# Письма. 1865 г.

Толстой Л.Н.

## Лев Николаевич Толстой. Письма. 1865


Государственное издательство

художественной литературы

Москва — 1953


Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»


Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY


Подготовлено на основе электронной копии 61-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной

Российской государственной библиотекой


Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru


Предисловие и редакционные пояснения к 61-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании


Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

## Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.


Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая


Перепечатка разрешается безвозмездно.

## ПИСЬМА. 1865


ПОДГОТОВКА ТЕКСТА И КОММЕНТАРИИ

М. А. ЦЯВЛОВСКОГО И

Н. Д. ПОКРОВСКОЙ

### 1865

#### 93. М. Н. Каткову.

1865 г. Января 3. Я. П.


М[илостивый] г[осударь], Михаил Никифорович!

Посылаю вам остальную часть той рукописи, которую я привозил тогда в Москву[1] и которая была у вас. То, что теперь у вас, включая и то, что теперь посылается, по-моему, составляет первую часть и, полагаю, выиграло бы, ежели бы было напечатано в одной книжке.

Вторая часть заключает в себе описание[2] [Шенграбенского] и Аустерлицкого сражения и, полагаю, будет такого же размера, как и первая. Она у меня написана и будет готова (ежели не случится чего-нибудь со мною особенного) к концу этого месяца. Я бы желал и находил бы лучшим — не для себя, — а для того, чтобы лучше товар лицом показать — напечатать всю первую часть в январьской книжке, а всю вторую в февральской книжке.[3] Но, разумеется, у вас есть свои соображения, и ежели вы найдете лучшим разделить первую часть, то нечего делать. Но в таком случае напишите мне, желаете ли вы иметь 2-ю часть в нынешнем году, т. е. нынешней зимой. — Оставлять ее до будущей осени мне было бы неприятно, так как я не умею держать написанное, не поправляя и не переделывая до бесконечности. Пожалуйста напишите мне, ежели вы желаете поместить вторую часть, то в каких месяцах? Ежели в мартовской и апрельской, то и мне это было бы очень удобно. —

Рукопись исчеркана, прошу меня извинить, но до тех пор, пока она у меня в руках, я столько переделываю, что она не может иметь другого вида. —

Французские письма[4] я перевел и, по-моему, можно не печатать перевода, но нельзя не печатать французский текст. Предисловие я не мог, сколько ни пытался, написать так, как мне хотелось. Сущность того, что я хотел сказать, заключалась в том, что сочинение это не есть роман и не есть повесть и не имеет такой завязки, что с развязкой у нее5 [уничтожается] интерес. Это я пишу вам к тому, чтобы просить вас в оглавлении и, может быть, в объявлении не называть моего сочинения романом.[6] Это для меня очень важно, и потому очень прошу вас об этом. — Корректуры, ежели возможно, пришлите мне. В две недели они могут обратиться.[7] —

Затем прощайте, жму вашу руку и желаю вам успеха в том деле, которое вам ближе всего к сердцу.

Уважающий и преданный

гр. Л. Толстой.


Печатается по рукописной копии (архив Каткова, тетрадь № 21). Впервые опубликовано в «Литературном наследстве», № 37-38, изд. Академии наук СССР, стр. 201—202. Год определяется упоминанием о «1805 годе», который начал печататься в 1865 г.; число проставлено в копии.


1 См. прим. 4 к письму № 68.

2 Далее в копии пропуск. Слово восстанавливается по содержанию и по первой публикации.

3 Первая часть романа была напечатана в двух книжках «Русского вестника» (№№ 1 и 2), а вторая была закончена Толстым лишь осенью 1865 г. (См. письмо № 140.)

4 Письма Жюли Карагиной и Марьи Болконской в ч. I романа (см. т. 9 настоящего издания, стр. 109—117).

5 Далее в копии пропуск. Слово восстанавливается по смыслу и по первой публикации.

6 Желание Толстого не было исполнено: в объявлениях «1805 год» везде назван романом.

7 Правкой корректур Толстой был занят в конце января, как писала об этом С. А. Толстая В. В. и Е. В. Толстым около 27 января.

#### * 94. И. И. Орлову.

1865 г. Января 8. Я. П.


Иван Иванович!

Я вас ждал самих на праздниках, надеясь переговорить о всех делах, но ни вас, ни письма нет больше месяца. Дела же, которые нужно кончить в Никольском, вы сами знаете, что очень важны. Не знаю, чему приписать ваше молчанье, и начинаю беспокоиться. Как можно скорее дайте мне знать:

1) продали ли вы хлеб, много ли и почем и заплатили ли опекунской и дохтуровский долги.[1]

2) распорядились ли помолом и отсылкой овса.

3) сколько остается хлеба и почем цены.

4) в каком положении скотина.

5) что колодезь и разверстание.[2] —

Пожалуйста, скорее как можно обо всем дайте знать; особенно же известите о долгах и уплате, так как эти дела очень важны.

Гр. Л. Толстой.

8 января 1865.


1См. письмо № 2, прим. 1 и 3.

2 В Ленинградском отделении Государственного центрального архива в фонде Главного выкупного учреждения сохранились относящиеся к 1865 г. копии материалов о разверстании земель, принадлежавших Толстому в Чернском уезде.

#### * 95. И. И. Орлову.

1865 г. Января 14. Я. П.


Иван Иванович,

Пишу вам второе и последнее письмо. Ежели на него не получу ответа, то значит с вами что-нибудь дурное случилось. — Я в большом беспокойстве. Порученные вам дела очень важны, и вы 2 месяца и на три письма оставляете меня без ответа. —

Гр. Л. Толстой.

14 января.


Год определяется сопоставлением с письмами №№ 94 и 96.

#### 96. И. И. Орлову.

1865 г. Января 22. Я. П.


Иван Иванович!

Очень рад, что ни в чем не могу упрекнуть вас. Поверьте, что я этого желаю не меньше, чем вы. Дело в том, что одно короткое, но очень важное письмо, к[отор]ое я вам писал из Москвы — пропало.[1] В письме я писал: продавайте хлеб по существующим ценам и платите долги. Теперь же мои распоряжения следующие: продайте хлеба ржи и овса (предоставляю вам решить чего больше) на 1200 р. и внесите их в уплату Дохтурову, в Совет и в Приказ. Недостающие деньги для полной уплаты рублей 700 у меня есть, и я пошлю их туда, куда это будет нужно, в одно время или хоть раньше ваших 1200. Пришлите мне черновую бумагу, при к[отор]ой бы я мог послать эти деньги. Или, что бы было лучше всего, приезжайте сами, запродав хлеб в Никольском. —

Вы мне слегка пишете про скотину, а я ей очень интересуюсь. Даете ли вы соли и теплое пойло, котились ли овцы, и содержите ли вы особенно отборных? —

У меня недостало нынешний год корма для скота, и я в первую оттепель намерен переслать к вам штук 15 скотин. Есть ли хорошее помещение? Посылаю вам четырех собак. Дайте им место в сарайчике, в котором велите переменить солому, а их держите на воле, когда они привыкнут. Одна гончая сука щенна от хорошей собаки, и ее получше велите кормить и поручите кому-нибудь, чтобы как можно лучше выкормить щенят. — Из лягавых при первом случае привезите или пришлите мне черного, большого с белыми отметинами кобелька. Из борзых особенно хороша пестрая Бланка, и ее прошу особенно беречь и соблюсти. На ваш вопрос о том, желаю ли я, чтоб вы писали мне ежемесячно, отвечаю: да. И ежемесячно же присылайте мне ведомости краткие денег и хлеба. До свиданья.

Гр. Л. Толстой.

22 января.


На конверте:

Его высоко[благородию] Ивану Ивановичу Орлову.


Впервые опубликовано, с неверной датой: «1870 годы», в «Красной нови», 1928, 9, стр. 210. Год определяется сопоставлением упоминания о долге Дохтурову в этом письме и в письме № 94.


1 Письмо неизвестно.

#### 97. А. А. Толстой.

1865 г. Января 18...23. Я. П.


Любезный друг Alexandrine. Много воды утекло с тех пор, как мы не видались и не переписывались с вами[1] — для меня очень хорошей и счастливой воды, в которой я и теперь плаваю — а мне всё так же, как и прежде, нужно знать, что вы иногда вспоминаете обо мне и любите меня, как и я вас. Уж не сердитесь ли вы на меня? Вся охота писать пропадает при этой мысли. А мысль эта приходит мне потому, что вы сказали старику Исленьеву,[2] что я писал вам, будто я перестал вас любить. Зачем вы это сказали? И этому старику. Я его не люблю. Что делают все ваши, что делаете вы? Такие ли же вы, как встарину в Швейцарии,[3] когда, помните, мы по случаю хорошей погоды всех так любили и находили такими добрыми, начиная от Строганова[4] и до Кетерера.[5] У меня и теперь бывает иногда хорошая погода в Швейцарии, в Ясной Поляне, в детской и в кабинете; бывает ли у вас? — Помните, я как-то раз вам писал, что люди ошибаются, ожидая какого-то такого счастия, при котором нет ни трудов, ни обманов, ни горя, а всё идет ровно и счастливо.[6] Я тогда ошибался. Такое счастье есть, и я в нем живу 3-й год. И с каждым днем оно делается ровнее и глубже. И матерьялы, из которых построено это счастье, самые некрасивые — дети, которые (виноват) мараются и кричат, жена, которая кормит одного, водит другого и всякую минуту упрекает меня, что я не вижу, что они оба на краю гроба, и бумага и чернила, посредством [которых] я описываю события и чувства людей, к[отор]ых никогда не было. На днях выйдет 1-я половина 1-й части романа 1805.[7] Скажите мне свое чистосердечное мнение. Я бы хотел, чтобы вы полюбили моих этих детей. Там есть славные люди. Я их очень люблю. Нынешнюю зиму мы особенно хорошо проживаем. Еще летом приехала сестра с своими двумя девочками, одной 15, другой 13 лет. Они у нас гостят большую часть времени. Что за прелесть девочки в этом возрасте, и хорошие и хорошенькие, как наши. — Мальчики нужны, от них ждут дела, и от этого они противны, а девочки (к[отор]ых кормить, как мужик сказал, за окно деньги кидать)8 никуда не нужны, особенно до 15 лет. От этого-то они всё поэзия. Я от этого и люблю, кажется, мою dimpled Таничку.[9] Впрочем, я хвалю племянниц не оттого, что у меня Швейцарская хорошая погода, а оттого, что они прелестны: чтó за любовь к маленьким детям, чтó за интерес ко всему хорошему. Их дневники — chef d’oeuvre.[10] От моих еще нет толку. Сережа только начал ходить один, и только теперь вся та игра жизни, которая до сих пор еще была не видна для моих грубых мужских глаз, начинает мне быть понятна и интересна. Что ваше дело Магдалин?[11] — Я страшно переменился с тех пор, как женился, и многое из того, что я не признавал, стало мне понятно и наоборот. Прощайте.

Хотел написать и забыл: на днях получили известие о смерти Валерьяна,[12] мужа сестры. Умер где-то один в Липецке. Ужасно жалко. Нет ничего хуже в смерти, как то, что когда человек умер, нельзя уж поправить того, что сделал дурного или не сделал хорошего в отношении его. Говорят: живи так, чтобы быть готовым всегда умереть. Я бы сказал: живи так, чтобы всякий мог умереть, и ты бы не раскаялся.


Впервые опубликовано, с датой: «январь 1865», в ПТ, №54, Год определяется упоминанием о смерти В. П. Толстого. Месяц и число устанавливаются по ответному письму А. А. Толстой от 29 января 1865 г. (ПТ, № 55).


1 Предшествующее сохранившееся письмо Толстого к А. А. Толстой относится к 1863 г. (см. № 26). Имеются сведения об одном письме 1864 г., на которое А. А. Толстая ответила 5 марта. См. ПТ, № 53.

2 А. М. Исленьев, дед С. А. Толстой.

3 О жизни Толстого в 1857 г. в Швейцарии см. тт. 47, 60 и «Воспоминания гр. А. А. Толстой» — ПТ, стр. 4—12.

4 Григорий Александрович Строганов (1824—1879). См. т. 47, стр. 321.

5 О Кетерере, содержателе пансиона, в котором жил Толстой в Кларане, см. тт. 47 и 60.

6 См. письмо Толстого от 18—20? октября 1857 г., т. 60, стр. 231.

7 См. прим. 3 к письму № 93.

8 Толстой имеет в виду народный рассказ о мужике, который на вопрос Петра I, куда он девает деньги, отвечал: «Деньги я на три части делю: во-первых, долг отдаю — отца и мать кормлю; во-вторых, в долг даю — сыновей кормлю, и в-третьих, в окно бросаю — дочерей рощу». Рассказ этот Толстой обработал для «Азбуки» (кн. II, стр. 37—38).

9 «Dimpled» — с ямочками на щеках. Здесь Толстой пишет о маленькой Татьяне Львовне.

10 [образцовое произведение.]

11 А. А. Толстая состояла попечительницей «Магдалинского убежища», основанного в 1853 г.

12 Валериан Петрович Толстой умер 6 января 1865 г.

#### 98. А. А. Фету.

1865 г. Января 23. Я. П.


Как вам не совестно, милый мой друг Фет, так жить со мной, как будто вы меня не любите или как будто все мы проживем Мафусаиловы года. Зачем вы никогда не заезжаете ко мне? И не заезжаете так, чтоб прожить два, три дня, спокойно пожить. Так хорошо поступать с другими. Ну, не увиделись в Ясной, встретимся где-нибудь на Подновинске.[1] А со мной не встретитесь на Подновинске. Я тем счастлив, что прикован цепями, составленными из детского жидкого, густого, зеленого и желтого г...., к Ясной Поляне. А вы свободный человек. А глядишь, умрет кто-нибудь из нас, вот как умер на днях Вал[ерьян] Петр[ович], сестрин муж, тогда и скажете: что это я, дурак, всё об мельнице хлопотал, а к Толстому не заехал. Мы бы с ним поговорили. Право, это всё не шутка. — Вы писали: «и оплеуха тут была»[2] и, верно, написали уже. Мне страшно хочется прочесть, но страшно боюсь, что вы многим значительным пренебрегли и многим незначительным увлеклись. Мне очень интересно.

А знаете, какой я вам про себя скажу сюрприз: как меня стукнула об землю лошадь и сломала руку, когда я после дурмана очнулся, я сказал себе, что я — литератор. И я литератор, но уединенный, потихонечку литератор. На днях выйдет первая половина 1-й части 1805 года. Пожалуйста, подробнее напишите свое мнение. Ваше мнение да еще мнение человека, к[отор]ого я не люблю, тем более, чем более я выростаю большой, мне дорого — Тургенева. Он пойметъ.[3]

Печатанное мною прежде я считаю только пробой пера и op[us’oм?] черн[овым]; печатаемое теперь мне хоть и нравится более прежнего, но слабо кажется, без чего не может быть вступление. Но что дальше будет — бяда!!!. Напишите, что будут говорить в знакомых вам различных местах и, главное, как на массу. Верно, пройдет незамеченно. Я жду этого и желаю. Только б не ругали, а то ругательства расстроивают ход этой длинной сосиски, которая у нас, нелириков, так туго и густо лезет. Прощайте, бывайте у наших. Вас от души любят. Мар[ье] Петровне мой поклон.

Я рад очень, что вы любите мою жену, хотя я ее и меньше люблю моего романа, а всё-таки, вы знаете — жена. Ходит. — Кто такой? Жена. —

23 января.

Приезжайте же ко мне. А ежели не заедете из Москвы с М[арьей] П[етровной], право, без шуток, это будет очень глупо.

Впервые опубликовано с пропусками в «Русском обозрении», 1890, 3, стр. 34—35. Пропущенные места опубликованы в ТТ, 3, стр. 136—137, и в Г, II, стр. 41—42. Полностью публикуется впервые. Год определяется упоминанием о смерти В. П. Толстого.


1 Подновинское (Новинский бульвар) — одно из мест в Москве, где устраивались народные гулянья.

2 По словам А. А. Фета, выражение это принадлежало старому ротмистру-охотнику и относилось к денщику, у которого кремневое ружье дало несколько осечек по сидящему перед ним зайцу. См. «Русское обозрение», 1890, 3, стр. 34. Письмо А. А. Фета, о котором упоминает Толстой, неизвестно.

3 Толстой часто употреблял подчеркивание вместо кавычек, выделяя таким образом чужие слова.

#### * 99. Т. А. Берс.

1865 г. Января 29. Я. П.


Таня! Большое и важное поручение. Достань и пришли мне программу экзамена на кандидата естественных наук. Это можно узнать и получить через Любимова.[1] Я сейчас только приехал из Пирогова, куда я уехал вчера с Сережей. Соня так мало мною занята, что и не заметила, что меня целые сутки дома не было. Прощай.

Датируется по письму С. А. Толстой, к которому является припиской.

Т. А. Берс отвечала Толстому: «Петя был у Любимова и говорит, что такой программы не существует и печатной нет, а профессора ее пишут сами и беспрестанно изменяют, и говорит, этого нельзя достать. В книжной лавке Улитина сказали то же самое».


1 Николай Алексеевич Любимов (1830—1897), с 1859 г. профессор физики Московского университета.

#### 100. Т. А. Берс.

1865 г. Февраля 20. Я. П.


Да, вот я и рассуждаю уж 2-й день, что очень грустно, оттого что на свете все эгоисты, из к[отор]ых первый я сам. Я не упрекаю никого, но думаю, что это очень скверно и что нет эгоизма только между мужем и женою, когда они любят друг друга.

Мы живем теперь 2 месяца одни одинешеньки с детьми, к[оторы]е первые эгоисты, и никому до нас дела нет. В Пирагове нас забыли и в Москве, думаешь, тоже. И сам понемножку забываешь.

Я не могу рассказать, что я хочу, но ты очень молода и потому, может быть, поймешь, а мне два дня всё это одно в голове. И особенно Феты навели меня на эту мысль. Как хорошо тому жить и с тем жить, кто умеет любить. Ты, пожалуйста, напиши (всё равно, правда ли, неправда ли), что ты нас любить для нас. Я Дорку[1] полюбил очень за то, что она не эгоистка. Как бы это выучиться так жить, чтоб всегда радоваться другому счастью.

Ты никому не читай, что я пишу, а то подумают, что я с ума сошел.

Я только проснулся, и в голове сумбур и раздраженье, как будто мне лет 15, и всё хочется понять, чего нельзя понять, и ко всем чувствуешь и нежность и раздражение.

Один огурец прошел. Через 6 огурцов мы тебя увидим.[2] Это очень хорошо.

Прощай, напиши нам поподробнее о себе. Хотя эта моя дичь и не стоит того.


Отрывок впервые опубликован в Б, II, стр. 63—64; полностыо, с датой: «1865 г. Февраль», в ПТС, I, № 57. Датируется по письму С. А. Толстой, к которому является припиской.


1 Собака Толстого (она же Ласка в романе «Анна Каренина»).

2 В переписке Толстых начала 1860-х гг. с семьей Берсов часто встречается счет времени огурцами. Огурец соответствовал одной неделе. Т. А. Берс 29 января 1865 г. писала: «Вот скоро масленица, там 7 огурцов, осьмой святая и весна».

#### 101. Т. А. Берс.

1865 г. Февраля 28. Я. П.


Пора, пора, милая Таня. Уж 3-й огурец — осталось 4-е. Спасибо за известие от Галицына.[1] Мне всё интересно. Но теперь не пишется, слишком много думается, и музыка слишком сильно действует. Весна приближается. Что твой голос?


Приписка к письму С. А. Толстой.

Впервые опубликовано Т. А. Кузминской в ее книге «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», III, стр. 46. Год определяется сопоставлением письма С. А. Толстой с ее записью в дневнике 25 февраля 1865 г. (см. «Дневники С. А. Толстой», I, М. 1928, стр. 84—85). Месяц и число поставлены на письме С. А. Толстой.


1 Т. А. Берс писала Толстому: «На коньках катается один Голицын мальчик, и он мне рассказывал, как его мать в восхищении от твоего романа».

#### * 102. Т. А. Ергольской.

1865 г. Марта 2...4. Я. П.


Посылаю Машеньке кучу писем, к[отор]ые давно у меня лежат. Я всё ждал от вас известий, но увы, вы, кажется, все забыли про наше существование, так что мне делалось грустно. До вчерашнего дня мы жили благополучно, но вчера утром у Сони вдруг сделались страшные боли внизу живота. Она, вы знаете, нетерпелива и труслива. Она кричала и была уверена, что выкидывает, послали за Анн[ой] Лаз[аревной] и в Тулу за М[арьей] И[вановной] и Преображенским.[1] Тут на беду приехал из Тулы Сережа[2] с Лонгиновым, понимаете как некстати. Прибавьте к этому, что накануне с Сережей сделалось ночью опять то же удушенье и сухой кашель, к[отор]ый был с ним два раза.

М[арья] И[вановна] с Преображенским приехали часов в 6, и оказалось, что у Сони сильная простуда и начало воспаления. Ей поставили ночью 20 пиявок, и теперь, т. е. нынче, она стала есть, боль утихла и ей лучше; однако она должна, не вставая с постели, лежать еще 4 дня. Я ее перенес вниз и пишу внизу. Сереже давали рвотного, но ему всё еще не совсем хорошо, всё кашляет и ноет. —

Дней 5 тому назад мы его отняли от дудки и пошло было хорошо, но теперь эта болезнь. Таня маленькая тоже кашляет, но всем здорова.

У нас всё гости, то Фет с женой, то Марков[3] с женой и сыном, то один, то Языков,[4] то Ал[ександр] Гр[игорьевич]5 и Келлер. В Москве всё благополучно. Анд[рею] Евстаф[ьевичу] лучше. Про вас я ничего не знаю. Даже Сережа, к[отор]ый б[ыл] вчера с Лонгин[овым], ничего не рассказал.

Н[аталья] П[етровна], Дорка ощенилась нынче, все гадости, и я всех кроме 2-х забросил. —

Прощайте, будьте здоровы и счастливы. —


Датируется сопоставлением с неопубликованным письмом С. А. Толстой к Т. А. Ергольской от 8 марта, в котором она писала о своем выздоровлении, об удушьях у сына Сергея и о том, что «уже 2 недели, как его отняли от дудки».

Письмо адресовано в Пирогово, где Т. А. Ергольская гостила у М. Н. Толстой.


1 Василий Герасимович Преображенский (1839—1887) — врач-акушер, доктор медицины. Был главным врачом Тульской больницы. См. некролог в газете «Врач», 1887, № 47.

2 С. Н. Толстой.

3 Евгений Львович Марков (1835—1903) — педагог и литератор. В 1859—1865 гг. был учителем, а потом инспектором тульской гимназии. Часто бывал в Ясной Поляне. Марковым написаны три статьи о педагогических взглядах Толстого.

4 Михаил Александрович Языков, управляющий питейно-акцизными сборами Тульской губ.

5 Александр Григорьевич Мичурин. См. о нем т. 83, стр. 284.

#### * 103. И. И. Орлову.

1865 г. Марта 10. Я. П.


Иван Иваныч,

Я получил обратно 7 серий и квитанцию, из которой видно, что ничего еще не уплачено. Спросите у вашего станового. Не украл ли он деньги? Да пришлите мне его расписки. —

Что вы мне не пишете?

Недоимки остается 1415 р.

Не принято 350 серий, и ваши 900 не получены.

Гр. Л. Толстой.

10 марта.


На конверте:

Его высокоблаг[ородию] Ивану Ивановичу Орлову. В Чернь. (Тульской губернии).


Год определяется сопоставлением с письмом № 104.

#### 104. Письмо к издателям.

1865 г. Марта 10. Я. П.


Более месяца тому назад посланы мною в Московскую сохранную казну проценты, кредитными билетами и сериями; последних было на 350 р. Через месяц получаю серии обратно при следующей бумаге: «Сохранная казна, зачислив присланные вами наличные деньги пятьсот двадцать девять рублей по займу вашему, серии, на триста пятьдесят рублей, препровождает при сем к вам обратно вместе с квитанцией, как непринимаемые в платеж по займам». Между тем я должен заметить, что с тех пор, как существуют серии, было плачено за это имение постоянно сериями.

Всем известно, что в настоящее время не только в нашем околотке, но и во всей России помещики чуть не на половину находятся под опекой один у другого за неплатеж процентов сохранной казне; всем известно, что на продающиеся за неплатеж имения не является покупателей. Вот при каких обстоятельствах сохранная казна не затрудняется возвращать назад бывшую уже у нее в руках уплату долга от очевидно несостоятельного кредитора.

Граф Лев Толстой.

10-го марта 1865 г.


Печатается по тексту, впервые опубликованному в «Московских ведомостях», 1865, № 58 от 16 марта, стр. 4.

В Дневнике Толстого 27 марта 1865 г. записано: «Глупость печатанья о сохранной казне — сильный урок» (т. 48, стр. 62).

#### * 105. Т. А. Берс.

1865 г. Марта 24. Я. П.


24 марта.

[С. А. Толстая пишет своей сестре о брате Толстого Сергее Николаевиче и его сестре Марии Николаевне. Толстой делает вставки между строк.]

...Вообще я Машеньку не долюбливаю. Напрасно. Всё это так кажется только, когда не в духе. А будет и было и будет всем вместе хорошо и весело, и Машинька очень много хорошего имеет. Она прескучная. Всё вздор. Сама не в духе.

Сережа очень тоже ее осуждает, и Левочка с ними согласен. Согласен, да не так. Она там хлопочет по своим делам и знать ничего не хочет. Неправда. В эту минуту Лева ушел по хозяйству, Сережа лежит читает, а я пишу. Теперь сумерки. Дети всё не совсем здоровы. Мы с Сережей всё мечтаем все ехать за границу, да так на диване и останемся. Прощай, целую тебя.

Соня.


Год определяется сопоставлением с записью в дневнике С. А. Толстой 23 марта 1865 г. (ч. I, стр. 88).

#### * 106. Т. А. Берс.

1865 г. Марта 29. Я. П.


Соня хотела отнять письмо, чтоб приписать мамаше, что она ее целует и любит, а я говорю, она это и без того знает. Я не верю, что ты была нездорова (это Анеточка[1] писала), это к тебе нейдет. Я нынче ездил на пчельник, выставлять пчел и без собак скакал за лисицей и перескакал ее в двух шагах. Белогубка[2] находится об тебе в меланхолии; а книги твои с подлыми (большей частью) романами для нас очень трогательны. Как только ты долго не пишешь, я не боюсь, что ты больна, а боюсь, что с тобой сделался какой-нибудь нравственный переворот, вследствие к[отор]ого ты уж не приедешь к нам, и для себя этого боюсь, а для тебя желаю. Что с нами в обществе поросят и ягнят и телят делать. Нам, старичкам конченным, это так.


Приписка к письму С. А. Толстой.

Год определяется сопоставлением с письмом С. А. Толстой к Т. А. Берс от 24 марта 1865 г. Месяц и число поставлены С. А. Толстой на ее письме.


1 Анна Карловна Юргенс, рожденная Зенгер, подруга С. А. Толстой.

2 См. прим. 6 к письму № 61.

#### * 107. Т. А. Ергольской.

1865 г. Марта 31. Я. П.


Как ни совестно, chère tante, а опять поступаю регулярно, как тот раз; сосчитав деньги, оказалось, что всех у меня 30 с чем-то, и потому посылаю вам половину. Как это люди делают, что имеют деньги, а я ничего не проживаю, и никогда нет. Ежели бы прежде не нездоровье Сони и детей, а потом распутица, то я бы приехал давно к вам. Теперь, как только выставлю пчел, так приеду к вам, хоть верхом, а то мы скоро совсем забудем друг друга. Прощайте, целую у кого какие следует части тела. —

[Далее письмо С. А. Толстой, к нему приписка рукой Толстого:]

Надпись самонужнейшее на письме заставило меня распечатать его с тем, чтобы решить, стоит ли того, чтобы посылать нарочного. Смотри же, дай рабе Филарете шкафчик и суднушко пожертвуй. —


Письмо написано, как видно из письма С. А. Толстой, в среду на страстной неделе, которая приходилась в 1865 г. на 31 марта.

#### * 108. А. А. Толстой. Неотправленное.

1865 г. Апреля 12. Я. П.


Как ни долго оставил я ваше славное, сильно обрадовавшее меня письмо[1] без ответа, я все-таки отвечаю. И знаете ли, почему я так долго не писал вам? Из ложного стыда. Мне очень интересно было знать ваше мнение о начале моего романа,[2] и мне казалось, что ежели вы молчите, то, значит, вам не понравилось; а ежели я напишу вам, — то как будто на[вя]зываюсь на из милости сказанное одобрение. И полагал, что (как кто-то сказал), что напечатанное сочинение есть письмо ко всем друзьям, и потому письмо за вами. Но это всё вздор, а жалко то, что я опять два месяца ничего о вас не знаю. — Когда вы писали ваше приглашение мне приехать, вы в душе знали, что это невозможно. Оно так и вышло, но все-таки я был рад: кроме того, что я был очень занят, что дети малы, и всякий переезд страшен, мы перед весной все переболели, начиная с меня и кончая грудной Таней. Теперь мы не только ожили, но задумали большую поездку заграницу в конце мая.[3] — Увидимся ли мы с вами? будете ли вы в Петербурге или на даче около этого времени? — Как бы было досадно, ежели бы как-нибудь разъехались. Где будет Прасковья Васильевна и ваши сестры и брат?[4]

Хотя я не читал еще сам в газетах, но все говорят, что наследник умер. Ежели это правда, то я воображаю, как это несчастье больно отразилось на вас, тогда как на меня, столь далекого от придворного политического мира, это известие очень тяжело подействовало. —


Печатается по копии. Местонахождение подлинника неизвестно. Датируется содержанием: наследник Николай Александрович, старший сын Александра II, о смерти которого пишет Толстой, умер 12 апреля 1865 г.


1 Письмо А. А. Толстой от 29 января 1865 г. (ПТ, № 55).

2 «1805 год».

3 Поездка эта не состоялась.

4 П. В. Толстая — мать А. А. Толстой, сестры — Елизавета, Софья, брат — Илья.

#### 109—110. С. А. Толстой два письма от марта — апреля 1865 г.

#### * 111. Л. И. Волконской.

1865 г. Мая 3. Я. П.


Очень рад, любезная княгиня, тому случаю, который заставил вас вспомнить обо мне, и в доказательство того спешу сделать для вас невозможное, т. е. ответить на ваш вопрос. Андрей Болконский — никто, как и всякое лицо романиста, а не писателя личностей или мемуаров. Я бы стыдился печататься, ежели бы весь мой труд состоял в том, чтобы списать портрет, разузнать, запомнить. Г-н Ахшарумов,[1] comme un homme de métier[2] и человек с талантом, должен бы это знать. Но как я сказал, в доказательство того, что я желаю сделать для вас невозможное, я постараюсь сказать, кто такой мой Андрей.

В Аустерлицком сражении, которое будет описано,[3] но с которого я начал роман, мне нужно было, чтобы был убит блестящий молодой человек; в дальнейшем ходе моего романа мне нужно было только старика Болконского с дочерью; но так как неловко описывать ничем не связанное с романом лицо, я решил сделать блестящего молодого человека сыном старого Болконского. Потом он меня заинтересовал, для него представлялась роль в дальнейшем ходе романа, и я его помиловал, только сильно ранив его вместо смерти. Так вот вам, любезная княгиня, совершенно правдивое, хотя от этого самого и неясное объяснение того, кто такой Болконский. Но он мне теперь еще приятнее, что подал случай написать вам и напомнить о себе и моей неизменной дружбе к вам и вашему семейству. Очень жалею, что Вы мало описали мне Ваших бывших пиндигашек.[4] Они мне дороги и милы и по родственной связи, которую я, стареясь, больше и больше ценю, и по воспоминаниям о бедном Саше[5] и о вас.

Пожалуйста, внушите им, чтобы они смотрели на меня не иначе, как на друга и родню. Целую вашу руку и желаю вам всего лучшего.

Ваш гр. Л. Толстой.

3 мая.


Отрывок впервые опубликован в ПТС, II, № 293. Год определяется упоминанием о выходе в свет первой части романа «1805 год».

Ответ на неизвестное письмо Л. И. Волконской, в котором она спрашивала Толстого, кто послужил прототипом Андрея Болконского.

Луиза Ивановна Волконская, рожд. Трузсон (1825—1890) — жена троюродного брата Толстого, Александра Алексеевича Волконского (1818—1865). Некоторые ее черты Толстой изобразил в «Истории вчерашнего дня» и в «Войне и мире» в лице «маленькой княгини» Лизы Болконской.


1 Николай Дмитриевич Ахшарумов (1819—1893) — беллетрист и критик. Им написана первая (если не считать заметок в «Русском инвалиде» и «Книжном вестнике») критическая статья о «1805 годе». Ахшарумов называет это произведение «очерком русского общества шестьдесят лет тому назад», относит его к числу «редких явлений в нашей литературе», сравнивает с «дождем во время засухи». Среди действующих лиц «1805 года» Ахшарумов больше всего останавливается на Андрее Болконском.

После выхода в свет отдельного издания «Войны и мира» Н. Д. Ахшарумов напечатал две статьи: «Война и мир. Сочинение гр. Толстого. 1—4 части» — «Всемирный труд», 1868, 4, стр. 25—64, и «Война и мир, ч. 5-ая» — там же, 1869, 3, стр. 55—72. В этих статьях Ахшарумов, отдавая дань художественному таланту Толстого, решительно осуждает его «отвратительную философию» и подвергает резкой критике характер кн. Андрея за отсутствие в нем цельности.

2 [специалист]

3 Аустерлицкое сражение и ранение кн. Андрея изображены в последних главах романа «1805 год», законченного Толстым лишь в начале ноября 1865 г.

4 Пиндигашками Толстой называл в их детстве сыновей Л. И. Волконской, Алексея, Сергея и Николая.

5 Александр Алексеевич Волконский умер 2 апреля 1865 г.

#### 112. A. A. Фету.

1865 г. Мая 16. Я. П.


Простите меня, любезный друг Афанасий Афанасьич, за то, что долго не отвечал вам. Не знаю, как это случилось. Правда, в это время было больно одно из детей, и я сам едва удержался от сильной горячки и лежал 3 дня в постели. Теперь у нас всё хорошо и даже очень весело. У нас Таня,[1] потом сестра с своими детьми, и наши дети здоровы и целый день на воздухе. Я всё пишу понемножку и доволен своей работой.[2] Вальдшнепы всё еще тянут, и я каждый вечер стреляю по ним, т. е. преимущественно мимо. Хозяйство мое идет хорошо, т. е. мало тревожит меня, — всё, что я от него требую. — Вот всё про меня. На ваш вопрос упомянуть о Ясной Поляне — школе, я отвечаю отрицательно. — Хотя ваши доводы и справедливы, но про нее (Я. П. журнал) забыли, и мне не хочется напоминать, не потому, чтобы я отрекался от выраженного там, но, напротив, потому, что не перестаю думать об этом,[3] и, ежели бог даст жизни, надеюсь еще изо всего этого составить книги, с тем заключением, к[отор]ое вышло для меня из моего 3-х-летнего страстного увлечения этим делом. Я не понял вполне то, что вы хотите сказать в статье, которую вы пишете;[4] тем интереснее будет услышать от вас, когда свидимся. — Наше дело землевладельческое теперь подобно делам акционера, который бы имел акции, потерявшие цену и не имеющие хода на бирже. Дело очень плохо. Я для себя решаю его только так, чтобы оно не требовало от меня столько внимания и участия, чтобы это участие лишало меня моего спокойствия. Последнее время я своими делами доволен, но общий ход дел, т. е. предстоящее народное бедствие голода[5] с каждым днем мучает меня больше и больше. Так странно и даже хорошо и страшно. У нас за столом редиска розовая, желтое масло, подрумяненный мягкий хлеб на чистой скатерти, в саду зелень, молодые наши дамы в кисейных платьях рады, что жарко и тень, а там этот злой чорт голод делает уже свое дело, покрывает поля лебедой, разводит трещины по высохнувшей земле и обдирает мозольные пятки мужиков и баб и трескает копыты скотины и всех их проберет и расшевелит, пожалуй, так, что и нам под тенистыми липами в кисейных платьях и с желтым сливочным маслом на расписном блюде — достанется. — Право, страшная у нас погода, хлеба и луга.

Как у вас? Напишите повернее и поподробнее. Боткин[6] у вас, пожмите ему от меня руку. Зачем он ко мне не заехал! Я на днях еду в Никольское еще один без семьи и потому не надолго и к вам не приеду; но то-то хорошо было, коли бы в это же время судьба принесла вас к Борисову.

Кланяюсь от себя и от жены Марье Петровне. Мы в июне намерены со всей семьей переехать в Никольское — тогда увидимся[7] и я уже наверное буду у вас. —

Что за злая судьба на вас! Из ваших разговоров я всегда видел, что одна только в хозяйстве была сторона, которую вы сильно любили и к[отор]ая радовала вас, — это коннозаводство, и на нее-то и обрушилась беда. Приходится вам опять перепрягать свою колесницу и юхванство перепречь из оглобель на пристяжку; а мысль и художество уж давно у вас п[е]реезжены в корень. Я уж перепрег и гораздо покойнее поехал. —


Впервые опубликовано, с пропуском слов: «и всех их проберет» и присоединением в конце двух фраз из письма Толстого к Фету от 7 октября 1865 г., в «Русском обозрении», 1890, 3, стр. 41—43. Датируется на основании пометки на письме, сделанной С. А. Толстой: «16 мая 1865 г.».


1 Т. А. Берс.

2 Роман «1805 год».

3 О том, что Толстой не переставал интересоваться вопросами педагогики, свидетельствуют записи в его Дневнике 1865 г. от 10 апреля и 26 сентября (см. т. 48, стр. 62 и 63).

4 Какую статью писал Фет, неизвестно.

5 В 1865 г. в Тульской губ. был сильный неурожай. См. об этом «День», 1865, № 44 от 13 ноября, статью П. Громова.

6 Василий Петрович Боткин. О нем см. т. 60.

7 Толстые уехали в Никольское 26 июня и пробыли там, с поездками к М. Н. Толстой в Покровское и к соседям, до 12 октября. А. А. Фет с женой приезжал к ним 16 июля.

#### 113. С. А. Толстой от 19? мая 1865 г.

#### * 114. Н. В. Лихареву. Черновое.

1865 г. Мая 20. Я. П.


Милостивый государь

Николай Владимирович!

Обращаюсь к вам с просьбой не столько по праву непродолжительного и давнишнего знакомства, сколько по известной мне репутации вашей прямого и благородного человека и даже уверен, что, как ни странна бы показалась моя просьба другого рода человеку, вами она будет исполнена, насколько это находится в вашей власти.

Вы знаете, о чем я хочу просить вас — о векселе, который вы имеете на имение покойного зятя.[1]

Надеюсь, что вы обо мне достаточно хорошего мнения, чтобы предполагать, что женщина (какая бы она ни была), пожертвовавшая всем для покойника, с детьми, без положения в обществе,[2] по моему мнению, должна быть обеспечена так же, как и он и его дети. Ежели бы этого не было сделано, то, поверьте, что я первый, насколько это было бы в моей власти, позаботился исправить это. Доказательством искренности этого может вам служить то, что я поссорился было с сестрой, восставая против ее намерения оспаривать все векселя. (К несчастью, это был напрасный труд.)

Но между тем, чтобы обеспечить ту женщину и тех детей, и тем, чтобы в пользу незаконных детей расстроить состояние законных — есть большая разница. А между тем, положение именно такое. У моего племянника и племянниц (скоро студента и скоро невест) — 3000 дохода, колеблющегося, неверного, как все доходы в наше время, 8000 долга, никаких ресурсов кроме этого, и они выросли уж, воспитаны, как графы и графини Толстые. —

Я уверен, что покойный зять и ваш друг не хотел бы этого. Выдавая векселя, он не рассчитывал на проценты, не рассчитывал на неизбежную беспомощность женского управления, и вообще последнее время — больной, отдаленный от своих законных детей и подпавший влиянию той женщины, он сделал больше того, что сам хотел.

Зная его серьезный и честный взгляд на семейные отношения, я убежден, что он в спокойные и светлые минуты не сделал бы того, что он сделал, т. е. не обделил бы законных детей в пользу незаконных. Впрочем, вы, как друг его и видевший его последнее время, знаете это лучше меня.

Как бы дело ни было формально обставлено, сущность его, по моему мнению, такова:

Вы — душеприказчик, друг, человек, пользующийся полной доверенностью покойного, и тот, кому поручено сделать раздел между теми и другими. —

Положа руку на сердце, как благородный человек, взвесив всё, скажите, добросовестно ли сделан раздел? Спросите себя: исполняя все формальности, получая все деньги с процентами, даже не принимая свидетельства по номинальной цене (так следует) и запутав совершенно тем дела малолетних, лишив их возможности привычной жизни, в самую дорогую пору юности, поступите ли вы справедливо и исполните ли главное желание вашего друга, который не предвидел всех тех обстоятельств, которые я выставляю вам, в ту минуту, как делал свои распоряжения.

От вас зависит сделать истинно справедливое и благородное дело и доказать, что выбор вас покойным был справедлив.

Сделайте по совести раздел, который находится в вашей власти.

Вот о чем я прошу вас. И чего я вполне ожидаю от вашего чувства справедливости.

С истинным уважением имею честь быть

Ваш покорный слуга

граф Лев Толстой.

20 мая.


Датируется годом смерти В. П. Толстого.

Николай Владимирович Лихарев (1826—1894?) — сын декабриста Владимира Николаевича Лихарева. С 1861 г. по 5 октября 1866 г. Н. В. Лихарев был мировым посредником в Раненбургском уезде Рязанской губ., а потом — мировым судьей 5 участка того же уезда.


1 3 января 1865 г. В. П. Толстой выдал Н. В. Лихареву три заемных письма, в общей сложности на 18 000 р.

2 Толстой имеет в виду Елену Гольцеву, которая жила с В. П. Толстым и имела от него детей.

Неизвестно, ответил ли Лихарев Толстому, но просьба не была принята во внимание: в марте и августе того же года Рязанское уездное полицейское управление наложило запрещение на недвижимое имущество В. П. Толстого.

#### 115. С. А. Толстой от 21 мая 1865 г.

#### * 116. И. П. Борисову.

1865 г. Мая 21. Никольское-Вяземское.


Здравствуйте, Иван Петрович!

Я третьего дня приехал в Никольское, но не воспользовался этим — повидаться с вами, потому что эти два дня был в делах и разъездах, завтра же думаю быть свободен. Как вы поживаете? Здоровы ли и дома ли вы? Что Фет? Отвечайте мне. Может быть, я завтра приеду к вам, а может быть, и нет. А может быть, вы приедете? Во всяком случае дружески жму руку.

Ваш Л. Толстой.

В июне мы собираемся всей семьей переехать в Никольское и пожить.


На четвертой странице:

Его высокоблагородию

Ивану Петровичу Борисову.


Датируется на основании слов письма: «Я третьего дня приехал в Никольское». В Никольское из Ясной Поляны Толстой приехал 19 мая. См. т. 83, письмо № 39.

#### * 117. С. Н. Толстому.

1865 г. Июня 25. Я. П.


Не могу не уделить хоть малую часть того ада, в который ты поставил не только Таню, но целое семейство, включая и меня.[1] Посылаю тебе письмо Андр[ея] Евстаф[ьевича]. — Ты бы хорошо сделал, ежели бы сам написал Люб[ови] Ал[ександровне] и Андр[ею] Евстаф[ьевичу]. — Я же решительно не знаю и не понимаю, как это всё кончится. Разумеется, кончится; но для всех дурно, кроме тебя. Желал бы так же, как письмо Андр[ея] Евстаф[ьевича], послать тебе письмо, к[отор]ое бы объяснило душевное состояние Тани, но это невозможно; и ты имеешь полное право воображать, что она теперь уже поет и хохочет и очень мила, весела и здорова. —

Письма, написанные родителям,[2] писаны при тебе, и ты их одобрил, поэтому тебе и надо ответить на это письмо Андр[ею] Евстаф[ьевичу]. Я не берусь.

Знаю я, что поставить тебя в такое положение, чтобы ты должен был жениться, это лучшее средство, чтобы тебя еще более отвратить от этого и привязать к той отвратительной жизни, с которой тебе так трудно расстаться. —

Но я бы одно хотел знать: любил ли ты хоть немножко Таню или имеешь к ней отвращение и ненависть? — Больше зла нельзя сделать человеку. И тебя что ожидает? Мрак и несчастие верное. —

Подумай, пока есть время, и приезжай. —

Таня писала не под моим влиянием. Она к тебе всё та же — хотя и отказала. Мы завтра едем в Никольское. —

Это письмо я не дам никому читать из моих. Отвечай мне всё по сердцу. Я твоего письма тоже не покажу никому. Напиши и отвечай мне, что у тебя в мыслях и в каком ты состоянии? и что ты намерен делать? всё по правде. —


Датируется на основании слов: «Мы завтра едем в Никольское». Толстые выехали из Ясной Поляны 26 июня, 27 провели в Черни, а 28 приехали в Никольское. См. письмо Т. А. Берс к ее знакомому М. А. Поливанову от 12 августа 1865 г. (ГМТ).


1 См. письма №№ 118—121.

2 Письма эти неизвестны.

#### 118. А. Е. и Л. А. Берсам.

1865 г. Июня 25. Я. П.


Что прибавлять к этому чудному письму?[1] Всё это правда, всё от сердца и всё это прелестно. — Я всегда не только любовался ее веселостью, но и чувствовал в ней прекрасную душу. И она теперь показала ее этим великодушным, высоким поступком, о котором я не могу ни говорить, ни думать без слез. — Он виноват кругом и неизвиним никак. Ему надо было прежде всего кончить в Туле. Мне бы было легче, ежели бы он был чужой и не мой брат. — Но ей, чистой, страстной и энергической натуре, больше делать было нечего. Стоило ей это ужасно, но у нее есть лучшее утешение в жизни — знать, что она поступила хорошо. — К лучшему или к худшему это поведет ее? Этого никто не знает. Мне же всегда казалось и теперь больше чем когда-нибудь, что он ее не стоил. Дай бог ей силы перенести это. Первый день был тяжел, она ничего не ела, не спала и всё плакала. Теперь она спит в первый раз, и завтра мы едем в Никольское. — Кроме того, ежели точно они сильно любят друг друга — ничто не потеряно. Поступок Тани должен показать ему, чтò он теряет в ней. — Одно, что я знаю, это то, что они не должны и не будут видеться до тех пор, пока он не будет совершенно свободен. Но ее решение кажется серьезным, тем-то оно и трогательно. — Она несколько раз нынче повторяла: «теперь я не выйду за него ни за что». Решение это пришло ей вдруг и совершенно неожиданно. Вдруг из ребенка она сделалась женщиною, и прекрасной женщиной. Не знаю, как вы оба примете это, и боюсь и вашего горя и упреков, которые вы, может быть, сделаете нам. Говорите всё, что вы думаете. — Но горевать не о чем. С таким сердцем она не может быть несчастлива. Прощайте, с замиранием сердца жду вашего ответа.

Адрес в Чернь, в село Никольское.


Впервые опубликовано в «Новом времени», иллюстрированное приложение, 1916, № 14427 от 7 мая, стр. 6. Датируется на том же основании, что и письмо № 117, и содержанием письма Т. А. Берс, к которому является припиской.

По возвращении С. Н. Толстого из-за границы в июне 1864 г. снова возобновился его роман с Т. А. Берс. Решено было венчаться в курском имении С. Н. Толстого, однако угрозы родителей М. М. Шишкиной заставили отложить свадьбу на неопределенное время.

Весной 1865 г. Т. А. Берс приехала, как обычно, в Ясную Поляну. 9 июня С. А. Толстая записала в дневнике (ч. I, стр. 90). «Третьего дня всё решилось у Тани с Сережей. Они женятся. Весело на них смотреть, а на ее счастье я радуюсь больше, чем когда-то радовалась своему. Они в аллеях, в саду. Я играла роль какой-то покровительницы, что самой было и весело и досадно. Сережа стал мил мне за Таню, да и всё это чудесно. Свадьба через 20 дней или больше. Что еще будет».

Однако посещения С. Н. Толстого внезапно прекратились. Брату Льву Николаевичу он писал о безвыходности создавшегося положения. Узнав об этом, Т. А. Берс написала ему отказ.

Свои отношения с С. Н. Толстым Т. А. Берс много позднее подробно описала в воспоминаниях «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», ч. I, II и III.

Письма С. Н. Толстого сохранились в ГМТ.


1 Т. А. Берс писала родителям о своем отказе С. Н. Толстому. См. письмо № 119.

#### * 119. Л. А. Берс.

1865 г. Июня 25. Я. П.


Любовь Александровна!

Вы ужаснетесь тому, что я должен написать вам, после того письма, но мы все и еще больше бедная Таня, прошли через тяжелые минуты. Таня отказала Сереже и нынче послала ему это письмо с отказом. — Как это всё сделалось — трудно, долго и почти невозможно рассказать в письме. Как вы и предвидели — препятствия в Туле оказались так сильны — он впал в такую болезненную нерешительность после своего второго свидания с Марьей Михайловной. Он так запутался — невольно под влиянием страха, чтоб Марья Михайловна не наложила на себя руки, чем она угрожала ему, что, успокоивая ее, он уверял ее, что не женится. Тане же говорил, что он бросит М[арью] М[ихайловну], но всё просил подождать и подождать еще. Вчера он обещал приехать из Тулы, чтобы больше не возвращаться туда, но вместо того, чтобы приехать, он прислал письмо, в котором говорит всё то же, что говорил два года, т. е. что надо подождать, что ему невозможно так вдруг бросить семейство и т. д. —

Как мучалась Таня эти два дня, напрасно ожидая его, и как измучалась, прочтя это письмо, вы понимаете без моих описаний. Она и прежде была на волоске от того, чтобы отказать ему, видя все его внутренние борьбы, мучения и главное недостаток любви, но, получив это письмо, она ответила ему, что освобождает его от его слова. Мы же, ни я, ни Соня, ни слова не писали и не велели сказать ему и завтра едем в Никольское.

Всё это очень грустно и тяжело для всех нас; но я оправдываю и одобряю в высшей степени поступок Тани. Ежели она любит его, то поступком этим она спасает его от внутренних мучений и возвращает его себе сильнее, чем всяким другим образом действий. — Его поступок не имеет имени — так он гадок. Он сам говорит это в своем письме. Он тоже говорит, что ежели бы я не был его брат, то мне было бы гораздо легче и проще действовать. И это правда. Но несмотря на всё это, мне он так же жалок, коли еще не больше, чем Таня. Я без ужаса не могу себе представить его будущую жизнь с опротивевшей цыганкой и с таким упреком на совести и с мыслью, что он так легко мог бы быть счастлив.

Что из этого всего выйдет? Бог знает, но ужасно, ужасно тяжело. Иногда я себя спрашиваю: не виноват ли я? и в чем? Скажите мне откровенно вашу мысль и требуйте от меня всего, что вы найдете справедливым, чтобы загладить свою вину, ежели она есть. — Таня плачет и на себя не похожа. В Никольское она согласна ехать. Ей думается, что он приедет туда, и там всё решится. Всё может быть. — Прощайте. — Пусть припишут еще Соня и Таня.

Датируется на том же основании, что и письмо № 117.

#### * 120. C. H. Толстому.

1865 г. Июня 27. Чернь.


Письмо Тани[1] тебе объяснит всё. Она вдруг взяла это решенье три дня тому назад и твердо держится его. Родителям письмо ею написано и послано.[2] Нечего делать комментарии на это письмо. Ты поймешь сам. Одно только, что это решенье искренно и твердо и взято совершенно неожиданно и без чьего-нибудь влияния. Я пишу из Черни, где мы все проездом в Никольское. Я сам буду у вас3 нынче на ночь или завтра утром. — Я был 3-го дня у Мар[ьи] Михайл[овны].[4] Решенье Тани, кот[орое] я ей сообщил, успокоило ее, и девочка[5] здорова.

Пишу тебе из Черни. Мы все едем в Никольское. Я намерен был один ехать к тебе — к Машеньке, и отвезти это письмо.


Датируется на основании слов: «Пишу тебе из Черни». См. прим. к письму № 117.


1 Письмо неизвестно.

2 Письмо Т. А. Берс от 25 июня 1865 г. См. прим. 1 к письму № 118.

3 В Покровском, имении М. Н. Толстой, куда уехал С. Н. Толстой.

4 М. М. Шишкина.

5 Вера Сергеевна Толстая, родившаяся 3 мая 1865 г.

#### 121. А. Е. и Л. А. Берсам.

1865 г. Июня 30. Никольское-Вяземское.


Пишу вам из Никольского, где мы живем 3-й день. Не могу без замирания сердца думать о вас, не зная вашего взгляда на это дело — всё, что вы думаете и говорите. Дело вполне кончено. И как ни тяжело Тане и всем нам, я в глубине души не могу не чувствовать тайной радости, что меньшее несчастье спасло нас от большего. — Я, приехавши в Никольское, тотчас же поехал в Покровское, чтобы видеться с братом. Я виделся с ним, я думаю, последний раз. Он теперь уехал в Тулу. Наше же намеренье состоит в том, чтобы пробыть здесь месяца полтора в новых для Тани местах, в близости ей приятных людей — Дьяковых,[1] Машеньки с детьми. Теперь самое для вас интересное — о ней. —

Она трогательна до последней степени, — кротка и грустна. Первые два дня она нас пугала, но теперь я, по крайней мере, спокоен за ее здоровье. Я твердо надеюсь, что она успокоится, и всё пройдет, и пройдет этот раз хорошо и совсем. У нее столько еще впереди с ее прелестной натурой и сердцем. Для большего еще укрепления ее здоровья мы придумали с Соней заставить ее пить кумыс со мною вместе. Она не отказывается, хотя надобности никакой нет, но она любит этот напиток. — Дальнейшие планы наши следующие. В августе мы приедем в Ясную, пробудем с месяц. В сентябре приедем в Москву, пробудем с месяц, которым я воспользуюсь для печатания 2-й части моего романа,[2] и поедем на зиму за границу — в Рим или Неаполь.[3] Разумеется, с Таней, ежели вы ее поручите опять нам и не упрекнете нас за то, что мы плохо уберегли ее. Я боюсь и предчувствую, что вы упрекнете меня в душе. Пожалуйста, выскажите мне всё. Но, право, виновата во всем судьба. Так богу угодно было, и не могу не думать, что то, что мы теперь называем несчастием, может быть, очень скоро мы назовем большим счастьем. — Прощайте, пишите поскорее. — Не знаю, припишет ли вам Соня. О том, что я вам писал, она думает так же, как и я, только с оттенком озлобления, очень справедливого, против брата, но я старше ее, и он мой брат. Я виню его и не желал бы быть в его положении с таким поступком в душе. Tout comprendre c’est tout pardonner.[4] Он виноват в легкомыслии обещать, не развязав прежде прежних отношений, но после этого он страдал не меньше ее, даже больше. Он мне повторял еще последний раз, что я только прошу времени; но мы знаем, и Таня с оскорблением почувствовала, что он не в силах разорвать прежней связи.

Он виноват в этом и неизвиним, но это было дело Тани. Как бы я желал не писать вам, а видеть перед собою ваши милые лица. Тогда бы вы меня поняли, а теперь я путаюсь, как виноватый. Прощайте.


Впервые опубликовано Т. А. Кузминской в ее воспоминаниях «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», III, стр. 61—62. Датируется на основании слов: «Пишу из Никольского, где мы живем 3-й день» (см. прим. к письму № 117).


1 Д. А. Дьяков, его жена и дочь.

2 Вторую часть романа «1805 год» Толстой сдал в печать в январе 1866 г.

3 За границу Толстые не поехали.

4 [Всё понять значит всё простить.]

#### * 122. И. П. Борисову.

1865 г. Июля 1...2. Никольское-Вяземское.


Очень вам благодарен, любезнейший Иван Петрович, за извещение.[1] После 10-го пожалуйста и непременно приезжайте к нам на целый день с Петей.[2] Как бы хорошо было увидеться теперь с Фетом, для того чтобы вместе составить планы. Мои вкратце вот какие. До 12 я допиваю воды и никуда не двигаюсь. Около 15 еду с Дьяковым к Шатилову, около 20-го еду к Фету и оттуда к Киреевскому до августа.[3] В августе все с сестрою едем говеть в Оптину Пустынь.[4] —

Главное, приезжайте вы да Фета как-нибудь поскорее выпишите. Как бы хорошо было, ежели бы он с Мар[ьей] Петр[овной] не изменял плана и только вместо Спасского[5] к 15-му приехал бы в Никольское. Поместить его с женою мы можем очень хорошо. — До свиданья.

Гр. Л. Толстой.

Датируется содержанием.


1 Письмо И. П. Борисова неизвестно.

2 Сын И. П. Борисова.

3 Августа написано сверх зачеркнутого: 28.

4 Толстой в Оптину пустынь в 1865 г. не ездил.

5 Имение И. С. Тургенева, в 19 км. от Никольского-Вяземского.

#### 123. А. А. Толстой.

1865 г. Июля 5. Никольское-Вяземское.


5 июля. Никольское.

Я узнал от Арсеньевой,[1] что вы в Петербурге, живы и здоровы и очень заняты, и пишу вам, надеясь отослать это письмо. Вы меня упрекаете в том, что не пишу, а ежели я дослужусь до биографии, то после моей смерти в бумагах моих найдут больше писем вам, чем у вас. Я в апреле или в мае написал вам длинное письмо и не послал.[2] Не послал потому, что в то время было получено известие о смерти наследника, и я думал, что вам не до меня. Я знаю, что̀ вы чувствуете с ними вместе, как член семейства. — Еще не послал потому, что в том письме я говорил, что скоро увижу вас. Мы имели намеренье ехать на лето за границу. Теперь мы раздумали и из Ясной Поляны уехали еще в большую глушь, в село Никольское Чернского уезда. Адрес: в Чернь. Еще я не послал вам письмо оттого, что ждал от вас ответа на мое большое письмо, напечатанное в «Русском вестнике».[3] А мне очень хотелось и хочется получить на него ответ именно от вас. Я всё ждал; но теперь думаю — на то письмо вы считаете, что не стоит того отвечать; все-таки надо не терять вас из вида. — Как мы оба, должно быть, переменились с тех пор, как не видались, как много, я думаю, с тех пор мы выросли большие. Подумаю о том, что прежде для вас ваше заведение было немножко игрушка, нравственная роскошь (я помню, как вы там говели); теперь, говорят, вы всей душой отдались этому делу.[4] Ваше последнее письмо только заинтересовало меня, и я очень желал бы знать подробнее, в чем состоит ваше заведенье, какие трудности и какие радости? Напишите мне, коли вы считаете меня достойным. А я достоин уже потому, что теперь я стал гораздо менее требователен на формы добра и, не говоря о том, что касается вас, принимаю участие во всем, что делается не для рубля, не для чина и не для мамона. Я забыл благодарить вас еще за ваше славное последнее письмо, благодарить вас и вашего брата.[5] Мы с Соней тронулись оба этим письмом и посмеялись. Подняться с места с двумя детьми не столько трудно, сколько страшно. Всё кажется, поедешь — и тут и случится несчастье, и весь век упрек. Только когда обживешься семьей, почувствуешь всю истину пословицы: le mieux est l’ennemi du bien.[6] A как переменяешься от женатой жизни, я никогда бы не поверил. Я чувствую себя яблоней, которая росла с сучками от земли и во все стороны, которую теперь жизнь подрезала, подстригла, подвязала и подперла, чтобы она другим не мешала и сама бы укоренялась и росла в один ствол. Так я и росту; не знаю, будет ли плод и хорош ли, или вовсе засохну, но знаю, что росту правильно. Что делают все ваши — настоящая бабушка, т. е. Прасковья Васильевна?[7] Как ее здоровье и есть ли надежда увидать ее проездом, как бывало? Мы от станции Богуслова в 7 верстах и можем поместить лучше, чем в Ясном. Из того Сониного живота, к[отор]ый она благословила, уезжая от нас, тому назад два года вышел мальчик, к к[отор]ому с каждым днем у меня растет новое для меня неожиданное, спокойное и гордое чувство любви. Очень хорошее чувство. Соня мне рассказывала, что, уезжая, она перекрестила ее и ее живот, и это ее очень тронуло. Девочка наша хороша всем: и избытком здоровья (мать кормит), и живостью, но к ней еще нет во мне никакого чувства. Вот ежели бы нынешнее лето ваши были у Вадбольских,[8] отсюда я бы, наконец, исполнил мое давнишнее желание съездить к ним. Еще я вам не писал оттого, что с весны я был нездоров, и у нас было семейное горе, не в ближайшей степени семейное, но близкое и тяжелое.[9] Вместе с нездоровьем и холодной мрачной весной (на нас, деревенских, это сильно действует) я провел тяжелый месяц. Теперь я оживаю и потому спешу с вами сообщиться. Соня целует вас. Прощайте. Пишите в Чернь.


Впервые опубликовано в ПТ, № 56. Год определяется ответным письмом А. А. Толстой от 18 июля 1865 г. (ПТ, № 57).


1 Сестры Арсеньевы — соседки Толстых. См. тт. 47 и 60.

2 См. письмо № 108.

3 Толстой имеет в виду роман «1805 год», который печатался в «Русском вестнике». А. А. Толстая написала о впечатлении, произведенном на нее романом, 18 июля 1865 г.

4 Речь идет о «Магдалинском убежище». См. прим. 11 к письму № 97.

5 См. ПТ, № 55.

6 [лучшее — враг хорошего.]

7 Мать А. А. Толстой.

8 Екатерина Васильевна Вадбольская, тетка А. А. Толстой, и ее дети. В их имении, находившемся в Орловской губ., часто гостили мать и сестры А. А. Толстой.

9 Толстой имеет в виду роман Т. А. Берс с С. Н. Толстым.

#### 124. А. Е. Берсу.

1865 г. Июля 24. Никольское-Вяземское.


Любезный, дорогой друг Андрей Евстафьич.

Много интересного и много приятного хотелось бы тебе писать о нашей жизни; но наша бедная Таня и у тебя и у меня на первом плане. — Она всё тоже печальна, молчалива, не оживлена и живет в одном этом страшном для нее прошедшем. Я так понимаю ее, что она беспрестанно воспроизводит в своем воспоминании те минуты, которые казались для нее счастием, и потом всякий раз спрашивает себя: неужели это всё кончилось? И колеблется между любовью и озлоблением. Вытеснить из ее сердца эту любовь может только новая любовь. А как и когда она придет? Это бог знает. Тут помочь нельзя, а надо ждать терпеливо, что мы и делаем. Она добра, кротка, покорна и тем более ее жалко, желал бы всё сделать, чтоб помочь ей, а помочь нечем. За гитару и пение она редко, почти никогда не берется. И то ежели к ней пристанут с просьбами, то она немного попоет вполголоса и тотчас бросит. Утешительно то, что здоровье ее еще хорошо, хотя она и переменилась, что особенно поражает тех, которые не видят ее, как мы, каждый день.

Я жду многого от осени. — Во-первых, чтоб прошло лето, нынешнее знойное тяжелое лето — располагающее к мечтательности, и, во-вторых, охота и, в 3-х, перемена совершенная места, ежели сбудутся наши планы поездки за границу. Ежели известия, которые я тебе даю о ней, не радостны, то утешайся тем, что я скорее вижу всё в черном свете, чем в розовом, и что ты знаешь всю правду. Ежели бы не это наше общее семейное горе, мы бы все были очень довольны нашим летом.

Я после вод начал свои экскурсии. Первая была к Дьякову и с ним к Шатилову в Маховое.[1] Это, наверное, самое замечательное хозяйство в России, и он сам один из самых милых по простоте, уму и знанию людей. Он нас принял прекрасно, и эта поездка еще более разогрела меня в моих хозяйственных предприятиях. К 25 июля меня звал к себе Киреевский[2] в отъезд, но нездоровье (у меня после вод 2 недели расстройство желудка) задержало меня, и я завтра отвезу всех к Машеньке и попаду к Киреевскому не раньше 27.

Прощай, целую тебя и всех.


Впервые опубликовано в газете «Новое время», иллюстрированное приложение, 1916, № 14427 от 7 мая, стр. 9—10. Датируется сопоставлением слов: «завтра отвезу всех к Машеньке» с упоминанием о том же в письме С. А. Толстой к А. Е. Берсу от 24 июля.


1 Иосиф Николаевич Шатилов (1824—1889) — помещик; его имение Моховое Тульской губ. Новосильского уезда славилось образцовым хозяйством; известно своим «шатиловским овсом». Подробное описание этого имения дано в книге «Описания отдельных русских хозяйств. Вып. I. Тульская губерния», изд. Министерства земледелия и государственных имуществ, Спб. 1897, стр. 7.

Толстой бывал в Моховом в 1857 г., о чем свидетельствует запись в его Дневнике. См. т. 47, стр. 158. В 1865 г. он пробыл в Черемошне у Д. А. Дьякова и затем в Моховом пять дней — с 18 по 23 июля.

2 Николай Васильевич Киреевский (1797—1870) — владелец имения Шаблыкино Карачевского уезда Орловской губ. У Киреевского была одна из лучших в России псовых охот. Толстой пробыл у Киреевского с 28 июля по 1 августа. О Н. В. Киреевском см. т. 60, стр. 80.

#### 125. А. А. Фету.

1865 г. Июля 25. Никольское-Вяземское.


Любезный друг Афанасий Афанасьич. — Увы! я не могу к вам заехать. И нечего мне вам внушать, как мне это грустно. Не могу же я заехать потому, что нынче 25, а я еще не выезжал из дома. Желудочная боль, которая началась у меня еще при вас,[1] до сих пор продолжается и делает меня неспособным быстро поворачиваться. Я, как и предполагал, с Дьяковым ездил к Шатилову, но вместо того, чтобы всё это сделать в три дня, проездил 5 и оттого опоздал. Поездка эта была — ежели бы не нездоровье — чрезвычайно приятна и поучительна. Многое вам расскажу при свиданьи. — Но когда же? Я предлагаю вам приехать к Киреевскому между 26 и 3-м августа. Мы бы там свиделись! Ежели же вы не приедете, то я заеду к вам на обратном пути. У нас овес весь в копнах, и рожь подкошена. Ежели так простоит, то на следующей неделе всё будет в гумне. Овес обходится меньше 7 копен. До свиданья.

Ваш Л. Толстой.

Жена, Таня и я душевно кланяемся Марье Петровне.


Опубликовано, с неверной датой: «25 июля 1866 г.», в «Русском обозрении», 1890, 4, стр. 93—94. Датируется сопоставлением с письмом № 124.


1 Фет с женою приезжали в Никольское 16 июля. См. «Дневники С. А. Толстой», I, стр. 92.

#### * 126. И. П. Борисову.

1865 г. Июля 25. Покровское.


Любезный Иван Петрович.

Моя поездка к Шатилову заняла гораздо больше времени, чем я предполагал, так что я не только не успел, как предполагал, съездить к Новосильцевым,[1] но и не могу заехать к Фету. Когда вы увидите Новосильцевых, передайте им, пожалуйста, что я, совершенно против ожидания и желания, не мог быть у них теперь, но что «что отложено, то не потеряно»,[2] и около 10 мы съездим с вами,[3] ежели вы не откажетесь. Задержало меня, главное, нездоровье. Вот 2-ю неделю не могу справиться с желудком и еду завтра не совсем здоровый. Фету я писал.

До свиданья. Жму вам руку.

Л. Толстой.


На четвертой странице:

Его высокоблагородию Ивану Петровичу Борисову.


Дата определяется содержанием. Ср. письмо № 125.


1 Петр Петрович Новосильцев (1797—1869). О нем см. т. 60, стр. 313.

2 Французская поговорка.

3 Толстой, очевидно, изменил первоначальный план ехать прямо к Киреевскому и 26—27 июля по дороге к нему заезжал к Новосильцевым. См. т. 83, письма к С. А. Толстой от 27 июля.

#### 127. А. Е. Берсу.

1865 г. Июля 25...26. Покровское?


Великая к тебе просьба, Андрей Евстафьевич. Есть в Москве некто барон Шепинг.[1] У этого барона есть удивительные японские свиньи, поросят от которых он продает по пятнадцати рублей. Я на днях видел у Шатилова пару таких свиней и чувствую, что для меня не может быть счастья в жизни, пока не буду иметь таких же.


Печатается по тексту, опубликованному, с неверной датой: «1862 г.», в «Новом времени», иллюстрированное приложение, 1908, № 11659 от 27 августа, стр. 8 (356). Датируется на основании слов письма: «Я на днях видел у Шатилова» (ср. письмо № 125).


1 Дмитрий Оттович Шеппинг (1822—1895) — помещик Воронежской губ. Острогожского уезда, служил в Главном архиве Министерства иностранных дел.

#### 128—132. С. А. Толстой от 27 июля (два письма), от 28 и 31 июля и 5—15 августа 1865 г.

#### * 133. И. П. Борисову.

1865 г. Августа 18? Никольское-Вяземское.


Вот что, Иван Петрович. Несмотря на всю тяжесть обременяющего меня семейства, я намерен пробыть еще около месяца в Никольском и охотиться серьезно; и я вам товарищ. Собаки мои придут сюда завтра, а сам же я только нынче утром приехал из Ясной, и хочется отдохнуть. Приезжайте, пожалуйста, ко мне нынче или завтра (с Петей, мы ему сделаем весело), и мы обо всем переговорим. —

Ежели Нарышкин[1] у вас, то просите его приехать. Кроме удовольствия его видеть, мы должны переговорить, ежели вместе ездить. Я, кажется, не имею никаких неприятных для других склонностей на охоте, вас я знаю за наиприятнейшего товарища. Ежели Нарышкин таков же, то нам будет очень хорошо.

До свиданья, пожалуйста.

Гр. Л. Толстой.


Датируется на основании слов: нынче приехал из Ясной» — в Ясной Поляне Толстой был 18 августа.


1 Сергей Алексеевич Нарышкин (1836—1878) — помещик Орловской губ.

#### * 134. А. А. Фету.

1865 г. Августа 19? Никольское-Вяземское.


Я и не надеялся найти вас у Киреевского, любезный Афанасий Афанасьич, и так и вышло. Я знаю, что я сам виноват — зачем не поехал раньше и не заехал к вам. Уж вы меня не упрекайте за это — и так меня мучает совесть. А главное не отплачивайте. 21-го мы ждем Марью Петровну и вас. Не испортите наш зачинающийся муаровый жилет[1] — вы самый дорогой гость. Непременно успокойте меня письмом, что вы будете оба, а то давно ничего не знаю о вас, и от Борисова ничего не мог узнать.

А жалко, что вы не были у Киреевского. Изустно расскажу вам, что это за прелесть — он сам и весь этот мир, к[отор]ый уже перешел в предания, а там действительность. Я убил в три поля 28 штук, но удовольствие главное было все-таки не в охоте.[2] —

Наши и сестра, присоединенная к ним, ждут и просят Марью Петровну не изменить слову. А вы в первый раз в жизни приедете ко мне. А то вы еще ни разу в 10-летнее наше знакомство не удостоивали меня — а только второпях всё заезжаете.

Был и у Шатилова, и многое хочется поговорить с вами.

Так до свиданья.

Л. Толстой.

Привезите с собой вашего Гектора для бракосочетания Дорки. Я по всем признакам полагаю, что она придет скоро, да и куропаток постреляете.[3]


Дата определяется сопоставлением с письмом С. А. Толстой к Т. А. Ергольской от 24 августа 1865 г.


1 Муаровый жилет — метафора, встречающаяся в письмах Толстого 1860-х годов и обозначающая праздничность, торжественность. См. Т. А. Кузминская, «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», I, стр. 268.

2 Об этом же см. письма к С. А. Толстой, т. 83, №№ 43 и 44.

3 Фет в этот раз в Ясную Поляну не приезжал. См. письмо «№ 136.

#### * 135. П. Д. Боборыкину. Неотправленное.

1865 г. Июль...август. Никольское-Вяземское.


Милостивый государь

Петр Дмитриевич.

Я не отвечал вам на последнее ваше письмо.[1] Извините. Но благодаря вашей любезности — присылки мне Б[иблиотеки] для ч[тения], к[отор]ой я не заслуживал, так как так занят своим одним писаньем, что едва ли напишу что-нибудь — благодаря присылки Б[иблиотеки] д[ля] ч[тения], я получил ваше всеобщее письмо «Земские силы»,[2] на к[отор]ое мне очень хочется отвечать. — Я жил в том мире, в к[отор]ом вы теперь живете, и знаю то вредное влияние, под к[отор]ым гибнет ваш замечательный художественный талант. Прочтя оба ваши романа,[3] особенно две части последнего, я чувствую, что полюбил сильно ваш талант. Я говорю это для того, чтобы вы простили мне те упреки, к[отор]ые на основании этого чувства я считаю себя в праве вам сделать. — Я пишу не затем, чтобы заявить вам свое сочувствие, не затем, чтоб сблизиться с вами — и то и другое мне очень желательно, — но я нахожусь в наивном убеждении, что мои замечания, может быть, насколько-нибудь подействуют и очистят от вредных напущенных на ваш талант петербургско-литературных наплывов. —

1) Вы пишете слишком небрежно и поспешно, не выбрасываете достаточно из того, что написано (длинноты), недостаточно употребляете тот прием, который для эпика-прозаика составляет всю премудрость искусства — недостаточно просеваете песок, чтобы отделять чистое золото. —

2) Язык небрежен; а вы, с вашим тонким вкусом, к[отор]ый чувствуется во всем, усвоили себе безобразную манеру, введенную недавно не знаю кем, говорить так: «Здравствуйте», поклонился он», и употребляете, хотя и меткие, но тривиальные выражения, которые не оскорбляют у Писемского,[4] но оскорбляют у вас. —

3) И главное. Оба ваши романа писаны на современную тему. Вопросы земства, литературы, эмансипации женщин и т. п. полемически выступают у вас на первый план, а эти вопросы в мире искусства не только не занимательны, но их нет. Вопросы эмансипации женщин и литературных партий невольно представляются вам важными в вашей литературной петербургской среде, но все эти вопросы трепещутся в маленькой луже грязной воды, к[отор]ая кажется океаном только для тех, кого судьба поставила в середину этой лужи.[5] — Цели художества несоизмеримы (как говорят математики) с целями социальными. Цель художника не в том, чтобы неоспоримо разрешить вопрос, а в том, чтобы заставить любить жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых всех ее проявлениях. Ежели бы мне сказали, что я могу написать роман, к[отор]ым я неоспоримо установлю кажущееся мне верным воззрение на все социальные вопросы, я бы не посвятил и двух часов труда на такой роман, но ежели бы мне сказали, что то, что я напишу, будут читать теперешние дети лет через 20 и будут над ним плакать и смеяться и полюблять жизнь, я бы посвятил ему всю свою жизнь и все свои силы.

Я недели две как написал вам это и не послал, раздумывая, как бы не оскорбились вы советами, на к[отор]ые ничто мне не дает никакого права.


Цитата, с датой: «вторая половина 1865 г.», опубликована в Г, II, стр. 100. Датируется предположительно временем выхода апрельской книжки «Библиотеки для чтения» (18 июня 1865 г.), в которой был напечатан роман «Земские силы», посланной Толстому, несомненно, в первые дни выхода. Письмо сохранилось в архиве Толстого, следовательно оно не было послано. Толстой написал и отправил Боборыкину другое письмо, о котором тот пишет в своих воспоминаниях. Текст его неизвестен.

Петр Дмитриевич Боборыкин (1836—1919) — писатель либерально-буржуазного направления. С 1860 по 1865 г. был издателем журнала «Библиотека для чтения».

В 1900 г. Толстой высказался за избрание Боборыкина почетным академиком. (См. письмо к М. И. Сухомлинову, т. 72, № 265.) Впоследствии Толстой неодобрительно отзывался о произведениях Боборыкина, находя, что у автора их нет «определенного миросозерцания», а потому часто нельзя понять, что он хочет сказать. См. В. Микулич, «Встречи с писателями», Издательство писателей в Ленинграде, 1929, стр. 25, и А. Б. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», II, стр. 310.

Личное знакомство П. Д. Боборыкина с Толстым произошло в 1881—1882 гг., когда Толстой переехал в Москву. О своих свиданиях с Толстым Боборыкин подробно писал в статье «В Москве у Толстого». См. «О Толстом. Международный Толстовский альманах», изд. «Книга», М. 1909, стр. 1—11.


1 П. Д. Боборыкин дважды обращался к Толстому с просьбой о сотрудничестве в журнале «Библиотека для чтения». Первое письмо его неизвестно, второе — от 28 сентября 1863 г., хранится в ГМТ.

2 «Земские силы», роман П. Д. Боборыкина. Первая часть его и шесть глав второй были напечатаны в «Библиотеке для чтения», 1865, 1—8. В том же году первая часть вышла отдельным изданием.

3 «Земские силы» и «В путь дорогу» (роман в шести частях; был напечатан в «Библиотеке для чтения» за 1864 г. и в том же году вышел отдельным изданием в двух томах).

4 А. Ф. Писемский. Отзывы Толстого о произведениях Писемского см. в письме № 361 и в т. 60, письма №№ 52, 158 и 238.

5 Впоследствии М. Горький писал о Боборыкине: «Боборыкин был писатель весьма чуткий ко всяким новым «веяниям времени», очень наблюдательный, но работал он приемами «натуралиста», ...спеша изобразить «новые веяния» и характеры, он впадает в «портретность и «протоколизм» (М. Горький, «О литературе», изд. 3-е, 1937, стр. 242).

#### * 136. Т. А. Ергольской.

1865 г. Сентября 5. Никольское-Вяземское.


Je v[ou]s remercie bien, chère tante, pour votre lettre. Elle m’a fait grand plaisir, surtout parce qu’elle me prouve que vous êtes pour moi toute aussi bonne que par le passé et que votre santé commence enfin à se rétablir. — Nous avons passé très agréablement ces derniers jours du mois d’août. — Marie avec Lise (Barbe a été un peu indisposé) et les Diakoffs ont été chez nous le 23 et le 28 Marie est venu encore une lois avec Barbe. De chez nous les Diakoffs sont allé chez Marie, mais je ne sais trop à cause de quoi ils n’ont pas executé leur projet de voyage à Optina.[1] — Tout le monde c[’est] à d[ire] notre famille et celle de Marie, se porte bien. Figurez vous que Serge est arrivé chez Marie pendant que les Diakoffs et Таня y étaient. C’était pendant le dîner. Il a demandé s’il y avait quelqu’un et quand on lui a dit que les Diakoffs et Таня étaient là, il est parti sans entrer. — Il est bien triste de penser que cette histoire nous éloigne l’un dе l’autres. —

J’ai été à plusieurs réprises à la chasse avec Borissoff mais je n’ai absolument rien pris. Je me rappelle toujours de vous comme vous nous disiez l’année passée à moi et à Таня — хороши охотники! —

Киреевский не охотится больше с борзыми и не празднует 1-е сентября. Да и во всяком случае, я бы не поехал, я и так очень разъездился нынешний год. Таня теперь гостит у Дьяковых, а мы с Соней одни и ждем к себе Фетов, которые не могли приехать к 23. Мы сбираемся вернуться через неделю или около того.[2] Сережа маленький очень поправился, хорошо бегает, кричит и понимает, но не говорит почти ничего. Маленькая Таня уж ходит поддерживаясь за диван, и Соня думает ее отнять, приехав в Ясную. Adieu, chère tante, au revoir. — Je baise vos mains ainsi que Sophie et les enfants.[3] Сережа теперь выучился целовать, сжимая губы.

Ваш Л. Толстой.

5 сентября.

Приложенную записочку передайте Влад[имиру] Федорови[чу].[4]


Благодарю вас очень, дорогая тетенька, за ваше письмо. Я очень был рад ему, особенно потому, что вижу из него, что вы попрежнему добры ко мне и что здоровье ваше начинает, наконец, поправляться. — Мы очень хорошо провели последние дни августа. Машенька с Лизой (Варенька была нездорова) и Дьяковы были у нас 23-го, а 28-го Машенька еще раз приезжала с Варенькой. От нас Дьяковы поехали к Машеньке, а отчего они не попали в Оптину,[1] куда собирались, не знаю. — Все, т. е. наша семья и Машенькина, здоровы. Представьте себе, что Сережа приехал к Машеньке, когда там гостили Дьяковы и Таня. Это было во время обеда. Он спросил, есть ли кто, и, узнав, что там Дьяковы и Таня, не войдя, уехал. — Грустно, что из-за этой истории мы отдаляемся друг от друга. — Несколько раз я охотился с Борисовым, но ровно ничего не взял. Всё вспоминаю вас, как в прошлом году вы, бывало, говорили нам с Таней — хороши охотники!


Год определяется содержанием.

Ответ на письмо Т. А. Ергольской от 28 августа.


1 Оптина мужская пустынь Калужской губ., Козельского уезда. См. т. 83, стр. 239.

2 В Ясную Поляну Толстые вернулись 26 сентября.

3 [Прощайте, дорогая тетенька, до свиданья, целую ваши ручки, Соня и дети тоже.]

4 Владимир Федорович Терлецкий, управляющий Ясной Поляной. Записка, о которой пишет Толстой, неизвестна.

#### * 137. И. П. Борисову.

1865 г. Сентября 13. Никольское-Вяземское.


На меня, верно, колдовство напущено. Я езжу каждый день, ничего не затравил, поэтому очень рад вашему предложению. Пусть охота ваша придет ночевать 15-го, а 16-го попытаем счастия около Никольского и к Теплому.[1] — Раевской[2] прислал мне смычок[3] прекрасных молодых собак; мы свалим и моих 4-х. Они гоняют славно. —

Новосильцеву скажите, что я у Протопоповой не покупаю прививки[4] и желаю ему счастья. — Человек мой и от меня ушел; поэтому не рекомендую. —

Так я вас жду решительно. Ежели вам почему-нибудь нельзя, то дайте знать. —

Л. Толстой.


На четвертой странице:

Е. В. Ивану Петровичу Борисову.


Датируется по письму И. П. Борисова от 12 сентября 1865 г., на которое отвечает Толстой.


1 Теплое — село Рязанской губ. Данковского уезда.

2 Иван Иванович Раевский.

3 Смычок — в псовой охоте пара собак, сомкнутых цепочкой и бегущих вместе.

4 Вероятно, речь идет о прививках для яблонь.

#### * 138. А. А. Толстой.

1865 г. Сентября 14. Никольское-Вяземское.


Простите меня, добрый друг, что, так долго не писав вам, пишу вам деловое и просительское письмо.

Помогите нам, пожалуйста. Я вам писал, что Валерьян Толстой умер. Но чего я не писал вам, это то, что задолго и до своей смерти он имел связь с одной мещанкой (не помню ее фам[илии]) и оставил свое именье детям, растерзанное долгами, и всё в пользу этой женщины, и очень незаконно, как говорят люди сведущие. —

Сестре советовали начинать процесс. Я посоветовал ей обратиться к Перфильеву.[1] Мы это и сделали, но Перфильев ответил мне, что дело это может решиться ведомством жандармов, но что он не может его начать, а должно обратиться с письмом к кн[язю] Н. А. Долгорукову.[2] И он даже присоветовал мне обратиться через вас (я бы сам не догадался!). —

Вот в чем дело: Валерьян оставил всего состояния тысяч на 50 и за два дня до своей смерти выдал этой женщине, на имя 3-го лица,[3] заемное письмо в 18000. Сверх этого еще прежде выдан им той же женщине вексель в 3000 и отдан ей дом в Раненбурге, и отдана ей по расписке, выданной тоже [за] два дня до смерти, вся движимость, бывшая при нем и оцененная ниже стоимости в 6000. — Мы — т. е. сестра не желала бы оспаривать ни 3000, ни дома, ни движимости, к[отор]ой было более, чем на 15000, но заемное письмо, данное за два дня до смерти в 18000, слишком расстроивает дела детей и путает все дела по опеке и слишком очевидно вынуждено у умирающего человека, находившегося во власти этой женщины, чтобы мы не употребили всё, что в нашей власти, чтобы опровергнуть этот вексель. Чтобы, неосторожно поступив, не получить отказа, к[отор]ый испортит всё дело, будьте такая, как всегда, sondez le terrain[4] и напишите, можно ли надеяться на успех и должно ли следовать совету Перфильева и писать кн[язю] Долгорукому?

Позвольте мне ничего не говорить о моей уверенности в вашей дружбе и о том, как мне совестно и т. д. — всё это давно сказано между нами. —

Я продолжаю быть доволен своей судьбой — женой, детьми (когда-то я покажу вам их?) и недоволен собой и своей деятельностью. Из вашего последнего письма мне кажется, что вам просто не понравилось мое последнее писанье.[5] Пожалуйста, напишите мне откровенно. Мне это очень важно. Мне самому оно начинает очень не нравиться.

Прощайте, напомните обо мне всем тем, кто меня любит.

Зимой надеюсь с вами увидеться, ежели вы будете в Петербурге.

Как мне будет радостно и странно. —

Л. Толстой.

14 сентября

Никольское.

Пишите в Тулу.

Валерьян жил в Раненбурге в собственном доме, а умер в Липецке.


Впервые опубликовано с пропусками в ПТ, № 58. Год определяется сопоставлением с письмом № 114.


1 Степан Васильевич Перфильев (1796—1878) — жандармский генерал, отец приятеля Толстого В. С. Перфильева. О С. В. Перфильеве см. т. 59, стр. 35.

2 Толстой ошибся: не «Н. А.», а «В. А.» — Василий Андреевич Долгоруков (1803—1868), шеф жандармов и главный начальник III Отделения в 1856—1865 гг.

3 Н. В. Лихарев. См. письмо № 114.

4 [позондируйте почву]

5 Письмо А. А. Толстой от 18 июля 1865 г. с ее отзывом о «1805 годе» напечатано в ПТ, № 57.

#### * 139. И. П. Борисову.

1865 г. Сентября 19...20. Никольское-Вяземское.


Очень вам благодарен, любезный Иван Петрович, за присылку лошади и за репки и груши. Я нынче накормил уже сырцом собак, а во вторник поеду к Дьякову и всю неделю там пробуду.[1] Туда мне и дайте знать, ежели я вам еще не наскучил, когда и что вы предпринимаете. Кстати теперь и сухо; не скучно дома сидеть. —

До свиданья,

ваш Л. Толстой.

Сеялки моей, разумеется, еще нет, потому что сказано к 25-му по новому. А завтра за ней посылаю.[2]


На четвертой странице:

Е. В. Ивану Петровичу Борисову.


Датируется по записи в Дневнике от 19 сентября 1865 г.: «От Борисова получил Фетову лошадь» (т. 48, стр. 62).


1 Толстой уехал к Д. А. Дьякову в Черемошню 21 сентября, вернулся в Ясную Поляну 26 сентября.

2 См. письмо № 144.

#### * 140. C. H. Толстому.

1865 г. Сентября 29. Никольское-Вяземское.


Нет дня, чтобы я об тебе не думал, и с таким тяжелым чувством. Всё кажется, что каждый день, к[отор]ый проходит, всё больше и больше разъединяет нас. — Тебе должно быть также грустно, но — понимаю, что ты не пишешь мне, тем более, что я сдуру написал тебе, чтобы ты не писал мне.[1] Особенно грустно вышло твой приезд в Покровское.[2] Машинька ужасно сокрушается и всё боится, не сердишься ли ты на нее. Пожалуйста напиши мне — ни слова не упоминая о том, о чем и незачем поминать, а просто напиши мне, что и как ты, для того, чтобы знать, что мы все как и всегда. Всё это, надеюсь, скоро пройдет, и мы будем видеться с тобой по-старому. Таня всё лето жила то у нас, то у Дьяковых, то у Машиньки. Первое время — т. е. месяца два, она была очень плоха, ничего не делала, не говорила — сидела молча одна; но последнее время, именно с того времени, как ты заезжал в Покровское, она значительно нравственно поправилась и часто бывает весела. Нравственно она совсем хороша, но физически — я очень боюсь за ее грудь. Всё показывается у нее кровь горлом, и она похудела. Изредка бывает кашель, но ни мокроты, ни одышки, никаких дурных признаков нет. Зимой, в начале, поедем в Москву[3] и там покажем доктору. Теперь она у Дьяковых, где ей очень хорошо и где мы ее оставляем до нашего отъезда в Москву. Ее так там все любят, особенно Дар[ья] Ал[ександровна], с к[отор]ой она на ты, и это так ее забавляет, и ничто ей там не напоминает, чем ей там лучше, чем у нас. Мы завтра, 30 сентября, только возвращаемся в Ясную и пробудем еще дни два у Машеньки.[4] Дети наши здоровы и мы сами — всё по-старому. Машенька очень плоха нравственно. Я у нее был недели две тому назад, и вынес ужасное впечатление. Она сидит одна в своем Покровском доме в страшной апатии, ничего не предпринимает, не собирается ни в Москву, никуда и только на всех сердится, ворчит, горюет о прошлом и мучает обеих девочек и сама это чувствует. —

Я с осенью начал усерднее писать и надеюсь через несколько недель кончить 2-ю часть.[5]

Тургенева «Довольно» я прочел и очень не одобрил и уверен, что тебе очень понравится. Потому что вы с Тургенев[ым] больны одною и тою же нравственной болезнью, к[отор]ую назвать трудно, но которая и есть «довольно». —

Как твоя охота? Хуже же моей трудно что себе представить. Я ездил раз 20 и затравил 3-х зайцев. Ездил я и один с 4 гончими и двумя сворами, ездил и с Борисовым, у к[отор]ого охота в большом порядке, и тоже ничего. Он затравил 6 лисиц и 2 волченят.

Что еще интересного?

В денежных делах никакой перемены нет, т. е. ни то, ни се. Здоровье тетеньки Т[атьяны] А[лександровны] по последним известиям совсем поправилось.

Прощай, пожалуйста, как получишь это письмо, тотчас же ответь в Ясную. —

30 сентября

Никольское.


Небольшой отрывок впервые опубликован в ТТ, 3, стр. 144. Число в дате, поставленной Толстым, ошибочно, так как в тексте он пишет: «Завтра 30-го мы возвращаемся в Ясную» и в Дневнике 29 сентября 1865 г. отмечено: «Написал Сереже и Дьяковым» (т. 48, стр. 63).


1 Письмо неизвестно.

2 См. письмо № 136.

3 Толстые пробыли в Москве с января 1866 г. до марта.

4 Из Никольского Толстые выехали 8 октября, в тот же день приехали в Покровское к М. Н. Толстой и, пробыв у нее до 11 октября, 12-го возвратились в Ясную Поляну.

5 Вторая часть романа «1805 год» окончена была лишь в ноябре.

#### * 141. С. Н. Толстому.

1865 г. Июль...сентябрь. Никольское-Вяземское?


Очень трудно писать тебе. Про то, что тебя интересует больше всего, нельзя всё сказать в письме, но пишу главное затем, чтобы нам не тяжело было свидеться, так потеряв друг друга из вида. Ежели бы ты был чужой, было бы другое, но так, как мы с тобой, я не могу ни сердиться, ни перемениться. Не пишу же я тебе затем, чтобы не знали, что я тебе пишу; чтобы совершенно разорвать и дать возможность забыть; поэтому и ты мне напиши, коли напишется — при случае. Тетинька тебе расскажет то, что я ей рассказывал о том, что тебя интересует. Прощай. —

Датируется содержанием. Ср. с письмами №№ 118 и 119.

#### * 142. T. A. Ергольской.

1865 г.? Июль?...сентябрь? Никольское-Вяземское?


Chère tante!

Je profite d’un instant de loisir pour v[ou]s écrire deux mots. Nous nous portons tous bien. Je baise vos mains, ainsi que Sophie et les enfants. Au revoir.

Léon.

Дорогая тетенька!

Пользуюсь свободной минутой, чтобы написать вам два слова. Мы все здоровы. Целую ваши ручки с Соней и детьми. До свидания.

Лев.

#### * 143. И. П. Борисову.

1865 г. Октября 7. Никольское-Вяземское.


Любезный Иван Петрович.

Я вам не отвечал тогда потому, что посланный б[ыл] не ваш, а случайный, а не поехал, потому что б[ыл] болен. Очень рад, что вы повеселились в Ломцах.[1] Про себя горького и не говорю. При случае перешлите эту записку Фету.[2] — Мы нынче едем домой и потому до свиданья в Ясной, к[отор]ая всем по дороге. Дружески жму вам руку.

Л. Толстой.


Датируется на основании слов: «Мы нынче едем домой» (см. прим. 4 к письму № 140).


1 Село Ломцы Новосильского уезда Тульской губ.

2 См. письмо № 144.

#### 144. А. А. Фету.

1865 г. Октября 7. Никольское-Вяземское.


Мы с вами условились, любезный Афанасий Афанасьич, разменяться 20-го.[1] Борисов сказал мне, что рассчитывая на мою неакуратность, вы ему сказали, что пришлете 25-го. Я посмеялся вашей предусмотрительности и что же? Сеялка была в Никольском 24, и с вечера я, довольный собой, сказал управл[яющему] послать ее к Борисову. Оказывается, что он забыл, и только нынче 7-го окт[ября] я узнал, что она не отослана.

Виновата в этом судьба. Мы нынче уезжаем домой и не знаем, как и когда доберемся до счастливого своего Ясного. Мы все здоровы и веселы и вас любят и помнят, чего и вам с Марьей Петровной желаю.

Зимою жду вас к себе. Мы постараемся, как ни трудно это, быть Москвой. —

Л. Толстой.

«Довольно»[2] мне не понравилось. Личное — субъективное хорошо только тогда, когда оно полно жизни и страсти, а тут субъективность, полная безжизненного страдания.


На четвертой странице:

Е. В. Афанасью Афанасьевичу Фету.


Впервые опубликовано А. А. Фетом, с неправильной датой: «7 октября 1864 г.», в книге «Мои воспоминания», II, М. 1890, стр. 44. Год определяется по письму И. П. Борисова к Толстому от 12 сентября 1865 г., в котором он писал о сеялке.


1 А. А. Фет в своих «Воспоминаниях» (ч. II, стр. 4) пишет, что он с Толстым произвел заглазный обмен. Он обещал Толстому прислать четырехлетнего жеребца, а Толстой ему должен был выслать сеялку (обмен происходил через И. П. Борисова).

2 Повесть И. С. Тургенева.

#### 145. А. Е. Берсу.

1865 г. Октября 13...15? Я. П.


Не могу тебя достаточно возблагодарить за японцев,[1] любезный друг. Что за рожи, что за эксцентричность породы! Они совершенно такие, каких я видел у Шатилова и желал иметь. Мои, надеюсь, будут лучше выкормлены. Кроме многих радостей жизни, которыми я пользуюсь, есть еще большая радость следить за распложением и улучшением растений и животных моих. Я уверен, что ты бы принял участие в этом, и я с гордостью и радостью показал бы тебе кое-что, что я успел сделать за это время. Куплено мною около трехсот мериносов, а теперь их у меня шестьсот, и весь приплод, рожденный и воспитанный у меня, без всякого сравнения лучше купленных. Ожидаемый же приплод нынешнего года, я надеюсь, будет замечателен, так как производители, купленные у Шатилова, высокой породы бараны. Когда летом пройдет вся белая отара маток с бубенчиками за овчаром и Шумкой, а сзади пройдут моей выводки ярки с другими овчарами и шумкиными детьми, — сердце веселится! Кроме мериносов я развожу в Никольском улучшенную породу русских овец и породу маличей (крымских), купленных у Шатилова. Когда будет железная дорога, то члены английского клуба будут посылать ко мне депутатов для приобретения маличей для своих обедов. Кроме того, из моих русских курдючных есть один баран, весящий пять пудов живого веса.

Всё это может быть смешно и, наверное, скучно, но для меня это чрезвычайно интересно и привлекательно. Всё это живое, всё это растет и множится. Забудешь как-нибудь на неделю за писанием, или приедешь из Никольского, пройдешь по дворам и садам, — смотришь: там выросло, там расплодилось...


Печатается по тексту, опубликованному в газете «Новое время», иллюстрированное приложение, 1908, № 11659 от 27 августа, стр. 8—9 (356—357). Местонахождение автографа неизвестно. Датируется по письму А. Е. Берса от 10 октября 1865 г., на которое отвечает Толстой.


1 См. письмо № 127.

#### * 146. Т. А. Берс.

1865 г. Ноября 2. Я. П.


Пиши нам почаще, Таня. Так досадно даже, что тебя любишь, потому что, когда тебя нет, всё неспокоен. Из-за чего? Кланяйся милым Дьяковым!


Датируется по письму С. А. Толстой, к которому является припиской.

#### * 147. А. Е. Берсу.

1865 г. Ноября 3...4. Я. П.


[поду]мывал о поезд[к]е за границу, о лечении и в душе начинал отчаиваться. «Не могу работать — писать, всё мне скучно и мне все скучны, говорил я сам себе, лучше не жить!» Но мне пришло в голову, прежде чем решаться на что-нибудь, сделать над собой опыт самой строгой диеты. Я начал 6 дней тому назад. Правда, кроме того, я каждый день обтираюсь весь водой, и делаю хоть понемногу гимнастику. 6 дней я стараюсь есть как можно меньше, так что чувствую голод, не пью ничего, кроме воды с полрюмкой вина, и 6 дней я совсем другой человек. Я свеж, весел, голова ясна, я работаю — пишу по 5 и 6 часов в день, сплю прекрасно, и всё прекрасно. — С любопытством ожидаю последствий этого опыта — случайность это или нет? Но ежели это не случайность, для того, чтобы жить всегда так, как я живу теперь, а не прежде, я не только готов не есть, но готов бы был, чтобы каждое утро меня невидимо сек бы кто-нибудь, хотя бы и очень больно.

Есть в Петерб[урге] профессор химии Зинин,[1] к[отор]ый утверждает, что 99/100 болезней нашего класса происходят от объядения. Я думаю, что это великая истина, к[отор]ая никому не приходит в голову и никого не поражает только потому, что она слишком проста. — Дописываю теперь, т. е. переделываю и опять и опять переделываю свою 3-ю часть.[2] Эта последняя работа отделки очень трудна и требует большого напряжения; но я по прежнему опыту знаю, что в этой работе есть своего рода вершина, которой достигнув с трудом, уже нельзя остановиться и не останавливаясь катишься до конца дела. Я теперь достиг этой вершины и знаю, что теперь, хорошо ли дурно ли, но скоро кончу эту 3-ю часть. Не кончив же эту часть, мы не тронемся в Москву. Так уж это мы tacitu consensu[3] признали. В Москве займусь печатанием отдельной книжкой, вероятно.[4] Впрочем, меня не занимает никогда, как я напечатаю, только бы было написано, т. е. кончено для меня, чтобы меня не тянула больше эта работа, и я мог бы заняться другою. —

Твоя присылка письма Саши[5] мне очень была приятна; ежели бы ты также присылал бы и другие его письма иногда, я бы был очень рад и понимал бы, в каком он находится состоянии. Теперь очень интересно, как он в первое время себя устроит и поставит. Меня бы на его месте в его года выгнали бы из полка через две недели, но он славный малый, я его очень люблю и за то, что он брат моей жены, и за то, что он такой, какой он есть — совершенно другого нравственного склада, чем я. —

Петр Андреич[6] должен быть теперь уже большой человек, не засыпающий за ужином и знающий своего Цумпта[7] с обеих сторон. — В какой факультет он готовится? Не успеешь оглянуться, как придется делать этот вопрос и о Сереже. До сих пор кажется, что он готовится в факультет кучеров. Откуда это берется, но он к огорчению моему возит всё, что попало, и кричит, подражая мужицкому голосу, воображая, что он едет.

Нынешний год мы приедем еще в Москву за делами, как бы проездом, но с будущей зимы, я часто мечтаю о том, как иметь в Москве квартиру на Сивцевом Вражке, по зимнему пути прислать обоз и приехать и пожить 3, 4 месяца в своем перенесенном из Ясного мирке с тем же Алексеем,[8] той же няней, тем же самоваром и т. п. — Вы, весь ваш мир, театр, музыка, — книги, библиотеки (это главное для меня последнее время) и иногда возбуждающая беседа с новым и умным человеком, вот наши лишения в Ясном. Но лишение, к[отор]ое в Москве может быть гораздо сильнее всех этих лишений, это считать каждую копейку, бояться, что у меня недостанет денег на тo-то и на то-то, желать что-нибудь бы купить и не мочь и, хуже всего, стыдиться за то, что у меня в доме гадко и беспорядочно. Поэтому до тех пор, пока я не буду в состоянии отложить только для поездки в Москву по крайней мере 6000, до тех пор мечта эта будет мечтою. Ежели ничего особенного не случится, то на будущий год это будет почти возможно. Из всех городских жизней московская для нас самая близкая и приятная, но горе в том, что нет города, в котором бы так дурно, неудобно устроена была жизнь, как в Москве, для людей с нашим состоянием. Железная дорога это, вероятно, поправит. Прощайте, целую и обнимаю всех. —


Начало письма не сохранилось. Отдельные отрывки были опубликованы в ТТ, 3, стр. 144; в Г, II, стр. 27 и 43, и в воспоминаниях Т. А. Кузминской «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», II, стр. 123 и 130. Датируется сопоставлением с записью Толстого в Дневнике 1865 г. от 29 октября (см. т. 48, стр. 65).


1 Николай Николаевич Зинин (1812—1880).

2 В ноябре 1865 г. Толстой окончил лишь вторую часть романа «1805 год». Первая часть была напечатана в двух книжках «Русского вестника» (см. прим. 3 к письму № 93), и он, очевидно, условно называет новую не законченную им часть «третьей».

3 [по молчаливому соглашению.]

4 В Дневнике Толстого 9 ноября 1865 г. записано: «Нынче взял важное решение не печатать до окончания всего романа» (т. 48, стр. 66).

5 Александр Андреевич Берс.

6 Петр Андреевич Берс.

7 Цумпт Карл-Готлиб (1792—1849) — автор латинской грамматики. Она упоминается и в «Юности».

8 А. С. Орехов. См. о нем т. 83, стр. 52—53.

#### * 148. А. С. Ивановой.

1865 г. Ноября 10. Я. П.


Очень рад был получить ваше письмо,[1] любезная Александра Сергевна, и пользуюсь случаем возобновить наши сношения. Я сделаю всё, что могу, для того, чтобы исполнить, но вперед должен сказать, что в последнее время я прервал все личные сношения со всеми журналистами, и потому, при помещении вашего романа,[2] не могу ожидать выгод личного знакомства и связанного с ним снисхождения. Я уверен, что ваше сочинение и не нуждается в нем. Ежели вы пришлете мне свою рукопись, то я обещаю вам следующее: во-первых, — самое откровенное, ничем не скрашенное мнение (и даже прошу вашего на это согласия); во-вторых, то, что ежели роман, по моему мнению, хорош, то я с письмом от себя пошлю его в редакцию Р[усского] в[естника] или О[течественных] з[аписок] и буду стараться на выгоднейших для вас условиях, minimum которых прошу вас определить — поместить его. —

Адрес мой: в Тулу.

Последнее время мы — родные — ничего не знали про вас, и тем приятнее было мне узнать, что вы заняты делом, которое я считаю лучшим в мире, и что вы довольны своим положением. Сестра Маша — вдова с двумя дочерьми и сыном, к которому она на днях из своей Тульской деревни едет в Женеву, где он в школе. Мы часто вспоминаем о вас и о том приятном впечатлении, которое вы оставили всем нам. Я не видал еще сестры после получения вашего письма, но передаю вам ее душевный привет и благодарность за память. Целую вашу руку и, ожидая интересную рукопись, остаюсь душевно преданный родной

10 ноябр[я].

гр. Лев Толстой.


Год определяется упоминанием о поездке М. Н. Толстой в Женеву к сыну, который учился там в 1865 г.

Александра Сергеевна Иванова, рожд. Толстая (р. 1817) — троюродная сестра Толстого (см. т. 46, стр. 491), с 1841 г. была замужем за профессором истории Казанского университета Н. А. Ивановым (1813—1869). В первый год пребывания в Казани Толстой жил у Ивановых. А. С. Ивановой принадлежат «Рассказы из виденного и слышанного», напечатанные в № 6 «Отечественных записок» за 1861 г.


1 Письмо А. С. Ивановой, на которое отвечает Толстой, не сохранилось.

2Роман этот неизвестен.

#### 149. А. А. Толстой.

1865 г. Ноября 14. Я. П.


Очень благодарю вас, любезный друг, за ваше последнее письмо и разговор с Долгоруким. —

Я послал ваше письмо и брульон[1] письма Долгорукому к Машиньке. Мне кажется, что дело может быть выиграно. Люди, в руках которых векселя, очень робки, чувствуя себя виноватыми. Они сдадутся перед первым угрозительным увещанием. А Машинька очень жалка с своим неумением вести дела и с запутанными долгами имениями. Вам будет на душе еще приятное доброе дело.[2] —

Ваше последнее письмо писано второпях. — Я и не имею никакого права ожидать другого; но все-таки мне страшно, что вы чем-нибудь недовольны мной. — Бог даст, нынешней зимой я побуду, поговорю и послушаю вас долго вечером за ширмами в комнате Лизы[3] и утром в вашем верху, с которым у меня навсегда соединяется одно из самых дорогих воспоминаний — что-то такое — энергия, 107 ступенек, много впереди, дружба и 107 ступенек.[4] Так я говорю, — повидавшись с вами, я знаю, что я надолго запасусь освеженным доверием, исключающим страх быть ненужным другим, который бывает у меня с большинством людей — и даже с вами. Это должно быть оттого, что мне мало нужно людей. Пишите мне побольше о себе, а то вы всегда мне казались немного непонятной, — чуждой, а теперь, я боюсь, это будет еще больше и испортит наше свиданье, от которого я жду много радостного. Вы обо мне не можете сказать того же. Я думаю, я и всегда был понятен, а теперь еще более, теперь, как я вошел в ту колею семейной жизни, которая, несмотря на какую бы то ни было гордость и потребность самобытности,[5] ведет по одной битой дороге умеренности, долга и нравственного спокойствия. И прекрасно делает! — Никогда я так сильно не чувствовал всего себя, свою душу, как теперь, когда порывы и страсти знают свой предел. Я теперь уже знаю, что у меня есть душа и бессмертная (по крайней мере, часто я думаю знать это), и знаю, что есть бог. Вы интересовались моим внутренним воспитанием, и потому я вам говорю это.

Я вам признаюсь, что прежде, уже давно, я не верил и в это. Последнее время чаще и чаще во всем вижу доказательство и подтверждения этого. И рад этому. — Я не христианин и очень еще далек от этого; но опыт научил меня не верить в непогрешительность своих суждений, и всё может быть! Вы на это мне ничего не пишите и не говорите. Всё знание приходит людям путем неразумным. Я Сережу учу говорить: — Таня; он не может, а говорит губка, что гораздо труднее.

Почему вы говорите, что я поссорился с Катковым. Я и не думал. Во-первых, потому что не было причины, а во-вторых, потому что между мной и им столько же общего, сколько между вами и вашим водовозом. Я и не сочувствую тому, что запрещают полякам говорить по-польски, и не сержусь на них за это, и не обвиняю Муравьевых[6] и Черкасских,[7] а мне совершенно всё равно, кто бы ни душил поляков[8] или ни взял Шлезвиг-Голшт[ейн]9 или произнес речь в собрании земск[их] учреждений. —

И мясники бьют быков, к[отор]ых мы едим, и я не обязан обвинять их или сочувствовать.

Романа моего написана только 3-я часть, к[отор]ую я не буду печатать до тех пор, пока не напишу еще 6 частей, и тогда — лет через пять — издам всё отдельным сочинением.[10] Островский — писатель, к[отор]ого я очень люблю — мне сказал раз очень умную вещь. Я написал два года тому назад комедию[11] (к[отор]ую не напечатал) и спрашивал у Островского, как бы успеть поставить комедию на Моск[овском] театре до поста. Он говорит: «Куда торопиться, поставь лучше на будущий год». Я говорю: «Нет, мне бы хотелось теперь, потому что комедия очень современна и к будущему году не будет иметь того успеха».

— «Ты боишься, что скоро очень поумнеют?» —

Так я этого не боюсь в отношении своего романа. А работать, не имея в виду хлопающей или свистящей публики (через 5 лет будешь ли жив сам, будет ли жива та публика?) гораздо приятнее и работа достойнее (dignité).

Теперь поздняя осень; охота, отвлекающая меня, кончилась, и я много пишу и много вперед обдумываю будущих работ, к[отор]ым, вероятно, никогда не придется осуществиться, и всё это с верой в себя и убеждением, что я делаю дело. А в этом главное. Много у нас — писателей, есть тяжелых сторон труда, но зато есть эта, верно вам неизвестная, volupté[12] мысли — читать что-нибудь, понимать одной стороной ума, а другой — думать и в самых общих чертах представлять себе целые поэмы, романы, теории философии. Я всё много думаю о воспитании, жду с нетерпением времени, когда начну учить своих детей, собираюсь тогда открыть новую школу и собираюсь написать résumé всего того, что я знаю о воспитании, и чего никто не знает, или с чем никто не согласен.[13] —

Видите, с какой трогательной наивностью я пишу вам с удовольствием о себе. Это или эгоизм, или доверие, или и то и другое. Берите с меня пример. Вы скажете: что я хочу знать о вас? То, что я бы хотел знать о себе, и то, что я сейчас написал, т. е. все мои задушевные мысли, планы — внутренняя работа.

Я пишу это письмо у тетеньки[14] на столе. Вы бы были тронуты, ежели бы видели, с какой любовной охотой она дала мне письменные материалы, для того, чтобы писать вам. Она вас очень, особенно любит. Она любит всех ваших, но вас особенно. Какое чудесное существо, но к[отор]ое, я сколько раз с вами ни говорил про нее, я знаю, что я вам не растолковал. Нечего расска[зы]вать, а надо знать эту простую и прекрасную душу, как я, 35 лет. Она была так больна нынче летом, что мы думали — кончено. Теперь ей лучше; но мы поняли, как она дорога нам. — Мы хотели ехать в Москву до праздников, но теперь выходит, что поедем после.[15] Это всегда так с нами выходит, когда мы сбираемся ехать куда-нибудь. Где мы, там и хорошо. Только чтобы это всегда так было! Итак, мы поедем все-таки для того, чтобы Соня увидала своих и показала им внучат. Я понимаю, какая это должна быть гордая радость. И оттуда, оставив детей у родных, на несколько дней приедем в П[етер]б[ург],[16] где я и буду иметь честь не без некоторого трепета и гордости представить вам свою жену. Ежели бы я не был нынче в духе полной искренности (иногда (даже всегда) желаешь быть искренним, но не можешь), я бы сказал вам, что она вас любит, но теперь скажу, что она готова любить вас, но находится в отношении вас в некотором недоумении, очень заинтересована, как она сама говорит, как никогда никакой женщиной, и, вместе с тем, я уверен, имеет в душе чувство, к[отор]ое Ларошфуко[17] заметил бы только, чувство немного враждебное, какое мы имеем всегда к людям, к[отор]ых мы не знаем и к[отор]ых все, начиная с мужа, чрезмерно хвалят. — Смотреть же глазами мужа она не может, так как хорошая жена смотрит на всё глазами мужа, исключая на женщин. —

Что делают и где все ваши?

Прощайте, до свиданья. Всё у вас ли страшный швейцар, к[отор]ого я испугал в 12 часов ночи?

14 ноября.

Где Алексей Толстой?[18] Кланяйтесь ему от меня, коли он в П[етер]б[ур]ге.


Впервые опубликовано в ПТ, № 59. Год определяется содержанием и сопоставлением с письмами №№ 114 и 138.


1 От французского brouillon — черновик.

2 «Дело» было выиграно, хотя тянулось оно несколько лет. М. Н. Толстая с детьми получила все имения, оставшиеся после В. П. Толстого, но в правах наследства была утверждена лишь 13 июня 1872 г. Запрещение с имений снято было в 1873 г.

3 Елизавета Андреевна Толстая, сестра А. А. Толстой.

4 А. А. Толстая жила в верхнем этаже (107 ступенек).

5 Далее зачеркнуты полторы строки.

6 Михаил Николаевич Муравьев (1796—1866), прозванный «вешателем» — крайний реакционер, ярый противник освободительных реформ, виленский ген.-губернатор, жестоко подавлявший польское восстание.

7 Владимир Александрович Черкасский (1824—1878), старый знакомый Толстого, деятель крестьянской реформы 1861 г., славянофил (см. т. 47, стр. 409, и т. 48), с 1863 г., после подавления польского восстания, служил в Привислянском крае.

8 Впоследствии Толстой резко изменил свое отношение к польскому вопросу. В повести 1906 г. «За что?» он высказал сочувствие полякам и гневно осудил царское правительство.

9 Шлезвиг-Голштиния — прусская провинция.

10 Толстой изменил это решение. Вторая часть романа «1805 год» печаталась в 1866 г. в «Русском вестнике».

11 «Зараженное семейство».

12 [наслаждение]

13 В 1872 г. Толстой возобновил занятия с крестьянскими детьми и тогда же принялся за работу над «Азбукой».

14Т. А. Ергольская.

15См. прим. 3 к письму № 140.

16Намерение это осуществлено не было.

17Ларошфуко (1747—1827) — французский писатель, автор сборника афоризмов «Размышления и максимы», который Толстой высоко ценил.

18Алексей Константинович Толстой (1817—1875) — поэт, троюродный брат Л. Н. Толстого.

#### * 150. Т. А. Берс.

1865 г. Ноября 16. Я. П.


Здраствуй Таня, милый друг. Я думаю, ты рада новому плану, предложенному Соней.[1] Я бы очень желал, чтоб ты была рада. А вот я тебе предсказываю, что в нынешнюю зиму и в Москве, куда тебе так не хочется, будет важная перемена в твоей жизни. Так мне по всему кажется. Ежели бы девушке не нужно бы было выходить замуж, как бы мы с Дьяковыми были рады, а надо, особенно тебе, и будет. Так ты обиделась? Я этим был польщен. Значит, ты нам не изменила нисколько. И не изменяй, хотя я тут и на пристяжке в нашей любви к тебе, а все-таки. — Начал писать два слова,а хочу теперь написать тебе целый листик об важном.

Таня — читай одна. —

Вот что, милая Таня. И пускай это письмо будет секрет от Дьяковых. Может быть, ничего и не будет секретного, но мне ловчее будет писать, зная, что пишу тебе одной. Так вот что: отчего мы последнее время похолодели друг к другу? Не только похолодели, но стали как-то недоверчивы и подозрительны друг к другу. Ты так чутка, что ты, верно, сама заметила это. И мне это очень грустно. Иногда как будто пройдет (в наши свиданья в Никол[ьском] и Черм[ошне]), и опять. Точно как будто мы втайне один от другого строго обсудили друг друга — и скрываем наше мнение. Или, может быть, просто я тебя ревную к Дьяковым и всё это мне кажется. Но только всякий раз, как я думаю о тебе, мне становится грустно, как будто вот был у меня близкий, искренний друг, и я с ним разошелся или расхожусь.

Давай, чтоб этого не было. Пожалуйста. Я с тобой был иногда не совсем искренен. Я не буду больше, и ты будь совсем искренна со мной, ежели тебе это не неприятно, и серьезно смотри на меня — не для шутки — как на второго отца. Видишь ли — в нашей дружбе от меня ты имеешь право требовать совета, помощи, всякого рода трудов и дел, а я от тебя имею право требовать искренности совершенной. Ежели между нами дружба. — Может быть, прежде обстоятельства мешали таким отношениям, теперь не будет этих обстоятельств, и теперь будем очень, очень дружны, и чтоб нам не было неловко друг с другом, как было последнее время. Для этого я от тебя требую совершенной искренности, и ты сама скажи, чего ты от меня требуешь.

Может быть, ты скажешь: что ему показалось! Вот удивительно! и т. д. Тогда прекрасно. Но во всяком случае, когда мы увидимся, я буду к тебе лучше, проще и нежнее, чем я был. Я чувствую эту потребность в моем сердце и чувствовал потребность тебе это написать. — Вот и вся. Прощай, милая Таня.

Скажи Дьякову, что я и не думал быть недовольным Терлецким[2] — напротив — он не хуже Ивана Ивановича.[3] Но несмотря на то, я счел своим долгом передать ему предложения Дьякова, к[отор]ые выгоднее моих, и он отказался. —

Бывало, всё в зиму побывает у нас раза три Дьяков, а теперь ему дома хорошо. Интригуй, чтобы они все к нам приехали. —


Приписка к письму С. А. Толстой. Первая часть публикуется впервые, вторая впервые опубликована Т. А. Кузминской в ее воспоминаниях «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», III, стр. 86—87. Датируется на основании слов письма С. А. Толстой от 19 ноября: «Письма эти написаны 3 дня тому назад».


1 С. А. Толстая писала сестре, что советует ей на зиму приехать в Москву, и обещала сама приехать в Москву со всей семьей.

2 Терлецкий — управляющий у Толстых. Д. А. Дьяков хотел его пригласить учителем для дочери.

3 И. И. Орлов.

#### * 151. М. Н. Лонгинову.

1865 г.? Ноября 18...20? Я. П.


Посылаю вам архив,[1] уважаемый Михаил Николаевич. Ежели вы не забыли спросить у Александрова[2] о моем разверстании, передайте мне, пожалуйста, ответ. Вашим предложением почитать у вас Долгор[укова]3 я на днях воспользуюсь, так как у меня теперь пошло все опять хорошо. До свиданья.

Ваш гр. Л. Толстой.


Датируется предположительно на основании письма к А. А. Толстой от 26...27 ноября, в котором Толстой пишет, что «третьего дня» был в Туле и видел Лонгинова (см. № 152).


1 Вероятно, журнал «Русский архив», который Толстой брал читать у Лонгинова в связи с работой над «1805 годом».

2 Александров — мировой посредник, позднее служивший в тульском земстве.

3 «Российскую родословную книгу, издаваемую кн. Петром Долгоруковым», Спб. 1854—1857. В 1874 г. эту книгу для Толстого приобрел П. И. Бартенев.

#### 152. А. А. Толстой.

1865 г. Ноября 26...27. Я. П.


Сейчас получил ваше милое, доброе, ясное письмо и говорил себе: отвечу завтра; но не могу удержаться — не дают мне покоя все те мысли, кот[орые] пришли по случаю этого письма, и пишу сейчас же. Третьего дня я был в Туле, видел М. Лонгинова и он, между прочими новостями, равнодушно сказал мне о замужестве Тютчевой[1] и вашем назначении.[2] Хотя он вас не знает, кажется, вам будет интересно знать, в каких выражениях он сказал мне это: «Анна Тютчева так надоела им всем, что они рады были отвязаться от нее, а лучше Толстой они не могли, т. е. нельзя найти на ее место». Новость эта меня ужасно поразила. Для меня это был выстрел из двухствольного ружья. Во-первых, брак (не брак, а это надо назвать как-нибудь иначе, надо приискать или придумать слово), пока — брак А. Тютчевой с Аксаковым[3] поразил меня, как одно из самых странных психологических явлений. Я думаю, что ежели от них родится плод мужеского рода, то это будет тропарь или кондак,[4] а ежели женского рода, то российская мысль, а, может быть, родится существо среднего рода — воззвание или т. п. —

Как их будут венчать? и где? В скиту? в Грановитой палате или в Софийском соборе в Царьграде? Прежде венчания они должны будут трижды надеть мурмолку[5] и, протянув руки на сочинения Хомякова,[6] при всех депутатах от славянских земель произнести клятву на славянском языке. Нет, без шуток, что-то неприятное, противуестественное и жалкое представляется для меня в этом сочетании. Я люблю Аксакова. Его порок и несчастье — гордость, гордость (как и всегда), основанная на отрешении от жизни, на умственных спекуляциях. Но он еще был живой человек. Я помню, прошлого года он пришел ко мне и неожиданно застал нас за чайным столом с моими belles soeurs.[7] Он покраснел. Я очень был рад этому. Человек, который краснеет, может любить, а человек, который может любить, — всё может. После этого я разговорился с ним с глазу на глаз. Он жаловался на сознание тщеты и пустоты своего газетного труда. Я ему сказал: «Женитесь. Не в обиду вам будь сказано, я опытом убедился, что человек неженатый до конца дней мальчишка. Новый свет открывается женатому». Вот он и женился. Теперь я готов бежать за ним и кричать: я не то, совсем не то говорил. Для счастья и для нравственности жизни нужна плоть и кровь. Ум хорошо, а два лучше, говорит пословица: а я говорю: одна душа в кринолине нехорошо, а две души, одна в кринолине, а другая в панталонах еще хуже. Посмотрите, что какая-нибудь страшная нравственная monstruosité[8] выйдет из этрго брака. Я знаю, что вы рассердитесь на меня за то, что я так говорю о вашей предшественнице, которую вы теперь стараетесь любить еще больше, чем прежде; но я не мог. С тех пор как я узнал эту новость, я каждый день по нескольку раз думаю об этом — не браке, а слиянии двух — не душ, а направлений, и я не могу успокоиться и говорить с вами о вас, пока не выскажу всего. Простите, ежели я вас огорчил.

Соня удивилась тому, что вы так боитесь того, что вам предстоит, но я и не ждал иначе. Страшно — я это очень понимаю. Я воспитывал своих Яснополянских мальчиков смело. Я знал, что каков бы я ни был, — наверное мое влияние для них будет лучше того, какому бы они могли подчиниться без меня; но здесь, я понимаю, что государыня могла и желала иметь наилучшую воспитательницу чуть не во всем свете. И вдруг эта самая лучшая воспитательница — я, Александра Андр[еевна] Толстая. Я понимаю, что это страшно. Но вам бояться нечего, сколько я вас знаю и сколько ни стараюсь смотреть на вас самым непристрастным взглядом. И вот отчего, как мне кажется. Что вы умная, образованная и добрая женщина, это знают другие; я знаю то, что кроме всего этого, вы, противно вашей предшественнице, не одна душа в cage,[9] а в вас плоть и кровь — в вас были, есть и будут людские страсти. Приготавливаться, рассуждать, обдумывать вы будете и молиться будете, а действовать будете только по инстинкту и без колебания, без выбора, а потому, что вы не в состоянии будете поступить иначе. А такое человеческое страстное влияние полезно, воспитательно действует на человеческих детей, а разумное, логическое влияние действует вредно. Это мое убеждение не придуманное, а выжитое. В воспитании всегда, везде, у всех была и есть одна ошибка: хотят воспитывать разумом, одним разумом, как будто у ребенка только и есть один разум. И воспитывают один разум, а всё остальное, т. е. всё главное, идет, как оно хочет. Обдумают систему воспитания разумом опять, и по ней хотят вести всё, не соображая того, что воспитатели сами люди и беспрестанно отступают от разума. В школах учителя сидят на кафедрах и не могут ошибаться. Воспитатели тоже становятся перед воспитанниками на кафедру и стараются быть непогрешимыми.

Но детей не обманешь, они умнее нас. Мы им хотим доказать, что мы разумны, а они этим вовсе не интересуются, а хотят знать, честны ли мы, правдивы ли, добры ли, сострадательны, есть ли у нас совесть, и к несчастию, за нашим стараньем выказаться только непогрешимо разумными, видят, что другого ничего нет.

Сделать ошибку перед ребенком, увлечься, сделать глупость, человеческую глупость, даже дурной поступок и покраснеть перед ребенком и сознаться, гораздо воспитательнее действует, чем 100 раз заставить покраснеть перед собой ребенка и быть непогрешимым. Ребенок знает, что мы тверже, опытнее его и всегда сумеем удержать перед ним эту ореолу непогрешимости, но он знает, что для этого мало нужно, и он не ценит этой ловкости, а ценит краску стыда, к[отор]ая выступила против моей воли на лицо и говорит ему про всё самое тайное, хорошее в моей душе. Я помню, как передо мной покраснел раз Карл Иваныч.[10] Ежели бы в самом деле могла быть душа или скорее разум в кринолине, тогда бы всё было прекрасно; но к несчастью в душе этой было настолько земного лимона (limon), что она пошла за Аксакова. И дети смотрят на воспитателя не как на разум, а как на человека. Воспитатель есть первый ближайший человек, над которым они делают свои наблюдения и выводы, которые они потом прикладывают ко всему человечеству. И чем больше этот человек одарен человеческими страстями, тем богаче и плодотворнее эти наблюдения. И вы такой человек. В вас есть общая нам толстовская дикость. Не даром Фед[ор] Иван[ович]11 татуировался. Я жду того, что вас будет любить ваша воспитанница так же, как любят вас ваши друзья, и тогда всё будет хорошо. У женщин есть одно только нравственное орудие вместо всего нашего мужского арсенала — это любовь. И этим только орудием успешно ведется женское воспитание. Будет оно у вас, то вы не будете ни учиться, ни думать, ни приготавливаться; — не будет, так вы откажетесь. —

Вы охотница до моего сумбура; вот вам целые четыре страницы. Тетинька и Соня целуют вас, я вас ужасно люблю и желаю вам счастья и успеха. Не желая даже, я вперед радуюсь за ваше счастье в сознании действительного дела, — одного из лучших в жизни — которому вы отдались все.

Прощайте. До свидания, бог даст.


Впервые опубликовано в ПТ, № 61. Датируется письмом А. А. Толстой от 23 ноября 1865 г. (ПТ, № 60), на которое Толстой отвечает.


1 Анна Федоровна Тютчева (1829—1889) — дочь поэта Ф. И. Тютчева, была воспитательницей младших детей Александра II. В 1866 г. вышла замуж за И. С. Аксакова. Была одной из активных деятельниц славянофильских кругов. Автор мемуаров, выдержки из которых изданы под заглавием «При дворе двух императоров», изд. Сабашниковых, М. 1928.

2 А. А. Толстая была назначена на место Тютчевой.

3 Иван Сергеевич Аксаков (1823—1886) — поэт, публицист-славянофил. Знакомый Толстого с 1856 г. См. т. 47, стр. 313.

В ГМТ сохранились два письма И. С. Аксакова к Толстому: 1861 и 1880 гг., в которых он просил его участвовать в своих изданиях.

4 Виды церковных песнопений.

5 Высокая шапка с меховыми отворотами, носилась преимущественно боярами.

6 Алексей Степанович Хомяков (1804—1860) — писатель, славянофил.

7 [свояченицами] — Елизаветой и Татьяной Андреевной Берс.

8 [уродство]

9 [кринолин,]

10 Карлом Ивановичем Толстой называет здесь своего бывшего гувернера, немца Федора Ивановича Рёсселя, изображенного под именем Карла Ивановича в «Детстве» и «Отрочестве».

11 Федор Иванович Толстой (1782—1846), прозванный «Американцем», — двоюродный дядя Толстого. Черты его характера Толстой придал в «Двух гусарах» гр. Турбину-отцу (см. т. 3, стр. 328—329) и Долохову в «Войне и мире». См. о нем «Воспоминания» Л. Н. Толстого, т. 34, и книгу C. Л. Толстого «Федор Толстой — Американец», изд. Гахн, М. 1926.

#### 153. А. С. Ивановой.

1865 г. Ноября конец...декабрь. Я. П.


Je m’ampresse de Vous envoyer, ma chère cousine, la lettre de recommandation pour Katkoff que vous avez désirée.

Votre bien dévoué L. Tolstoy.

Спешу послать вам, дорогая кузина, рекомендательное письмо к Каткову, которое вы желали.

Преданный вам Л. Толстой.


Впервые опубликовано в «Летописях Государственного литературного музея», кн. 12, М. 1948, стр. 10.

Печатается по копии. Дата определяется предположительно в соответствии с письмом к А. С. Ивановой от 10 ноября. См. № 148.

#### 154. А. А. Толстой.

1865 г. Декабря 15...16. Я. П.


Пишу вам несколько слов, милый друг, о деле Marie.[1] Вы так добры, что еще раз сами напомнили о том.[2]

Она получила ответ от 17-го Nоября за № 2227 от 3-го Отделения. — Ответ весьма краткий, в котором по поручению к[няз]я Долгорукова ее уведомляют, чтобы она обращалась к судебным местам.

Соображая этот ответ, подписанный каким-то Лисевичем, а не к[нязем] Долгоруковым, и ваше письмо, в к[отор]ом вы пишете, что князь Д[олгоруков] обещал вам попытаться, я уверен, что или письмо сестры вовсе не было прочитано к[нязем] Д[олгоруковым], или он забыл про вашу просьбу и про свое обещание. Только поэтому я пишу вам и прошу, ежели это так (и вы так же думаете), то напомните еще раз князю Долгорукову. Впрочем, этот ответ, как и все за №-ом бумаги, так глупо дерзок, что в наказание за этот ответ можно и быть importun.[3] Точно без него не знают, что имеют право обращаться в присутственные места. Ежели бы та самая мещанка, Гольцова, на которую просят, написала жалобу к[нязю] Д[олгорукову], то меньше этого нельзя бы было и ей ответить. Я всё это говорю потому, что, наверное, князь Долгоруков не знал, что это письмо было то, о к[отор]ом вы его просили.

Что вы? Что ваше новое дело?

Дай бог вам успеха. —


Впервые опубликовано, с датой: «Декабрь 1865 г.», в ПТ, № 62. Датируется по ответному письму А. А. Толстой от 20 декабря (ПТ, № 63).


1 См. письма №№ 138 и 149.

2 Письмо А. А. Толстой от 23 ноября. См. ПТ, № 60.

3 [назойливым.]

#### 155. А. А. Фету.

1865 г. Декабря 15...31. Я. П.


Всё сбираюсь, сбираюсь писать вам, любезный друг Афанасий Афанасьич, и откладываю, оттого что хочется много написать. А кроме многого надо написать малое нужное. Вот что: получив ваше письмо,[1] мы ахнули. Жена говорит: вот как он хорошо про собачий воротник, проеденный молью, говорит,[2] а едет-таки в Москву. Я, как более опытный человек, не удивился и не ахнул. Одно, что нас обоих занимает, это то, когда вы едете в Москву? и, главное, когда вы будете у нас? Надеемся, что поездка в Москву не изменит плана погостить у нас. Мы вас обоих еще раз оба очень об этом просим. Мы сами едем в Москву после праздников, т. е. в половине генваря, и пробудем до февраля.[3] Когда же вы будете у нас: до или после? Пожалуйста, напишите. Что вы поделываете? Как хозяйство? Не пишете ли что? У нас всё хорошо. Дети и жена здоровы. Хозяйством я перед вами похвастаюсь, когда вы приедете.[4] И я довольно много написал нынешнюю осень — своего романа.[5] Ars longa, vita brevis,[6] думаю я всякий день. Коли бы можно бы было успеть 1/100 долю исполнить того, что понимаешь, но выходит только 1/10000 часть. Все-таки это сознание, что могу, составляет счастье нашего брата. Вы знаете это чувство. Я нынешний год с особенной силой его испытываю. —

Ну и прощайте, обнимаю вас, кланяемся вашей жене.

Напишите же пожалуйста, когда наверное вы будете у нас. Мы хотим вас поместить получше, чтоб вы подольше у нас погостили. Не говорите: ничего не нужно и т. п., вы лишите нас огромного удовольствия, на ко[торо]е мы с осени рассчитываем, подольше побыть с вами. У нас теперь гости: сестра с дочерьми, на праздник приедут Дьяковы и Феты, и всем будет хорошо, ежели вы напишете наверное. —


Впервые опубликовано, с неправильной датой: «Конец ноября 1864 г.», в «Русском обозрении», 1890, 3, стр. 30—31. Датируется содержанием: Толстой ездил в Москву в январе 1866 г. См. также: Т. А. Кузминская, «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», III, стр. 91—92.


1 Письмо неизвестно.

2 А. А. Фет в своих «Воспоминаниях» рассказывает, что Толстые смеялись его описанию приезда бедных помещиков в театр с лакеем, у которого на ливрее собачий воротник, проеденный молью.

3 См. прим. 1 к письму N 159.

4 А. А. Фет с женой были в Ясной Поляне в декабре 1865 г. — об этом вспоминает С. А. Толстая в своей неизданной автобиографии «Моя жизнь».

5 «1805 год».

6 [Искусство продолжительно, жизнь коротка,]

#### * 156. Д. А., Д. А. и М. Д. Дьяковым, С. Р. Войткевич и Т. А. Берс.

1865 г. Декабря 21. Я. П.


Одно только могу прибавить ко всем словам Сони,[1] которые подтверждаю и повторяю — именно, что помещение ваше не сделает никаких затруднений. Мы с тобой с Дмитрием поместимся (для ночлега только, разумеется) во флигеле, где уже теперь топится, так что дамам не будет тесно. — И всегда, а теперь особенно желаю вам здоровья, Дар[ья] Алек[сандровна].

Милая Таня! Очень благодарю тебя за твой ответ[2] на мое письмо[3]. Я именно такого и ждал и очень был ему рад. Крепись и подкрепляй Дьяковых в их намереньи.


Приписка к письму С. А. Толстой от 21 декабря 1865 г.


1 С. А. Толстая звала Дьяковых приехать на рождество в Ясную Поляну.

2 Письмо от 25 ноября, см. в воспоминаниях Т. А. Кузминской «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне», III, стр. 87—88.

3 См. письмо № 150.

## СПИСОК ПИСЕМ Л. Н. ТОЛСТОГО, НЕ ИМЕЮЩИХСЯ В РАСПОРЯЖЕНИИ РЕДАКЦИИ

### 1865

50. А. Е. Берсу. Января 14...16. Я. П. Упоминается в письме А. Е. Берса к Л. Н. и С. А. Толстым от 18 января: «В самую ту минуту, когда мне принесли сегодня ваше письмо, я... размышлял о вас... Очень верно сказал ты в своем письме, мой добрый друг, что состояние здоровья моего никак не приходит в... ясное положение».

51. А. Е. Берсу. Января конец. Я. П. Упоминается в письме А. Е. Берса к Толстому от 30 января: «В последнем письме ты пишешь, что у тебя нарыв во рту».

52. Е. А. Берс. Января 26...28. Я. П. Упоминается в письме Т. А. Берс к Толстому от 30 января: «Лиза получила сегодня твое письмо. Завтра отправляется к Армфельд и пришлет тебе программу» (ср. письмо № 99).

53—54. Л. А. и А. Е. Берсам. Января конец. Я. П. Упоминаются в письме Л. А. Берс к Л. Н. и С. А. Толстым.

55. П. Ф. Перфильевой. Января 26...28. Я. П. Упоминается в письме П. Ф. Перфильевой к Толстому от 30 января: «Наконец-то, милый друг Лева, успокоил ты меня своим письмом, хотя известие о твоей руке вовсе неутешительно».

56. В. А. Соллогубу. Февраль. Я. П. Ответ В. А. Соллогуба от 24 марта 1865? г. по прочтении присланной ему рукописи «Холстомера».

57. А. Е. Берсу. Марта 21...23. Я. П. Упоминается в письме А. Е. Берса к Л. Н. и С. А. Толстым от 25 марта.

58. А. Е. Берсу. Апреля 6...8. Я. П. Упоминается в письме А. Е. Берса к Л. Н. и С. А. Толстым от 10 апреля: «Вчера утром... получил я ваши приятные и утешительные письма».

59. И. П. Борисову. Мая средина. Я. П. Упоминается в письме И. П. Борисова к Толстому от 20? мая: «По письму вашему, Лев Николаевич, я бы не стал к вам строчить, а прямо бы к вам, так мне хочется вас узреть...»

60. А. Е. Берсу. Мая 26...28. Я. П. Упоминается в письме А. Е. Берса к Толстому от 31 мая: «Вчера получили мы ваши письма... Ты очень напугал меня своим письмом».

61. А. Е. Берсу. Июля 3...5. Никольское-Вяземское. Упоминается в письме А. Е. Берса к Л. Н. и С. А. Толстым от 7 июля: «Я вижу из последних писем ваших, полученных нами сегодня, что вы все очень расстроены и озабочены нами».

62. А. Е. Берсу. Июля конец. Никольское-Вяземское. Упоминается в письме А. Е. Берса к Л. Н. и С. А. Толстым от 3 августа: «Ты пишешь, мой добрый друг Лев Николаевич, что желал бы сделать всё на свете, чтоб помочь ей [Татьяне Андреевне], а помочь нечем».

63. В. Ф. [Терлецкому?]. Сентября 5. Никольское-Вяземское. Упоминается в письме Толстого к Т. А. Ергольской от 5 сентября.

64. А. Е. Берсу. Октября начало. Я. П. Упоминается в письме А. Е. Берса к Толстому от 10 октября: «Твое последнее письмо, в котором ты так живо описываешь охоту вашу впятером...»

65—66. А. Е. Берсу. Ноября 29. Я. П. Упоминаются в письме А. Е. Берса к Л. Н. и С. А. Толстым от 2 декабря: «Вчера получили мы еще от вас два письма от 29 ноября с поздравлением...»

67. И. И. Орлову. Декабря средина. Я. П. Упоминается в письме И. И. Орлова к Толстому от января 1866 г.: «Письмо ваше от Дьякова я получил 22 числа... Счеты хлеба и денег у меня были на этот раз готовы».

## ПРЕДИСЛОВИЕ К ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВОМУ ТОМУ.

В шестьдесят первом томе Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого печатаются письма за 1863—1872 годы.

Письма представляют большой историко-литературный и биографический интерес. Они широко освещают литературную деятельность Толстого, его отношение к социальным и политическим вопросам, выдвинутым эпохой шестидесятых годов.

Тематически письма настоящего тома могут быть разбиты на две основные группы. Одна группа — письма семейно-бытовые, являющиеся ценным биографическим материалом. К этой группе нужно отнести и деловые бумаги Толстого, среди которых впервые публикуются его договоры с крестьянами о разверстании угодий и выкупе земли после реформы 1861 года.

Другую и наиболее значительную группу составляют письма, связанные с литературной деятельностью Толстого. Центральное место среди них занимают письма, относящиеся к истории писания и печатания «Войны и мира» и «Азбуки». Письма 1863—1869 годов ярко характеризуют огромный труд, вложенный Толстым в создание «Войны и мира»; они свидетельствуют о кропотливой, настойчивой и неутомимой работе художника. Особый интерес представляют письма этих лет к П. И. Бартеневу, к которому Толстой многократно обращался с просьбой присылать нужные ему исторические исследования и материалы. Письма к П. И. Бартеневу и М. С. Башилову являются вместе с тем почти единственным источником при установлении дат создания отдельных частей романа. Кроме того, письма к художнику М. С. Башилову, полностью публикуемые впервые в настоящем томе, содержат чрезвычайно интересные и ценные указания Толстого по поводу иллюстраций к «Войне и миру».

Письма, относящиеся к периоду создания «Азбуки» (1871—1872 годы), вскрывают упорные искания Толстым «новых приемов» художественного мастерства, его стремление к созданию таких произведений, которые были бы доступны народу.

Ряд писем содержит интересные высказывания Толстого о литературе, о произведениях И. С. Тургенева, А. Ф. Писемского, П. Д. Боборыкина. Эти письма дают богатый материал для характеристики литературно-эстетических взглядов писателя в шестидесятые годы и в начале семидесятых годов.

————

Том включает 348 писем Л. Н. Толстого. За 1863 г. — 27 писем, за 1864 г. — 33 письма, за 1865 г. — 55 писем, за 1866 г. — 22 письма, за 1867 г. — 40 писем, за 1868 г. — 19 писем, за 1869 г. — 22 письма, за 1870 г. — 21 письмо, за 1871 г. — 21 письмо, за 1872 г. — 69 писем. 101 письмо за эти годы к С. А. Толстой напечатано в восемьдесят третьем томе. В разделе «Деловые бумаги и официальные документы» публикуется 12 документов. В разделе «Дополнения» — письма за 1855—1861 годы, не вошедшие в пятьдесят девятый и шестидесятый томы: за 1855 г. — 2 письма, за 1856 г. — 2 письма, за 1857 г. — 1 письмо, за 1858—1859 гг. — 1 письмо, за 1861 г. — 1 письмо.

Из них 170 писем публикуется впервые, 43 письма были опубликованы лишь в выдержках и цитатах; текст писем, опубликованных ранее в различных книгах, сборниках и статьях, заново сверен с рукописями. 327 писем печатаются по автографам, 12 писем — по копиям, 8 писем — по печатным источникам, 1 письмо — по фотокопии.

## РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВОМУ ТОМУ.

При воспроизведении текста писем Л. Н. Толстого соблюдаются следующие правила.

Текст воспроизводится по новой орфографии, но с соблюдением всех особенностей правописания Толстого, которое не унифицируется.

Ударения в «что» и других словах, поставленные самим Толстым, воспроизводятся и оговариваются в сноске.

Условные сокращения типа «к-ый», вместо «который», раскрываются, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках. Слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках. Не дополняются общепринятые сокращения: и т. п., и пр., и др.

Описки не воспроизводятся и не оговариваются в сносках, кроме тех случаев, когда есть сомнение, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в сноске.

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразбор.] или [2 неразобр.], где цифры обозначают количество неразобранных слов.

Из зачеркнутого воспроизводится в сноске лишь то, что необходимо для понимания текста.

Написанное в скобках воспроизводится в круглых скобках.

Подчеркнутое воспроизводится курсивом.

В отношении пунктуации: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия, кроме случаев явно ошибочного написания; 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях.

При воспроизведении многоточий Толстого ставится столько же точек, сколько стоит их у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие абзацы в тех местах, где начинается разительно отличный по теме и характеру от предыдущего текст, причем каждый раз делается оговорка в сноске: Абзац редактора. Знак сноски ставится перед первым словом сделанного редактором абзаца.

Письма, публикуемые впервые, или те, из которых печатались лишь отрывки или переводы, обозначены звездочкой *.

В примечаниях указание на то, что письмо печатается по автографу, не делается. Публикация по другим источникам каждый раз оговаривается.

Все даты по 31 декабря 1917 г. приводятся по старому стилю, а с января 1918 г. — по новому стилю.

В примечаниях приняты условные сокращения:

Б, II — П. И. Бирюков, «Лев Николаевич Толстой. Биография», т. III, изд. «Посредник», М. 1908.

БЛ — Государственная Публичная библиотека им. В. И. Ленина.

Г, II — Н. Н. Гусев, «Жизнь Л. Н. Толстого. Л. Н. Толстой в расцвете художественного гения», М. 1928.

ГМТ — Государственный музей Л. Н. Толстого Академии наук СССР.

ПС — «Переписка Л. Н. Толстого с H. Н. Страховым», изд. Общества Толстовского музея, СПб. 1914.

ПТ — «Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой», СПб. 1911.

ПТС, I, II — «Письма Л. Н. Толстого», собранные и редактированные П. А. Сергеенко, изд. «Книга», I — 1910; II — 1911.

ТПТ, 1—4 — «Толстой. Памятники творчества и жизни», 1—4, 1917—1924.

TT, 1—4 — «Толстой и о Толстом», вып. 1—4, изд. Толстовского музея, М. 1924—1927.