеком.

2406

Зач.: он безнравственнее, если принимает участие в ней

2407

Зач.: людей <казней>

2408

Зач.: самый безнравственный человек

2409

Зачеркнуто: кавказская

2410

Зач.: десятков

2411

Зач.: людей <солдат, которые нападали на>

2412

Зач.: уничтожали их средства пропитания

2413

Зач.: их жилища

2414

Зач.: управляющей 60 миллионами

2415

Зач.: ру[сских]

2416

Зач.: 56-летний

2417

Зач.: совсем

2418

Зач.: самоуверенный

2419

Зачеркнуто: Это было время, когда Николай смело и решительно подавлял всякое проявление просвещения: число студентов было ограничено, писать ни о чем нельзя было, за границу не пускали, и шпионы и агенты 3-го отделения доносили и ловили всех людей, желавших просвещаться.

2420

Зач.: а он считал глупостью

2421

Зач.: Всё же, что не сходилось с его властью и не нравилось ему, он считал глупостями и запрещал, как он запрещал носить усы или курить на улице. А для того, чтобы люди умели покоряться, нужны были

2422

Зачеркнуто: исполнил

2423

Зач.: сделал строгий выговор

2424

Подлинник — весь рукою С. А. Толстой.

2425

T. 59, стр. 132—133.

2426

T. 46, стр. 96.

2427

T. 8, стр. 44.

2428

T. 46, стр. 89—90.

2429

T. 62.

2430

H. H. Иванов, «У Л. Н. Толстого в 1886 г.» — «Лев Николаевич Толстой», Юбилейный сборник, М. 1928, стр. 199.

2431

«Русская мысль», 1913, 6, стр. 72.

2432

А. Л. Зиссерман, «Генерал-фельдмаршал князь А. И. Барятинский», т. I, стр. 198.

2433

В архиве В. В. Стасова записка не сохранилась.

2434

«Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка», изд. «Прибой», Л. 1929, стр. 172.

2435

Там же, стр. 174.

2436

Там же.

2437

Там же, стр. 176.

2438

«Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка», изд. «Прибой», Л. 1929, стр. 177.

2439

[преследует меня]

2440

Т. 84, № 698.

2441

Т. 84, № 699

2442

A. Л. Зиссерман, «Двадцать пять лет на Кавказе», т. I, стр. 340—342.

2443

«Международный альманах о Толстом», под ред. П. А. Сергеенко, 2-е изд., М. 1909, стр. 326.

2444

Ручная цветная панорама, вроде калейдоскопа.

2445

Дневник, запись от 21 марта 1898 г.

2446

«Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка», изд. «Прибой», Л. 1929, стр. 226.

2447

В. И. Немирович-Данченко, «Из прошлого», М. 1938, стр. 273.

2448

Т. 54, стр. 90.

2449

Там же, стр. 94.

2450

Там же, стр. 94.

2451

Там же, стр. 97.

2452

«Русское богатство», 1912, XI, стр. 208.

2453

Т. 54, стр. 293.

2454

Там же, стр. 299.

2455

Т. 73, стр. 228.

2456

H. H. Ге-младший.

2457

П. А. Буланже, «Как Л. Н. Толстой писал «Хаджи-Мурата» — «Русская мысль», 1913, № 6, стр. 79—80

2458

5 августа 1902 г.

2459

T. 54, стр. 308.

2460

Там же, стр. 309.

2461

А. Б. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», М. 1922, I, стр. 95.

2462

Т. 73, стр. 301.

2463

Т. 54, стр. 309—310.

2464

Выражение Толстого «расстряться» означает «запутаться», «застрять».

2465

Т. 54, стр. 134—135.

2466

T. 54, стр. 310.

2467

Там же.

2468

Там же.

2469

«Дневники С. А. Толстой», III, стр. 200.

2470

T. 54, стр. 310.

2471

Там же, стр. 311.

2472

«Сборник», вып. I, отд. IV, стр. 12.

2473

Там же, стр. 14.

2474

Там же, стр. 7.

2475

Там же, стр. 6.

2476

T. 59, стр. 150.

2477

Зиссерман, «Двадцать пять лет на Кавказе», II, стр. 131.

2478

T. 54, стр. 311—312.

2479

См. записку В. В. Стасову от 10 августа 1902 г. и письмо П. И. Бартеневу от 11 сентября 1902 г.

2480

Т. 73.

2481

Т. 54, стр. 312.

2482

Там же, стр. 313.

2483

T. 47, стр. 303.

2484

T. 46, стр. 91.

2485

В. П. Федоров, «Лев Николаевич Толстой на военной службе» («Братская помощь», 1910, № 12).

2486

Т. 54, стр. 313.

2487

T. 54, стр. 314.

2488

См. П. В. Долгоруков, «Петербургские очерки», М. 1934, стр. 212.

2489

«Современник», 1857, т. XI, отд. 1, стр. 231.

2490

T. 54, стр. 315.

2491

T. 73.

2492

Там же.

2493

T. 73.

2494

T. 54, стр. 316—317.

2495

Там же, стр. 317.

2496

Там же, стр. 139.

2497

Там же, стр. 136.

2498

T. 73.

2499

T. 54, стр. 140.

2500

«Ежедневник» C. A. Толстой.

2501

«Дневники С. А. Толстой», III, стр. 204.

2502

T. 73.

2503

T. 54, стр. 282.

2504

T. 54, стр. 286.

2505

T. 88.

2506

T. 73.

2507

T. 54, стр. 325—326.

2508

Там же, стр. 149.

2509

T. 54, стр. 327.

2510

Там же, стр. 336.

2511

Там же, стр. 288.

2512

«Русская мысль», 1913, 6, стр. 80.

2513

«Русское слово», 1902, 14 декабря.

2514

«Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка», стр. 294.

2515

Вероятно, здесь описка, о чем догадался Стасов, пославший Толстому выписки конца 1851 г. и начала (января) 1852 г. См. письмо В. В. Стасова Толстому от 29 декабря 1902 г. — «Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка», стр. 299.

2516

«Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка», стр. 295—296.

2517

Т. 54, cтp. 329.

2518

Там же, стр. 330.

2519

T. 74.

2520

«Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка», стр. 299—301.

2521

Печатание записок было запрещено Александром II.

2522

[имея несвязанные руки,]

2523

[история интимной жизни.]

2524

Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой — «Толстовский музей», 1, СПб. 1911, стр. 378.

2525

«Ежедневник» С. А. Толстой от 7 февраля 1903 г.

2526

«Дневники С. А. Толстой», III, стр. 316.

2527

Т. 74.

2528

Т. 74.

2529

«Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка», стр. 303.

2530

Там же, стр. 303.

2531

[в минуты досуга.] См. тт. 74 и 88.

2532

T. 74.

2533

Там же.

2534

Т. 54, стр. 173.

2535

Т. 74.

2536

Т. 54, стр. 174.

2537

Там же, стр. 176.

2538

Т. 74.

2539

Там же.

2540

«Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка», стр. 306.

2541

Т. 54, стр. 177.

2542

Там же.

2543

T. 54, стр. 177.

2544

T. 88.

2545

«Сборник воспоминаний о Л. Н. Толстом», изд. «Златоцвет», М. 1911, стр. 93.

2546

T. 74.

2547

T. 54, стр. 178.

2548

Там же.

2549

T. 88.

2550

T. 54, стр. 181.

2551

«Дневники С. А. Толстой», III, стр. 22.

2552

T. 54, стр. 182.

2553

Т. 88.

2554

А. Б. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», I, стр. 117.

2555

Т. 54, стр. 190.

2556

«Лев Николаевич Толстой», Юбилейный сборник, М. — Л. 1928, стр. 376.

2557

Там же, стр. 384.

2558

«Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка», стр. З16.

2559

Там же, стр. 312—313.

2560

Там же, стр. 314.

2561

Там же, стр. 318—319.

2562

Там же, стр. 323—324.

2563

Там же, стр. 315.

2564

Т. 74.

2565

Там же.

2566

Т. 55, стр. 16.

2567

А. Ф. Кони, «На жизненном пути», т. I, стр. 3.

2568

Т. 75.

2569

T. 55, стр. 32.

2570

«Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка», стр. 345.

2571

С. Т. Семенов, «Воспоминания о Л. Н. Толстом», СПб. 1912, стр. 104.

2572

Сборник «Незабвенному В. В. Стасову», СПб. 1916, стр. 29.

2573

П. И. Бирюков, «Северные записки», 1913, август, стр. 123.

2574

«Сборник воспоминаний о Л. Н. Толстом», М. 1911, стр. 103.

2575

Список «противозаконных мест», составленный Главным управлением по делам печати (ГТМ).

2576

В. И. Ленин, Соч., изд. 4-е, т. 15, стр. 183.

2577

Всеволод Иванов, «Встречи с Максимом Горьким», изд. «Молодая гвардия», М. 1947, стр. 79.

2578

К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XVI, М. 1932, стр. 211.

2579

T. 59, стр. 132—133.

2580

В. И. Ленин, Соч., изд. 4-е, т. 15, стр. 183.

2581

Там же, стр. 184.

2582

Там же, т. 16, стр. 302.

2583

В. И. Ленин, Соч., изд. 4-е, т. 16, стр. 295.

2584

В. И. Ленин, Соч., изд. 4-е, т. 17, стр. 31.

2585

В. И. Ленин, Соч., изд. 4-е, т. 16, стр. 295.

2586

В. И. Ленин, Соч., изд. 4-е, т. 16, стр. 293.