Лев Николаевич
Толстой

Четвертая русская книга для чтения

(1875, 1885 гг.)

Государственное издательство

художественной литературы

Москва — 1957

Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронной копии 21-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной

Российской государственной библиотекой

Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru

Предисловие и редакционные пояснения к 21-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

Перепечатка разрешается безвозмездно.

Л. Н. Толстой. 1873

Художник И. Н. Крамской

ЧЕТВЕРТАЯ
РУССКАЯ КНИГА ДЛЯ ЧТЕНИЯ

ПОДГОТОВКА ТЕКСТА И КОММЕНТАРИИ

В. С. СПИРИДОНОВА и В. С. МИШИНА

ОГЛАВЛЕНИЕ ІV-й КНИГИ

Стр.

Царь и рубашка ... 267

Камыш и маслина ... 267

Волк и мужик ... 268

Два товарища ... 269

Прыжок ... 270

Дуб и орешник ... 271

Вредный воздух ... 272

Дурной воздух ... 273

Волк и ягненок ... 274

Удельный вес ... 274

Лев, волк и лисица ... 275

Царское новое платье ... 276

Лисий хвост ... 277

Шелковичный червь ... 277

Царь и слоны ... 280

Охота пуще неволи ... 281

Наседка и цыплята ... 287

Газы. I ... 288

Газы. II ... 289

Лев, осел и лисица ... 290

Старый тополь ... 290

Черемуха ... 291

Как ходят деревья ... 292

Дергач и его самка ... 293

Как делают воздушные шары ... 293

Рассказ аэронавта ... 294

Корова и козел ... 296

Ворон и воронята ... 297

Солнце — тепло ... 298

Отчего зло на свете ... 300

Гальванизм ... 301

Мужик и водяной ... 304

Ворон и лисица ... 304

Кавказский пленник ... 304

Микулушка Селянинович ... 326

ЦАРЬ И РУБАШКА

(Сказка)

Один царь был болен и сказал: «Половину царства отдам тому, кто меня вылечит». Тогда собрались все мудрецы и стали судить, как царя вылечить. Никто не знал. Один только мудрец сказал, что царя можно вылечить. Он сказал: если найти счастливого человека, снять с него рубашку и надеть на царя, — царь выздоровеет. Царь и послал искать по своему царству счастливого человека; но послы царя долго ездили по всему царству и не могли найти счастливого человека. Не было ни одного такого, чтобы всем был доволен. Кто богат, да хворает; кто здоров, да беден; кто и здоров и богат, да жена не хороша, а у кого дети не хороши; все на что-нибудь да жалуются. Один раз идет поздно вечером царский сын мимо избушки, и слышно ему — кто-то говорит: «Вот слава богу, наработался, наелся и спать лягу; чего мне еще нужно?» Царский сын обрадовался, велел снять с этого человека рубашку, а ему дать за это денег, сколько он захочет, а рубашку отнести к царю. Посланные пришли к счастливому человеку и хотели с него снять рубашку; но счастливый был так беден, что на нем не было и рубашки.

КАМЫШ И МАСЛИНА

(Басня)

Маслина и камыш заспорили о том, кто крепче и сильнее. Маслина посмеялась над камышом за то, что он от всякого ветра гнется. Камыш молчал. Пришла буря: камыш шатался, мотался, до земли сгибался — уцелел. Маслина напружилась сучьями против ветра — и сломилась.

ВОЛК И МУЖИК

(Сказка)

Гнались за волком охотники. И набежал волк на мужика. Мужик шел с гумна и нес цеп и мешок.

Волк и говорит: «Мужик, спрячь меня, — меня охотники гонят». Мужик пожалел волка, спрятал его в мешок и взвалил на плечи. Наезжают охотники и спрашивают мужика, не видал ли волка?

— Нет, не видал.

Охотники уехали. Волк выскочил из мешка и бросился на мужика, хочет его съесть. Мужик и говорит:

— Ах, волк, нет в тебе совести: я тебя спас, а ты ж меня съесть хочешь. — А волк и говорит:

— Старая хлеб-соль не помнится.

— Нет, старая хлеб-соль помнится, хоть у кого хочешь спроси, — всякий скажет, что помнится. — Волк и говорит:

— Давай, пойдем вместе по дороге. Кого первого встретим, спросим: забывается ли старая хлеб-соль, или помнится? Если скажут: помнится, — я пущу тебя, а скажут: забывается, — съем.

Пошли они по дороге, и повстречалась им старая, слепая кобыла. Мужик и спрашивает: «Скажи, кобыла, что помнится старая хлеб-соль или забывается?»

Кобыла говорит:

— Да вот как: жила я у хозяина 12 лет, принесла ему 12 жеребят, и всё то время пахала да возила, а прошлым годом ослепла и всё работала на рушалке; а вот намедни стало мне не в силу кружиться, я и упала на колесо. Меня били, били, стащили за хвост под кручь и бросили. Очнулась я, насилу выбралась, и куда иду — сама не знаю. — Волк говорит:

— Мужик, видишь, — старая хлеб-соль не помнится.

Мужик, говорит:

— Погоди, еще спросим.

Пошли дальше. Встречается им старая собака. Ползет, зад волочит.

Мужик говорит:

— Ну, скажи, собака, забывается ли старая хлеб-соль, или помнится?

— А вот как: жила я у хозяина 15 лет, его дом стерегла, лаяла и бросалась кусаться; а вот состарилась, зуб не стало, — меня со двора прогнали, да еще зад оглоблею отбили. Вот и волочусь, сама не знаю куда, подальше от старого хозяина.

Волк говорит:

— Слышишь, что говорит?

А мужик говорит:

— Погоди еще до третьей встречи.

И встречается им лисица. Мужик говорит: «Скажи, лиса, что, помнится старая хлеб-соль или забывается?»

А лиса говорит:

— Тебе зачем знать?

А мужик говорит:

— Да вот бежал волк от охотников, стал меня просить, — и я спрятал его в мешок, а теперь он меня съесть хочет.

Лисица и говорит:

— Да разве можно большому волку в такой мешок уместиться? Кабы я видела, я бы вас рассудила.

Мужик говорит:

— Весь поместится, хоть у него сама спроси.

И волк сказал: «Правда».

Тогда лисица говорит:

— Не поверю, пока не увижу. Покажи, как ты лазил.

Тогда волк всунул голову в мешок и говорит: «Вот как».

Лисица говорит:

— Ты весь влезь, а то я так не вижу.

Волк и влез в мешок. Лисица и говорит мужику: «Теперь завяжи». Мужик завязал мешок. Лисица и говорит:

— Ну теперь покажи, мужик, как ты на току хлеб молотишь. — Мужик обрадовался и стал бить цепом по волку.

А потом говорит: «А посмотри, лисица, как на току хлеб отворачивают», — и ударил лисицу по голове и убил, а сам говорит: «Старая хлеб-соль не помнится!»

ДВА ТОВАРИЩА

(Басня)

Шли по лесу два товарища, и выскочил на них медведь. Один бросился бежать, влез на дерево и спрятался, а другой остался на дороге. — Делать было ему нечего — он упал наземь и притворился мертвым.

Медведь подошел к нему и стал нюхать: он и дышать перестал.

Медведь понюхал ему лицо, подумал, что мертвый, и отошел.

Когда медведь ушел, тот слез с дерева и смеется: «Ну что, — говорит, — медведь тебе на ухо говорил?»

«А он сказал мне, что — плохие люди те, которые в опасности от товарищей убегают».

ПРЫЖОК

(Быль)

Один корабль обошел вокруг света и возвращался домой. Была тихая погода, весь народ был на палубе. Посреди народа вертелась большая обезьяна и забавляла всех. Обезьяна эта корчилась, прыгала, делала смешные рожи, передразнивала людей, и видно было — она знала, что ею забавляются, и оттого еще больше расходилась.

Она подпрыгнула к 12-тилетнему мальчику, сыну капитана корабля, сорвала с его головы шляпу, надела и живо взобралась на мачту. Все засмеялись, а мальчик остался без шляпы и сам не знал, смеяться ли ему, или плакать.

Обезьяна села на первой перекладине мачты, сняла шляпу и стала зубами и лапами рвать ее. Она как будто дразнила мальчика, показывала на него и делала ему рожи. Мальчик погрозил ей и крикнул на нее, но она еще злее рвала шляпу. Матросы громче стали смеяться, а мальчик покраснел, скинул куртку и бросился за обезьяной на мачту. В одну минуту он взобрался по веревке на первую перекладину; но обезьяна еще ловчее и быстрее его, в ту самую минуту, как он думал схватить шляпу, взобралась еще выше.

— Так не уйдешь же ты от меня! — закричал мальчик и полез выше. Обезьяна опять подманила его, полезла еще выше, но мальчика уже разобрал задор, и он не отставал. Так обезьяна и мальчик в одну минуту добрались до самого верха. На самом верху обезьяна вытянулась во всю длину и, зацепившись задней рукой[1] за веревку, повесила шляпу на край последней перекладины, а сама взобралась на макушку мачты и оттуда корчилась, показывала зубы и радовалась. От мачты до конца перекладины, где висела шляпа, было аршина два, так что достать ее нельзя было иначе, как выпустить из рук веревку и мачту.

Но мальчик очень раззадорился. Он бросил мачту и ступил на перекладину. На палубе все смотрели и смеялись тому, что выделывали обезьяна и капитанский сын; но как увидали, что он пустил веревку и ступил на перекладину, покачивая руками, все замерли от страха.

Стоило ему только оступиться — и он бы вдребезги разбился о палубу. Да если б даже он и не оступился, а дошел до края перекладины и взял шляпу, то трудно было ему повернуться и дойти назад до мачты. Все молча смотрели на него и ждали, что будет.

Вдруг в народе кто-то ахнул от страха. Мальчик от этого крика опомнился, глянул вниз и зашатался.

В это время капитан корабля, отец мальчика, вышел из каюты. Он нес ружье, чтобы стрелять чаек[2]. Он увидал сына на мачте, и тотчас же прицелился в сына и закричал: «В воду! прыгай сейчас в воду! застрелю!» Мальчик шатался, но не понимал. «Прыгай или застрелю!.. Раз, два...» и как только отец крикнул: «три» — мальчик размахнулся головой вниз и прыгнул.

Точно пушечное ядро шлепнуло тело мальчика в море, и не успели волны закрыть его, как уже 20 молодцов матросов спрыгнули с корабля в море. Секунд через 40 — они долги показались всем — вынырнуло тело мальчика. Его схватили и вытащили на корабль. Через несколько минут у него изо рта и из носа полилась вода, и он стал дышать.

Когда капитан увидал это, он вдруг закричал, как будто его что-то душило, и убежал к себе в каюту, чтоб никто не видал, как он плачет.

ДУБ И ОРЕШНИК

(Басня)

Старый дуб уронил с себя жолудь под куст орешника. Орешник сказал дубу: «Разве мало простора под твоими сучьями? Ты бы ронял свои жолуди на чистое место. Здесь мне самому тесно для моих отростков, и я сам не бросаю наземь своих орехов, а отдаю их людям».

«Я живу 200 лет, — сказал на это дуб, — и дубок из этого жолудя проживает столько же».

Тогда орешник рассердился и сказал: «Так я заглушу твой дубок, и он не проживет и трех дней». Дуб ничего не ответил, а велел расти своему сынку из жолудя.

Жолудь намок, лопнул и уцепился крючком ростка в землю, а другой росток пустил кверху.

Орешник глушил его и не давал солнца. Но дубок тянулся кверху и стал сильнее в тени орешника. Прошло сто лет. Орешник давно засох, а дуб из жолудя поднялся до неба и раскинул шатер на все стороны.

ВРЕДНЫЙ ВОЗДУХ

(Быль)

В селе Никольском, в праздник, народ пошел к обедне. На барском дворе остались скотница, староста и конюх. Скотница пошла к колодцу за водой. Колодезь был на самом дворе. Она вытащила бадью, да не удержала. Бадья сорвалась, ударилась о стенку колодца и оторвала веревку. Скотница вернулась в избу и говорит старосте:

— Александр! слазяй, батюшка, в колодезь, — я бадью упустила. — Александр сказал:

— Ты упустила, ты и доставай. — Скотница сказала, что она, пожалуй, сама полезет, — только, чтобы он спускал ее.

Староста посмеялся ей и сказал:

— Ну, пойдем. Ты теперь натощак, так я удержу; а после обеда и не удержать.

Староста привязал палку к веревке, и баба верхом села на нее, взялась за веревку и стала слезать в колодезь, а староста за колесо стал спускать ее. В колодце было всего шесть аршин глубины, и только на аршин стояла вода. Староста спускал за колесо потихоньку и всё спрашивал: «еще, что ли?» Скотница кричала оттуда: «Еще немного!»

Вдруг староста почувствовал, что веревка ослабла; он окликнул скотницу, но она не отвечала. Староста поглядел в колодезь и увидел, что баба лежит в воде головой и кверху ногами. Староста стал кричать и звать народ; но никого не было. Пришел только один конюх. Староста велел ему держать колесо, а сам вытянул веревку, сел на палку и полез в колодезь.

Только что конюх спустил старосту до воды, с старостой сделалось то же самое. Он бросил веревку и упал головой вниз на бабу. Конюх стал кричать, потом побежал в церковь за народом. Обедня отошла, и народ шел из церкви. Все мужики и бабы побежали к колодцу. Все столпились у колодца и всякий кричал свое, но никто не знал, что делать. Молодой плотник Иван пробился сквозь толпу к колодцу, схватил веревку, сел на палку и велел себя спускать. Иван только привязал себя к веревке кушаком. Двое спускали его, а другие все смотрели в колодезь, что будет с Иваном. Как только он стал доходить до воды, он бросил веревку руками и упал бы головой, но кушак держал его. Все закричали: «тащи его назад!» — и Ивана вытащили.

Он как мертвый висел на кушаке, голова его тоже висела и билась о края колодца. Лицо было сине-багровое. Его вынули, сняли с веревки и положили на землю. Думали, что он мертвый; но он вдруг тяжело дохнул, стал перхать и ожил.

Тогда хотели лезть еще, но один старый мужик сказал, что лазить нельзя, потому что в колодце дурной воздух и что этот дурной воздух убивает людей. Тогда мужики побежали за баграми и стали вытаскивать старосту и бабу. Старостина жена и мать голосили у колодца, другие их унимали, а мужики цепляли в колодце баграми и старались вытащить мертвых. Раза два они дотаскивали старосту до половины колодца за его платье; но он был тяжел, платье прорывалось, и он срывался. Наконец, зацепили его за два багра и вытащили. Потом вытащили и скотницу. Оба уже были совсем мертвые и не ожили.

Потом, когда стали осматривать колодезь, то узнали, что точно, — внизу колодца был дурной воздух.

ДУРНОЙ ВОЗДУХ

(Рассуждение)

Дурной воздух бывает такой тяжелый, что в нем ни человек и никакое животное жить не может.

Бывают места под землей, где этот воздух собирается, и если попадешь в такое место, то сейчас умираешь. Для этого в рудниках делают лампы, и прежде чем человеку идти в такое место, спускают туда лампу. Если лампа тухнет, то и человеку нельзя идти; тогда пускают туда чистого воздуха до тех пор, пока может огонь гореть.

Подле города Неаполя есть одна такая пещера. В ней дурной воздух всегда стоит внизу на аршин от земли, а выше хороший воздух. Человек будет ходить по этой пещере, и ему ничего не сделается; а собака — как войдет, так и задохнется.

Откуда берется этот дурной воздух? Он делается из того самого хорошего воздуха, каким мы дышим. Если собрать много людей в одно место и закрыть все двери и окна так, чтобы не проходил свежий воздух, то сделается такой же воздух, как в колодце, и люди помрут.

Сто лет тому назад, на войне, индейцы взяли в плен 146 англичан. Их заперли в подземную пещеру, куда не мог проходить воздух.

Пленные англичане, когда побыли там несколько часов, стали задыхаться, — и под конец ночи из них 123 умерло, а остальные вышли еле живые и больные. Сначала в пещере воздух был хорош; но когда пленные выдышали весь хороший воздух, а нового не проходило, — сделался дурной воздух, похожий на тот, что был в колодце, и они померли. Отчего делается дурной воздух из хорошего, когда соберутся много людей? Оттого, что люди, когда дышат, то собирают в себя хороший воздух, а выдыхают дурной.

ВОЛК И ЯГНЕНОК

(Басня)

Волк увидал, — ягненок пьет у реки.

Захотелось волку съесть ягненка, и стал он к нему придираться. «Ты — говорит, — мне воду мутишь и пить не даешь».

Ягненок говорит: «Ах, волк, как я могу тебе воду мутить? Ведь я ниже по воде стою, да и то кончиками губ пью». А волк говорит: «Ну, так зачем ты прошлым летом моего отца ругал?» Ягненок говорит: «Да я, волк, и не родился еще прошлым летом». Волк рассердился и говорит: «Тебя не переговоришь. Так я натощак, за то и съем тебя».

УДЕЛЬНЫЙ ВЕС

(История)

Греческий царь Гиерон Сиракузский заказал своему золотых дел мастеру Димитрию золотую корону для идола Юпитера и дал 12 фунтов золота. Димитрий сделал корону, и когда царь ее свесил, то в короне было ровно 12 фунтов. Только царь прослышал, что Димитрий украл много золота и в корону подмешал серебра. Царю хотелось доискаться, много ли подмешано серебра в короне, и он велел ее перетопить, чтобы видеть середину. Был один умный и ученый человек, родной царю, Архимед. Он сказал царю: «Не вели ломать корону, чтобы даром не пропала работа; а я, не ломаючи короны, узнаю, сколько в ней серебра и сколько золота». Царь согласился с Архимедом, и Архимед сделал так:

Он взял фунт золота и фунт серебра и свесил их просто на весах, а потом свесил их в воде. Фунт золота в воде потянул на одну гирьку меньше, чем прежде, а фунт серебра на две гирьки меньше.

Потом Архимед всю корону свесил в воде, позвал царя и сказал: «С фунта чистого золота, если весить в воде, остается гирька; а если весить серебро в воде, остаются две гирьки с фунта; стало быть, если корона вся из чистого золота и в ней 12 фунтов, то в двенадцати фунтах надо снять с весов 12 гирек. Вот смотри». Он положил на весы 11 фунтов и стал вешать корону в воде. Корона не потянула двенадцати фунтов без 12 гирек, а меньше. Сняли еще гирек, Архимед и говорит: «Вот сколько тут снято лишних гирек, на столько Димитрий и обманул тебя». Так Архимед верно узнал, сколько было серебра подмешано в корону.

ЛЕВ, ВОЛК И ЛИСИЦА

(Басня)

Старый больной лев лежал в пещере. Приходили все звери проведывать царя, только лисица не бывала. Вот волк обрадовался случаю и стал пред львом оговаривать лисицу.

— Она, — говорит, — тебя ни во что считает, ни разу не зашла царя проведать.

На эти слова и прибеги лисица. Она услыхала, что волк говорит, и думает: «погоди ж, волк, я тебе вымещу».

Вот лев зарычал на лисицу, а она и говорит: «Не вели казнить, вели слово вымолвить. Я оттого не бывала, что недосуг было. А недосуг было оттого, что по всему свету бегала, у лекарей для тебя лекарства спрашивала. Только теперь нашла, вот и прибежала».

Лев и говорит:

— Какое лекарство?

— А вот какое: если живого волка обдерешь, да шкуру его тепленькую наденешь...

Как растянул лев волка, лисица засмеялась и говорит:

— Так-то, брат; господ не на зло, а на добро наводить надо.

ЦАРСКОЕ НОВОЕ ПЛАТЬЕ

(Сказка)

Один царь был охотник до хороших платьев. Он ни о чем больше не думал, только как бы ему получше нарядиться. Пришли к нему один раз два портные мастера и говорят: «Мы можем сшить такое нарядное платье, какого еще никогда ни у кого не было. Только, если кто глуп и к своей должности не годится, тот платья нашего не может видеть. Кто умен, тот будет видеть, а кто глуп, тот рядом будет стоять и не будет видеть платья нашей работы». Царь обрадовался портным и велел им сшить на себя платье. Портным отвели во дворце горницу и дали им бархату, шелку, золота, — всего, что нужно было для платья.

Когда прошла неделя, царь послал своего министра узнать, готово ли новое платье. Министр пришел и спросил; портные сказали, что готово, и показали министру пустое место. Министр знал, что если кто глуп и к своей должности не годится, то тот не может видеть платья, и он притворился, что видит платье и похвалил. Царь велел себе принести платье. Ему принесли и показали пустое место. Царь тоже притворился, что он видит новое платье, снял свое старое платье и велел надеть на себя новое. Когда царь пошел в новом платье гулять по городу, — все видели, что на царе нет никакого платья; но все боялись сказать, что они не видят платья, потому что слышали, что только глупый не может видеть нового платья. И каждый думал только про себя, что он не видит, а думал, что другие все видят. Так царь гулял по городу, и все хвалили новое платье. Вдруг один дурачок увидал царя и закричал: «Смотрите: царь по улицам ходит раздевшись!» И царю стало стыдно, что он не одет, и увидали, что на царе ничего не было.

ЛИСИЙ ХВОСТ

(Басня)

Человек поймал лисицу и спросил ее: «Кто научил лисиц обманывать хвостом собак?» Лисица спросила: «Как обманывать? Мы не обманываем собак, а просто бежим от них, что есть силы». Человек сказал: «Нет, вы обманываете хвостом. Когда собаки догоняют вас и хотят схватить, вы поворачиваете хвостом в одну сторону; собака круто поворачивает за хвостом, а вы тогда бежите в противную сторону». Лисица засмеялась и сказала: «Мы делаем это не для того, чтобы обманывать собак; а делаем это для того, чтобы поворачиваться: когда собака догоняет нас и мы видим, что не можем уйти прямо, — мы поворачиваем в сторону; а для того, чтобы поворотиться вдруг в одну сторону, нам нужно взмахнуть хвостом в другую, — так, как вы это делаете руками, когда хотите на бегу поворотиться. Это не наша выдумка: это придумал сам бог еще тогда, когда он сотворил нас, — для того, чтобы собаки не могли переловить всех лисиц».

ШЕЛКОВИЧНЫЙ ЧЕРВЬ

(Рассказ)

У меня были старые тутовые деревья в саду. Еще дедушка мой посадил их. Мне дали осенью золотник семян шелковичных червей и присоветовали выводить червей и делать шелк. Семена эти темносерые и такие маленькие, что в моем золотнике я сосчитал их 5835. Они меньше самой маленькой булавочной головки. Они совсем мертвые: только когда раздавишь, так они щелкнут.

Семячки валялись у меня на столе, и я было забыл про них.

Но раз весной я пошел в сад и заметил, что почка на тутовнике стала распускаться, и на припоре солнечном уж был лист. Я вспомнил про семена червей и дома стал перебирать их и рассыпал попросторнее. Большая часть семячек были уже не темносерые, как прежде, а одни были светлосерые, а другие еще светлее с молочным отливом.

На другое утро я рано посмотрел яички и увидал, что из одних червячки уже вышли, а другие разбухли и налились. Они, видно, почувствовали в своих скорлупках, что корм их поспел.

Червячки были черные, мохнатые и такие маленькие, что трудно было их рассмотреть. Я поглядел в увеличительное стекло на них и увидал, что они в яичке лежат свернутые колечком, и как выходят, так выпрямляются. Я пошел в сад за тутовыми листьями, набрал пригоршни три, положил к себе на стол и принялся готовить для червей место, так, как меня учили.

Пока я готовил бумагу, червячки почуяли на столе свой корм и поползли к нему. Я отодвинул и стал манить червей на лист, и они, как собаки за куском мяса, ползли за листом по сукну стола через карандаши, ножницы и бумагу. Тогда я нарезал бумаги, протыкал ее ножичком, на бумагу наложил листья и совсем с листом наложил бумагу на червяков. Червяки пролезли в дырочки, все взобрались на лист и сейчас же принялись за еду.

На других червей, когда они вывелись, я так же наложил бумагу с листом, и все пролезли в дырочки и принялись есть. На каждом листе бумаги все червяки собирались вместе и с краев объедали лист. Потом, когда съедали всё, то ползли по бумаге и искали нового корма. Тогда я накладывал на них новые листы дырявой бумаги с тутовым листом, и они перелезали на новый корм.

Они лежали у меня на полке, и когда листа не было, они ползали по полке, приползали к самому краю, но никогда не спадали вниз, даром что они слепые. Как только червяк подойдет к обрыву, он, прежде чем спускаться, изо рта выпустит паутину и на ней приклеится к краю, спустится, повисит, поосмотрится, и если хочет спуститься — спустится, а если хочет вернуться назад, то втянется назад по своей паутинке.

Целые сутки червяки только и делали, что ели. И листу всё им надо было подавать больше и больше. Когда им принесешь свежий лист и они переберутся на него, то делается шум, точно дождь по листьям; это они начинают есть свежий лист.

Так старшие черви жили пять дней. Уже они очень выросли и стали есть в 10 раз больше против прежнего. На пятый день я знал, что им надо засыпать, и всё ждал, когда это будет. К вечеру на 5-й день точно один старший червяк прилип к бумаге и перестал есть и шевелиться.

На другие сутки я долго караулил его. Я знал, что черви несколько раз линяют, потому что вырастают и им тесно в прежней шкуре, и они надевают новую.

Мы караулили по переменкам с моим товарищем. Ввечеру товарищ закричал: «Раздеваться начал, идите!» Я пришел и увидал, что точно, — этот червяк прицепился старою шкурой к бумаге, прорвал около рта дыру, высунул голову и тужится-извивается, — как бы выбраться, но старая рубашка не пускает его. Долго я смотрел на него, как он бился и не мог выбраться, и захотел помочь ему. Я ковырнул чуть-чуть ногтем, но тотчас же увидал, что сделал глупость. Под ногтем было что-то жидкое и червяк замер. Я думал, что это кровь, но потом я узнал, что это у червяка под кожей есть жидкий сок — для того, чтобы по смазке легче сходила его рубашка. Ногтем я, верно, расстроил новую рубашку, потому что червяк хотя и вылез, но скоро умер.

Других уже я не трогал, а они все так же выбирались из своих рубашек; и только некоторые пропадали, а все почти, хотя и долго мучались, но выползали-таки из старой рубашки.

Перелинявши, червяки сильнее стали есть, и листу пошло еще больше. Через 4 дня они опять заснули и опять стали вылезать из шкур. Листу пошло еще больше, и они были уже ростом в осьмушку вершка. Потом через шесть дней опять заснули и вышли опять в новых шкурах из старых, и стали уже очень велики и толсты, и мы едва поспевали готовить им лист.

На 9-й день старшие червяки совсем перестали есть и поползли вверх по полкам и по столбам. Я собрал их и положил им свежего листа, но они отворачивали головы от листа и ползли прочь. Я вспомнил тогда, что червяки, когда готовятся завиваться в куклы, то перестают совсем есть и ползут вверх.

Я оставил их и стал смотреть, что они будут делать.

Старшие влезли на потолок, разошлись врозь, поползли и стали протягивать по одной паутинке в разные стороны. Я смотрел за одним. Он забрался в угол, протянул ниток шесть на вершок от себя во все стороны, повис на них, перегнулся подковой вдвое, и стал кружить головой и выпускать шелковую паутину, так, что паутина обматывалась вокруг него. К вечеру он уже был как в тумане в своей паутине. Чуть видно его было: а на другое утро уж его и совсем не видно было за паутиной: он весь обмотался шелком, и всё еще мотал.

Через три дня он кончил мотать и замер.

Потом я узнал, сколько он выпускает в длину паутины за эти три дня. Если размотать всю его паутину, то выйдет иногда больше версты, а редко меньше. И если счесть, сколько раз надо мотнуть червячку головой в эти три дня, чтобы выпустить паутину, то выйдет, что он повернется вокруг себя в эти три дня 300 000 раз. Значит, он не переставая делает каждую секунду по обороту. Зато уже после этой работы, когда мы сняли несколько куколок и разломили их, то мы нашли в куколках червяков совсем высохших, белых, точно восковых.

Я знал, что из этих куколок с белыми, восковыми мертвецами внутри должны выйти бабочки; но, глядя на них, не мог этому верить. Однако все-таки я на 20-й день стал смотреть, что будет с теми, каких я оставил.

На 20-й день я знал, что должна быть перемена. Ничего не было видно, и я уже думал, что-нибудь не так, как вдруг приметил — на одном коконе кончик потемнел и намок. Я подумал уже — не испортился ли, и хотел выбросить. Но подумал, не так ли начинается? и стал смотреть, что будет. И точно: из мокрого места что-то тронулось. Я долго не мог разобрать, что это такое. Но потом показалось что-то похожее на головку с усиками. Усики шевелились. Потом я заметил, что лапка просунулась в дырку, потом другая, — и лапки цеплялись и выкарабкивались из куколки. Всё дальше и дальше выдиралось что-то, и я разобрал — мокрую бабочку. Когда выбрались все шесть лапок, — задок выскочил, она вылезла и тут же села. Когда бабочка обсохла, она стала белая, расправила крылья, полетала, покружилась и села на окно.

Через два дня бабочка на подоконнике рядком наклала яиц и приклеила их. Яички были желтые, 25 бабочек положили яйца. И я набрал 5000 яичек.

На другой год я выкормил уже больше червей и больше вымотал шелку.

ЦАРЬ И СЛОНЫ

(Басня)

Один индейский царь велел собрать всех слепых и, когда они пришли, велел им показать своих слонов. Слепые пошли в конюшню и стали щупать слонов. Один ощупал ногу, другой — хвост, третий — репицу,[3] четвертый — брюхо, пятый — спину, шестой — уши, седьмой — клыки, осьмой — хобот. Потом царь позвал слепых к себе и спросил: каковы мои слоны? Один слепой сказал: «слоны твои похожи на столбы»; этот слепой щупал ноги. Другой слепой сказал: «они похожи на веники»; этот щупал хвост. Третий сказал: «они похожи на сучья»; этот щупал репицу. Тот, что щупал живот, сказал: «слоны похожи на кучу земли». Тот, что щупал бока, сказал: «они похожи на стену»; тот, что щупал спину, сказал: «они похожи на гору»; тот, что щупал уши, сказал: «они похожи на платки»; тот, что щупал голову, сказал: «они похожи на ступу»; тот, что щупал клыки, сказал: «они похожи на рога»; тот, что щупал хобот, сказал, что «они похожи на толстую веревку».

И все слепые стали спорить и ссориться.

ОХОТА ПУЩЕ НЕВОЛИ

(Рассказ охотника)

Мы были на охоте за медведями. Товарищу пришлось стрелять по медведю; он ранил его, да в мягкое место. Осталось немного крови на снегу, а медведь ушел.

Мы сошлись в лесу и стали судить, как нам быть: идти ли теперь отыскивать этого медведя, или подождать три дня, пока медведь уляжется.

Стали мы спрашивать мужиков медвежатников, можно или нельзя обойти теперь этого медведя? Старик медвежатник говорит: «Нельзя, надо медведю дать остепениться; дней чрез пять обойти можно, а теперь за ним ходить — только напугаешь, он и не ляжет».

А молодой мужик медвежатник спорил со стариком и говорил, что обойти теперь можно. «По этому снегу, — говорит, — медведь далеко не уйдет, — медведь жирный. Он нынче же ляжет. А не ляжет, так я его на лыжах догоню».

И товарищ мой тоже не хотел теперь обходить и советовал подождать.

Я и говорю: «Да что спорить. Вы делайте, как хотите, а я пойду с Демьяном по следу. Обойдем — хорошо, не обойдем — всё равно делать нынче нечего, а еще не поздно».

Так и сделали.

Товарищи пошли к саням, да в деревню, а мы с Демьяном взяли с собой хлеба и остались в лесу.

Как ушли все от нас, мы с Демьяном осмотрели ружья, подоткнули шубы за пояса и пошли по следу.

Погода была хорошая: морозно и тихо. Но ходьба на лыжах была трудная: снег был глубокий и праховый. Осадки снега в лесу не было, да еще снежок выпал накануне, так что лыжи уходили в снег на четверть, а где и больше.

Медвежий след издалека был виден. Видно было, как шел медведь, как местами по брюхо проваливался и выворачивал снег. Мы шли сначала в виду от следа, крупным лесом; а потом, как пошел след в мелкий ельник, Демьян остановился. «Надо, — говорит, — бросать след. Должно быть, здесь ляжет. Присаживаться стал — на снегу видно. Пойдем прочь от следа и круг дадим. Только тише надо, не кричать, не кашлять, а то спугнешь».

Пошли мы прочь от следа, влево. Прошли шагов пятьсот, глядим — след медвежий опять перед нами. Пошли мы опять по следу, и вывел нас этот след на дорогу. Остановились мы на дороге и стали рассматривать, в какую сторону пошел медведь. Кое-где по дороге видно было, как всю лапу с пальцами отпечатал медведь, а кое-где — как в лаптях мужик ступал по дороге. Видно, что пошел он к деревне.

Пошли мы по дороге. Демьян и говорит: «Теперь смотреть нечего на дорогу; где сойдет с дороги вправо или влево, видно будет в снегу. Где-нибудь своротит, не пойдет же в деревню».

Прошли мы так по дороге с версту; видим впереди — след с дороги. Посмотрели — что за чудо! след медвежий, да не с дороги в лес, а из лесу на дорогу идет: пальцами к дороге. Я говорю «Это другой медведь». Демьян посмотрел, подумал. «Нет, — говорит, — это он самый, только обманывать начал. Он задом с дороги сошел». Пошли мы по следу, так и есть. Видно, медведь прошел с дороги шагов десять задом, зашел за сосну, повернулся и пошел прямо. Демьян остановился и говорит: «Теперь верно обойдем. Больше ему и лечь негде, как в этом болоте. Пойдем в обход».

Пошли мы в обход, по частому ельнику. Я уж уморился, да и труднее стало ехать. То на куст можжевеловый наедешь, зацепишь, то промеж ног елочка подвернется, то лыжа свернется без привычки, то на пень, то на колоду наедешь под снегом.

Стал я уж уставать. Снял я шубу, и пот с меня так и льет. А Демьян как на лодке плывет. Точно сами под ним лыжи ходят. Ни зацепит нигде, ни свернется. И мою шубу еще себе за плечи перекинул и всё меня понукает.

Дали мы круг версты в три, обошли болото. Я уже отставать стал, лыжи сворачиваются, ноги путаются. Остановился вдруг впереди меня Демьян и машет рукой. Я подошел. Демьян пригнулся, шепчет и показывает: «Видишь, сорока над ломом щекочет; птица издалече его дух слышит. Это он».

Взяли мы прочь, прошли еще с версту и нашли опять на старый след. Так что мы кругом обошли медведя, и он в средине нашего обхода остался. Остановились мы. Я и шапку снял и расстегнулся весь: жарко мне, как в бане, весь, как мышь, мокрый. И Демьян раскраснелся, рукавом утирается. «Ну, — говорит, — барин, дело сделали, теперь отдохнуть надо».

А уж заря сквозь лес краснеться стала. Сели мы на лыжи отдыхать. Достали хлеб из мешка и соль; поел я сначала снегу, а потом хлеба. И такой мне хлеб вкусный показался, что я в жизнь такого не ел. Посидели мы; уж и смеркаться стало. Я спросил Демьяна, далеко ли до деревни. «Да верст 12-ть будет. Дойдем ночью, а теперь отдохнуть надо. Надевай-ка шубу, барин, а то остудишься».

Наломал Демьян ветвей еловых, обил снег, настлал кровать, и легли мы с ним рядышком, руки под головы подложили. И сам не помню я, как заснул. Проснулся я часа через два. Треснуло что-то.

Я так крепко спал, что и забыл, где я заснул. Оглянулся я — что за чудо! Где я? Палаты какие-то белые надо мной, и столбы белые, и на всем блестки блестят. Глянул вверх — разводы белые, а промеж разводов свод какой-то вороненый, и огни разноцветные горят. Огляделся я, вспомнил, что мы в лесу и что это деревья в снегу и в инее мне за палаты показались, а огни — это звезды на небе промеж сучьев дрожат.

В ночь иней выпал: и на сучьях иней, и на шубе моей иней, и Демьян весь под инеем, и сыплется сверху иней. Разбудил я Демьяна. Стали мы на лыжи и пошли. Тихо в лесу; только слышно, как мы лыжами по мягкому снегу посовываем, да кое-где треснет дерево от мороза, и по всему лесу голк раздается. Один раз только живое что-то зашумело близехонько от нас и прочь побежало. Я так и думал, что медведь. Подошли к тому месту, откуда зашумело, увидали следы заячьи, и осинки обглоданы. Это зайцы кормились.

Вышли мы на дорогу, привязали лыжи за собой и пошли по дороге. Идти легко стало. Лыжи сзади по накатанной дороге раскатываются, громыхают, снежок под сапогами поскрипывает, холодный иней на лицо, как пушок, липнет. А звезды вдоль по сучьям точно навстречу бегут, засветятся, потухнут, — точно всё небо ходуном ходит.

Товарищ спал, — я разбудил его. Мы рассказали, как обошли медведя, и велели хозяину к утру собрать загонщиков-мужиков. Поужинали и легли спать.

Я бы с усталости проспал до обеда, да товарищ разбудил меня. Вскочил я, смотрю: товарищ уж одет, с ружьем что-то возится.

«А где Демьян?» — «Он уже давно в лесу. Уж и обклад поверил, сюда прибегал; а теперь повел загонщиков заводить». Умылся я, оделся, зарядил свои ружья; сели в сани, поехали.

Мороз всё держал крепкий, тихо было и солнца не видать было; туман стоял наверху, и иней садился.

Проехали мы версты три по дороге, подъехали к лесу. Видим: в низочке дымок синеет, и народ стоит, — мужики и бабы с дубинами.

Слезли мы, подошли к народу. Мужики сидят, картошки жарят, смеются с бабами.

И Демьян с ними. Поднялся народ, повел их Демьян расставлять кругом по нашему вчерашнему обходу. Вытянулись мужики и бабы ниткой, 30-ть человек — только по пояс их видно — зашли в лес; потом пошли мы с товарищем по их следу.

Дорожка хоть и натоптана, да тяжело идти; зато падать некуда, — как промежду двух стен идешь.

Прошли мы так с полверсты; смотрим — уж Демьян с другой стороны к нам бежит на лыжах, машет рукой, чтоб к нему шли.

Подошли мы к нему, показал нам места. Стал я на свое место, огляделся.

Налево от меня высокий ельник; сквозь него далеко видно, и за деревьями чернеется мне мужик-загонщик. Против меня частый, молодой ельник в рост человека. И на ельнике сучья повисли и слиплись от снега. В средине ельника дорожка, засыпанная снегом. Дорожка эта прямо на меня идет. Направо от меня частый ельник, а на конце ельника полянка. И на этой полянке, вижу я, что Демьян ставит товарища.

Осмотрел я свои два ружья, взвел курки и стал раздумывать, где бы мне получше стать. Сзади меня в трех шагах большая сосна. «Дай стану у сосны и ружье другое к ней прислоню». Полез я к сосне, провалился выше колен, обтоптал у сосны площадку аршина в полтора и на ней устроился. Одно ружье взял в руки, а другое с взведенными курками прислонил к сосне. Кинжал я вынул и вложил, чтобы знать, что в случае нужды он легко вынимается.

Только я устроился, слышу, кричит в лесу Демьян:

«Пошел! в ход пошел! пошел!» И как закричал Демьян, на кругу закричали мужики разными голосами, «Пошел! Уууу!..» — кричали мужики. «Ай! И-их!» — кричали бабы тонкими голосами.

Медведь был в кругу. Демьян гнал его. Кругом везде кричал народ, только я и товарищ стояли, молчали и не шевелились, ждали медведя. Стою я, смотрю, слушаю, сердце у меня так и стучит. Держусь за ружье, подрагиваю. Вот-вот, думаю, выскочит, прицелюсь, выстрелю, упадет... Вдруг налево слышу я, в снегу обваливается что-то, только далеко. Глянул я в высокий ельник: шагов на 50, за деревьями, стоит что-то черное, большое. Приложился я и жду. Думаю, не подбежит ли ближе. Смотрю: шевельнул он ушами, повернулся и назад. Сбоку мне его всего видно стало. Здоровенный зверище! Нацелился я сгоряча. Хлоп! — слышу: шлепнулась об дерево моя пуля. Смотрю из-за дыма, — медведь мой назад катит в обклад и скрылся за лесом. Ну, думаю, пропало мое дело; теперь уж не набежит на меня; либо товарищу стрелять, либо через мужиков пойдет, а уж не на меня. Стою я, зарядил опять ружье и слушаю. Кричат мужики со всех сторон, но с правой стороны, недалеко от товарища, слышу, непутем кричит какая-то баба: «Вот он! Вот он! Вот он! Сюда! Сюда! Ой, ой! Ай, ай, ай!»

Видно — на глазах медведь. Не жду уже я к себе медведя и гляжу направо, на товарища. Смотрю: Демьян с палочкой без лыж, по тропинке бежит к товарищу; присел подле него и палкой указывает ему на что-то, как будто целится. Вижу: товарищ вскинул ружье, целится туда, куда показывает Демьян. Хлоп! — выпалил. «Ну, — думаю, — убил». Только, смотрю, не бежит товарищ за медведем. «Видно, промах или плохо попал, — уйдет, — думаю, — теперь медведь назад, а ко мне уже не выскочит!» Что такое? Впереди себя слышу вдруг — как вихорь летит кто-то, близехонько сыплется снег, и пыхтит. Поглядел я перед собой: а он прямехонько на меня по дорожке между частым ельником катит стремглав, и, видно, со страху сам себя не помнит. Шагах от меня в пяти весь мне виден: грудь черная, и головища огромная с рыжинкой. Летит прямёхонько на меня лбом и сыплет снег во все стороны. И вижу я по глазам медведя, что он не видит меня, а с испугу катит благим матом, куда попало. Только ход ему прямо на сосну, где я стою. Вскинул я ружье, выстрелил, — а уже он еще ближе. Вижу, не попал, пулю пронесло; а он и не слышит, катит на меня и всё не видит. Пригнул я ружье, чуть не упер в него, в голову. Хлоп! — вижу, попал, а не убил.

Приподнял он голову, прижал уши, осклабился и прямо ко мне. Хватился я за другое ружье; но только взялся рукой, уж он налетел на меня, сбил с ног в снег и перескочил через. «Ну, — думаю, — хорошо, что он бросил меня». Стал я подниматься, слышу — давит меня что-то, не пускает. Он с налету не удержался, перескочил через меня, да повернулся передом назад и навалился на меня всею грудью. Слышу я, лежит на мне тяжелое, слышу теплое над лицом и слышу, забирает он в пасть всё лицо мое. Нос мой уж у него во рту, и чую я — жарко и кровью от него пахнет. Надавил он меня лапами за плечи, и не могу я шевельнуться. Только подгибаю голову к груди, из пасти нос и глаза выворачиваю. А он норовит как раз в глаза и нос зацепить. Слышу: зацепил он зубами верхней челюстью в лоб под волосами, а нижней челюстью в маслак под глазами, стиснул зубы, начал давить. Как ножами режут мне голову; бьюсь я, выдергиваюсь, а он торопится и как собака грызет — жамкнет, жамкнет. Я вывернусь, он опять забирает. «Ну, — думаю, — конец мой пришел». Слышу, вдруг полегчало на мне. Смотрю нет его: соскочил он с меня и убежал.

Когда товарищ и Демьян увидали, что медведь сбил меня в снег и грызет, они бросились ко мне. Товарищ хотел поскорее поспеть, да ошибся; вместо того, чтобы бежать по протоптанной дорожке, он побежал целиком и упал. Пока он выкарабкивался из снега, медведь всё грыз меня. А Демьян, как был, без ружья, с одной хворостиной, пустился по дорожке, сам кричит: «Барина заел! Барина заел!» Сам бежит и кричит на медведя: «Ах ты, баламутный! Что делает! Брось! Брось!»

Послушался медведь, бросил меня и побежал. Когда я поднялся, на снегу крови было, точно барана зарезали, и над глазами лохмотьями висело мясо, а сгоряча больно не было.

Прибежал товарищ, собрался народ, смотрят мою рану, снегом примачивают. А я забыл про рану, спрашиваю: «Где медведь, куда ушел?» Вдруг слышим: «Вот он! вот он!» Видим: медведь бежит опять к нам. Схватились мы за ружья, да не поспел никто выстрелить, — уж он пробежал. Медведь остервенел, — хотелось ему еще погрызть, да увидал, что народу много, испугался. По следу мы увидели, что из медвежьей головы идет кровь; хотели идти догонять, но у меня разболелась голова, и поехали в город к доктору.

Доктор зашил мне раны шелком, и они стали заживать.

Через месяц мы поехали опять на этого медведя; но мне не удалось добить его. Медведь не выходил из обклада, а всё ходил кругом и ревел страшным голосом. Демьян добил его. У медведя этого моим выстрелом была перебита нижняя челюсть и выбит зуб.

Медведь этот был очень велик и на нем прекрасная чёрная шкура.

Я сделал из нее чучелу, и она лежит у меня в горнице. Раны у меня на лбу зажили, так что только чуть-чуть видно, где они были.

НАСЕДКА И ЦЫПЛЯТА

(Басня)

Наседка вывела цыплят и не знала, как их уберечь. Она и сказала им: «Полезайте опять в скорлупу; когда вы будете в скорлупе, я сяду на вас, как прежде сидела, и уберегу вас». Цыплята послушались, полезли в скорлупу, но не могли никак влезть в нее и только помяли себе крылья. Тогда один цыпленок и сказал матери:

«Если нам всегда оставаться в скорлупе, ты бы лучше и не выводила нас».

ГАЗЫ

(Рассуждение)

I

Воздух бывает разный, хотя он всегда светлый и не видный.

Вода расходится в воздухе, делается летучею; и когда много воды в воздухе, он бывает сырой, когда мало — сухой. Когда в закрытом месте надышат люди, воздух бывает дурной, нездоровый; а на открытых местах или в лесу — воздух здоровый, хороший. Это бывает оттого, что в закрытой комнате к обыкновенному воздуху прибавился тот дурной воздух, который выдыхают из себя люди и все животные.

Стало быть, в воздухе есть разные части, и их глазом нельзя отличить: все похожи на обыкновенный воздух. Эти разные вещества, разные газы смешаны в воздухе так, как вода с уксусом или с вином. Если в воду налить водки, то вода и водка перемешаются так, что глазом не разберешь, — есть ли в воде водка, или нет, и много ли ее, или мало. Но понюхать — и можно разобрать; так и в воздухе бывает разная смесь, и глазами ничего нельзя видеть, а можно только почувствовать, когда долго подышишь. В хорошем воздухе дышать приятно и здорово, в дурном тяжело и иногда вредно.

Для дыхания нужнее всех частей воздуха одна, называемая кислородом. Если собрать этот газ отдельно и всунуть в него курилку, то она сейчас загорится огнем. Стало быть, от него дерево и всякая другая вещь горит сильнее. А если кислорода нет в воздухе и всунуть в такой воздух курилку, она погаснет.

Оттого воздух и нужен для горения, что в нем есть кислород. Чтобы огонь разгорелся, на него дуют, машут, а если хочешь, чтобы загоревшаяся вещь погасла, сделай так, чтобы вокруг нее не было воздуха: накрой ее, зажми со всех сторон, и она погаснет.

Другая часть воздуха — азот. В нем дышать нельзя, и вещи не могут гореть.

Третья часть воздуха — углекислый газ, углекислота. Она тоже не годится ни для дыхания, ни для горения. Этого газа мало в воздухе, но он везде есть. Когда же его наберется много, то он опускается и собирается внизу, потому что он тяжелее других газов.

Четвертая часть воздуха — водяные пары, летучая вода.

Когда мы дышим, то кислород уходит в наше тело, и в том воздухе, который мы выдыхаем, кислорода меньше, чем в обыкновенном воздухе, а зато больше углекислоты. Вот отчего воздух становится дурным от дыхания.

Деревья, травы и все растения тоже дышат, только они не втягивают в себя воздух, как мы втягиваем грудью, а вбирают его всеми листочками и молодою корой. И из всех листочков тоже незаметно выдыхается воздух; и этот воздух тоже не такой, как обыкновенный: в нем меньше углекислоты и больше кислорода. Стало быть, растениям нужна углекислота, которая не нужна и вредна животным. И вот отчего в лесу воздух такой здоровый: там углекислоты меньше и кислорода больше.

ГАЗЫ

(Рассуждение)

II

Если в ведро с водой набросать камней, пробок, соломы, дерева сухого и сырого, насыпать песку, глины, соли, налить туда же масла, водки, и всё это взболтать и смешать и потом посмотреть, что будет делаться, то увидишь, что камни, глина, песок пойдут на дно, сухое дерево, солома, пробки, масло всплывут кверху, соль и водка распустятся, так что их не будет видно. Всё это будет сначала кружиться, шевелиться, толкать друг друга, а потом всё найдет себе место и расстановится: что тяжелее, то скорее пойдет книзу; что легче, то скорее пойдет наверх.

Точно так же в воздухе, над землею, размещаются все газы. Какие тяжелее воздуха, те садятся ниже; какие легче, те поднимаются выше; какие могут распуститься, те расходятся по всему воздуху.

Если бы газы не делались новые, не смешивались бы с другими, не переменялись бы, то воздух бы стоял над землею и не шевелился бы, как вода в ведре, когда она устоится; но на земле беспрестанно делаются новые газы, и те, какие есть, смешиваются с другими веществами.

Каждый человек, каждое животное когда дышит, то выбирает из воздуха кислород и в самом себе смешивает его с веществами своего тела, а выпускает уже другим газом. Всякое растение — трава, дерево — забирает в себя углекислоту и выпускает кислород. Вода в одном месте из жидкой делается летучею, водяным газом, невидимым паром; в другом месте из летучей воды делается жидкая. От этого в воздухе всегда ходят разные газы: какие легче, те идут вверх, какие тяжелее, те опускаются вниз, и ходят газы беспрестанно, как в ведре с водой разные вещества. Но всего больше весь воздух шевелится и ходит оттого, что — как он где нагреется, так поднимается кверху, а как остынет, так идет книзу. Когда в солнечный день солнце сбоку светит в окно, то в лучах солнца видно, как кружатся и прыгают кверху и книзу пылинки. Это кружится теплый и холодный воздух и носит с собою легкие пылинки.

ЛЕВ, ОСЕЛ И ЛИСИЦА

(Басня)

Лев, осел и лисица вышли на добычу. Наловили они много зверей, и лев велел ослу делить. Осел разделил поровну на три части и говорит: «Ну, теперь берите!» Лев рассердился, съел осла и велел лисице переделить. Лисица всё собрала в одну кучу, а себе чуточку оставила. Лев посмотрел и говорит: «Ну, умница! Кто ж тебя научил так хорошо делить?»

Она говорит: «А с ослом-то что было?»

СТАРЫЙ ТОПОЛЬ

(Рассказ)

Пять лет наш сад был заброшен; я нанял работников с топорами и лопатами и сам стал работать с ними в саду. Мы вырубали и вырезывали сушь и дичь и лишние кусты и деревья. Больше всего разрослись и глушили другие деревья — тополь и черемуха. Тополь идет от корней, и его нельзя вырыть, а в земле надо вырубать корни. За прудом стоял огромный в два обхвата тополь. Вокруг него была полянка; она вся заросла отростками тополей. Я велел их рубить: мне хотелось, чтобы место было веселее, а главное, — мне хотелось облегчить старый тополь, потому что я думал: все эти молодые деревья от него идут и из него тянут сок. Когда мы вырубали эти молодые топольки, мне иногда жалко становилось смотреть, как разрубали под землею их сочные коренья, как потом вчетвером мы тянули и не могли выдернуть надрубленный тополек. Он изо всех сил держался и не хотел умирать. Я подумал: видно, нужно им жить, если они так крепко держатся за жизнь. Но надо было рубить, и я рубил. Потом уже, когда было поздно, я узнал, что не надо было уничтожать их.

Я думал, что отростки вытягивают сок из старого тополя, а вышло наоборот. Когда я рубил их, старый тополь уже умирал. Когда распустились листья, я увидал (он расходился на два сука), что один сук был голый; и в то же лето он засох. Он давно уже умирал и знал это, и передал свою жизнь в отростки.

От этого они так скоро разрослись, а я хотел его облегчить — и побил всех его детей.

ЧЕРЕМУХА

(Рассказ)

Одна черемуха выросла на дорожке из орешника и заглушала лещиновые кусты. Долго думал я — рубить или не рубить ее: мне жаль было. Черемуха эта росла не кустом, а деревом, вершка три в отрубе и сажени 4 в вышину, вся развилистая, кудрявая и вся обсыпанная ярким, белым, душистым цветом. Издалека слышен был ее запах. Я бы и не срубил ее, да один из работников (я ему прежде сказал вырубить всю черемуху) без меня начал рубить ее. Когда я пришел, уже он врубился в нее вершка на полтора, и сок так и хлюпал под топором, когда он попадал в прежнюю тяпку. «Нечего делать, видно судьба», — подумал я, взял сам топор и начал рубить вместе с мужиком.

Всякую работу весело работать; весело и рубить. Весело наискось глубоко всадить топор, и потом напрямик подсечь подкошенное, и дальше и дальше врубаться в дерево.

Я совсем забыл о черемухе и только думал о том, как бы скорее свалить ее. Когда я запыхался, я положил топор, уперся с мужиком в дерево и попытался свалить его. Мы качнули: дерево задрожало листьями, и на нас закапало с него росой, и посыпались белые, душистые лепестки цветов.

В то же время, точно вскрикнуло что-то, — хрустнуло в средине дерева; мы налегли, и как будто заплакало, — затрещало в средине, и дерево свалилось. Оно разодралось у надруба и, покачиваясь, легло сучьями и цветами на траву. Подрожали ветки и цветы после падения и остановились.

«Эх! штука-то важная! — сказал мужик. — Живо жалко!» А мне так было жалко, что я поскорее отошел к другим рабочим.

КАК ХОДЯТ ДЕРЕВЬЯ

(Рассказ)

Раз мы вычищали на полубугре подле пруда заросшую дорожку, много нарубили шиповника, лозины, тополя, потом пришла черемуха. Росла она на самой дороге и была такая старая и толстая, что ей не могло быть меньше 10 лет. А пять лет тому назад, я знал, что сад был чищен. Я никак не мог понять, как могла тут вырасти такая старая черемуха. Мы срубили ее и прошли дальше. Дальше, в другой чаще, росла другая такая же черемуха, даже еще потолще. Я осмотрел ее корень и нашел, что она росла под старой липой. Липа своими сучьями заглушила ее, и черемуха протянулась аршин на пять прямым стеблем по земле; а когда выбралась на свет, подняла голову и стала цвести. Я срубил ее в корне и подивился тому, как она была свежа и как гнил был корень. Когда я срубил ее, мы с мужиками стали ее оттаскивать; но сколько мы ни тащили, не могли ее сдвинуть: она как будто прилипла. Я сказал: «Посмотри, не зацепили ли где?» Работник подлез под нее и закричал: «Да у ней другой корень, вот на дороге!» Я подошел к нему и увидал, что это была правда.

Черемуха, чтобы ее не глушила липа, перешла из-под липы на дорожку, за три аршина от прежнего корня. Тот корень, что я срубил, был гнилой и сухой, а новый был свежий. Она почуяла, видно, что ей не жить под липой, вытянулась, вцепилась сучком за землю, сделала из сучка корень, а тот корень бросила. Тогда только я понял, как выросла та первая черемуха на дороге. Она тоже, верно, сделала, — но успела уже совсем отбросить старый корень, так что я не нашел его.

ДЕРГАЧ И ЕГО САМКА

(Басня)

Дергач поздно свил в лугу гнездо, и в покос еще самка сидела на яйцах. Рано утром мужики пришли к лугу, сняли кафтаны, наточили косы и пошли друг за другом подрезать траву и класть рядами. Дергач вылетел посмотреть, что делают косцы. Когда он увидал, что один мужик махнул косой и разрезал пополам змею, он обрадовался, прилетел к дергачихе и сказал: «Не бойся мужиков; они пришли резать змей; нам давно от них житья нет». А дергачиха сказала: «Мужики режут траву, а с травой режут всё, что ни попадется: и змею, и дергачиное гнездо, и дергачиную голову. Не добро чует мое сердце; а нельзя мне ни унести яиц, ни улететь с гнезда, чтобы не остудить их».

Когда косцы дошли до дергачиного гнезда, один мужик махнул косой и срезал дергачихе голову, а яйца положил за пазуху и отдал ребятам играть.

КАК ДЕЛАЮТ ВОЗДУШНЫЕ ШАРЫ

(Рассуждение)

Если взять надутый пузырь и опустить его в воду, а потом пустить, то пузырь выскочит на верх воды и станет по ней плавать. Точно так же, если кипятить чугун воды, то на дне, над огнем, вода делается летучею, газом; и как соберется пар, немножко водяного газа, он сейчас пузырем выскочит наверх. Сперва выскочит один пузырь, потом другой, а как нагреется вся вода, то пузыри выскакивают не переставая: тогда вода кипит.

Так же, как из воды выскакивают наверх пузыри, надутые летучею водой, потому что они легче воды, — так из воздуха выскочит на самый верх воздуха пузырь, надутый газом — водородом, или горячим воздухом, потому что горячий воздух легче холодного воздуха, а водород легче всех газов.

Воздушные шары делают из водорода и из горячего воздуха. Из водорода шары делают вот как: сделают большой пузырь, привяжут его веревками к кольям и напустят в него водорода. Как только отвяжут веревку, пузырь полетит кверху, и летит до тех пор, пока не выскочит из того воздуха, который тяжелее водорода. А когда выскочит наверх, в легкий воздух, то начнет плавать по воздуху, как пузырь на воде. Из горячего воздуха делают воздушные шары вот как: сделают большой пустой шар с горлышком внизу, как перевернутый кувшин, и в горлышке приделают клок хлопка, и хлопок этот намочат в спирт и зажгут. От огня разогреется воздух в шаре и станет легче воздуха холодного, и шар потянет кверху, как пузырь из воды. И шар будет лететь до тех пор кверху, пока не придет в воздух легче горячего воздуха в шаре.

Почти сто лет тому назад, французы, братья Монгольфьеры, выдумали воздушные шары. Они сделали шар из полотна с бумагой, напустили в него горячего воздуха; шар полетел. Тогда они сделали другой шар побольше, подвязали под шар барана, петуха и утку и пустили. Шар поднялся и опустился благополучно. Потом уже подделали под шар лодочку и в лодочку сел человек. Шар взлетел так высоко, что скрылся из виду: полетал и потом спустился благополучно. Потом придумали наполнять шары водородом и стали летать еще выше и скорее.

Для того, чтобы летать на шару, подвязывают под него лодочку, и в эту лодочку садятся по двое, по трое и даже по восьми человек и берут с собою питье и еду.

Для того, чтобы спускаться и подниматься, когда хочешь, в шару сделан клапан, и этот клапан тот, кто летит, может за веревку потянуть и открывать и закрывать. Если шар слишком высоко поднимется, и кто летит, хочет спустить его, то он откроет клапан, газ выйдет, шар сожмется и станет спускаться. Кроме того, на шару всегда есть мешки с песком. Если сбросить мешок, то шару будет легче, и он пойдет кверху. Если кто летит, хочет спуститься и видит, что внизу неладно, — или река или лес, то он высыпает песок из мешков, и шар становится легче и опять поднимается.

РАССКАЗ АЭРОНАВТА

Народ собрался смотреть на то, как я полечу. Шар был готов. Он подрагивал, рвался вверх на четырех канатах и то морщился, то надувался. Я простился с своими, сел в лодку, осмотрел, все ли мои припасы были по местам, и закричал: «Пускай!». Канаты подрезали, и шар поднялся кверху, сначала тихо, — как жеребец сорвался с привязи и оглядывался, — и вдруг дернул кверху и полетел так, что дрогнула и закачалась лодка. Внизу захлопали в ладоши, закричали и замахали платками и шляпами. Я взмахнул им шляпой и не успел опять надеть ее, как уж я был так высоко, что с трудом мог разобрать людей. Первую минуту мне стало жутко, и мороз пробежал по жилам; но потом вдруг так стало весело на душе, что я забыл бояться. Мне уж чуть слышен был шум в городе. Как пчелы шумел народ внизу. Улицы, дома, река, сады в городе виднелись мне внизу, как на картинке. Мне казалось, что я царь над всем городом и народом, — так мне весело было наверху. Я шибко поднимался кверху, только подрагивали веревки в лодке, да раз налетел на меня ветер, перевернул меня два раза на месте; но потом опять не слыхать было, лечу ли я, или стою на месте. Я только потому замечал, что лечу кверху, что всё меньше и меньше становилась подо мной картинка города и дальше становилось видно. Земля точно росла подо мной, становилась шире и шире, и вдруг я заметил, что земля подо мной стала, как чашка. Края были выпуклые, — на дне чашки был город. Мне веселее и веселее становилось. Весело и легко было дышать и хотелось петь. Я запел, но голос мой был такой слабый, что я удивился и испугался своему голосу.

Солнце стояло еще высоко, но на закате тянулась туча, — и вдруг она закрыла солнце. Мне опять стало жутко, и я, чтоб заняться чем-нибудь, достал барометр и посмотрел на него, и по нем узнал, что я поднялся уже на 4 версты. Когда я клал на место барометр, что-то затрепыхалось около меня, и я увидал голубка. Я вспомнил, что взял голубка затем, чтобы спустить его с записочкой вниз. Я написал на бумажке, что я жив и здоров, на 4-х верстах высоты, и привязал бумажку к шее голубя. Голубь сидел на краю лодки и смотрел на меня своими красноватыми глазами. Мне казалось, что он просил меня, чтобы я не сталкивал его. С тех пор, как стало пасмурно, внизу ничего не было видно. Но нечего делать, надо было послать вниз голубя. Он дрожал всеми перышками, когда я взял его в руку. Я отвел руку и бросил его. Он, часто махая крыльями, полетел боком, как камень, книзу. Я посмотрел на барометр. Теперь я уже был на пять верст над землею и почувствовал, что мне воздуха мало, и я часто стал дышать.

Я потянул за веревку, чтобы выпустить газ и спускаться, но ослабел ли я, или сломалось что-нибудь, — клапан не открывался. Я обмер. Мне не слыхать было, чтобы я поднимался, ничто не шевелилось, но дышать мне становилось всё тяжелее и тяжелее. «Если я не остановлю шар, — подумал я, — то он лопнет, и я пропал». Чтобы узнать, поднимаюсь ли я, или стою на месте, я выбросил бумажки из лодки. Бумажки точно камни летели книзу. Значит, я, как стрела, летел кверху. Я изо всех сил ухватился за веревку и потянул. Слава богу, клапан открылся, засвистало что-то. Я выбросил еще бумажку, — бумажка полетела около меня и поднялась. Значит, я опускался. Внизу всё еще ничего не было видно, только как море тумана расстилалось подо мной. Я спустился в туман: это были тучи. Потом подул ветер, понес меня куда-то, и скоро выглянуло солнце, и я увидал под собой опять чашку земли. Но не было еще нашего города, а какие-то леса и две синие полосы — реки. Опять мне радостно стало на душе и не хотелось спускаться; но вдруг что-то зашумело подле меня, и я увидал орла.

Он удивленными глазами поглядел на меня и остановился на крыльях. Я, как камень, летел вниз. Я стал скидывать балласт, чтобы задержаться.

Скоро мне стали видны поля, лес и у леса деревня, и к деревне идет стадо. Я слышал голоса народа и стада. Шар мой спускался тихо. Меня увидали. Я закричал и бросил им веревки. Сбежался народ. Я увидел, как мальчик первый поймал веревку. Другие подхватили, прикрутили шар к дереву, и я вышел. Я летал только 3 часа. Деревня эта была за 250 верст от моего города.

КОРОВА И КОЗЕЛ

(Сказка)

У старухи были корова и козел. Корова и козел вместе ходили в стадо. Корова всё ворочалась, когда ее доили. Старуха вынесла хлеба с солью, дала корове и приговаривала: «Да стой же, матушка; на, на; еще вынесу, только стой смирно».

На другой вечер козел вперед коровы вернулся с поля, расставил ноги и стал перед старухой. Старуха замахнулась да него полотенцем, но козел стоял, не шевелился. Он помнил, что старуха обещала хлеба корове, чтобы стояла смирно. Старуха видит, что козел не пронимается, взяла палку и прибила его.

Когда козел отошел, старуха опять стала кормить корову хлебом и уговаривать ее.

«Нет в людях правды! — подумал козел. — Я смирнее ее стоял, а меня прибили».

Он отошел к сторонке, разбежался, ударил в подойник, разлил молоко и зашиб старуху.

ВОРОН И ВОРОНЯТА

(Басня)

Ворон свил себе гнездо на острове, и когда воронята вывелись, он стал их переносить с острова на землю. Сперва он взял в когти одного вороненка и полетел с ним через море. Когда старый ворон вылетел на средину моря, он уморился, стал реже махать крыльями и подумал: теперь я силен, а он слаб, я перенесу его через море; а когда он станет велик и силен, а я стану слаб от старости, вспомнит ли он мои труды и будет ли переносить меня с места на место? И старый ворон спросил вороненка: «Когда я буду слаб, а ты будешь силен, будешь ли ты носить меня? Говори мне правду!» Вороненок боялся, что отец бросит его в море, и сказал: «Буду». Но старый ворон не поверил сыну и выпустил вороненка из когтей. Вороненок, как комок, упал книзу и потонул в море. Старый ворон один полетел через море назад на свой остров. Потом старый ворон взял другого вороненка и также понес его через море. Опять он уморился на средине моря и спросил сына, будет ли он его в старости переносить с места на место. Сын испугался, чтобы отец не бросил его, и сказал: «Буду».

Отец не поверил и этому сыну и бросил его в море. Когда старый ворон прилетел назад к своему гнезду, у него оставался один вороненок. Он взял последнего сына и полетел с ним через море. Когда он вылетел на средину моря и уморился, он спросил: «Будешь ли ты в моей старости кормить меня и переносить с места на место?» Вороненок сказал: «Нет, не буду». — «Отчего?» — спросил отец. «Когда ты будешь стар, а я буду большой, у меня будет свое гнездо и свои воронята, и я буду кормить и носить своих детей». Тогда старый ворон подумал: «он правду сказал, за то потружусь и перенесу его за море». И старый ворон не выпустил вороненка, а из последних сил замахал крыльями и перенес на землю, чтобы он свил себе гнездо и вывел детей.

СОЛНЦЕ — ТЕПЛО

(Рассуждение)

Выйди зимой в тихий морозный день в поле или в лес и посмотри кругом себя и послушай: везде кругом снег, реки замерзли, сухие травки торчат из-под снега, деревья стоят голые, ничто не шевелится.

Посмотри летом: реки бегут, шумят; в каждой лужице лягушки кричат, бубулькают; птицы перелетывают, свистят, поют; мухи, комары вьются, жужжат; деревья, травы растут, махаются.

Заморозь чугун с водой — он окаменеет. Поставь замороженный чугун в огонь: станет лед трескаться, таять, пошевеливаться; станет вода качаться, бульки пускать; потом, как станет кипеть, загудит, завертится. То же делается и на свете от тепла. Нет тепла — всё мертво; есть тепло — всё движется и живет. Мало тепла — мало движенья; больше тепла — больше движенья; много тепла — много движенья; очень много тепла — и очень много движенья.

Откуда берется тепло на свете? Тепло от солнца.

Ходит солнце низко зимой, стороною, не упирает лучами в землю, и ничто не шевелится. Станет солнышко ходить выше над головами, станет светить в припор к земле, отогревается всё на свете и начнет шевелиться.

Станет снег осаживаться, станет отдувать лед на реках, польется вода с гор, поднимутся пары из воды в облака, пойдет дождь. Кто это всё сделает? Солнце. Оттают семячки, выпустят ростки, зацепятся ростки за землю; из старых кореньев пойдут побеги, начнут расти деревья и травы. Кто это сделал? Солнце.

Встанут медведи, кроты; очнутся мухи, пчелы; выведутся комары, выведутся рыбы из яичек на тепле. Кто всё это сделал? Солнце.

Разогреется в одном месте воздух, подымется, а на его место пойдет воздух похолоднее, — станет ветерок. Кто это сделал? Солнце.

Поднимутся облака, станут сходиться и расходиться, — ударит молния. Кто сделал этот огонь? Солнце.

Вырастут травы, хлеба, плоды, деревья; насытятся животные, напитаются люди, соберут корму и топлива на зиму; построят себе люди дома, построят чугунки, города. Кто всё приготовил? Солнце.

Человек построил себе дом. Из чего он его сделал? Из бревен. Бревна вырублены из деревьев; деревья вырастило солнце.

Топится печка дровами. Кто вырастил дрова? Солнце.

Ест человек хлеб, картофель. Кто вырастил? Солнце. Ест человек мясо. Кто выкормил животных, птиц? Травы. А травы вырастило солнце.

Человек строит каменный дом из кирпича и известки. Кирпич и известка обожжены дровами. Дрова заготовило солнце.

Всё, что людям нужно, что идет прямо на пользу, всё это заготовляется солнцем, и во всё идет много солнечного тепла. Потому и нужен всем хлеб, что его растило солнце и что в нем много солнечного тепла. Хлеб греет того, кто его ест.

Потому и нужны дрова и бревна, что в них много тепла. Кто закупит дров на зиму, тот закупит солнечного тепла; и зимой, когда захочет, то и зажжет дрова и выпустит тепло солнечное себе в горницу.

А когда есть тепло, то есть и движение. Какое ни на есть движение — всё от тепла, — либо прямо от солнечного тепла, либо от тепла того, которое заготовило солнце: в угле, в дровах и в хлебе и в траве.

Лошади, быки возят, люди работают, — что их двигает? Тепло. А откуда они взяли тепло? Из корма. А корм заготовило солнце.

Водяные и ветряные мельницы вертятся и мелют. Кто их двигает? Ветер и вода. А ветер кто гонит? Тепло. А воду кто гонит? Тепло же. Оно подняло воду парами вверх, и без этого вода не падала бы книзу. Машина работает, — ее движет пар; а пар кто делает? Дрова. А в дровах тепло солнечное.

Из тепла делается движение, а из движения тепло. И тепло и движение от солнца.

ОТЧЕГО ЗЛО НА СВЕТЕ

(Басня)

Пустынник жил в лесу, и звери не боялись его. Он и звери говорили между собою и понимали друг друга.

Один раз пустынник лег под дерево, а ворон, голубь, олень и змея собрались ночевать к тому же месту. Звери стали рассуждать, отчего зло бывает на свете.

Ворон сказал: «Зло на свете всё от голода. Когда поешь вволю, сядешь себе на сук, покаркаешь — всё весело, хорошо, на всё радуешься; а вот только поголодай день-другой, и всё так противно станет, что и не смотрел бы на свет божий. И всё тебя тянет куда-то, перелетаешь с места на место, и нет тебе покоя. А завидишь мясо, так еще тошнее сделается, так и бросишься без разбора. Другой раз и палками-то, и камнями в тебя кидают, и волки и собаки хватают, а ты всё не отстаешь. И сколько так из-за голода пропадает нашего брата. Всё зло от голода».

Голубь сказал: «А по мне не от голода зло, а всё зло от любви. Кабы мы жили по одному, нам бы горя мало. Одна голова не бедна, а и бедна, так одна. А то мы живем всегда парочками. И так полюбишь свою дружку, что нет тебе покоя — всё о ней думаешь: сыта ли, тепла ли она? А как улетит куда-нибудь от тебя дружка, тут уж совсем пропадешь, — всё думаешь: как бы ястреб не унес или люди не поймали бы; и сам полетишь ее искать, да и залетишь в беду, — либо под ястреба, или в силок. А если пропадет дружка, так самому уже ничто не мило. Не ешь, не пьешь и только ищешь, да плачешь. Сколько нас от этого пропадает! Всё зло не от голода, а от любви».

Змея сказала: «Нет, зло не от голода и не от любви, а зло от злости. Кабы жили мы смирно, не злились бы, — нам бы всё хорошо было. А то как сделается что-нибудь не по тебе, разозлишься, — тогда уж ничто не мило. Только и думаешь, как зло свое на ком выместить. Тут уж сама себя не помнишь, только шипишь да ползаешь, ищешь, кого бы укусить. Уже никого не жалеешь — до тех пор злишься, пока сама себя погубишь. Всё зло на свете от злости».

Олень сказал: «Нет, не от злости и не от любви и не от голода всё зло на свете, а зло от страха. Кабы можно было не бояться, всё бы хорошо было. Ноги у нас резвые, силы много. От маленького зверя рогами отобьешься, от большого уйдешь. Да нельзя не бояться. Только хрустни в лесу ветка, зашурши листья, так весь и затрясешься от страха, забьется сердце, точно выскочить хочет, и летишь, что есть духу. Другой раз заяц пробежит, птица трепещется или сухая ветка обломится, а ты думаешь — зверь, да и набежишь на зверя. А то бежишь от собаки, — набежишь на человека. Часто испугаешься и бежишь, сам не знаешь куда, и с размаху оборвешься под кручь и убьешься. И спишь-то одним глазом, слушаешь и боишься. Нет покоя. Всё зло от страха».

Тогда пустынник сказал:

— Не от голода, не от любви, не от злобы, не от страха все наши мученья, а от нашего тела всё зло на свете. От него и голод, и любовь, и злоба, и страх!

ГАЛЬВАНИЗМ

(Рассуждение)

Был один ученый итальянец Гальвани. У него была электрическая машина, и он показывал своим ученикам, что такое электричество. Он натирал крепко стекло шелком с мазью и потом к стеклу подводил медную шишечку, укрепленную в стекле, и из стекла перескакивала искра в медную шишечку. Он толковал им, что бывает такая же искра от сургуча и от янтаря. Показывал, как перышки и бумажки иногда притягиваются электричеством, иногда отталкиваются, и отчего это бывает. Он много делал разных опытов с электричеством, и всё это показывал ученикам.

Однажды у него заболела жена. Он позвал доктора и спросил, чем ее лечить. Доктор велел сделать ей суп из лягушек. Гальвани велел наловить съедобных лягушек. Ему наловили, убили их и положили к нему на стол.

Пока кухарка не приходила за лягушками, Гальвани продолжал показывать ученикам электрическую машину и пускать искры.

Вдруг он увидал, что мертвые лягушки на столе дрыгают ногами. Он стал присматриваться и заметил, что всякий раз, как он пустит искру из электрической машины, лягушки дрыгнут ногами. Гальвани набрал еще лягушек и стал над ними делать опыты. Всякий раз выходило так, что как пустит искру, так мертвые лягушки станут, как живые, шевелить ногами.

Гальвани и подумал, что живые лягушки не оттого ли шевелят ногами, что в них проходит электричество. А Гальвани знал, что электричество есть и в воздухе, что в сургуче, янтаре и стекле оно заметнее, но что оно есть в воздухе и что гроза и молния бывают от воздушного электричества.

Вот он и стал пытать, не будут ли мертвые лягушки двигать ногами и от воздушного электричества. Для этого он взял лягушек, снял с них шкуру, отрезал головы и передние лапы и подвесил их медными крючками к крыше под железный жолоб. Он думал, что когда найдет гроза и в воздухе будет много электричества, то через медную проволоку электричество пройдет в лягушек, и они начнут шевелиться.

Только гроза проходила несколько раз, а лягушки не шевелились. Гальвани стал уже снимать их, да, снимаючи, тронул лягушечьей ногой о жолоб, — и нога дрыгнула. Гальвани снял лягушек и стал пробовать так: он привязал к медному крючку железную проволоку и проволокой трогал лягушечью лапу, — и лапа дрыгала.

Вот Гальвани и решил, что все животные живы только оттого, что в них электричество и что электричество перескакивает от мозга в мясо и от этого животные движутся. Никто тогда еще не пробовал хорошенько этого дела и не знал, и все поверили Гальвани. Но в это время другой ученый Вольта стал пробовать по-своему и показал всем, что Гальвани ошибся. Он попробовал трогать лягушку не так, как Гальвани, не медным крючком с железною проволокой, а либо медною проволокой с медным крючком, либо железной с железным крючком, — и лягушки не шевелились. Лягушки шевелились только тогда, когда Вольта трогал их железною проволокой, связанною с медной.

Вольта и подумал, что электричество не в мертвой лягушке, а в железе и меди. Он стал пробовать, и точно: как только сведет вместе железо и медь, так и делается электричество; а от электричества уже и дрыгает ногами мертвая лягушка. Вольта и стал пробовать, как бы делать электричество не так, как прежде его делали. Прежде электричество делали тем, что натирали стекло или сургуч. А Вольта стал делать его тем, что железо и медь сводил вместе. Он пробовал сводить вместе железо и медь и другие металлы и дошел до того, что из одного соединения металлов: серебра, платины, цинка, олова, железа, он производил электрические искры.

После Вольты придумали еще усилить электричество тем, что промеж металлов стали наливать разные жидкости — воду и кислоты. От этих жидкостей электричество стало еще сильнее, так что уж не нужно, как прежде делали, тереть, чтобы было электричество; а стоит только положить в одну чашку кусков разного металла и налить жидкостей, и в этой чашке будет электричество, и будет выходить искра из проволоки.

Когда придумано было это электричество, стали его прилагать к делу: придумали золотить и серебрить электричеством, придумали свет электрический и придумали электричеством на дальнем расстоянии с места на место передавать знаки.

Для этого кладут куски разных металлов в стаканчики; в них наливают жидкости. В стаканчиках набирается электричество, и это электричество проводят по проволоке в то место, куда хотят, а из того места проволоку проводят на землю. Электричество в земле бежит опять назад к стаканчикам и поднимается к ним из земли по другой проволоке; так что электричество между двух мест не переставая ходит кругом, как в кольце, — по проволоке в землю и назад по земле, и опять по проволоке, и опять по земле. Если по проволоке пустить электричество и проволокою этой обмотать кусок железа, то железо это сделается магнитом и будет к себе притягивать другое железо.

Телеграф делают так: пустят электричество по проволоке, и проволокою этой обмотают железный столбик. А над столбиком приделан на перевесе железный молоточек. И пока электричество ходит по проволоке, железный столбик, обмотанный проволокой, притягивает к себе молоточек. Как только на другом конце — хоть за 100 верст — разведут концы проволоки врозь, электричество перестает ходить кругом, и железный столбик перестает быть магнитом и молоточек от него отпадает. Как сведут опять концы, так молоточек притягивается. И так можно с одной станции на другую постукивать молоточком. И по этим стукам уговорены знаки.

МУЖИК И ВОДЯНОЙ

(Басня)

Мужик уронил топор в реку; с горя сел на берег и стал плакать.

Водяной услыхал, пожалел мужика, вынес ему из реки золотой топор и говорит: «Твой это топор?»

Мужик говорит: «Нет, не мой».

Водяной вынес другой, серебряный топор.

Мужик опять говорит: «Не мой топор».

Тогда водяной вынес настоящий топор.

Мужик говорит: «Вот это мой топор».

Водяной подарил мужику все три топора за его правду.

Дома мужик показал товарищам топоры и рассказал, что с ним было.

Вот один мужик задумал то же сделать: пошел к реке, нарочно бросил свой топор в воду, сел на берег и заплакал.

Водяной вынес золотой топор и спросил: «Твой это топор?»

Мужик обрадовался и закричал: «Мой, мой!»

Водяной не дал ему золотого топора и его собственного назад не отдал — за его неправду.

ВОРОН И ЛИСИЦА

(Басня)

Ворон добыл мяса кусок и сел на дерево. Захотелось лисице мяса, она подошла и говорит:

— Эх, ворон, как посмотрю на тебя, — по твоему росту да красоте только бы тебе царем быть! И, верно, был бы царем, если бы у тебя голос был.

Ворон разинул рот и заорал, что было мочи. Мясо упало. Лисица подхватила и говорит:

— Ах, ворон, коли бы еще у тебя и ум был, быть бы тебе царем.

КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК

(Быль)

1

Служил на Кавказе офицером один барин. Звали его Жилин.

Пришло раз ему письмо из дома. Пишет ему старуха мать: «Стара я уж стала, и хочется перед смертью повидать любимого сынка. Приезжай со мной проститься, похорони, а там и с богом, поезжай опять на службу. А я тебе и невесту приискала: и умная, и хорошая, и именье есть. Полюбится тебе, может и жениться и совсем останешься».

Жилин и раздумался: «И в самом деле: плоха уж старуха стала; может, и не придется увидать. Поехать; а если невеста хороша — и жениться можно».

Пошел он к полковнику, выправил отпуск, простился с товарищами, поставил своим солдатам четыре ведра водки на прощанье и собрался ехать.

На Кавказе тогда война была. По дорогам ни днем, ни ночью не было проезда. Чуть кто из русских отъедет или отойдет от крепости, татары или убьют, или уведут в горы. И было заведено, что два раза в неделю из крепости в крепость ходили провожатые солдаты. Спереди и сзади идут солдаты, а в средине едет народ.

Дело было летом. Собрались на зорьке обозы за крепость, вышли провожатые солдаты и тронулись по дороге. Жилин ехал верхом, а телега с его вещами шла в обозе.

Ехать было 25 верст. Обоз шел тихо; то солдаты остановятся, то в обозе колесо у кого соскочит, или лошадь станет, и все стоят — дожидаются.

Солнце уже и за полдни перешло, а обоз только половину дороги прошел. Пыль, жара, солнце так и печет, а укрыться негде. Голая степь, ни деревца, ни кустика по дороге.

Выехал Жилин вперед, остановился и ждет, пока подойдет обоз. Слышит, сзади на рожке заиграли, — опять стоять. Жилин и подумал: «А не уехать ли одному, без солдат? Лошадь подо мной добрая, если и нападусь на татар — ускачу. Или не ездить?..»

Остановился, раздумывает. И подъезжает к нему на, лошади другой офицер, Костылин, с ружьем, и говорит:

— Поедем, Жилин, одни. Мочи нет, есть хочется, да и жара. На мне рубаху хоть выжми. — А Костылин — мужчина грузный, толстый, весь красный, а пот с него так и льет. Подумал Жилин и говорит:

— А ружье заряжено?

— Заряжено.

— Ну, так поедем. Только уговор — не разъезжаться.

И поехали они вперед по дороге. Едут степью, разговаривают да поглядывают по сторонам. Кругом далеко видно.

Только кончилась степь, пошла дорога промеж двух гор в ущелье, Жилин и говорит:

— Надо выехать на гору, поглядеть, а то тут, пожалуй, выскочат из-за горы и не увидишь.

А Костылин говорит:

— Что смотреть? поедем вперед.

Жилин не послушал его.

— Нет, — говорит, — ты подожди внизу, а я только взгляну.

И пустил лошадь налево, на гору. Лошадь под Жилиным была охотницкая (он за нее сто рублей заплатил в табуне жеребенком, и сам выездил); как на крыльях взнесла его на кручь. Только выскакал, глядь, — а перед самым им, на десятину места, стоят татары верхами, — человек тридцать. Он увидал, стал назад поворачивать; и татары его увидали, пустились к нему, сами на скаку выхватывают ружья из чехлов. Припустил Жилин под кручь во все лошадиные ноги, кричит Костылину:

— Вынимай ружье! — а сам думает на лошадь свою: «Матушка, вынеси, не зацепись ногой, спотыкнешься — пропал. Доберусь до ружья, я им не дамся».

А Костылин, заместо того чтобы подождать, только увидал татар, — закатился, что есть духу, к крепости. Плетью ожаривает лошадь то с того бока, то с другого. Только в пыли видно, как лошадь хвостом вертит.

Жилин видит — дело плохо. Ружье уехало, с одной шашкой ничего не сделаешь. Пустил он лошадь назад к солдатам — думал уйти. Видит, ему наперерез катят шестеро. Под ним лошадь добрая, а под теми еще добрее, да и наперерез скачут. Стал он окорачивать, хотел назад поворотить, да уж разнеслась лошадь, не удержит, прямо на них летит. Видит — близится к нему с красной бородой татарин на сером коне. Визжит, зубы оскалил, ружье наготове.

«Ну, — думает Жилин, — знаю вас, чертей, если живого возьмут, посадят в яму, будут плетью пороть. Не дамся же живой».

А Жилин хоть невелик ростом, а удал был. Выхватил шашку, пустил лошадь прямо на красного татарина, думает: «Либо лошадью сомну, либо срублю шашкой».

На лошадь места не доскакал Жилин, выстрелили по нем сзади из ружей и попали в лошадь. Ударилась лошадь оземь со всего маху, — навалилась Жилину на ногу.

Хотел он подняться, а уж на нем два татарина вонючие сидят, крутят ему назад руки. Рванулся он, скинул с себя татар, — да еще соскакали с коней трое на него, начали бить прикладами по голове. Помутилось у него в глазах и зашатался. Схватили его татары, сняли с седел подпруги запасные, закрутили ему руки за спину, завязали татарским узлом, половокли к седлу. Шапку с него сбили, сапоги стащили, всё обшарили, деньги, часы вынули, платье всё изорвали. Оглянулся Жилин на свою лошадь. Она, сердечная, как упала на бок, так и лежит, только бьется ногами, — до земли не достает; в голове дыра, и из дыры так и свищет кровь черная, — на аршин кругом пыль смочила.

Один татарин подошел к лошади, стал седло снимать. Она всё бьется, — он вынул кинжал, прорезал ей глотку. Засвистело из горла, трепанулась и пар вон.

Сняли татары седло, сбрую. Сел татарин с красной бородой на лошадь, а другие подсадили Жилина к нему на седло; а чтобы не упал, притянули его ремнем за пояс к татарину и повезли в горы.

Сидит Жилин за татарином, покачивается, тычется лицом в вонючую татарскую спину. Только и видит перед собой здоровенную татарскую спину, да шею жилистую, да бритый затылок из-под шапки синеется. Голова у Жилина разбита, кровь запеклась над глазами. И нельзя ему ни поправиться на лошади, ни кровь обтереть. Руки так закручены, что в ключице ломит.

Ехали они долго с горы на гору, переехали вброд реку, выехали на дорогу и поехали лощиной.

Хотел Жилин примечать дорогу, куда его везут, — да глаза замазаны кровью, а повернуться нельзя.

Стало смеркаться. Переехали еще речку, стали подниматься по каменной горе, запахло дымом, забрехали собаки.

Приехали в аул.[4] Послезли с лошадей татары, собрались ребята татарские, окружили Жилина, пищат, радуются, стали каменьями пулять в него.

Татарин отогнал ребят, снял Жилина с лошади и кликнул работника. Пришел ногаец скуластый, в одной рубахе. Рубаха оборванная, вся грудь голая. Приказал что-то ему татарин. Принес работник колодку: два чурбака дубовых на железные кольца насажены, и в одном кольце пробойчик и замок.

Развязали Жилину руки, надели колодку и повели в сарай: толкнули его туда и заперли дверь. Жилин упал на навоз. Полежал, ощупал в темноте, где помягче, и лег.

2

Почти всю эту ночь не спал Жилин. Ночи короткие были. Видит — в щелке светиться стало. Встал Жилин, раскопал щелку побольше, стал смотреть.

Видна ему из щелки дорога — под гору идет, направо сакля татарская, два дерева подле нее. Собака черная лежит на пороге, коза с козлятами ходит, хвостиками подергивают. Видит — из-под горы идет татарка молоденькая, в рубахе цветной, распояской, в штанах и сапогах, голова кафтаном покрыта, а на голове большой кувшин жестяной с водой. Идет, в спине подрагивает, перегибается, а за руку татарчонка ведет бритого, в одной рубашке. Прошла татарка в саклю с водой вышел татарин вчерашний с красной бородой, в бешмете шелковом, на ремне кинжал серебряный, в башмаках на босу ногу. На голове шапка высокая, баранья, черная, назад заломлена. Вышел, потягивается, бороду красную сам поглаживает. Постоял, велел что-то работнику и пошел куда-то.

Проехали потом на лошадях двое ребят к водопою. У лошадей храп мокрый. Выбежали еще мальчишки бритые, в одних рубашках, без порток, собрались кучкой, подошли к сараю, взяли хворостину и суют в щелку. Жилин как ухнет на них: завизжали ребята, закатились бежать прочь, только коленки голые блестят.

А Жилину пить хочется, в горле пересохло; думает — хоть бы пришли проведать. Слышит — отпирают сарай. Пришел красный татарин, а с ним другой, поменьше ростом, черноватенький. Глаза черные, светлые, румяный, бородка маленькая, подстрижена; лицо веселое, всё смеется. Одет черноватый еще лучше; бешмет шелковый синий, галунчиком обшит. Кинжал на поясе большой, серебряный; башмачки красные, сафьянные, тоже серебром обшиты. А на тонких башмачках другие толстые башмаки. Шапка высокая, белого барашка.

Красный татарин, вошел, проговорил что-то, точно ругается, и стал; облокотился на притолку, кинжалом пошевеливает, как волк исподлобья косится на Жилина. А черноватый, — быстрый, живой, так весь на пружинах и ходит, — подошел прямо к Жилину, сел на корточки оскаливается, потрепал его по плечу, что-то начал часто-часто по-своему лопотать, глазами подмигивает, языком прищелкивает, всё приговаривает: «корошо урус! корошо урус!»

Ничего не понял Жилин и говорит: «Пить, воды пить дайте!»

Черный смеется. «Корош урус», — всё по-своему лопочет.

Жилин губами и руками показал, чтоб пить ему дали.

Черный понял, засмеялся, выглянул в дверь, кликнул кого-то: «Дина!»

Прибежала девочка — тоненькая, худенькая, лет тринадцати и лицом на черного похожа. Видно, что дочь. Тоже — глаза черные, светлые и лицом красивая. Одета в рубаху длинную, синюю, с широкими рукавами и без пояса. На полах, на груди и на рукавах оторочено красным. На ногах штаны и башмачки, а на башмачках другие с высокими каблуками; на шее монисто, всё из русских полтинников. Голова непокрытая, коса черная и в косе лента, а на ленте привешаны бляхи и рубль серебряный.

Велел ей что-то отец. Убежала и опять пришла, принесла кувшинчик жестяной. Подала воду, сама села на корточки, вся изогнулась так, что плечи ниже колен ушли. Сидит, глаза раскрыла, глядит на Жилина, как он пьет — как на зверя какого.

Подал ей Жилин назад кувшин. Как она прыгнет прочь, как коза дикая. Даже отец засмеялся. Послал ее еще куда-то. Она взяла кувшин, побежала, принесла хлеба пресного на дощечке круглой, и опять села, изогнулась, глаз не спускает — смотрит.

Ушли татары, заперли опять дверь.

Погодя немного, приходит к Жилину ногаец и говорит:

— «Айда, хозяин, айда!»

Тоже не знает по-русски. Только понял Жилин, что велит идти куда-то.

Пошел Жилин с колодкой, хромает, ступить нельзя, так и воротит ногу в сторону. Вышел Жилин за ногайцем. Видит — деревня татарская, домов десять, и церковь ихняя, с башенкой. У одного дома стоят три лошади в седлах. Мальчишки держат в поводу. Выскочил из этого дома черноватый татарин, замахал рукой, чтоб к нему шел Жилин. Сам смеется, всё говорит что-то по-своему, и ушел в дверь. Пришел Жилин в дом. Горница хорошая, стены глиной гладко вымазаны. К передней стене пуховики пестрые уложены, по бокам висят ковры дорогие; на коврах ружья, пистолеты, шашки — всё в серебре. В одной стене печка маленькая вровень с полом. Пол земляной, чистый как ток, и весь передний угол устлан войлоками; на войлоках ковры, а на коврах пуховые подушки. И на коврах в одних башмаках сидят татары: черный, красный и трое гостей. За спинами у всех пуховые подушки подложены, а перед ними на круглой дощечке блины просяные и масло коровье распущено в чашке, и пиво татарское — буза, в кувшинчике. Едят руками, и руки все в масле.

Вскочил черный, велел посадить Жилина в сторонке, не на ковер, а на голый пол, залез опять на ковер, угощает гостей блинами и бузой. Посадил работник Жилина на место, сам снял верхние башмаки, поставил у двери рядком, где и другие башмаки стояли, и сел на войлок поближе к хозяевам; смотрит, как они едят, слюни утирает.

Поели татары блины, пришла татарка в рубахе такой же, как и девка, и в штанах; голова платком покрыта. Унесла масло, блины, подала лоханку хорошую и кувшин с узким носком. Стали мыть руки татары, потом сложили руки, сели на коленки, подули на все стороны и молитвы прочли. Поговорили по-своему. Потом один из гостей татар повернулся к Жилину, стал говорить по-русски.

— Тебя, — говорит, — взял Кази-Мугамед, — сам показывает на красного татарина, —и отдал тебя Абдул-Мурату, —показывает на черноватого.— Абдул-Мурат теперь твой хозяин. — Жилин молчит.

Заговорил Абдул-Мурат, и всё показывает на Жилина, и смеется, и приговаривает: «солдат урус, корошо урус».

Переводчик говорит: «Он тебе велит домой письмо писать, чтоб за тебя выкуп прислали. Как пришлют деньги, он тебя пустит».

Жилин подумал и говорит: «А много ли он хочет выкупа?»

Поговорили татары, переводчик и говорит:

— Три тысячи монет.

— Нет, — говорит Жилин, — я этого заплатить не могу.

Вскочил Абдул, начал руками махать, что-то говорит Жилину, — всё думает, что он поймет. Перевел переводчик, говорит: «Сколько же ты дашь?»

Жилин подумал и говорит: «500 рублей».

Тут татары заговорили часто, все вдруг. Начал Абдул кричать на красного, залопотал так, что слюни изо рта брызжут. А красный только жмурится да языком пощелкивает.

Замолчали они; переводчик и говорит:

— Хозяину выкупу мало 500 рублей. Он сам за тебя 200 рублей заплатил. Ему Кази-Мугамед был должен. Он тебя за долг взял. Три тысячи рублей, меньше нельзя пустить. А не напишешь, в яму посадят, наказывать будут плетью.

«Эх, — думает Жилин,— с ними, что робеть, то хуже». Вскочил на ноги и говорит:

— А ты ему, собаке, скажи, что если он меня пугать хочет, так ни копейки ж не дам, да и писать не стану. Не боялся, да и не буду бояться вас, собак!

Пересказал переводчик, опять заговорили все вдруг.

Долго лопотали, вскочил черный, подошел к Жилину.

— Урус, — говорит, — джигит, джигит урус!

Джигит, по-ихнему, значит «молодец». И сам смеется; сказал что-то переводчику, а переводчик говорит:

— Тысячу рублей дай.

Жилин стал на своем: «Больше 500 рублей не дам. А убьете, — ничего не возьмете».

Поговорили татары, послали куда-то работника, а сами то на Жилина, то на дверь поглядывают. Пришел работник и идет за ним человек какой-то, толстый, босиком и ободранный, на ноге тоже колодка.

Так и ахнул Жилин, — узнал Костылина. И его поймали. Посадили их рядом; стали они рассказывать друг другу, а татары молчат, смотрят. Рассказал Жилин, как с ним дело было; Костылин рассказал, что лошадь под ним стала и ружье осеклось и что этот самый Абдул нагнал его и взял.

Вскочил Абдул, показывает на Костылина, что-то говорит.

Перевел переводчик, что они теперь оба одного хозяина, и кто прежде выкуп даст, того прежде отпустят.

— Вот, — говорит Жилину, — ты всё серчаешь, а товарищ твой смирный; он написал письмо домой, пять тысяч монет пришлют. Вот его и кормить будут хорошо и обижать не будут.

Жилин и говорит:

— Товарищ, как хочет; он, может, богат, а я не богат. Я, — говорит, — как сказал, так и будет. Хотите убивайте, — пользы вам не будет, а больше 500 рублей не напишу.

Помолчали. Вдруг как вскочит Абдул, достал сундучок, вынул перо, бумаги лоскут и чернила, сунул Жилину, хлопнул по плечу, показывает: «пиши». Согласился на 500 рублей.

— Погоди еще, — говорит Жилин переводчику, — скажи ты ему, чтоб он нас кормил хорошо, одел-обул, как следует, чтоб держал вместе, — нам веселей будет, и чтобы колодку снял. — Сам смотрит на хозяина и смеется. Смеется и хозяин. Выслушал и говорит:

— Одежу самую лучшую дам: и черкеску, и сапоги, хоть жениться. Кормить буду, как князей. А коли хотят жить вместе — пускай живут в сарае. А колодку нельзя снять — уйдут. На ночь только снимать буду. — Подскочил, треплет по плечу. — Твоя хорош, моя хорош!

Написал Жилин письмо, а на письме не так написал, чтоб не дошло. Сам думает: «я уйду».

Отвели Жилина с Костылиным в сарай, принесли им туда соломы кукурузной, воды в кувшине, хлеба, две черкески старые и сапоги истрепанные, солдатские. Видно, с убитых солдат стащили. На ночь сняли с них колодки и заперли в сарай.

3

Жил так Жилин с товарищем месяц целый. Хозяин всё смеется. — Твоя, Иван, хорош, — моя, Абдул, хорош. — А кормил плохо, — только и давал, что хлеб пресный из просяной муки, лепешками печеный, а то и вовсе тесто непеченое.

Костылин еще раз писал домой, всё ждал присылки денег и скучал. По целым дням сидит в сарае и считает дни, когда письмо придет, или спит. А Жилин знал, что его письмо не дойдет, а другого не писал.

«Где, — думает, — матери столько денег взять, за меня заплатить. И то она тем больше жила, что я посылал ей. Если ей 500 рублей собрать, надо разориться в конец. Бог даст — и сам выберусь».

А сам всё высматривает, выпытывает, как ему бежать. Ходит по аулу, насвистывает; а то сидит, что-нибудь рукодельничает, или из глины кукол лепит, или плетет плетенки из прутьев. А Жилин на всякое рукоделье мастер был.

Слепил он раз куклу, с носом, с руками, с ногами и в татарской рубахе, и поставил куклу на крышу.

Пошли татарки за водой. Хозяйская дочь Динка увидала куклу, позвала татарок. Составили кувшины, смотрят, смеются. Жилин снял куклу, подает им. Они смеются, а не смеют взять. Оставил он куклу, ушел в сарай и смотрит, что будет?

Подбежала Дина, оглянулась, схватила куклу и убежала.

На утро смотрит, на зорьке Дина вышла на порог с куклой. А куклу уж лоскутками красными убрала и качает, как ребенка, сама по-своему прибаюкивает. Вышла старуха, забранилась за нее, выхватила куклу, разбила ее, услала куда-то Дину на работу.

Сделал Жилин другую куклу, еще лучше, — отдал Дине. Принесла раз Дина кувшинчик, поставила, села и смотрит на него, сама смеется, показывает на кувшин.

«Чего она радуется?» — думает Жилин. Взял кувшин, стал пить. Думает, вода, а там молоко. Выпил он молоко, — «хорошо», говорит. Как взрадуется Дина!

— Хорошо, Иван, хорошо! — и вскочила, забила в ладоши, вырвала кувшин и убежала.

И с тех пор стала она ему каждый день, крадучи, молока носить. А то делают татары из козьего молока лепешки сырные и сушат их на крышах, — так она эти лепешки ему тайком принашивала. А то раз резал хозяин барана, — так она ему кусок баранины принесла в рукаве. Бросит и убежит.

Была раз гроза сильная, и дождь час целый, как из ведра, лил. И помутились все речки, где брод был, там на три аршина вода пошла, камни ворочает. Повсюду ручьи текут, гул стоит по горам. Вот как прошла гроза, везде по деревне ручьи бегут. Жилин выпросил у хозяина ножик, вырезал валик, дощечки, колесо оперил, а к колесу на двух концах кукол приделал.

Принесли ему девчонки лоскутков, — одел он кукол: одна — мужик, другая — баба; утвердил их, поставил колесо на ручей. Колесо вертится, а куколки прыгают.

Собралась вся деревня: мальчишки, девчонки, бабы; и татары пришли, языком щелкают:

— Ай, урус! ай, Иван!

Были у Абдула часы русские, сломанные. Позвал он Жилина, показывает, языком щелкает. Жилин говорит:

— Давай, починю.

Взял, разобрал ножичком, разложил: опять сладил, отдал. Идут часы.

Обрадовался хозяин, принес ему бешмет свой старый весь в лохмотьях, подарил. Нечего делать, взял, — и то годится покрыться ночью.

С тех пор прошла про Жилина слава, что он мастер. Стали к нему из дальних деревень приезжать: кто замок на ружье или пистолет починить принесет, кто часы. Привез ему хозяин снасть; и щипчики, и буравчики, и подпилочек.

Заболел раз татарин, пришли к Жилину: «поди, полечи». Жилин ничего не знает, как лечить. Пошел, посмотрел, думает: «авось поздоровеет сам». Ушел в сарай, взял воды, песку, помешал. При татарах нашептал на воду, дал выпить. Выздоровел на его счастье татарин. Стал Жилин немножко понимать по-ихнему. И которые татары привыкли к нему, — когда нужно кличут: «Иван, Иван!» а которые всё, как на зверя, косятся.

Красный татарин не любил Жилина. Как увидит, нахмурится и прочь отвернется, либо обругает. Был еще у них старик. Жил он не в ауле, а приходил из-под горы. Видал его Жилин только, когда он в мечеть приходил богу молиться. Он был ростом маленький, на шапке у него белое полотенце обмотано, бородка и усы подстрижены, — белые, как пух; а лицо сморщенное и красное, как кирпич. Нос крючком, как у ястреба, а глаза серые, злые и зубов нет — только два клыка. Идет, бывало, в чалме своей, костылем подпирается, как волк озирается. Как увидит Жилина, так захрапит и отвернется.

Пошел раз Жилин под гору — посмотреть, где живет старик. Сошел по дорожке, видит садик, ограда каменная; из-за ограды — черешни, шепталы и избушка с плоской крышкой. Подошел он ближе; видит — ульи стоят плетенные из соломы, и пчелы летают, гудят. И старик стоит на коленочках, что-то хлопочет у улья. Поднялся Жилин повыше, посмотреть и загремел колодкой. Старик оглянулся — как визгнет; выхватил из-за пояса пистолет, в Жилина выпалил. Чуть успел он за камень притулиться.

Пришел старик к хозяину жаловаться. Позвал хозяин Жилина, сам смеется и спрашивает:

— Зачем ты к старику ходил?

— Я, — говорит, — ему худого не сделал. Я хотел посмотреть, как он живет.

Передал хозяин. А старик злится, шипит, что-то лопочет, клыки свои выставил, махает руками на Жилина.

Жилин не понял всего; но понял, что старик велит хозяину убить русских, а не держать их в ауле. Ушел старик.

Стал Жилин спрашивать хозяина: что это за старик? Хозяин и говорит:

— Это большой человек! Он первый джигит был, он много русских побил, богатый был. У него было три жены и 8 сынов. Все жили в одной деревне. Пришли русские, разорили деревню и семь сыновей убили. Один сын остался и передался русским. Старик поехал и сам передался русским. Пожил у них три месяца, нашел там своего сына, сам убил его и бежал. С тех пор он бросил воевать, пошел в Мекку — богу молиться. От этого у него чалма. Кто в Мекке был, тот называется хаджи и чалму надевает. Не любит он вашего брата. Он велит тебя убить; да мне нельзя убить, — я за тебя деньги заплатил; да я тебя, Иван, полюбил; я тебя не то, что убить, я бы тебя и выпускать не стал, кабы слова не дал. — Смеется, сам приговаривает по-русски: «твоя, Иван, хорош, моя, Абдул, хорош!»

4

Прожил так Жилин месяц. Днем ходит по аулу или рукодельничает, а как ночь придет, затихнет в ауле, так он у себя в сарае копает. Трудно было копать от камней, да он подпилком камни тер и прокопал он под стеной дыру, что впору пролезть. «Только бы, — думает, — мне место хорошенько узнать, в какую сторону идти. Да не сказывают никто татары».

Вот он выбрал время, как хозяин уехал; пошел после обеда за аул на гору, — хотел оттуда место посмотреть. А когда хозяин уезжал, он приказал малому за Жилиным ходить, с глаз его не спускать. Бежит малый за Жилиным, кричит:

— Не ходи! Отец не велел. Сейчас народ позову!

Стал его Жилин уговаривать.

— Я, — говорит, — далеко не уйду, — только на ту гору поднимусь: мне траву нужно найти — ваш народ лечить. Пойдем со мной; я с колодкой не убегу. А тебе завтра лук сделаю и стрелы.

Уговорил малого, пошли. Смотреть на гору — не далеко, а с колодкой трудно; шел, шел, насилу взобрался. Сел Жилин, стал место разглядывать. На полдни, за горой, лощина, табун ходит, и аул другой в низочке виден. От аула другая гора — еще круче, а за той горой еще гора. Промеж гор лес синеется, а там еще горы всё выше и выше поднимаются. А выше всех— белые, как сахар, горы стоят под снегом. И одна снеговая гора выше других шапкой стоит. На восход и на закат — всё такие же горы; кое-где аулы дымятся в ущельях. «Ну, — думает — это всё ихняя сторона». Стал смотреть в русскую сторону: под ногами речка, аул свой, садики кругом. На речке, как куклы маленькие, видно, — бабы сидят, полоскают. За аулом, пониже, гора, и через нее еще две горы, по ним лес; а промеж двух гор синеется ровное место, а на ровном месте, далеко-далеко, точно дым стелется. Стал Жилин вспоминать, когда он в крепости дома жил, где солнце всходило и где заходило. Видит: так точно, в этой долине должна быть наша крепость. Туда, промеж этих двух гор, и бежать надо.

Стало солнышко закатываться. Стали снеговые горы из белых — алые; в черных горах потемнело; из лощин пар поднялся, и самая та долина, где крепость наша должна быть, как в огне загорелась от заката. Стал Жилин вглядываться, — маячит что-то в долине, точно дым из труб. И так и думается ему, что это самое — крепость русская.

Уж поздно стало. Слышно — мулла прокричал. Стадо гонят — коровы ревут. Малый всё зовет: «пойдем», а Жилину и уходить не хочется.

Вернулись они домой. «Ну, — думает Жилин, — теперь место знаю; надо бежать». Хотел он бежать в ту же ночь. Ночи были темные — ущерб месяца. На беду к вечеру вернулись татары. Бывало, приезжают они — гонят с собою скотину и приезжают веселые. А на этот раз ничего не пригнали, а привезли на седле своего убитого татарина, брата рыжего. Приехали сердитые, собрались все хоронить. Вышел и Жилин посмотреть. Завернули мертвого в полотно, без гроба, вынесли под чинары за деревню, положили на траву. Пришел мулла, собрались старики, полотенцами повязали шапки, разулись, сели рядком на пятки перед мертвым.

Спереди мулла, сзади три старика в чалмах, рядком, а сзади их еще татары. Сели, потупились и молчат. Долго молчали. Поднял голову мулла и говорит:

— Алла! (значит бог) — Сказал это одно слово, и опять потупились и долго молчали; сидят, не шевелятся. Опять поднял голову мулла:

— Алла! — и все проговорили: «Алла» — и опять замолчали. Мертвый лежит на траве, не шелохнется, и они сидят, как мертвые. Не шевельнется ни один. Только слышно на чинаре листочки от ветерка поворачиваются. Потом прочел мулла молитву, все встали, подняли мертвого на руки, понесли. Принесли к яме. Яма вырыта не простая, а подкопана под землю, как подвал. Взяли мертвого подмышки, да под лытки, перегнули, спустили полегонечку, подсунули сидьмя под землю, заправили ему руки на живот.

Притащил ногаец камышу зеленого, заклали камышом яму, живо засыпали землей, сровняли, а в головы к мертвецу камень стоймя поставили. Утоптали землю, сели опять рядком перед могилой. Долго молчали.

— Алла! Алла! Алла! — Вздохнули и встали.

Роздал рыжий денег старикам, потом встал, взял плеть, ударил себя три раза по лбу и пошел домой.

На утро видит Жилин ведёт красный кобылу за деревню, а за ним трое татар идут. Вышли за деревню, снял рыжий бешмет, засучил рукава, — ручищи здоровые, — вынул кинжал, поточил на бруске. Задрали татары кобыле голову кверху, подошел рыжий, перерезал глотку, повалил кобылу и начал свежевать — кулачищами шкуру подпарывает. Пришли бабы, девки, стали мыть кишки и нутро. Разрубили потом кобылу, стащили в избу. И вся деревня собралась к рыжему поминать покойника.

Три дня ели кобылу, бузу пили, покойника поминали. Все татары дома были. На четвертый день, видит Жилин, в обед, куда-то собираются. Привели лошадей, убрались и поехали человек 10-ть, и красный поехал: только Абдул дома остался. Месяц только народился, ночи еще темные были.

«Ну, — думает Жилин, — нынче бежать надо», и говорит Костылину. А Костылин заробел.

— Да как же бежать? Мы и дороги не знаем.

— Я знаю дорогу.

— Да и не дойдем в ночь.

— А не дойдем — в лесу переночуем. Я вот лепешек набрал. Что ж ты будешь сидеть? Хорошо пришлют денег, а то ведь и не соберут. А татары теперь злые — за то, что ихнего русские убили. Поговаривают — нас убить хотят.

Подумал, подумал Костылин.

— Ну, пойдем!

5

Полез Жилин в дыру, раскопал пошире, чтоб и Костылину пролезть, и сидят они — ждут, чтобы затихло в ауле.

Только затих народ в ауле, Жилин полез под стену, выбрался. Шепчет Костылину: «Полезай». Полез и Костылин, да зацепил камень ногой, загремел. А у хозяина сторожка была — пестрая собака, и злая презлая; звали ее Уляшин. Жилин уже наперед прикормил ее. Услыхал Уляшин, — забрехал и кинулся, а за ним другие собаки. Жилин чуть свистнул, кинул лепешки кусок, Уляшин узнал, замахал хвостом и перестал брехать.

Хозяин услыхал, загайкализ сакли: «Гайть! Гайть! Уляшин!»

А Жилин за ушами почесывает Уляшина. Молчит собака, трется ему об ноги, хвостом махает.

Посидели они за углом. Затихло всё; только слышно, овца перхает в закуте да низом вода по камушкам шумит. Темно; звезды высоко стоят на небе; над горой молодой месяц закраснелся, кверху рожками заходит. В лощинах туман, как молоко, белеется.

Поднялся Жилин, говорит товарищу: «Ну, брат, айда!»

Тронулись; только отошли, слышат — запел мулла на крыше: «Алла! Бесмилла! Ильрахман!» Значит — пойдет народ в мечеть. Сели опять, притаившись под стенкой. Долго сидели, дожидались, пока народ пройдет. Опять затихло.

— Ну, с богом! — Перекрестились, пошли. Прошли через двор под кручь к речке, перешли речку, пошли лощиной. Туман густой, да низом стоит, а над головой звезды виднешеньки.

Жилин по звездам примечает, в какую сторону идти. В тумане свежо, идти легко, только сапоги неловки — стоптались. Жилин снял свои, бросил, пошел босиком. Попрыгивает с камушка на камушек да на звезды поглядывает. Стал Костылин отставать.

— Тише, — говорит, — иди: сапоги проклятые, все ноги стерли.

— Да ты сними, легче будет.

Пошел Костылин босиком — еще того хуже: изрезал все ноги по камням и всё отстает. Жилин ему говорит:

— Ноги обдерешь — заживут, а , догонят — убьют — хуже.

Костылин ничего не говорит, идет, покряхтывает. Шли они низом долго. Слышат — вправо собаки забрехали. Жилин остановился, осмотрелся, полез на гору, руками ощупал.

— Эх, — говорит, — ошиблись мы, — вправо забрали. Тут аул чужой, я его с горы видел; назад надо, да влево в гору. Тут лес должен быть.

А Костылин говорит:

— Подожди хоть немножко, дай вздохнуть, — у меня ноги в крови все.

— Э, брат, заживут; ты легче прыгай. Вот как!

И побежал Жилин назад, влево в гору, в лес. Костылин всё отстает и охает. Жилин шикнет-шикнет на него, а сам всё идет.

Поднялись на гору. Так и есть — лес. Вошли в лес, — по колючкам изодрали всё платье последнее. Напались на дорожку в лесу. Идут.

— Стой! Затопало копытами по дороге. Остановились, слушают. Потопало, как лошадь, и остановилось. Тронулись они — опять затопало. Они остановятся — и оно остановится. Подполз Жилин, смотрит на свет по дороге — стоит что-то. Лошадь не лошадь, и на лошади что-то чудное, на человека не похоже. Фыркнуло — слышит. «Что за чудо!» Свистнул Жилин потихоньку, — как шаркнет с дороги в лес и затрещало по лесу, точно буря летит, сучья ломает.

Костылин так и упал со страху. А Жилин смеется, говорит: Это олень. Слышишь — как рогами лес ломит? Мы его боимся, а он нас боится.

Пошли дальше. Уж высожары спускаться стали, до утра недалеко. А туда ли идут, нет ли, — не знают. Думается так Жилину, что по этой самой дороге его везли и что до своих — верст десять еще будет; а приметы верной нет, да и ночь — не разберешь. Вышли на полянку. Костылин сел и говорит:

— Как хочешь, а я не дойду, — у меня ноги не идут.

Стал его Жилин уговаривать.

— Нет, — говорит, — не дойду, не могу.

Рассердился Жилин, плюнул, обругал его.

— Так я же один уйду, — прощай!

Костылин вскочил, пошел. Прошли они версты четыре. Туман в лесу еще гуще сел, ничего не видать перед собой, и звезды уж чуть видны.

Вдруг слышат, впереди топает лошадь. Слышно — подковами за камни цепляется. Лег Жилин на брюхо, стал по земле слушать.

— Так и есть, — сюда, к нам конный едет.

Сбежали они с дороги, сели в кусты и ждут. Жилин подполз к дороге, смотрит — верховой татарин едет, корову гонит, сам себе под нос мурлычет что-то. Проехал татарин. Жилин вернулся к Костылину.

— Ну, пронес бог, — вставай, пойдем.

Стал Костылин вставать и упал.

— Не могу, — ей-богу, не могу; сил моих нет.

Мужчина грузный, пухлый, запотел; да как обхватило его в лесу туманом холодным, да ноги ободраны, — он и рассолодел. Стал его Жилин силой поднимать. Как закричит Костылин:

— Ой, больно!

Жилин так и обмер.

— Что кричишь? Ведь татарин близко — услышит. А сам думает: «Он и вправду расслаб; что мне с ним делать? Бросить товарища не годится».

— Ну, — говорит, — вставай, садись на закорки, снесу, коли уж идти не можешь.

Подсадил на себя Костылина, подхватил руками под ляжки, вышел на дорогу, поволок.

— Только, — говорит, — не дави ты меня руками за глотку, ради Христа. За плечи держись.

Тяжело Жилину, — ноги тоже в крови и уморился. Нагнется, подправит, подкинет, чтоб повыше сидел на нем Костылин, тащит его по дороге.

Видно, услыхал татарин, как Костылин закричал. Слышит Жилин, едет кто-то сзади, кличет по-своему. Бросился Жилин в кусты. Татарин выхватил ружье, выпалил, — не попал, завизжал по-своему и поскакал прочь по дороге.

— Ну, — говорит Жилин, — пропали, брат! Он, собака, сейчас соберет татар за нами в погоню. Коли не уйдем версты три, — пропали. — А сам думает на Костылина: «И чорт меня дернул колоду эту с собой брать. Один я бы давно ушел».

Костылин говорит: — Иди один, за что тебе из-за меня пропадать.

— Нет, не пойду, не годится товарища бросать.

Подхватил опять на плечи, попер. Прошел он так с вёрсту. Всё лес идет и не видать выхода. А туман уж расходиться стал, и как будто тучки заходить стали, не видать уж звезд. Измучился Жилин.

Пришел у дороги родничек, камнем обделан. Остановился, ссадил Костылина.

— Дай, — говорит, — отдохну, напьюсь. Лепешек поедим. Должно быть, недалеко.

Только прилег он пить, слышит — затопало сзади. Опять кинулись вправо, в кусты, под кручь, и легли.

Слышат голоса татарские; остановились татары на том самом месте, где они с дороги свернули. Поговорили, потом зауськали, как собак притравляют. Слышат — трещит что-то по кустам, прямо к ним собака чужая чья-то. Остановилась, забрехала.

Лезут и татары — тоже чужие; схватили их, посвязали, посадили на лошадей, повезли.

Проехали версты три, — встречает их Абдул хозяин с двумя татарами. Поговорил что-то с татарами, пересадили на своих лошадей, повезли назад в аул.

Абдул уж не смеется и ни слова не говорит с ними.

Привезли на рассвете в аул, посадили на улице. Сбежались ребята. Камнями, плетками бьют их, визжат.

Собрались татары в кружок, и старик из-под горы пришел. Стали говорить. Слышит Жилин, что судят про них, что с ними делать. Одни говорят: надо их дальше в горы услать, а старик говорит: «надо убить». Абдул спорит, говорит: «я за них деньги отдал, я за них выкуп возьму». А старик говорит: «ничего они не заплатят, только беды наделают. И грех русских кормить. Убить, — и кончено».

Разошлись. Подошел хозяин к Жилину, стал ему говорить:

— Если, — говорит, — мне не пришлют за вас выкуп, я через две недели вас запорю. А если затеешь опять бежать, — я тебя как собаку убью. Пиши письмо, хорошенько пиши!

Принесли им бумаги, написали они письма. Набили на них колодки, отвели за мечеть. Там яма была аршин пяти, и спустили их в эту яму.

6

Житье им стало совсем дурное. Колодки не снимали и не выпускали на вольный свет. Кидали им туда тесто непеченое, как собакам, да в кувшине воду спускали. Вонь в яме, духота, мокрота. Костылин совсем разболелся, распух, и ломота во всем теле стала; и всё стонет или спит. И Жилин приуныл, видит — дело плохо. И не знает, как выдраться.

Начал он было подкапываться, да землю некуда кидать; увидал хозяин, пригрозил убить.

Сидит он раз в яме на корточках, думает об вольном житье, и скучно ему. Вдруг прямо ему на коленки лепешка упала, другая, и черешни посыпались. Поглядел кверху, а там Дина. Поглядела на него, посмеялась и убежала. Жилин и думает: «не поможет ли Дина?»

Расчистил он в яме местечко, наковырял глины, стал лепить кукол. Наделал людей, лошадей, собак, думает: «как придет Дина, брошу ей».

Только на другой день нет Дины. А слышит Жилин — затопали лошади, проехали какие-то, и собрались татары у мечети, спорят, кричат и поминают про русских. И слышит голос старика. Хорошенько не разобрал он, а догадывается, что русские близко подошли, и боятся татары, как бы в аул не зашли, и не знают, что с пленными делать.

Поговорили и ушли. Вдруг слышит — зашуршало что-то наверху. Видит: Дина присела на корточки, коленки выше головы торчат, свесилась, монисты висят, болтаются над ямой. Глазенки так и блестят, как звездочки; вынула из рукава две сырные лепешки, бросила ему. Жилин взял и говорит:

— Что давно не бывала? А я тебе игрушек наделал. На вот! — Стал ей швырять по одной. А она головой мотает, не смотрит.

— Не надо, — говорит. Помолчала, посидела и говорит: — Иван! тебя убить хотят. —Сама себе рукой на шею показывает.

— Кто убить хочет?

— Отец, ему старики велят. А мне тебя жалко.

Жилин и говорит:

— А коли тебе меня жалко, так ты мне палку длинную принеси.

Она головой мотает, — что «нельзя». Он сложил руки, молится ей:

— Дина, пожалуйста! Динушка, принеси!

— Нельзя, — говорит, — увидят, все дома, — и ушла.

Вот сидит вечером Жилин и думает: «что будет?» Всё поглядывает вверх. Звезды видны, а месяц еще не всходил. Мулла прокричал, затихло всё. Стал уже Жилин дремать, думает: «побоится девка».

Вдруг на голову ему глина посыпалась; глянул кверху — шест длинный в тот край ямы тыкается. Потыкался, спускаться стал, ползет в яму. Обрадовался Жилин, схватил рукой, спустил — шест здоровый. Он еще прежде этот шест на хозяйской крыше видел.

Поглядел вверх, — звезды высоко на небе блестят; и над самою ямой, как у кошки, у Дины глаза в темноте светятся. Нагнулась она лицом на край ямы и шепчет: «Иван, Иван!» а сама руками у лица всё машет, — что «тише, мол».

— Что? — говорит Жилин.

— Уехали все, только двое дома.

Жилин и говорит:

— Ну, Костылин, пойдем, попытаемся последний раз; я тебя подсажу.

Костылин и слушать не хочет.

— Нет, — говорит, — уж мне видно отсюда не выйти. Куда я пойду, когда и поворотиться нет сил?

— Ну, так прощай, — не поминай лихом. — Поцеловался с Костылиным.

Ухватился за шест, велел Дине держать, полез. Раза два он обрывался, — колодка мешала. Поддержал его Костылин, — выбрался кое-как наверх, Дина его тянет ручонками за рубаху, изо всех сил, сама смеется.

Взял Жилин шест и говорит:

— Снеси на место, Дина, а то хватятся, — прибьют тебя.

Потащила она шест, а Жилин под гору пошел. Слез под кручь, взял камень вострый, стал замок с колодки выворачивать.

А замок крепкий, — никак не собьет, да и неловко. Слышит, бежит кто-то с горы, легко попрыгивает. Думает: «верно, опять Дина». Прибежала Дина, взяла камень и говорит:

— Дай я.

Села на коленочки, начала выворачивать. Да ручонки тонкие, как прутики, — ничего силы нет. Бросила камень, заплакала. Принялся опять Жилин за замок, а Дина села подле него на корточках, за плечо его держит. Оглянулся Жилин, видит — налево за горой зарево красное загорелось, месяц встает. «Ну, — думает, — до месяца надо лощину пройти, до лесу добраться». Поднялся, бросил камень. Хоть в колодке, — да надо идти.

— Прощай, — говорит, — Динушка. Век тебя помнить буду.

Ухватилась за него Дина: шарит по нем руками, ищет — куда бы лепешки ему засунуть. Взял он лепешки.

— Спасибо, — говорит, — умница. Кто тебе без меня кукол делать будет? — И погладил ее по голове.

Как заплачет Дина, закрылась руками, побежала на гору, как козочка прыгает. Только в темноте слышно — монисты в косе по спине побрякивают.

Перекрестился Жилин, подхватил рукой замок на колодке, чтобы не бренчал, пошел по дороге, — ногу волочит, а сам всё на зарево поглядывает, где месяц встает. Дорогу он узнал. Прямиком идти верст восемь. Только бы до лесу дойти прежде, чем месяц совсем выйдет. Перешел он речку, — побелел уже свет за горой. Пошел лощиной, идет, сам поглядывает: не видать еще месяца. Уж зарево посветлело и с одной стороны лощины всё светлее, светлее становится. Ползет под гору тень, всё к нему приближается.

Идет Жилин, всё тени держится. Он спешит, а месяц еще скорее выбирается; уж и направо засветились макушки. Стал подходить к лесу, выбрался месяц из-за гор, — бело, светло совсем, как днем. На деревах все листочки видны. Тихо, светло по горам, как вымерло всё. Только слышно внизу речка журчит.

Дошел до лесу — никто не попался. Выбрал Жилин местечко в лесу потемнее, сел отдыхать.

Отдохнул, лепешку съел. Нашел камень, принялся опять колодку сбивать. Все руки избил, а не сбил. Поднялся, пошел по дороге. Прошел с версту, выбился из сил, — ноги, ломит.

Ступит шагов десять и остановится. «Нечего делать, — думает, — буду тащиться, пока сила есть. А если сесть, так и не встану. До крепости мне не дойти, а как рассветет, — лягу в лесу, переднюю, а ночью опять пойду».

Всю ночь шел. Только попались два татарина верхами, да Жилин издалека их услыхал, схоронился за дерево.

Уж стал месяц бледнеть, роса пала, близко к свету, а Жилин до края леса не дошел. «Ну, — думает, — еще тридцать шагов пройду, сверну в лес и сяду». Прошел тридцать шагов, видит — лес кончается. Вышел на край — совсем светло, как на ладанке перед ним степь и крепость, и налево, близехонько под горой, огни горят, тухнут, дым стелется и люди у костров.

Вгляделся — видит: ружья блестят, казаки, солдаты.

Обрадовался Жилин, собрался с последними силами, пошел под гору. А сам думает: «избавь бог, тут, в чистом поле увидит конный татарин; хоть близко, а не уйдешь».

Только подумал — глядь: налево, на бугре, стоят трое татар, десятины на две. Увидали его, — пустились к нему. Так сердце у него и оборвалось. Замахал руками, закричал что было духу своим:

— Братцы! выручай! братцы!

Услыхали наши, — выскочили казаки верховые. Пустились к нему — на перерез татарам.

Казакам далеко, а татарам близко. Да уж и Жилин собрался с последней силой, подхватил рукой колодку, бежит к казакам, а сам себя не помнит, крестится и кричит:

— Братцы! братцы! братцы!

Казаков человек пятнадцать было.

Испугались татары, — не доезжаючи, стали останавливаться. И подбежал Жилин к казакам.

Окружили его казаки, спрашивают: «кто он, что за человек, откуда?» А Жилин сам себя не помнит, плачет и приговаривает:

— Братцы! Братцы!

Выбежали солдаты, обступили Жилина; кто ему хлеба, кто каши, кто водки, кто шинелью прикрывает, кто колодку разбивает.

Узнали его офицеры, повезли в крепость. Обрадовались солдаты, товарищи собрались к Жилину.

Рассказал Жилин, как с ним всё дело было и говорит:

— Вот я и домой съездил, женился! Нет, уж, видно, не судьба моя.

И остался служить на Кавказе. А Костылина только еще через месяц выкупили за пять тысяч. Еле живого привезли.

МИКУЛУШКА СЕЛЯНИНОВИЧ

(Стихи-сказка)

Выезжал ли Вольга-свет с дружиною

По селам, городам за получкою

С мужиков выбирать дани-выходы;

Выезжал ли сударь во чисто-поле, —

Услыхал во чистом поле пахаря:

Слышно — пашет мужик да посвистыва(е)т,

С далека, слышно, сошка поскрипыва(е)т,

Сошники по камням, слышно, черкают, —

А не видно нигде в поле пахаря.

И поехал Вольга к тому пахарю —

Целый день ехал с утра до вечера,

А наехать не мог Вольга пахаря.

День другой ехал с утра до вечера,

А наехать не мог Вольга пахаря.

Слышно пашет мужик, да посвистыва(е)т

Сдалека, слышно, сошка поскрипыва(е)т,

Сошнички по камням, слышно, черкают, —

А не видно нигде в поле пахаря.

Третий день Вольга ехал до пабедья —

Наезжает Вольга в поле пахаря:

В поле пашет мужик, да понукива(е)т,

С края в край он бороздку отвалива(е)т,

Камни, корни сохой выворачива(е)т:

Как заедет мужик-от в один конец —

Со другого конца и не виднушко.

А у пахаря сошка кленовенька,

Сошники во той сошке булатные,

Захлеснуты гужочки шелковинки,

А кобылка во сошке соловенька.

Взговорит ли Вольга тому пахарю:

«Гой мужик-пахарек! Божья помощь те, —

«Божья помощь пахать да крестьянствовать,

«Широку борозду отворачивать,

«Да коренья, каменья вывертывать!»

Говорит ли мужик таковы слова:

«А спасибо, Вольга, — благодарствуем, —

«Божья помощь, поди-ка, нам надобна.

«Божья помощь — пахать да крестьянствовать.

«Сам далеко ль едешь, со дружинушкой?

«Далеко ль бог несет, — куда путь держишь?»

Взговорит ли Вольга таковы слова:

«А я еду, мужик, со дружинушкой

«По селам-городам за получкою —

«Выбирать с мужиков дани-выходы.

«Ай, пойдем со мной во товарищах!»

Взял мужик, воткнул сошку в бороздочку,

Он гужочки шелковы взял выстегнул,

Взял из сошки кобылку да вывернул,

На кобылку ввалился, сел охлепью —

Со Вольгою поехал в товарищах.

Говорит ли мужик таковы слова:

«А не ладно, Вольга, я в бороздочке

«Свою сошку оставил не убранную,

«Как бы сошка с земельки повыдернуть,

«С сошничков как бы землю повытряхнуть,

«А и бросить сошка за ракитов куст»...

Посылал тут Вольга десять молодцов:

Велит сошку с земельки повыдернуть,

С сошничков велит землю повытряхнуть,

А и бросить сошка за ракитов куст.

Подъезжали ко сошке те молодцы,

Соскочили в борозду с добрых коней,

Разом брались за сошку кленовеньку.

От земли этой сошки поднять нельзя.

Они сошку за обжи вокруг вертят,

А не могут с земли сошку выдернуть,

Не могут с сошников землю вытряхнуть, —

А и бросить сошка за ракитов куст.

А и шлет ли Вольга всю дружинушку:

Велит сошку с земельки повыдернуть,

С сошничков велит земельку повытряхнуть,

А и бросить сошка за ракитов куст.

Вот за сошку бралась вся дружинушка,

Разом бралась за сошку кленовую: —

Только сошку за обжи вокруг вертят,

А не могут с земли сошку выдернуть,

Не могут с сошничков землю вытряхнуть,

А и бросить сошка за ракитов куст.

Подъезжал тут мужик деревенщина:

Он слезал со кобылки соловенькой,

Подходил к своей сошке кленовенькой,

Брался ручкой одной да попёхивал,

Из земельки он сошку выдергивал,

С сошничков он земельку вытрёхивал,

Он палицей комлыжки соскребывал,

А и бросил сошка за ракитов куст.

На добрых коней сели, — поехали.

Выезжают они на дороженьку —

Мужикова кобылка ходой идет,

А Вольгин-от конь уж поскакивает;

Мужикова кобылка рысцою пошла,

А Вольгин-от уж конь оставаться стал.

Передом мужик едет, не тряхнется, —

Во всю прыть Вольга едет сугоною.

Мужику тут Вольга стал покрикивать,

Мужику колпаком стал помахивать:

«Ты, мужик-пахарек, ты постой, пожди,

«За тобою, мужик, не угонишься».

На Вольгу тут мужик приоглянулся,

Стал кобылку свою окорачивать, —

И поехали шагом дорожкою.

Взговорит ли Вольга таковы слова:

«У тебя ли, мужик, лошадь добрая —

«Кабы лошадь твоя да коньком была, —

«За лошадку цена бы пятьсот рублей».

Говорит ли мужик таковы слова:

«А и глуп ты, Вольга, глупо сказываешь

«Я кобылочку взял из-под матери.

«За сосунчика дал я пятьсот рублей;

«А коньком бы была — ей и сметы нет».

Взговорит ли Вольга таковы слова:

«А и как тя, мужик, звать по имени —

«Величать тебя как по изотчеству!»

Говорит ли мужик таковы слова:

«А я ржи напашу, во скирды сложу,

«Домой выволоку, дома вымолочу.

«Да и пива сварю, мужиков созову,

«И почнут мужики тут покрикивать:

«Гой, Микула-свет, ты Микулушка,

«Свет Микулушка да Селянинович!»

ПЕЧАТНЫЕ ВАРИАНТЫ

«КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК»

Изд. «Посредник», М. 1887.

«Четвертая книга для чтения», М. 1886 г.

Стр. 305, строка 15

Впереди и сзади идут

Спереди и сзади идут

Стр. 305, строка 27

пока дойдет обоз.

пока подойдет обоз.

Стр. 306, строка 15

стоят татары верхом,

стоят татары верхами,

Стр. 306, строка 22

я и сам не дамся».

я им не дамся».

Стр. 306, строка 31

Стал он оборачивать,

Стал он окорачивать,

Стр. 306, строка 38

ростом, да удал был.

ростом, а удал был.

Стр. 307, строка 13

ногами, а до земли не достает;

ногами — до земли не достает;

Стр. 308, строка 10

Почти всю ночь не спал

Почти всю эту ночь не спал

Стр. 308, строка 14

Собака черная лежит на дороге,

Собака черная лежит на пороге,

Стр. 308, строка 29

взяли хворостинку

взяли хворостину

Стр. 308, строки 29—30

как ухнет на них: закатились бежать

как ухнет на них: завизжали ребята, закатились бежать

Стр. 309, строка 19

Одета в длинную рубаху синюю,

Одета в рубаху длинную, синюю,

Стр. 309, строки 29—30

как на зверя дикого

как на зверя какого.

Стр. 310, строка 21

на место, а сам снял

на место, сам снял

Стр. 310, строка 23

стояли, сел на войлок

стояли, и сел на войлок

Стр. 310, строки 39—40

он тебя выпустит.

он тебя пустит».

Стр. 311, строка 19

А ты ему скажи,

А ты ему, собаке, скажи,

Стр. 311, строка 22

не буду бояться вас.

не буду бояться вас, собак!

Стр. 312, строка 18

Одежду самую лучшую дам:

Одежу самую лучшую дам:

Стр. 312, строка 22

«твоя хорош, писал, — моя хорош!»

«Твоя хорош, моя хорош!»

Стр. 312, строки 23—25

Написал Жилин письмо. Отвели Жилина

Написал Жилин письмо, а на письме не так написал, — чтоб не дошло. Сам думает: «я уйду».

Отвели Жилина.

Стр. 312, строка 25

принесли им соломы

принесли им туда соломы

Стр. 312, строки 26—27

две черкески старые, сапоги

две черкески старые и сапоги

Стр. 312, строка 34

а то вовсе тесто

а то и вовсе тесто

Стр. 312, строка 37, стр. 38, строка 1

А Жилин думает: «где матери

А Жилин знал, что его письмо не дойдет, а другого не писал. «Где, — думает, — матери

Стр. 313, строка 5

А сам ходит по аулу,

А сам все высматривает, выпытывает, как ему бежать. Ходит по аулу,

Стр. 313, строка 11

Пошли татары

Пошли татарки

Стр. 313, строка 17

лоскутьями красными

лоскутками красными

Стр. 314, строка 18

и щипчики, и буравчики, подпилочек.

и щипчики, и буравчики, и подпилочек.

Стр. 314, строки 19—23

Стал Жилин

Заболел раз татарин, пришли к Жилину: «поди, полечи». Жилин ничего не знает, как лечить. Пошел, посмотрел, думает: «авось поздоровеет сам». Ушел в сарай, взял воды, песку, помешал. При татарах нашептал на воду, дал выпить. Выздоровел на его счастье татарин. Стал Жилин

Стр. 314, строка 35

так захрипит и отвернется

так захрапит и отвернется

Стр. 314, строка 38

с плоской крышей.

с плоской крышкой.

Стр. 315, строка 5

Пошел старик хозяину жаловаться.

Пришел старик к хозяину жаловаться.

Стр. 315, строка 30

Прожил Жилин так месяц.

Прожил так Жилин месяц.

Стр. 316, строки 5—7

только на ту гору поднимусь. Пойдем со мной;

только на ту гору поднимусь; мне траву нужно найти, — ваш народ лечить. Пойдем со мной;

Стр. 316, строки 31—32

И так думается ему, что это — самая крепость русская.

И так и думается ему, что это самое — крепость русская.

Стр. 317, строка 4

сложили на траву.

положили на траву.

Стр. 319, строка 21

Вот, так!

Вот как.

Стр. 320, строка 3

а я не пойду, —

а я не дойду, —

Стр. 320, строка 5

говорит, не пойду, не могу.

говорит, — не дойду, не могу.

Стр. 321 строка 3

Он сейчас соберет

Он, собака, сейчас соберет

Стр. 321, строка 6

Один бы я давно

Один я бы давно

Стр. 321, строка 29

повезли в аул.

повезли назад в аул.

Стр. 322, строка 13

И не знает, как выбраться.

И не знает, как выдраться.

Стр. 322, строка 17

ему на колени лепешка

ему на коленки лепешка

Стр. 323, строка 14

взглянул кверху —

глянул кверху —

Стр. 324, строки 16—15

куколок делать будет?

кукол делать будет?

Стр. 324, строка 27

Уж зарево просветлело,

Уж зарево посветлело,

Стр. 325 строка 5

два татарина верхом, —

два татарина верхами,—

КОММЕНТАРИИ

«АЗБУКА» и «НОВАЯ АЗБУКА»

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ И ПЕЧАТАНИЯ

I

Работа Толстого по составлению и писанию «Азбуки» тесно связана с его педагогической деятельностью. «Азбука» явилась итогом теоретических обобщений его многолетнего опыта школьной работы по обучению крестьянских детей.

В ответе критикам на разбор «Азбуки», написанном в начале 1873 г., Толстой говорит, что «Азбука» «стоила ему 14 лет работы»,[5] то есть, другими словами, он связывает начало работы над «Азбукой» с открытием им в 1859 г. Яснополянской школы. Конечно, в данном случае Толстой имеет в виду не непосредственную работу над писанием «Азбуки», а лишь свою практическую педагогическую деятельность, давшую ему материал и методический опыт, которые он использовал потом при составлении «Азбуки». Занятия Толстого в школе (1859—1863, 1872, 1873 гг.), изучение постановки школьного дела за границей, во время его второго путешествия (1860—1861 гг.), издание журнала «Ясная Поляна» и писание статей по педагогике (1862—1863 гг.) — все это было той «работой», которая была подготовительной ступенью к созданию «Азбуки».

Какое значение придавал Толстой своей педагогической деятельности, видно из его записи в Записной книжке, сделанной в Брюсселе 16/28 марта 1861 г.: «Цель одна — образованье народа. Одна моя вера (которая, смутно чувствуя, привязала меня к делу воспитания). Мы ничего не знаем. Одна надежда знать — это знать всем вместе — слить все классы в знании науки».[6] Это признание Толстого, что «мы ничего не знаем» в области народного образования, не убило «веру» Толстого в необходимость осуществления той основной «цели», которую он высказал в цитированной записи. От практической деятельности Толстой переходит к теоретической, к разработке педагогических вопросов в организованном им журнале. Однако журнальная деятельность, повидимому, его не удовлетворила, и он прекращает издание журнала. Несмотря на это, вопросы педагогики продолжают его интересовать попрежнему. В объявлении о прекращении журнала, напечатанном в № 13 «Московских ведомостей» от 17 января 1863 г., Толстой пишет:

«Убеждения наши, высказанные в 1-м номере журнала «Ясная Поляна», не только не изменились, но подтвердились и постоянно подтверждаются нашими хотя и ограниченными опытами и наблюдениями... Мы не перестаем и не перестанем делать те педагогические опыты, которые составляли всё содержание журнала, и выводить из них наши посильные наблюдения, а потому с 1863 года мы будем издавать не срочное издание, а, по мере накопления материалов, сборники как Книжек, так и Школы «Ясной Поляны», о которых при выходе их будет объявляться отдельно».[7]

Выпуск обещанных сборников не состоялся, и в 1860-х годах Толстой еще не сделал своих окончательных теоретических выводов из того богатого материала, который у него накопился во время его трехлетней педагогической практики. С сентября 1863 г. он приступил к работе над «Войной и миром». Но мысль о педагогике все-таки не оставляла Толстого и во время писания «Войны и мира». Так 10 апреля 1865 г. он заносит в Дневник: «Нынче утром записал кое-что по педагогике»;[8] под 26 сентября того же года: «По случаю ученья милой Маши, думал много о своих педагогических началах. Я обязан написать всё, что знаю об этом деле»;[9] под 2 ноября того же года: «С наслаждением перечитал Казаков и Ясную Поляну».[10]

16 мая 1865 г., отвечая на письмо А. А. Фета, хотевшего в какой-то своей статье остановиться на журнале и школе Толстого и просившего на то его разрешения, Толстой пишет ему: «На ваш вопрос, упомянуть о Ясной Поляне — школе, я отвечаю отрицательно. — Хотя ваши доводы и справедливы, но про нее (Я. П. журнал) забыли, и мне не хочется напоминать, не потому чтобы я отрекался от выраженного там, но, напротив, потому, что не перестаю думать об этом, и, ежели бог даст жизни, надеюсь еще изо всего этого составить книги, с тем заключением, которое вышло для меня из моего 3-летнего страстного увлечения этим делом».[11]

О своем желании заниматься вопросами педагогики Толстой писал и А. А. Толстой в письме от 14 ноября 1865 г.: «Я всё много думаю о воспитании, жду с нетерпением времени, когда начну учить своих детей, собираюсь тогда открыть новую школу и собираюсь написать résumé всего того, что я знаю о воспитании и чего никто не знает, или с чем никто не согласен».[12]

В 1865 г., к которому относятся эти признания Толстого, он еще не знал, какую форму примет его résumé. В последующие два года ни в Дневниках, ни в Записных книжках Толстого нет ни одной записи на эту тему. Но работа Толстого в этом направлении продолжалась, что видно из того, что через два года он уже вполне четко представлял себе, в какой форме даст итоги своей педагогической практики.

В 1868 г., то есть в период напряженной работы над «Войной и миром», Толстой в своих Записных книжках, наряду со всевозможными материалами, относящимися к роману, делает конспективный набросок под таким заглавием: «Первая книга для чтения и Азбука для семьи и школы с наставлением учителю графа Л. Н. Толстого 1868 года».[13]

В этом наброске уже довольно четко были намечены план и отчасти содержание «Азбуки» 1872 г. Особенно это можно сказать про первую часть первой книги — собственно азбуку. Наставления учителю, занявшие центральное место в наброске, посвящены почти исключительно обучению грамоте по буквослагательному методу, применявшемуся уже в Яснополянской школе и легшему потом в основу «Азбуки» 1872 г. В «Азбуке» этот метод изменен был лишь в том отношении, что обучение письму начинается одновременно с изучением букв, а не после складывания слогов и чтения слов, как было намечено в наброске 1868 г. Наставления учителю явились первой редакцией методической статьи «Для учителя», помещенной в первой книге «Азбуки» 1872 г. Многие материалы для чтения, приведенные в Записной книжке 1868 г., вошли и в «Азбуку» 1872 г. Большое количество рисунков, которыми снабжены в Записной книжке материалы по азбуке и для чтения, наводят на мысль, что Толстой намеревался выпустить свою «Азбуку», обильно иллюстрированною.

К разработке набросанного в Записной книжке 1868 г. конспекта Толстой приступил только с осени 1871 г. Между тем подготовительную работу он не прерывал и в течение этих трех лет после написания конспекта «Азбуки». Это подтверждается многими свидетельствами. В письме к А. А. Толстой от 12 января 1872 г. Толстой писал: «Пишу я эти последние года азбуку и теперь печатаю. Рассказать, что такое для меня этот труд многих лет — азбука, очень трудно».[14] Слова «эти последние года» определенно указывают на работу Толстого в период с 1868 г.

С. А. Толстая в «Моих записях» отмечает, что Толстой всё лето 1869 г. «занимался философией», а затем «стал читать русские сказки и былины». «Навел его на это чтение, — пишет она, — замысел писать и составлять книги для детского чтения для четырех возрастов, начиная с азбуки. Сказки и былины приводили его в восторг».[15]

Возможно, что в это время Толстой частично выполнил работу по пересказу русских былин и отчасти и сказок, помещенных в «Азбуке». Предположение это вызывается тем обстоятельством, что за период основной работы по составлению «Азбуки», то есть с сентября 1871 по октябрь 1872 г., нет никаких упоминаний и свидетельств о такой работе.

С начала декабря 1870 г. и приблизительно по август 1871 г. Толстой был занят изучением греческого языка. 29—31 декабря 1870 г. он писал С. С. Урусову: «Занят же страстно уже три недели.... греческим языком. Дошел я до того, что читаю Ксенофонта почти без лексикона. Через месяц же надеюсь читать также Гомера и Платона».[16] И об этом же он писал в первых числах января 1871 г. А. А. Фету: «С утра до ночи учусь по-гречески.... Я прочел Ксенофонта и теперь à la livre ouvert читаю его. Для Гомера же нужен только лексикон и немного напряжения.... Ради бога объясните мне, почему никто не знает басен Эзопа, ни даже прелестного Ксенофонта, не говорю уже о Платоне, Гомере, которые мне предстоят».[17] A С. А. Толстая в «Моих записях» под 27 марта 1871 г. записывает, что Лев Николаевич «просиживает дни и ночи» за греческим языком.[18]

10 июня 1871 г. Толстой уехал в свое самарское имение и возвратился только 7 августа. Но и там он продолжает занятия греческим языком и читает греческих классиков. В письме от 16—17 июля 1871 г. он сообщал А. А. Фету, что читает Геродота.[19]

В эти же годы Толстой читает и «Жития святых». Об этом свидетельствует С. А. Толстая, которая под 27 марта 1871 г: отмечает в своих «записях»: «[Лев Николаевич] мечтает написать из древней русской жизни. Читает Четьи-Минеи.... и говорит, что это наша русская настоящая поэзия».[20]

Нужно сказать, что в выборе материалов для своей «Азбуки» Толстой руководствовался главным образом критерием простоты, ясности и художественности. В письме к H. Н. Страхову от 29 сентября 1872 г. он откровенно признавался, что «длинное и скучноватое» житие Иосифа Волоколамского он наметил к помещению в «Азбуке» только потому, что в нем имеются «места наивно-художественные — прелестные». Даже из естественных наук, по его признанию в том же письме, он «выбирал не то, что попадалось в книгах, не то, что случайно знал, не то, что ему казалось нужно знать, но то, что ясно и красиво, и когда ему казалось недостаточно ясно и красиво, он старался выразить по-своему».[21] И потому, вероятно, Толстой, увлеченный «настоящей поэзией» «Четьих-Миней», уже в марте 1871 г. решил поместить житийный материал в славянские отделы всех четырех книг «Азбуки», чего не имелось в плане-конспекте «Азбуки» 1868 г. Возможно также, что тогда же были намечены и образцы этого материала.

Если приходится говорить предположительно о том, какие материалы для своей «Азбуки» Толстой подготовил за период с 1868 года, то есть с момента составления первого плана-конспекта «Азбуки» до сентября 1871 г., когда он всецело ушел в работу над ней, то можно утверждать, что за эти и предыдущие годы была проделана огромная подготовительная работа по знакомству с разными источниками, из которых потом черпались сюжеты и материалы для художественных рассказов, вошедших в «Азбуку». Уже в 1860-х годах, в связи со школьно-педагогической работой и составлением книг для народа, Толстой ознакомился с большим количеством школьных книг, с детскими журналами, с летописями с русскими и иностранными произведениями, написанными для народа с русскими и западными произведениями народного творчества и с арабским эпосом, из которого был взят тогда один сюжет для народного рассказа. Этим предварительным ознакомлением с огромным количеством источников Толстой в значительной степени преодолел одну из главных трудностей работы над «Азбукой», о которых он писал А. А. Толстой в апреле 1872 г.: «Для нее нужно знание греческой, индийской, арабской литератур, нужны все естественные науки, астрономия, физика».[22]

В «Азбуке» Толстой переработал и синтезировал элементы, заимствованные в какой-то части из разных учебных книг. Некоторые элементы собственно азбуки: алфавит с таблицей картинок на каждую букву, склады, слова, разбитые на слоги, простые фразы, пословицы, поговорки на каждую букву алфавита и, наконец, маленькие рассказы, загадки, пословицы и поговорки для упражнения в чтении слов с сомнительными гласными, с постановкой слышимых гласных над строкой, — в известной мере имеются в учебных книгах Н. И. Греча («Русская азбука», СПб. 1846), П. Бенедиктова («Книга для чтения», СПб. 1864), диакона Бухарева («Книга для обучения русскому чтению и письму», М. 1869), Анны Дараган («Елка. Подарок на рождество. Азбука и постепенное чтение», изд. 8-е, 1872) и др. Басни Эзопа и произведения русского, западного и восточного эпоса были использованы в качестве материала для чтения в книгах Ушинского, Басистова, Паульсона, Кирпичникова и Гилярова и др. Славянский и естественнонаучные отделы почти без исключения имелись во всех хрестоматиях того времени. Летопись в качестве материала для славянского чтения имеется в книге А. Галахова («Русская хрестоматия для детей», СПб. 1860). Арифметика, в виде особого отдела, включена в книгах Н. Греча и диакона Бухарева, в которых мы находим даже применение счетов для упражнения учеников в первоначальном счете (Бухарев) и обозначение чисел славянскими, арабскими и римскими цифрами (Греч).

Между тем все эти элементы были настолько творчески переработаны Толстым, что его «Азбука» по своему разнообразию содержания и наглядности далеко превзошла все существовавшие до нее азбуки и хрестоматии для детского чтения. С методической стороны слуховой метод, примененный Толстым, «был значительным шагом вперед по сравнению с устаревшим буквослагательным методом»,[23] применявшимся тогда в большинстве школ. Наряду с этим «Азбука» Толстого была исключительным явлением в области школьно-педагогической литературы по художественности изложения, по языку. Художественное значение «Азбуки» хорошо понимал сам Толстой, писавший 3 марта 1872 г. H. Н. Страхову, что «если будет какое-нибудь достоинство в статьях азбуки, то оно будет заключаться в простоте и ясности рисунка и штриха, т. е. языка».[24] Язык явился главной трудностью, которую пришлось преодолеть Толстому при составлении «Азбуки». По этому поводу Толстой писал А. А. Толстой 6—8 апреля 1872 г.: «Работа над языком ужасная — надо, чтоб всё было красиво, коротко, просто и, главное, ясно».[25]

Главным источником в работе Толстого над языком было изучение народной литературы. Старший сын Толстого C. Л. Толстой в своих воспоминаниях сообщает: «Во время составления «Азбуки» и «Книг для чтения» и позднее он [Л. И. Толстой] не переставал изучать русский язык и собирать слова, поговорки, пословицы. В то же время он читал словарь Даля, былины, сборники сказок и пословиц.... Вообще в семидесятых годах он больше чем когда-либо изучал русский язык и русскую народную литературу».[26] Однако одно книжное изучение народного языка и литературы не удовлетворяло Толстого. Он черпал свои знания языка из бесед с крестьянами и, главным образом, с прохожими и странниками, которых он встречал на своих ежедневных прогулках по Киевскому шоссе, проходившему вблизи Ясной Поляны. «Отец говорил, — замечает по этому поводу С. Л. Толстой, — что рассказы странников заменяют народную литературу и даже газету. Он любил разговаривать с прохожими, идя по пути с ними или присев на краю дороги. Некоторые их легенды и рассказы превратились под его пером в художественные произведения. Знание быта рабочего народа, народного языка, местных наречий, северного, поволжского, украинского, многих поговорок и пословиц — всё это отец приобретал на шоссе. Тут же проезжали местные крестьяне, знакомые и незнакомые, трезвые и подгулявшие, с возами и порожняком.... На шоссе же крестьяне били камень; он и с ними заводил разговор».[27]

Школьные занятия с крестьянскими ребятами также давали много материала к освоению народного языка.

В начале шестидесятых годов прозвучала парадоксом статья Толстого: «Кому у кого учиться писать — крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?». А между тем для Толстого это был не парадокс, а вывод из наблюдений и опыта. Толстой действительно был не только учителем, но и учеником крестьянских ребят. Постоянно находясь в близком и тесном общении с учениками, наблюдая, как они устно и письменно выражают свои мысли, и часто сам принимая участие в их коллективных творческих работах, Толстой учился у них народному языку и народной манере выражать свои мысли.

С. Л. Толстой в статье «Ясная Поляна в творчестве Толстого», описывая занятия Толстого с крестьянскими детьми, передает, что Толстой пользовался рассказами учеников для своих произведений, предпочитая их пересказ книжной речи. «В его «Книгах для чтения», — пишет С. Л. Толстой, — одна басня Эзопа изложена так: Лев, осел и лисица вышли на добычу. Наловили они много зверей, и лев велел ослу делить. Осел разделил поровну на три части и говорит: теперь берите! Лев рассердился, съел осла и велел лисице переделить. Лисица всё собрала в кучу, а себе чуточку оставила. Лев посмотрел и говорит: «Ну, умница! Кто тебя научил так хорошо делить?» Она говорит: а с ослом-то что ж было? — В подлиннике у Эзопа сказано: пример осла. Толстой хотел книжное выражение «пример осла» заменить другими словами, но не находил какими. При пересказе басни один ученик вместо «пример осла» сказал: «а с ослом-то что было?» и Толстой воспользовался этим выражением».[28]

В начале семидесятых годов Толстой все чаще выступает против литературных условностей. В письме к H. Н. Страхову от 22 и 25 марта 1872г. он писал: «Ни одному французу, немцу, англичанину не придет в голову, если он не сумасшедший, остановиться на моем месте и задуматься о том — не ложные ли приемы, не ложный ли язык тот, которым мы пишем и я писал; а русский, если он не безумный, должен задуматься.... и поискать других приемов и языка. И не потому, что так рассудил, а потому, что противен этот наш теперешний язык и приемы, а к другому языку и приемам (он же и случился народный) влекут мечты невольные.... Я написал совсем новую статью в азбуку — Кавказский пленник.... Это образец тех приемов и языка, которым я пишу и буду писать для больших».[29]

Теми же приемами и языком, какими написан «Кавказский пленник», написаны все рассказы «Азбуки». В числе последних имеются три рассказа: «Солдаткино житье», «Как меня не взяли в город» и «Как меня в лесу застала гроза», которые написаны яснополянскими учениками и были напечатаны в приложениях к журналу «Ясная Поляна». Первые два рассказа Толстой переработал композиционно и стилистически, третий же рассказ слегка лишь изменил в стилистическом отношении и все их включил в «Азбуку», не оговорив, что авторы их — ученики. Рассказы эти ничем не выделяются из ряда других рассказов «Азбуки», что красноречиво говорит, как верно Толстой овладел народным языком и стилем.

Таким образом, на время с открытия Яснополянской школы до сентября 1871 г. можно смотреть как на длинный подготовительный период к созданию «Азбуки». В этот период Толстой на опыте проверил разные методы обучения грамоте, приобрел широкое знание всевозможных источников, из которых потом приходилось ему брать сюжеты и материалы для рассказов, проделал большую работу по изучению народного языка и стиля и в совершенстве овладел ими.

II

С сентября 1871 г. Толстой работает исключительно над составлением «Азбуки». 20 сентября С. А. Толстая писала сестре Т. А. Кузминской: «Мы теперь занялись опять детскими книжечками. Левочка пишет, я с Варей[30] переписываю, идет очень хорошо.... Ты не можешь себе представить, до чего мало хороших детских книг для чтения»;[31] и 28 ноября: «Так часто собираюсь писать тебе, милая Таня, и так занята помоганьем Левочке — писать книжечки, что еле успеваю переделать в день все необходимые дела. Но всё еще не скоро будут готовы эти книжечки, ты знаешь, как Левочка всегда всё отделывает и переделывает, даже мелочи».

К концу года часть работы была кончена, о чем С. А. Толстая писала своей сестре 22 декабря: «Мы всё это время с дядей Костей[32] писали и переписывали детские книжечки и спешили кончить к празднику. И действительно кончили, и Левочка повез первую часть в Москву».

Проследить процесс работы Толстого над первой и последующими книгами «Азбуки» можно только в самых общих чертах. Внимательное знакомство с первым планом «Азбуки», написанным, очевидно, в начале 1871 г., приводит к заключению, что Толстой перед тем, как вплотную засесть за «Азбуку», продолжал еще обдумывать и даже частично разрабатывать «Азбуку» в иллюстрированном виде, как это намечалось им в плане-конспекте в 1868 г. Но в конце концов Толстой оставил свой замысел.

Первый план «Азбуки», набросанный на листе писчей бумаги, определенно указывает, что Толстой предполагал изобразить в «Азбуке» посредством картинок главнейшие моменты из трудовой жизни крестьянина, начиная с его рождения и кончая смертью, и снабдить эти картинки темами-комментариями, которые вместе с тем могли служить материалом для чтения. На обороте листа, в виде образца, набросаны пером семь рисунков, изображающие разные моменты из жизни крестьянского ребенка, а затем мальчика, и даны к ним краткие комментарии. Первый рисунок комментирован: «Рождение». На лицевой стороне листа Толстой набросал сначала сорок тем и перенумеровал их, а затем отметил из них двадцать четыре темы, перенумеровал их снова и добавил к ним двадцать пятую тему: «Последний час». На этом обрывается текст сохранившегося листа.[33]

Отказавшись от первоначального замысла иллюстрировать материалы «Азбуки», Толстой сохранил в ней иллюстрации только для алфавита, снабдив последний рисунками предметов, названия которых начинаются с соответствующих букв алфавита. В качестве материала для азбуки, в тесном смысле, Толстой использовал почти исключительно пословицы, поговорки, загадки и рассказы, написанные им на пословицы. «Левочка всё читает пословицы и вспоминает, что Трифоновна[34] на каждом шагу говорит пословицы», — добавляла С. А. Толстая в письме к своей сестре от 20 сентября 1872 г., цитированном выше.

Использовать пословицы в качестве сюжетов для рассказов из народной жизни было давнишней мечтой Толстого. Еще в 1862 г. в своей статье «Кому у кого учиться писать — крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?» он говорил: «Давно уже чтение сборника пословиц Снегирева составляет для меня одно из любимых — не занятий, но наслаждений. На каждую пословицу мне представляются лица из народа и их столкновения в смысле пословицы. В числе неосуществимых мечтаний мне всегда представляется ряд не то повестей, не то картин, написанных на пословицы».[35] При составлении «Азбуки» Толстой в известной степени осуществил свою мечту.

Очевидно, в первую половину 1871 г. Толстой составил список, содержащий в себе сто десять тем для статей и рассказов.[36] Темы списка, очень разнообразные по характеру своего содержания, были навеяны Толстому и личными впечатлениями, и воспоминаниями, и разными литературными источниками, с которыми он знакомился. В числе тем имеются два рассказа яснополянских учеников: «Солдаткино житье» и «Ложкой кормит, стеблем глаз колет» (№№ 25 и 26), которые были уже напечатаны в приложениях к журналу «Ясная Поляна». Можно предположить, что этот список именно был набросан Толстым в период с января по сентябрь 1871 г. На это предположение наводит прежде всего то, что в числе тем списка имеется тема «Скифы из Плутарха» (№ 41), которую Толстой мог поместить в качестве темы для рассказа не ранее января 1871 г., когда он впервые приступил к чтению греческих классиков, а затем тот факт, что из ста десяти тем списка Толстой разработал только двадцать тем, из которых пятнадцать были включены в «Азбуку», одна — в «Первую русскую книгу для чтения» 1875 г. и четыре — остались в рукописи. Трудно допустить, чтобы Толстой оставил такое подавляющее большинство тем списка не использованным, если бы он составлял этот список после сентября 1871 г., т. е. во время напряженной работы над «Азбукой».

В период с сентября по декабрь 1871 г., когда, по словам С. А. Толстой, была приготовлена к печати первая книга «Азбуки», Толстой заготовил материала для русского чтения гораздо больше, чем понадобилось для этой книги. Большинство заготовленных в это время произведений он несколько раз распределял по степени трудности путем перенумеровывания их. Однако это распределение было только предварительным. При печатании материала в типографиях Риса и Замысловского Толстой снова неоднократно перераспределял его, так что в конце концов произведения, написанные до конца 1871 г., оказались размещенными по всем четырем книгам «Азбуки» в совершенно ином порядке, чем это было в черновой рукописи.

К концу 1871 г. Толстым было подготовлено более восьмидесяти художественных произведений: басен, сказок, рассказов, и около двадцати статей по естественной истории. Подготовкой художественного материала для чтения Толстой был занят и после 1 января 1872 г. Но тогда его главное внимание было сосредоточено уже не на этом материале, а на статьях научно-популярного характера, на арифметике и на славянских отделах «Азбуки».

В число произведений, написанных Толстым для второй части первой книги и первых частей остальных трех книг «Азбуки», входят не менее пятидесяти переводов и переработок басен Эзопа и около тридцати переводов и переделок восточных басен и сказок. На запрос H. Н. Страхова относительно источников произведений, вошедших в «Азбуку», Толстой отвечал ему в августе 1872 г.: «Оглавления не могу прислать более точного по памяти. Но басни только из 3-х источников: 1) Эзопа переведены буквально, 2) с индийского из 2-х французских переводов — переделаны de fond en comble[37] и 3) мои — при которых не обозначено откуда».[38] Двумя французскими переводами, о которых говорит Толстой, были: «Les avadânas contes et apologues indiens inconnus jusqu’à ce jour», tt. I—III, Paris MDCCCLIX, и «Les Mille et un jours. Contes Persans, traduits en français par Petit de La Croix, suivis de plusieurs autres recueils de contes traduits des langues orientales», Paris MDCCCXXXIX. Из последней книги Толстым взяты не только индийские, но и турецкие, персидские и арабские басни и сказки. Две восточные сказки заимствованы Толстым из книги: «La morale en action ou choix de faits memorables», Paris 1845. Все эти книги имеются в яснополянской библиотеке. Сверх того, огромное количество сюжетов и материалов для своих детских произведений Толстой взял у разных русских и иностранных писателей и из многих других источников: А. А. Фета, А. Н. Афанасьева, Ф. В. Чижова, П. Н. Рыбникова, Кирши Данилова, В. И. Даля, И. А. Худякова, Вал. Висковатова, Геродота, Плутарха, В. Гюго, Фр. Гофмана, Г. Гринвуд, И. Гебеля, Т. Дилитца, братьев Гримм, летописи Нестора, школьных хрестоматий П. М. Перевлесского, К. Д. Ушинского и др. (названия книг и источников указаны в примечаниях к отдельным произведениям Толстого).

Во второй половине декабря 1871 г. Толстой кончил первую книгу «Азбуки», как это видно из цитированного выше письма С. А. Толстой к Т. А. Кузминской. Наборная рукопись этой книги, переданная в типографию Риса, в полном составе не сохранилась, но имеется оглавление этой книги, написанное рукой Толстого.[39] Сопоставляя это оглавление с материалами первой книги, сохранившимися в гранках и в верстке из типографии Риса и частью в списках, послужившими в качестве наборной рукописи для типографии Замысловского (см. рук. № 20), можно видеть, что все отделы собственно азбуки и все произведения, заголовки которых указаны в оглавлении, и почти все материалы славянского отдела имеются в этих материалах первой книги, и расположены они в том же порядке, что и в оглавлении. В материалах книги, в отделе для русского чтения, помещено на одиннадцать произведений больше, чем это указано в оглавлении, и в них не имеется молитвы «Богородица» и псалма «Помилуй мя, боже», указанных в оглавлении. Но эти дополнение и сокращение могли быть произведены уже во время печатания первой книги. Это тем более вероятно, что Толстой сам признавался в письме к А. А. Толстой от апреля 1872 г., что «Азбука» «печатается с одного конца, а с другого всё пишется и прибавляется».[40] В оглавлении материал первой книги не поделен на части и отделы. Но и в материалах книги, набранных в типографии Риса, за исключением первых трех отделов в собственно азбуке, поставленных несомненно уже в процессе печатания, не имелось этого деления. Всё это дает основание думать, что план и состав первой книги «Азбуки», законченный Толстым в конце 1871 г., вполне соответствовал оглавлению. Не исключена даже возможность, что именно этим оглавлением и открывалась книга в своем первоначальном виде. А отсюда очевидно, что первая книга была составлена Толстым спешно и имела много существенных недостатков и в плане и в составе материала, которые Толстому пришлось исправлять уже в процессе печатания.

III

22 декабря 1871 г. Толстой повез первую книгу «Азбуки» в Москву и пробыл там не менее трех недель. Потребовалось немало времени для подыскания типографии, которая взялась бы печатать «Азбуку». Уже после того, как был заключен контракт с типографией Риса, 27 мая 1872 г. Толстой писал о своих поисках H. Н. Страхову: «Вы не поверите, но в Москве ни одна типография не бралась, кроме Риса (все завалены работой)».[41] Очевидно, зная неаккуратность Риса, печатавшего «Войну и мир», Толстой не хотел поручать ему печатания «Азбуки». Но в конце концов, вследствие отказа других типографий, ему пришлось остановиться на этой типографии. Не позднее 12 января 1872 г. Рис приступил к набору первой книги «Азбуки». В этот же день Толстой сообщал А. А. Толстой: «Пишу я эти последние года азбуку и теперь печатаю».[42] Тогда же Толстой нашел рисовальщика, которому поручил сделать рисунки к буквам алфавита, и студента-корректора, которого в Записной книжке под 13 января 1872 г. он называл своим «помощником»,[43] а в письме к H. Н. Страхову от 27 мая того же года — своим «поверенным в Москве» по печатанию «Азбуки».[44] В этот же приезд в Москву, вероятно, Толстой совещался там с разными специалистами по вопросам, касающимся «Азбуки». Потом, вспоминая об этих совещаниях, он писал H. Н. Страхову в письме от 20 июня 1872 г.: «О печатании летописи по-славянски у меня в Москве было бесчисленное количество разговоров. Бессонов и Буслаев считают невозможным печатание летописи по-славянски, Юрьев, Елагин и др., и я, и другие не находят в этом никакого затруднения».[45] Но, повидимому, советы специалистов тогда не удовлетворили Толстого, так как в том же письме он советовал Страхову, взявшемуся следить за печатанием «Азбуки»: «Главное, не советуйтесь с знатоками. Они будут путать, как меня путали в Москве».

С момента печатания «Азбуки» началась для Толстого самая трудная и лихорадочная работа. Нужно было спешно готовить новые материалы и составлять следующие книги «Азбуки». Вернувшись в Ясную Поляну приблизительно в середине января 1872 г., Толстой продолжал работу по подготовке художественного материала для чтения. Нельзя сказать точно, какие именно мелкие художественные произведения приготовил Толстой в первые месяцы 1872 г., но определенно известно, что с 11 по 25 марта он написал рассказ «Кавказский пленник» и не позднее 30 апреля — рассказ «Бог правду видит, да не скоро скажет» (см. Примечания, стр. 654—656 и 668). Вместе с тем в те же первые месяцы 1872 г. Толстой усиленно занимался статьями научно-популярного характера, арифметикой и славянскими отделами «Азбуки». Что касается научно-популярных статей, то им Толстой намеревался уделить много места в «Азбуке». В цитированном выше письме к А. А. Толстой от апреля 1872 г. он писал, что для «Азбуки» «нужны все естественные науки, астрономия, физика». По возвращении из Москвы Толстой погрузился в изучение астрономии и физики. «Левочка всё продолжает заниматься, — писала С. А. Толстая Т. А. Кузминской 18 января 1872 г., — и печатать детские книжечки.... Читает он физику и астрономию». Записные книжки Толстого за январь, февраль и март 1872 г. полны заметками по физике и астрономии, которые он делал несомненно попутно с чтением книг по этим предметам.[46] Об этом же Толстой писал брату Сергею Николаевичу 9 марта 1872 г.[47]

Кроме физики и астрономии, в первые месяцы 1872 г. Толстой изучал другие дисциплины, как о том можно судить по тем спискам, которые были набросаны в то же время. Подавляющее число тем в этих списках посвящено самым разнообразным предметам: истории, этнографии, астрономии, геологии, минералогии, ботанике, зоологии, физике, механике, химии, геометрии, технологии и др.[48]

В первую очередь Толстой, повидимому, взялся за разработку тем по физике и написал целый ряд статей о тепле, о сырости, о магнетизме, о кристаллах и проч., которые вошли в «Азбуку», а частью остались в рукописи. А затем много внимания уделил он астрономии, написав целую серию популярных статей. Но, очевидно, убедившись в процессе работы в невозможности объяснить в популярной и доступной для детского понимания форме многие явления из этой области, Толстой оставил статьи по астрономии в незаконченном и черновом виде.[49] Одновременно со статьями по астрономии он пишет отрывки из геометрии, которые являются не частью какого-то начатого и незаконченного особого курса по практической геометрии, а скорее каким-то звеном в работе Толстого по астрономии.[50]

Из остальных предметов, темы которых были намечены в списках, больше всего написано статей по истории и зоологии. Меньше всего уделено внимания минералогии, технологии, механике и геологии. По минералогии Толстой набросал начерно только одну статью, а по технологии и механике начал четыре статьи, но ни одной не довел до конца. За разработку тем по геологии он совсем не принимался. Следует констатировать, что в «Азбуке» Толстого в той или иной степени все произведения художественны, и нельзя провести резкой грани между художественными рассказами и научно-популярными статьями.

Около середины февраля 1872 г. Толстой составил и сдал в набор вторую книгу и подготовил начерно две остальные. Однако подготовка статей для научно-популярных отделов «Азбуки» еще не была закончена, и работа продолжалась и в первой половине марта. В третьей и четвертой книгах не хватало арифметики и статей «Для учителя» и не вполне были доделаны в них славянские отделы. Но, несмотря на эти существенные пробелы, Толстой считал, что основная работа по «Азбуке» кончена и 20 февраля 1872 г. он писал А. А. Фету: «Я кончил свои азбуки, печатаю и принимаюсь за задушевное сочинение».[51]

Наборная рукопись второй книги «Азбуки», переданная в типографию Риса, также не сохранилась. Не сохранилось и оглавление второй книги в ее первоначальном составе. В процессе же печатания Толстой не раз менял состав книги. Он сам признавался в письме к А. А. Фету от 16 марта 1872 г.: «Азбука моя не дает мне покоя для другого занятия. Печатанье идет черепашьими шагами, и чорт знает, когда кончится, а я всё прибавляю, убавляю и изменяю. Что из этого выйдет — не знаю, а положил я в него всю душу».[52] Поэтому нельзя сказать, каков был состав второй книги и каков был порядок расположения в ней материала в момент сдачи ее в типографию Риса. Оглавление же, имеющееся при второй книге, составлено было в июне 1872 г., когда Толстой перед тем, как отправить книгу H. Н. Страхову для печатания в Петербург, окончательно пересмотрел и дополнил ее состав. О составе некоторой части этой книги можно лишь судить по корректурам из типографии Риса, вошедшим в состав наборной рукописи для типографии Замысловского (см. рук. № 21).

IV

В начале января 1872 г. Толстой снова организовал школу в своем яснополянском доме, в которой учителями были он сам и все члены его семьи, включительно до семи-восьмилетних детей. Об этой школе С. А. Толстая писала Т. А. Кузминской 2 февраля 1872 г.: «Мы вздумали после праздников устроить школу, и теперь каждое после обеда приходит человек 35 детей, и мы их учим. Учит и Сережа, и Таня, и дядя Костя, и Левочка, и я». О том же писала С. А. Толстая своей сестре и 10 марта 1872 г.: «У нас все продолжается школа, идет хорошо. Почти все выучились читать довольно бойко по складам». И, наконец, 6 апреля 1872 г. она извещала свою сестру: «Каждое утро своих детей учу, каждое после обеда школа собирается. Учить трудно, а бросить теперь уже жалко: так хорошо шло ученье, и все читают и пишут, хотя не совсем хорошо, но порядочно». Об этой школе писал и сам Толстой А. А. Фету 20 февраля 1872 г.: «Еще новость, это, что я опять завел школу, и жена и дети — мы все учим и все довольны».[53] То же сообщал он H. Н. Страхову 3 марта 1872 г.: «Жизнь наша в деревне та же. Прибавилось новое только школа крестьянских детей, которая сама собой завелась. И всех нас с детьми моими очень занимает».[54]

Повидимому, организация этой школы была связана с желанием Толстого проверить свой метод обучения на практике. Но занятия в школе не отвлекали его от продолжения работы над «Азбукой». Толстой торопился с печатанием ее, намереваясь представить ее на политехническую выставку в Москве, которая должна была открыться 30 мая 1872 г., и к тому времени спешил выпустить, если не все четыре, то по крайней мере первые две книги. Приступив к печатанию «Азбуки» в самом конце 1871 или в начале января 1872 г., Толстой не сомневался, что успеет выпустить ее в свет еще в зимние месяцы, как это видно из его письма к А. А. Толстой от 12 января, в котором он уверенно писал: «Пишу я эти последние года азбуку и теперь печатаю.... Нынешней зимой надеюсь прислать вам».[55] Но уже 18 января 1872 г. С. А. Толстая сообщала своей сестре, что «детские книжечки» не поступят в продажу «раньше святой» (то есть пасхальной недели). А сам Лев Николаевич более чем через два месяца после сдачи в типографию первой книги, 9 марта 1872 г., писал брату С. Н. Толстому: «У меня досада. Сукины дети Рис и студент не начинали еще работать. Бибиков[56] поехал в Москву, я послал с ним грозное письмо, а не подействует, то сам поеду».[57] Об этом же сообщила своей сестре и С. А. Толстая 10 марта 1872 г.: «Печатание нашей «Азбуки» идет тихо, так как Рис по своему обыкновению обманул».

Однако, помимо «обмана» Риса, задержка в наборе «Азбуки» несомненно заключалась и в тех больших технических трудностях, какие приходилось преодолевать типографии при печатании «Азбуки», заключавшей в себе и надстрочные буквы, и разные шрифты в одном и том же слове, и иллюстрации, и арифметические таблицы и т. д. Помимо того, причиной медленного набора «Азбуки» был и обычный метод работы Толстого. Рукописи «Азбуки» сдавались в типографию далеко не в завершенном виде, и после сдачи их все время продолжалась авторская работа над ними. В данном случае перерабатывались статьи, заменялись одни статьи другими, в большом количестве включались новые материалы, то и дело изменялся порядок расположения статей и т. д. В письме к Страхову от 3 марта 1872 г. Толстой сам писал об этом: «Азбука моя кончена и печатается очень медленно и скверно у Риса, но я по своей привычке всё мараю и переделываю по 20 раз».[58]

Между тем, не будучи удовлетворен темпами работ типографии Риса и не надеясь на него, Толстой уже в начале апреля 1872 г. повел переговоры с тульской типографией Соколова о печатании «Азбуки» в Туле. В апреле того же года он написал письмо начальнику Главного управления по делам печати М. Н. Лонгинову с просьбой разрешить печатать «Азбуку» в Туле «без цензуры». «В Москве, — писал он, — почти невозможно печатать, живя в деревне, а в Туле нельзя — потому что нужно разрешение цензуры. Послать в цензуру рукопись мне бы ничего не стоило, но я не могу не изменять и не прибавлять, а в Туле этого нельзя делать». [59]Ответ Лонгинова неизвестен. Во всяком случае, если он и был, то, вероятно, отрицательный, так как «Азбука» продолжала оставаться у Риса, и о переговорах с типографией Соколова, помимо упоминания об этом в цитированном письме к Лонгинову, в дальнейшем нет никаких сведений.

Но, несмотря на видимые неудачи, Толстой всё же надеялся закончить печатание к выставке и продолжал усердно работать. «Отсылали корректуры азбуки, сидели до 4-го часа ночи»,[60] — занесла С. А. Толстая в свой дневник 3 апреля 1872 г. Из того же «Дневника» мы узнаем, что Толстой в конце марта и в конце апреля того же года, вероятно, по делам «Азбуки» совершил две поездки в Москву.

Напряженнейшая работа над «Азбукой» в течение всей зимы расстроила здоровье Толстого. Встал вопрос о поездке весной на кумыс в Самарские степи. Но, как видно из письма С. А. Толстой к своей сестре от 6 апреля 1872 г., он «отговаривался» от этой поездки, ссылаясь на «Азбуку», которая «печатается и должна непременно быть готова к московской выставке, то есть к 30 маю». Вопрос этот, очевидно, долго обсуждался, потому что С. А. Толстая уже 23 апреля 1872 г. писала сестре: «Милая Таня, судьба наша, наконец, решилась, и мы в Самару не едем. Левочка очень боится за меня, другая причина — азбука печатается, и нельзя бросить, некому ни корректур без нас держать, ни следить за печатанием, чтоб шло скоро и хорошо».

В середине мая 1872 г. Толстому стало ясно, что «Азбука» не будет готова к выставке, и он решил покончить с Рисом. По этому поводу С. А. Толстая записала в свой дневник 18 мая: «Левочка вчера очень расстроился, что не шлют корректуры, и написал в Москву, чтобы отобрать оригинал у Риса».[61] Он решил перенести печатание «Азбуки» в Петербург и просить H. Н. Страхова взять на себя наблюдение за печатанием. Страхов был в курсе дела печатания «Азбуки». Толстой почти в каждом письме сообщал ему об этом. Помимо всего, через Страхова в журнал «Заря», был послан писанный для «Азбуки» рассказ «Кавказский пленник», и Страхов держал корректуры его (см. Примечания, стр. 668). Таким образом, Страхов до некоторой степени уже был связан с «Азбукой».

19 мая 1872 г. Толстой писал Страхову: «Я давно кончил свою Азбуку, отдал печатать, и в 4 месяца печатание не только не кончилось, не началось и, видно, никогда не кончится. Зимою я всегда зарабатываюсь и летом кое-как оправляюсь, если не работаю. Теперь же корректуры, ожидание, вранье, поправки типографские и свои измучили меня и обещают мучить всё лето. Я вздумал теперь взять это от Риса и печатать в Петербурге, где, говорят, больше типографий и они лучше. Возьметесь ли вы наблюдать за этой работой, т. е. приискать человека, который держал бы черновые корректуры за известную плату, и сами держать последние корректуры (тоже за вознаграждение). Только вам я бы мог поручить эту работу так, чтобы самому уже не видать ее. Вознаграждение вы определите сами такое, которое бы равнялось тому, что вы зарабатываете в хорошее время. Время, когда печатать, вы определите сами. Для меня, чем скорее, тем лучше».[62]

Ответ Страхова неизвестен, но, повидимому, он колебался и не сразу дал положительный ответ, как это можно судить из ответного письма Толстого Страхову от 27 мая 1872 г.: «Боюсь настаивать, любезный Николай Николаевич, чтобы вы потом не стали раскаиваться, но не могу не сказать, что для меня это было бы великое счастье».[63] Толстой приглашал Страхова приехать в начале июня погостить в Ясную Поляну, добавляя при этом: «Если бы согласились взять мою работу, вы бы прочли книгу, мы бы обо всем переговорили.... Дело печатания находится в следующем положении: Рис, типографщик, тянул 5 месяцев, набрал кое-как 7 листов, я через поверенного в Москве отобрал у него оригинал и прекратил печатание; но я ему дал уже денег, он извиняется, и я ему написал ultimatum. — Если он напишет условие, с неустойкой в 2000, кончить всю работу в месяц, то я у него буду печатать. Ответа не получил и, вероятно, не получу. Но пишу всё это вам для того, чтобы вы знали, что есть случайность (очень неприятная для меня), при которой, если бы вы согласились, я бы должен печатать у Риса. Я постараюсь, чтобы — нет. Какие типографии в Петербурге возьмутся за это печатание? Будет 40 листов, в числе их листов 15 славянского. Будьте добры, сообщите мне это.... Впрочем я думаю, если бы Рис согласился, и вы бы решились взяться за работу, может быть, если вас ничто не привязывает к Петербургу, вы бы взяли эту работу в Москве. Страшно желаю, чтобы вы решились».[64]

Ответ Страхова и на это письмо Толстого неизвестен; но имеется ответное письмо Толстого от 6 июня 1872 г., из которого видно, что Страхов согласился исполнить просьбу Толстого, и, повидимому, не прочь был даже временно поселиться в Москве, чтобы следить там за печатанием «Азбуки».[65] Толстой, прося Страхова подыскивать типографию в Петербурге, сам в это время подыскивал типографию в Москве, но безуспешно. Рис же отказался заключить с ним условие с неустойкой. Рукописи «Азбуки» Рис вернул в «страшном беспорядке». Толстому предстояла «работа самая скучная, тяжелая — приводить в порядок рукопись, переписывать, отмечать». Согласие Страхова не радовало Толстого, так как оно показалось ему вынужденным. Всё это вместе привело Толстого в самое удрученное состояние. «Видно мне, — писал он в том же письме Страхову от 6 июня, — не судьба издать эту книжку, стоившую мне трудов больше, чем какая-нибудь работа, и которой я так дорожил». Но все же Толстой решил подождать ответа от Страхова о типографии и тем временем приняться за приведение в порядок рукописи. А Страхову он написал в том же письме: «Недели через две, если бог позволит, привезу к вам рукопись в Петербург, обо всем переговорю и уеду свободным, благословляя вас.... Напишите мне.... ваши условия вознаграждения за два месяца работы, как надо полагать, Если всё сделается, как я мечтаю, то работы вам будет много. Кроме практической работы с типографией, в 4-х книжках азбуки — в каждой есть славянский отдел с переводом en regard.[66] Почти весь перевод сделан, но выноски грамматических форм не сделаны. Потом исправления языка, порядка, всё это уж делали бы вы. Итак, ожидаю ответа на все вопросы и привожу в порядок рукопись». В этом же письме Толстой дал Страхову справку, что набор и печать «в Москве были кажется 11 рублей», добавив при этом, что цена для него не имеет никокого значения.[67]

Ответное письмо Страхова также не сохранилось, но оно, видимо, рассеяло все сомнения Толстого, и он писал Страхову 14 июня 1872 г.: «Письмо ваше, дорогой Николай Николаевич, так обрадовало меня, что жена уверяла, что я вдруг сделался совсем другой и веселый. Мне теперь верится в возможность окончания этого дела. Я тотчас же принялся за бумаги и кончил бы всё уже к нынешнему дню, если бы не роды жены.... На днях я пришлю вам рукопись с подробным описанием того, что и как нужно, и даже надеюсь, что письменно можно понять друг друга.... Я бы сейчас вам прислал 7 листов (не напечатанных, а набранных), но у меня один экземпляр и мне нужно всё иметь под руками. Еще мне нужно съездить в Москву, чтобы выручить доски букв и картинок. К тому времени — дней через 5, как я всё приготовлю, я надеюсь и от вас получить известие о том, сколько денег нужно приготовить на бумагу и для типографии, и возьмется ли какая-нибудь типография? Мне всё кажется, что ни одна не возьмется, и если возьмется, то обманет».[68]

Как уже известно, в типографию Риса были сданы для набора первая и вторая книги «Азбуки». Набор производился одновременно той и другой книги. К моменту затребования Толстым материалов книг обратно из первой книги было набрано около пяти печатных листов и притом не подряд, а в перебивку: три листа статьи «Для учителя» и собственно азбуки и около двух листов начала и самого конца второй части. Первые три листа были сверстаны, а остальные остались в гранках. Из второй книги были набраны начало и конец первой части — всего около четырех с половиной листов, из которых были сверстаны четыре листа. Таким образом, говоря, что Рис набрал лишь семь листов, Толстой имел в виду только набор в верстке.

Во время набора первых двух книг авторская работа над ними не прекращалась. Состав второй части первой книги, по сравнению с первоначальным планом, был увеличен на одиннадцать номеров. Проследить остальные авторские изменения, внесенные в первую книгу в процессе набора, нет возможности. К моменту затребования материалов книг обратно из типографии Риса состав и план первой и второй частей приняли новый вид.

К набору как арифметики, так и славянского отдела в типографии Риса не было приступлено. Вся авторская работа над первой книгой далеко еще не была завершена даже в процессе набора. Не были обозначены части книги. Материал для русского чтения, хотя и определившийся, не был еще в достаточной степени систематизирован и разбит на отделы.

Дальше, чем над первой книгой, продвинулась работа Толстого и типографии над второй книгой. К моменту, когда типография Риса прекратила работу над «Азбукой», эта книга не имела титульного листа и оглавления. Отсутствовала в ней и статья «Для учителя», но, судя по пробелу в пагинации в начале верстки второй книги, эта статья была набрана и сверстана, но верстка не сохранилась. Материал для русского чтения, составлявший первую часть второй книги, был разбит на четыре отдела. Шестьдесят произведений были набраны и сверстаны, два произведения набраны, но не сверстаны и только шесть произведений остались в рукописи. К набору славянского материала и арифметики, составивших вторую и третью части второй книги, не было приступлено.

V

Получив материалы первой и второй книги из типографии Риса обратно, Толстой с 6 по 20 июня 1872 г., как это видно из его писем к Страхову, привел их в порядок, более точно систематизировав и оформив для нового набора, и существенно переработал статьи «Для учителя» и «Общие замечания для учителя». Материал первой книги был разбит на четыре части. В первой части, то есть в собственно азбуке, последний, третий, отдел был разделен на два отдела и из него исключен небольшой рассказ, написанный на пословицу «Бог правду видит, да не скоро скажет», в связи с тем, что под таким заглавием уже был написан большой рассказ (см. примечания). В остальном эта часть была оставлена без перемен. Наиболее крупным переделкам подверглась вторая часть первой книги, то есть материал для русского чтения. В эту часть автор перенес из второй книги рассказ «Пожарные собаки». Гранки в ней он разорвал по отдельным произведениям и более точно систематизировал материал, разбив его на четыре отдела.

В былинах, составивших четвертый отдел, Толстой поставил в первых стихах ударения. К третьей, славянской, части наметил сделать сноски с объяснением непонятных слов и грамматических форм, но этих сносок не сделал, а приложил к славянскому тексту отдельный листок с объяснением, какого характера должны быть эти сноски. В начале текста подчеркнул для образца несколько слов, которые, по его мнению, требовали объяснения. В конце славянского текста приложил другой листок с перечнем материалов, намеченных к помещению в третьей части, и указанием, с каким переводом должны быть напечатаны эти материалы. В четвертой части, то есть в арифметике, пометил в начале текста: «IV часть». На титульном листе обозначение: «Часть I», заменил: «Книга I». Весь материал первой книги от начала до конца перенумеровал по листам синим карандашом (1—91). После переделки к ней было составлено оглавление И. Ананским. Толстой внес в это оглавление небольшие изменения (см. рук. № 20).

Можно предположить, что, занявшись переработкой первой книги, Толстой одновременно с этим поручил И. Ананскому составить оглавление второй книги в том виде, в каком она была получена из типографии Риса. Ананский написал оглавление первой части по материалам книги, поместил за ней название летописи, а затем внес в оглавление перечень остальных материалов второй части, который дал Толстой в конце перевода летописи. Третью часть, арифметику, Ананский не внес в оглавление. Покончив с первой книгой, автор сделал несколько существенных изменений в этом оглавлении и взялся за переработку второй книги. В материалы для русского чтения этой книги он включил новую статью «Ермак», поставил перед этими материалами: «Первая часть», и последний, четвертый, отдел этой части разбил на два отдела. Сноски грамматического характера во всех отделах этой части, имевшиеся в верстке, исключил.

Новый, пятый, отдел носит следы авторских исправлений красным карандашом. Былина «Сухман» оставлена в том виде, в каком была получена из типографии Риса, но выделена в шестой отдел первой части.

Перед оригиналом летописи и переводом — две авторские пометы красным карандашом: «Вторая часть». В эту часть включено «Житие Сергия Радонежского» с переводом, сделанным раньше.

Последняя часть книги, арифметика, повидимому, осталась без перемен. После переработки второй книги Толстой сам перенумеровал ее от начала до конца по листам синим карандашом (6—89) (под первыми номерами несомненно стояла несохранившаяся верстка статьи «Для учителя»).

19—20 июня 1872 г. первые две книги «Азбуки» в этом переработанном виде были посланы Страхову с подробными указаниями того, что и как делать. Толстой начал письмо с признания, что посылает рукопись первых двух книг «с трепетом», так как боится, что Страхов «ужаснется предстоящей ему работы, а если и не ужаснется, то не поймет многого по безобразной рукописи». Вслед за этим Толстой подробно изложил план первой книги «Азбуки» и в конце письма сделал приписку: «Вообще всё, что вы найдете плоским и лишним, даю вам carte blanche выбросить и очень прошу об этом».[69]

Ознакомившись с «Азбукой» и с авторскими указаниями в письме от 19—20 июня 1872 г., Страхов просил у Толстого дать разъяснения по ряду вопросов, связанных с печатанием «Азбуки». Письмо Страхова не сохранилось, но из ответного письма Толстого от 2 июля 1872 г. видно, что Страхов запрашивал относительно некоторых картинок к буквам алфавита, неудачно исполненных, а также и по вопросам орфографии. Кроме того, в том же письме он сообщал о своих переговорах с одной из первоклассных петербургских типографий — Лемана и об условиях, предложенных типографией. Толстой телеграммой[70] известил Страхова о своем согласии с этими условиями и то же подтвердил в письме от 2 июля.[71] В этом же письме Толстой, в свою очередь, спрашивал Страхова, «не пугает ли его скучная работа в славянском» и можно ли ему прислать с третьей книгой «Азбуки» житие, «неконченное переводом» (Иосифа Волоколамского).

7 июля Толстой выехал в Самару, а 8 июля он писал Страхову, из Москвы: «Третью книгу я оставил у жены и, как понадобится для чтения, напишите ей, и она пришлет. К ней объяснений никаких не нужно».[72] И дальше сообщал, что в книге не хватает «отдела арифметики» («умножение и деление») и статьи «Для учителя», и обещал их выслать из Самары. Еще до получения этого письма Страхов отправил в Ясную Поляну два письма, которые были пересланы Толстому в Москву. Толстой ответил на них уже с парохода 10 июля 1872 г. Из этого ответа видно, что у Страхова возникло сомнение, печатать ли «Азбуку» в четырех книгах с отдельной нумерацией страниц, или в одной книге с общей нумерацией. На это сомнение, видимо, навели материалы полученных Страховым книг. Вторая книга, которая приблизительно на треть была уже в верстке, не имела особого титульного листа. Очень многие листы первой и второй книг были перенумерованы по нескольку раз. Всё это ясно говорило за то, что по первоначальному плану автор намеревался выпустить «Азбуку» в одной книге и с общей нумерацией. От этого плана он отказался, повидимому, уже во время набора «Азбуки» в типографии Риса. Убедившись, что «Азбука» полностью не поспеет к выставке, то есть к 30 мая 1872 г., Толстой решил разбить ее на четыре отдельные книги в надежде, что ему удастся закончить печатанием и представить на выставку по крайней мере первые две книги. У Страхова, очевидно, явилась мысль вернуться к первоначальному плану «Азбуки», о чем он и писал. Но окончательно отказавшись от этого плана, Толстой лаконично отвечал Страхову: «Нумерация отдельно и 4 книги отдельно».

Кроме того, Страхов в своих последних письмах писал относительно бумаги для «Азбуки» и просил Толстого прислать ему третью книгу; а так же сообщал, что он берет на себя составление грамматических выносок в славянских отделах и перевод жития Иосифа Волоколамского. На всё это Толстой 10 июля ответил Страхову полным удовлетворением: «Если вы только беретесь за славянское, то я уже спокоен, что будет сделано лучше, чем бы мог я».[73]

VI

Выяснив путем переписки все сомнительные вопросы, Страхов взялся за окончательный просмотр и подготовку полученных книг к печати. По всему ходу работы Страхова чувствуется, что он проявил исключительную бережность к каждому слову «Азбуки». Все авторские указания и инструкции он выполнил в точности, но вместе с тем, пользуясь предоставленным ему правом, внес большое число существенных поправок и изменений в работу.

В оглавление первой книги Страхов внес несколько мелких стилистических поправок, статью «Для учителя», стоявшую в начале оглавления, перенес в конец, а затем всё оглавление переписал заново на отдельных листах, придав ему несколько иное оформление. В первом отделе первой части книги, то есть в азбуке в тесном смысле, Страхов вставил букву К, которой там не хватало; перерисовал арбуз, иголку, колокол и яблоко, плохо сделанные и заменил рисунок оси обручем. В третьем отделе этой части он поставил тире между слогами всех слов, снял все ошибочно набранные курсивы и более четко проставил все строчные буквы. В четвертом отделе им были отмечены все пропущенные курсивы. Текст рассказа «Пожарные собаки», трудно читаемый, вследствие сплошных переработок, почти полностью переписал, местами слегка изменив его в стилистическом отношении. Более существенной переработке он подверг третью часть книги, то есть славянские материалы. В первой половине текста «Летописи Нестора» он перечеркнул все буквы, которые должны быть набраны славянским шрифтом, а во второй — все буквы, которые должны быть набраны гражданским шрифтом. В переводе «Летописи» Толстого он сделал около девяноста поправок стилистического характера. Переводы Толстого слов о Филагрии и Мурине заменил новыми переводами. Перевод Толстого жития Давида был существенно переработан в стилистическом и синтаксическом отношении. Все славянские материалы этой части Страхов снабдил большим числом грамматических выносок, о чем просил его Толстой. В список четвертой части книги, то есть в арифметике, вставил шесть дополнительных листов, из которых на первых пяти по образцам, данным в списке, он изобразил разными способами цифры, которые в списке были или пропущены, или только намечены для изображения, а на шестом листе переписал одно место списка, трудно читаемое, вследствие большого числа авторских поправок. Статьи «Для учителя» и «Общие замечания для учителя» Страхов местами несколько сократил, а затем внес в них одну большую вставку на отдельном листе, посвященную сопоставлению русских и славянских форм языка, ряд мелких вставок и около пятидесяти поправок стилистического, синтаксического и отчасти смыслового характера. Кроме этих изменений, внесенных в первую книгу, все материалы последней он тщательно оформил для набора (см. рук. № 20).

В первой части второй книги Страхов обозначил все отделы одинаково римскими цифрами, что он сделал потом и во второй части первой книги. Былину «Сухман», которая у Толстого заключала пятый отдел, он выделил в особый, шестой, отдел. В тексте этой части Страхов отметил пропущенные курсивы и снял большое число курсивов, оказавшихся не на месте после переработки Толстым второй книги. В отделах четвертом и пятом Страховым были исключены две статьи: «Деревья дышат» и «Отчего в темноте видно?»; статьи «Отчего бывает ветер?», «Тепло. I», «Тепло. II», «Отчего потеют окна и бывает роса» — сокращены. Из статьи «Растяжимость тел от тепла» он оставил только начало в шесть строк, включив его в статью «Тепло. I», а остальную, большую, часть этой статьи зачеркнул. В текст остальных научно-популярных статей этих отделов Страховым внесен ряд мелких вставок и стилистических поправок. В былине «Сухман» им переработан один стих.

Во второй части второй книги текст «Летописи Нестора» Страхов увеличил в двух местах на пять строк. В текст авторского перевода «Летописи» он внес около девяноста поправок стилистического и синтаксического характера. Текст перевода «Чуда Симеона Столпника» Страхов также значительно переработал и внес в него около пятидесяти стилистических и синтаксических поправок. Текст перевода «Жития Сергия» был сильно переработан стилистически и синтаксически. Состав материалов второй части на этот раз остался без перемен. Но в конце сентября 1872 г. Страхов, вернувшись к этой части, перенес из нее «Чудо Симеона Столпника» во вторую часть третьей книги, а псалом 25-й, который значился в ней, по желанию Толстого, заменил псалмом 36-м (см. рук. № 21).

Третью часть второй книги Страхов озаглавил: «Часть третья. Счет». Некоторые места в этой части он значительно переработал в стилистическом и смысловом отношении. Одно место в ней, зачеркнутое Толстым, Страхов восстановил, но это место всё же не было напечатано. Кроме перечисленных изменений, внесенных во вторую книгу, все материалы в ней, как и в первой книге, Страхов тщательно оформил для набора.

Третья книга, которую Страхов мог получить от С. А. Толстой около середины июля 1872 г., была без статьи «Для учителя» и без арифметики, которые Толстой обещался прислать из Самары. Житие Иосифа Волоколамского не имело перевода, который взялся сделать сам Страхов. Первую часть книги, наиболее подготовленную к печати, Толстой разделил на четыре отдела, положив в основу этого деления виды произведений, вошедших в эту часть. Отделы были такие: «I. Басни», «II. Сказки», «III. Описания и рассказы» и «IV. Научное». Былина «Вольга богатырь» не была выделена в особый отдел и замыкала собой «научный» отдел (см. рук. № 23).

Во всех статьях первой части Толстой отметил красными чертами под строкой набрать особым шрифтом следующие грамматические формы: в первом отделе — последовательно окончания косвенных падежей; во втором — окончания всех слов в косвенных падежах; в третьем (до рассказа «Булька») — родовые окончания в единственном числе и с этого рассказа родовые окончания во множественном числе прилагательных, числительных и местоимений и тех существительных, которые с ними согласованы; в четвертом (до статьи «Чутье») — окончания наречий и с этой статьи все предыдущие грамматические формы.

Оглавление третьей книги (см. рук. № 22) Страхов несколько переработал в отношении порядка расположения материала, включил в него статью «Чутье», случайно пропущенную переписчиком, заменил отрывок из главы XXII Евангелия Матфея двумя отрывками из главы XIII того же Евангелия, указал источники некоторых произведений и в таком виде пока оставил оглавление (окончательно он переработал это оглавление не ранее начала октября 1872 г.).

Перед материалами для русского чтения третьей книги Страхов поставил: «Часть первая». Первый и третий отделы этой части он обозначил только римскими цифрами, обозначение второго отдела оставил, как было у Толстого: «II. Сказки», а четвертый отдел разбил на три отдела, обозначив эти отделы римскими цифрами IV, V и VI. Но такое деление не удовлетворило Страхова, и он решил разбить материал этой части по-новому, положив в основу отделов не виды произведений, как сделал Толстой, а виды грамматических упражнений. Но по этому новому принципу Страхов наметил римскими цифрами только два первых отдела и остановился на этом, решив, очевидно, выждать, когда Толстой пополнит эту часть третьей книги новыми материалами, на необходимость чего указал ему Страхов. Рукопись третьей книги сохранилась со следами этого незаконченного деления русского материала на отделы. Потом, видимо уже в корректуре, Страхов весь этот материал, кроме былины «Вольга богатырь», разбил по видам грамматических упражнений на десять отделов, обозначив эти отделы римскими цифрами. Былину «Вольга богатырь» выделил в особый, одиннадцатый, отдел.

Материал первой части третьей книги Страхов распределил по грамматическим упражнениям несколько иначе, чем это было у Толстого. Все пометы Толстого грамматических форм в материалах со статьи «Чутье», составивших потом десятый отдел, Страхов стер, оставив, таким образом, все предыдущие грамматические формы, объединенные в этом отделе, без особого шрифта. В грамматических упражнениях на наречия у Толстого помечены были особым шрифтом только окончания последних. Страхов уточнил эти упражнения. Наречия, производство которых трудно, он пометил набрать особым шрифтом полностью, а в наречиях, производство которых ясно, пометил особым шрифтом только буквы, указывающие на это производство.

В текст статей первой части третьей книги Страхов внес около десяти мелких стилистических поправок и одно место, строк в десять, в статье «Кристаллы» переработал по существу. В списке оглавления первой части третьей книги статья под заглавием: «Сопоставление частиц» присоединена, в качестве третьей части, к статье второй «Сырость». Но, повидимому уже в корректуре, Страхов сделал эту часть снова особой статьей, озаглавив ее: «Разная связь частиц».

Много труда положил Страхов на славянские материалы, помещенные в третьей книге, относительно которых, говоря о материалах этой книги, Толстой сам откровенно признавался в письме к Страхову от 10—12? августа 1872 г.: «Боюсь за славянское потому, что оно почти, да и совсем, не сделано».[74] Перед отрывками из «Летописи Нестора» и их переводами, помещенными в третьей книге, Страхов пометил: «Часть вторая. Летопись Нестора», и всем отрывкам дал заглавия. В тексте оригинала и переводе «Летописи» он сделал большое количество новых абзацев, и все цифры, обозначенные в оригинале арабскими цифрами, написал по-славянски. Текст перевода «Летописи» Страхов основательно переработал. Всего в перевод Толстого Страховым внесено было около трехсот изменений стилистического и синтаксического характера.

Вслед за переработкой «Летописи» Страхов принялся за перевод жития Иосифа Волоколамского. Никаких следов этого перевода в материалах по «Азбуке» не имеется. Но в переписке Толстого со Страховым имеются указания на то, что этот перевод был сделан. Страхов спрашивал Толстого, оставить или исключить из этого жития попечение Иосифа о родителях. И Толстой в том же августовском письме отвечал ему: «Как хотите». В первой половине сентября 1872 г. Страхов предложил Толстому житие Иосифа Волоколамского, как «длинное и скучноватое», исключить из материалов «Азбуки». Толстой с сожалением, но всё же писал ему: «Уничтожьте, если вам не жалко своей работы». Из этих указаний ясно, что Страхов не только начал, но и закончил перевод названного жития.

Состав славянских материалов третьей книги окончательно определился не ранее середины сентября 1872 г. (см. рук. № 24).

Вся работа по просмотру, исправлению и оформлению для печати первых трех книг «Азбуки» была проделана Страховым приблизительно за время с 15 июля по 15 августа 1872 г. В процессе работы над этими книгами Страхов всё время письменно сносился с Толстым, извещая его о всех существенных изменениях, вносимых в «Азбуку», и постоянно прося у него советов, разъяснений и новых указаний. Толстой, как это видно из всех его ответных писем, давал Страхову разъяснения по всем сомнительным вопросам, но от руководства его работой он определенно воздерживался и всегда почти соглашался с тем, что предлагал ему Страхов. Так, 6—7 августа 1872 г. он писал Страхову в ответ на одно из его писем: «1) Отделы не называйте, а сделайте так, как вы предлагаете. 2) Море выпустите. А какие объяснения из научного вы выпустите, пожалуйста напишите мне. Я всё помню и пойму с намека. 3) Исправление перевода летописи предоставляю вам и, как и во всем другом, вполне на вас полагаюсь». И в другом письме от 10—12? августа того же года: «Иструб говорят у нас вместо сруб, и сруб я никогда не слыхал, а знаю по книгам».[75]

VII

Переговоры Страхова с типографией Лемана, начатые в середине июня 1872 г., несмотря на согласие Толстого с условиями, предъявленными этой типографией, по неизвестным причинам не дали результатов, и Страхов договорился о печатании «Азбуки» с типографией Замысловского. К набору первых трех книг было приступлено во второй половине июля 1872 г. Книги набирались и печатались по частям. В первую очередь были сданы в набор собственно азбука и материалы для русского чтения. В первых числах августа 1872 г. эти части «Азбуки» были уже набраны, а три листа даже сверстаны и отправлены в Ясную Поляну. 6—7 августа Толстой сообщал Страхову: «Радостное письмо ваше и три печатных листа получил вчера.... издание и отчетливость работы удивительны».[76]

В то время, когда набирались и печатались первые три книги «Азбуки», Толстой спешил закончить недостающие части третьей книги и готовил к набору четвертую книгу. Начал он с арифметики к третьей книге, над которой работал даже на пароходе по дороге в Самару. «Вчера мучился с арифметикой целый день вместо того, чтобы любоваться берегами», — писал он С. А. Толстой 12 июля 1872 г.[77] Вернувшись из Самарской губернии раньше, чем предполагал, 29—30 июля Толстой писал Страхову из Ясной Поляны: «Спешу хоть двумя словами уведомить вас, что я не прожил предполагаемого и вернулся... . Я вернулся здоровый и свежий» но начинаю слишком рано работать и хочу удержаться и не, могу. Как будто подгоняет меня невидимая сила, и неохотно покоряешься».[78]

По возвращении Толстой продолжал работу над подготовкой «Азбуки» и в первую очередь над арифметикой для третьей книги. 6—7 августа он писал Страхову: «Вы меня поощрили Ермаком, и я постараюсь прислать к 3-й или 4-й части заброшенную было историческую статейку.[79] Но да не задерживает она ни на час ход работы. Я до одурения занимаюсь эти дни окончанием арифметики. Умножение и деление кончены в III части и кончаю дроби.... мне кажется, что арифметика, будет лучшее в книге».[80] В следующем письме от 10—12? августа 1872 г., отвечая на замечание Страхова в неизвестном письме о недостатке материала для русского чтения в третьей книге, Толстой обещал выслать «несколько статеек».[81]

Вскоре закончив арифметику для третьей книги (см. рук. № 25), Толстой написал для этой же книги статью «Для учителя» (об арифметике; первая часть этой статьи была выслана Страхову С. А. Толстой в середине июля, см. рук. № 26). Законченные первые две части четвертой книги и первая часть статьи «Для учителя» к этой книге были отправлены Страхову 15—20? августа 1872 г. (см. рук. №№ 27 и 30) с письмом, в котором Толстой писал, что обещанные добавления в третью книгу он не успел сделать, и просил вместо этого перенести в третью книгу из четвертой рассказ «Бог правду видит». «А в IV я поспею»,[82] — добавлял он.

В последних числах августа 1872 г. были напечатаны первые три части первой книги и первая часть второй книги, которые Страхов не замедлил отправить в Ясную Поляну. Славянский материал первой книги Толстой очень одобрил, о чем и писал Страхову, 28 августа 1872 г.[83] В материалах же для русского чтения второй книги Толстой нашел грубую ошибку, о которой писал Страхову в следующем письме в первых числах сентября 1872 г.: «Ошибка в статье «Тепло»: прибавлено (не мною) отчего тонкий стакан не лопается. Вопрос остается без ответа».[84]

Одновременно с отправкой отпечатанных листов Страхов писал относительно материалов четвертой книги. Славянский отдел этой книги пот казался Страхову перегруженным материалами, и он предложил, исключить из этого отдела историю библейского Иосифа. Вместе с тем Страхов, просил объяснить некоторые места в рассказах «Охота пуще неволи» и «Кавказский пленник», которые показались ему непонятными. Толстой, отвечал ему 28 августа: «Статьи славянского всё так точно, но правда, что много. Но жалко и невозможно исключить историю Иосифа. Лучше выкинуть житие Сергия или Михаила или то и другое. Можно переместить так, чтобы где Иосиф, там бы менее житий и летописи... . Высожары — созвездие — плеяды, на закорки — на себя. Ломы в лесу — место, где повалился лес. Щекочет сорока, как грает ворон. Для уяснения прибавить в этом месте: «И я увидал в глуши болота завалившиеся друг на друга деревья и услыхал сороку». Под в голова лучше, чем под головы. Боюсь, ужасно боюсь, что труда по славянскому будет очень и очень много, и что не только 10 сентября, но 10 октября не кончите».[85]

Приведенной фразы Страхов не вставил в рассказ «Охота пуще неволи». Вместо «под в голова» он все же написал в нем: «под головы». Относительно срока выхода Страхов поспешил успокоить Толстого, как о том можно судить по ответному письму Толстого от первых чисел сентября 1872 г.[86]

В ответ на письмо Толстого от 28 августа Страхов в неизвестном письме писал, повидимому, по поводу недостатков в статьях научно-популярного характера в четвертой книге. Толстой, отвечая Страхову, просил его: «Если возможно, пришлите мне статьи о газах, как вы их переделаете. Очень, очень меня одолжите. Я нынешнюю зиму страстно, но урывками, занимался естественными науками, особенно физикой. Мне интересно знать, в чем я соврал. Но должен сказать, что из естественных наук я выбирал не то, что попадалось в книгах, не то, что случайно знаю, не то, что мне кажется нужно знать, но то, что ясно и красиво, и когда мне казалось недостаточно ясно и красиво, я старался выразить по-своему. Мне очень интересно знать, что вы забраковали». И добавлял: «Дроби мои теперь готовы, только осталось переписать».[87]

В первой половине сентября 1872 г. Толстой был под следствием, вызванным тем, что бык в его стаде убил пастуха. Это обстоятельство временно задержало его работу над «Азбукой». На письма Страхова он отвечал не сразу, чем, видимо, задерживал и его работу по окончательной переработке и печатанию «Азбуки». Только 15 сентября он в приписке сообщал Страхову: «Постараюсь дроби прислать в неделю срока, но ради бога устройте так, чтобы можно было их подождать».

Можно считать, что только 15 сентября 1872 г. окончательно определился состав последних трех книг «Азбуки». Страхов к этому времени закончил просмотр и переработку материалов «Азбуки», которые дополнительно были посланы ему около середины августа 1872 г. Текст арифметики в третьей книге он слегка изменил в стилистическом отношении и внес в него ряд мелких вставок. Трудно читаемые места, вследствие больших поправок, он переписал на отдельных листах.

Подсчет зерен в последней задаче, неправильно сделанный Толстым, Страхов произвел заново. Первую часть статьи «Для учителя» в третьей книге Страхов переработал коренным образом, а вторую часть этой статьи, посвященную арифметике, лишь слегка изменил в стилистическом отношении. Материалы для русского чтения третьей книги Страхов дополнил рассказом «Бог правду видит», как ему советовал Толстой. Конец статьи «Вредный воздух» и статьи «Газы» и «Как вещества соединяются» в научно-популярном отделе четвертой книги Страхов переработал в самостоятельную статью, озаглавив ее «Газы. I» и пометив следующую статью «Газы. II». Статью «Тепло и движение» он исключил из этого отдела, а вторую половину статьи «Солнце — тепло», заключавшую в себе большое число авторских поправок, переписал и несколько изменил стилистически. Первую часть статьи «Для учителя» в четвертой книге Страхов написал заново. В славянских отделах последних трех книг «Азбуки», которые больше всего беспокоили Толстого, Страхов произвел такие изменения: во второй книге он оставил «Житие Сергия» и заменил псалом 25-й псалмом 36-м; в третьей книге поместил «Чудо Симеона Столпника», взятое из второй книги, и заменил псалом 37-й псалмом 89-м и в четвертой книге поместил историю Иосифа библейского, небольшое «Слово о гневе» и псалом 103-й. Жития Иосифа Волоколамского и Михаила Страхов исключил из «Азбуки». Потом эти два жития Толстой включил в «Славянские книги для чтения», вышедшие отдельным изданием в 1876—1877 гг. «Летопись Нестора» H. Н. Страхов сохранил полностью во всех трех последних книгах «Азбуки», как того хотел Толстой. В текст переводов «Летописи Нестора» и житий, помещенных в этих книгах, Страхов внес большое число изменений стилистического и синтаксического характера.

Параллельно с переработкой трех последних книг производился набор и печатание их. 15 сентября 1872 г. Толстой писал Страхову относительно статей о газах и тепле, помещенных в четвертой книге: «В печати эти (даже те, которые вы оставили) статьи показались мне ужасно гадки».[88] А около 20 сентября того же года Страхов, несмотря на то, что в его руках не было еще арифметики для четвертой книги, уже сообщал относительно объявления о выходе «Азбуки» и ее запродаже. Всё это ясно говорит за то, что все материалы «Азбуки», бывшие у Страхова, может быть за исключением части славянских материалов, были уже набраны и частью напечатаны. Не сомневался в скором выходе «Азбуки» и Толстой, отвечавший 23 сентября 1872 г. на письмо Страхова: «Запродавать книги я не хочу.... Объявления, я думаю, надо печатать как можно больше. Впрочем, вы узнаете это лучше моего, но я не жалею на это денег. Боюсь неприличия. В редакции, я думаю, надо послать. И я от себя пошлю двум министрам: Милютину и Толстому». В том же письме добавил: «До 28 сентября кончу дроби. Всё переписываю».[89]

30 сентября 1872 г. Страхову была отправлена арифметика для четвертой книги и вторая часть статьи «Для учителя об арифметике» (см. рук. № 30) письмом, в котором Толстой писал: «Вы не можете себе представить, как я счастлив теперь, спихнув с шеи эту работу, казавшуюся мне столь важною. Боюсь, что покажется вам длинно. Как мне ни жалко, даю вам carte blanche сократить в отделе примеров сложения и вычитания.... Если найдете нужным в языке дробей и для учителя поправить, изменить, выпустить что-либо, — делайте, но известите».[90]

Во вторую часть статьи «Для учителя» Страхов внес значительное число мелких изменений и присоединил к ней первую часть статьи, посвященную грамматическим: упражнениям. В арифметике четвертой книги он сделал около тридцати мелких вставок и около двенадцати мелких стилистических и синтаксических поправок. 15? октября 1871 г. Толстой сообщал Страхову в письме три добавления к арифметике четвертой книги: одно к приведению дробей к одному знаменателю, другое к делению и третье к умножению десятичных дробей. В связи с этими добавлениями Толстой сделал Страхову несколько указаний, прибавив при этом: «Мне ужасно страшно всё это писать и вас об этом просить. Что, если вы считаете всю мою арифметику вздором? Тогда каково вам заниматься этим? — Тем более, что вы судья в этом деле».[91] Все добавления, присланные Толстым, Страхов внес в арифметику уже в корректуре, предварительно переработав их слегка в стилистическом отношении.

В первых числах октября 1872 г. первые три книги «Азбуки» были отпечатаны, но они пока не имели оглавлений, титульных листов и обложек, которые были напечатаны после. Первые две части четвертой книги к этому времени, если не были напечатаны, то во всяком случае были набраны и сверстаны; Просмотрев эти книги в печатном виде, Толстой нашел, что «в первой книге на 10 и 11 листах есть две ужасные опечатки»,[92] и просил поправить. Лист с одной опечаткой Страхов перепечатал и вклеил в первую книгу (стр. 157—158), а вторую опечатку, которую хотел исправить Толстой, он оговорил только в «Опечатках» в конце первой книги, руководясь, очевидно, вторичным указанием Толстого, который писал ему 16—17? октября 1872 г.: «2 вместо 8, пожалуй, не перепечатывайте, а в опечатках означьте».[93]

По всем данным, около середины октября 1872 г. Страхов переработал, оформил по-новому и переписал оглавления, приложенные к материалам первых трех книг «Азбуки». Относительно источников некоторых произведений, которые не были указаны в оглавлениях, Страхов запросил Толстого, который писал ему в ответ:

«Забыл ответить на вопросы об оглавлении и затерял листок вашего письма, где было написано. Мне кажется, что я помню всё.

Волк в пыли — с индейского.

Цапля, лягушка и рак — тоже.

<Волга и Вазуза — Даля>

Шат и Дон — народное предание (мною записано).

Две лошади —

мое.

Собака и повар —

Перепелка —

Топор и пила —

Извините, если забыл еще что-нибудь. Нашел ваше письмо. Мышь под амбаром — с индейского.

Судома —из хрестоматии Перевлесского.

Лев и лисица — Эзоп.

Заяц и гончая собака

мое».[94]

Равное наследство

Теленок на льду

Сова и заяц

Несомненно, что этим запросом Страхова была вызвана заметка Толстого общего характера об источниках материалов «Азбуки», помещенная в качестве примечания к оглавлению первой и второй книги.

16—17 октября 1872 г. Толстой извещал Страхова, что послал в «Московские ведомости» объявление об «Азбуке», и добавил при этом: «Я написал: выйдет 1-го ноября (ошибся ли я?). Если вы одобрите объявление, то напишите такое же или измените. Надо прибавить то, что при требовании стольких-то экземпляров делается столько-то % уступки (так, как обыкновенно делается, я не знаю, сколько)». Объявление послано было с А. А. Фетом, который, по словам Толстого, «всё перепутал», и оно не было напечатано. Толстой написал новый проект объявления и послал Страхову в письме от 20—21 октября 1872 г., прося его «придумать лучшее или сократить и печатать».[95]

Страхов немного переработал и дополнил проект Толстого и напечатал его в газете «Московские ведомости» (1872, № 275 от 31 октября).[96] В конце октября или в первых числах ноября 1872 г. было закончено печатание четвертой книги «Азбуки». При составлении оглавления этой книги Страхов просил Толстого указать источники некоторых произведений, вошедших в эту книгу. В письме от 20—21 октября 1872 г. Толстой отвечал ему: «Два товарища (с медведями басня?) — Эзопа, Лев, волк и лисица — Эзопа, Волк и мужик — народная, Отчего зло на свете — с индейского. Дуб и орешник, Наседка и цыплята, Корова и козел, Лисий хвост, Дергач и самка — мое.[97]

22—23 октября 1872 г. Толстой отвечал на новый вопрос Страхова относительно характера обложки и титульного листа для «Азбуки»: «Какая обертка и первый лист? Надо самую простую.

Азбука

гр. Л. Толстого

1 книга».[98]

Продолжая просматривать отпечатанные книги «Азбуки», автор натолкнулся на ошибку в третьей книге и по этому поводу спешно писал Страхову в том же письме: «Ужасная опечатка на 144-й стр. 3-й книги.

Напечатано:

Из 32-х разложи на 8 частей по 1 (1 × 8) и т. д. —

Надо:

Из 32-х разложи на 4 части по 1 (1 × 4) и т. д.

Эту невозможно оставить. Она в самом начале упражнений умножения. Необходимо сделать наклейку».

Однако, это была не опечатка, а точное воспроизведение текста списка, в котором была допущена эта ошибка и которую не заметил Страхов. 26—27 октября 1872 г. Толстой вторично писал Страхову по этому поводу и предлагал исправить ошибку не путем наклейки, что должно было вызвать большую переработку текста, а изменением чисел.[99]

До отправки этого второго письма Толстой получил от Страхова письмо, в котором последний, повидимому, предлагал какой-то другой выход из положения. Толстой не согласился с ним и добавил в том же письме: «Распечатываю на железной дороге, получив ваше письмо. Непременно как здесь написано, т. е. 32 : 4».[100] Опасаясь, что второе письмо не дойдет до Страхова, Толстой 30 октября 1872 г. отправил ему третье письмо, повторив в нем свои указания относительно способа исправления ошибки.

Пользуясь указаниями Толстого, Страхов исправил ошибку, но несколько иначе, чем предлагал Толстой, и в таком виде переработанная 144-я страница вместе с лицевой 143 страницей были набраны и отпечатаны вновь, и этот лист был вклеен в третью книгу «Азбуки», но не во все экземпляры издания (неизвестно, в каком количестве, но остались экземпляры с этой «ужасной опечаткой»).

VIII

В начале ноября 1872 г. «Азбука» вышла в свет в количестве 3600 экземпляров («Правительственный вестник» 1872, № 269 от 12 ноября). Относительно цены и способа продажи «Азбуки» Толстой имел длинную переписку с Страховым и П. А. Берсом еще до выхода книги.[101]

В результате этой переписки «Азбука» была пущена в продажу по 2 рубля, то есть по 50 копеек за книгу. Книгопродавцам решено было отпускать книги только за наличный расчет, делая им уступку в 20 процентов. П. А. Берс устроил один склад «Азбуки» у себя на квартире, а другой в в книжном магазине «для иногородних», который взял на себя пересылку книг в провинцию.

Толстой был твердо убежден, что «Азбука», несмотря на ее высокую цену, разойдется очень быстро, и он уверенно писал Страхову около 1 октября 1872 г.: «Первое издание разойдется сейчас же; а потом особенности книги рассердят педагогов, всю книгу растащат по хрестоматиям, и книга не пойдет.[102] В этом убеждении поддерживал Толстого и Берс, писавший ему 20 октября 1872 г.: «3600 экземпляров разойдутся, по всей вероятности, очень скоро, и новое издание придется начать в самом непродолжительном времени.... Но об этом Страхов при свидании хочет поговорить с тобою подробно». Свидание Страхова с Толстым произошло 6—8 ноября 1872 г. в Ясной Поляне. Во время этого свидания они, очевидно, и переговорили «подробно» о новом издании «Азбуки», и Страхов взял на себя исправление «Азбуки» для этого издания.

Толстой с нетерпением ждал от Берса сообщения о том, как идет распродажа «Азбуки», но тот молчал. Недели через две после выхода книги он сам запросил об этом, и Берс писал в ответ 30 ноября 1872 г.: «В последнем твоем письме ты напугал меня своим нетерпением, но «Азбука» так недавно вышла в продажу, что я находил лишним уведомлять тебя о той мелкой распродаже, которую я вел до сих пор. Требования поступают только от одних петербургских книгопродавцев и притом весьма ограниченные, и несколько требований частных лиц из провинции. Можно прямо сказать, что «Азбука» еще не пошла; даже нет еще никаких критик и разборов — очевидно, что она еще совсем неизвестна. Книгопродавцы предвещают ей успех, но время к тому еще не наступило.... «Азбуки» продано у меня до 200 экземпляров и в магазине «для иногородних» до 300 экземпляров. Для двухнедельной распродажи это хорошо, но я жду лучшей». Но 8 декабря 1872 г. П. А. Берс писал уже в другом тоне: «К сожалению, приходится писать всё вещи весьма неутешительные. С 29 ноября по сегодняшний день распродано у меня 60 экземпляров. Мне кажется, что «Азбука» понемногу глохнет и — чего доброго — совсем заглохнет». 18 декабря 1872 г. Берс сообщал, что «Азбуки» с момента ее выхода распродано: 1 части — 292 и 2, 3, 4-й — 262 экземпляра. Чтобы повысить интерес к «Азбуке» и увеличить ее распродажу, Берс, с разрешения Толстого, разослал дополнительно экземпляры последней по редакциям журналов и газет и увеличил число публикаций о ней в газетах. И в том же письме к Толстому он выразил надежду, что «теперь «Азбука» пойдет успешнее».

Но надежды его не оправдались. Распродажа «Азбуки» уменьшалась с каждым днем. 22 февраля 1873 г. П. А. Берс писал сестре Т. А. Кузминской: «Азбука» приводит меня в отчаяние. До сих пор еще кое-как распродавалась, а в последнее время продажа совсем прекратилась, а у меня остались нетронутыми 2000 экземпляров, которые я теряю надежду продать». В том же неутешительном тоне писал Берс и Толстому 23 февраля 1873 г.: «Продажа «Азбуки» идет всё хуже и хуже. Сообщаю тебе это так часто, потому что обязан сообщать, а иначе и не писал бы».

Одной из главных причин неудачи, постигшей «Азбуку», было то, что она как учебник не была одобрена для школ Министерством просвещения. По выходе в свет «Азбуки» Толстой послал ее министру просвещения Д. А. Толстому вместе с письмом, в котором просил последнего одобрить книгу для школ, но в течение двух лет он не получил от министра не только одобрения «Азбуки», но даже и ответа на свое письмо.[103] В незаконченном ответе критикам «Азбуки», написанном в конце февраля или в первой половине марта 1873 г., Толстой с возмущением писал об этом: «И на письмо мое к министру народного просвещения я, противно самым элементарным правилам учтивости, не получил даже ответа».[104]

Несомненно и то, что неуспеху «Азбуки» в значительной степени содействовало не раз проявленное подозрительное отношение царской администрации к новаторской педагогической деятельности Толстого.

П. А. Берс же считал виновником неуспеха книги и самого Толстого, который «при распродаже «Азбуки» хотел быть исключением и переломить книгопродавцев», в которых, «вся сила и власть распространения книг». «Нельзя предполагать, — писал он Толстому 8 декабря 1872 г., — чтобы книга делалась известною вследствие одних публикаций, надо главное, чтобы ее распространяли книгопродавцы, а для того надо, чтобы продажа книги была им выгодна, а иначе они ее не только не распространят, но будут еще и прятать и держать в магазине только на случай требования». Так они и поступали с «Азбукой», в распродаже которой не были заинтересованы, так как автор делал им небольшую уступку и отпускал книгу только за наличный расчет.

Резко отрицательные отзывы об «Азбуке» Толстого, появившиеся в журналах и газетах, несомненно также неблагоприятно отразились на ее продаже. Первым отозвался на появление «Азбуки» П. Н. Полевой. В статье «Азбука графа Л. Н. Толстого», помещенной в «С.-Петербургских ведомостях» (1872, № 330 от 1 декабря), он прежде всего остановился на внешности «Азбуки» и нашел, что «серая бумага, крупная, но слепая и бледная печать и, без всякого преувеличения, безобразные виньетки (всего 27), помещенные в виде пояснения при алфавите, всё это не согласовалось с весьма почтенною ценою «Азбуки» (2 руб.)». Вслед за тем Полевой обратил внимание на отсутствие в «Азбуке» предисловия, без которого невозможно решить: «для кого написал граф Л. Толстой свою «Азбуку»? кого разумеет он под названием ученика?» Преимущества метода Толстого обучения грамоте перед звуковым методом остались для Полевого «совершенно темными», а блестящие результаты, которых якобы достигал Толстой с помощью своего метода в изучении складов, показались ему «чудом» и «тайною». Но все-таки это «чудо» не в такой степени удивило Полевого, как статья в первой книге «Азбуки»: «Общие замечания для учителя», где Толстой говорит, что «ученик, полагающий, что земля стоит на воде и рыбах, судит гораздо здравее, чем тот, который верит, что земля вертится, и не может этого понять и объяснить». Материалы исторического содержания, входящие в «Азбуку», Полевой нашел «скудными», «бледными» и притом «разбросанными в четырех книгах «Азбуки» без всякой видимой связи или системы». Отдел с материалами из области естествознания богаче отдела исторического, но и он представляет собой «явление, до такой степени оригинальное и странное», что трудно себе представить, для какого класса учеников предназначен Толстым этот материал. Все статьи этого отдела изложены «с точки зрения, что природа устроена на пользу человека и представляет собою не более, как обширное хозяйство, в котором разные части и силы всегда готовы на службу нашим интересам, хотя почему-то и подразделяются на полезные и вредные». Многие статьи этого отдела не имеют «положительно никакого значения ни для одного ребенка». Из числа басен, сказок, описаний и рассказов, составляющих главный отдел «Азбуки», выделяются по своим литературным достоинствам только три рассказа: «Бог правду видит», «Кавказский пленник» и «Охота пуще неволи». Все остальные произведения этого отдела Полевой нашел недостойными имени автора «Войны и мира». Все они удивляют читателя и «странностью выбора сюжетов» и «каким-то странным орловско-калужским наречием», каким они изложены. Во множестве произведений этого отдела «постоянную, выдающуюся роль играет слепой случай, тот фатализм, который всегда сказывался слабою стороной всех произведений графа Л. Толстого и здесь доведен до смешных крайностей». В отделе церковно-славянского чтения Толстой показал, что его «знания в церковно-славянской грамматике более чем ограничены». В заключение Полевой выразил сожаление, что «талантливый автор отдельных прекрасных произведений, которыми русская литература имеет полное право гордиться, затрачивает свои силы на составление подобной «Азбуки», вероятно, немало отнявшей у него времени и едва ли годной для наших школ».

Еще суровее отнесся к «Азбуке» Толстого «Вестник Европы», напечатавший анонимную статью в № 1 за 1873 г. Журнал также выразил сожаление, что Толстой не предпослал своей «Азбуке» «введение, которое разъяснило бы, почему нужно «Азбуку» разбить на четыре части, а не на 2, на 5 или более книжек? Во-вторых: как учителю прилагать на деле эту четырехактную мистерию для возращения любознательной молодежи? В-третьих: для какого слоя общества автор преимущественно предназначал свой труд?» Без введения «мудрено разъяснить себе отчетливо цель, какую предполагал автор при составлении объемистой, дорогой и разнокалиберной «Азбуки». Преимущественно он «бьет шибко на мораль, которая до оскомины приелась в фабрикациях иезуитского пошиба плаксивой сентиментальности, где употребляется для того обычный запас басен, присказок, сказок, сентенций и нравоучительно-невинных или уморительно-смехотворных рассказов». Толстой «погнался за несколькими зайцами разом, и не мудрено, что промахнулся на всех». Отвергши «фонетический, общепринятый, самый естественный метод», Толстой «останавливается на только что покинутых бе, ве, ке, ре, фе, хе, ше и т. п., уверяя, что предлагаемый способ легче для обучающих и обучающихся». Научивши читать и изображать буквы, Толстой «подкрепляет приобретенные знания очень нехитрыми рисунками, между которыми вздетая иголка сильно напоминает кнут; хомут — что-то широкое с прорехою», а затем «сажает школьника на прадедовскую зубристику слогов от ба до вспры с компанией». Кое-где в «Азбуке» намекается «на что-то похожее на грамматические рубрики», но они до крайности «скудны, неполны, фрагментарны и разбросаны». Постановка некоторых знаков препинания в ней «огульно-ошибочна». Исчерпавши «своеобразно и разнообразно всю грамотность, подслащенную сомнительною моралью, гр. Л. Н. Толстой переходит к изучению славянской азбуки без азбуки, которая, по его мнению, отрывочно, но основательно и притом наглядно заучится из трудно понимаемой Несторовой летописи, на этот раз напечатанной русским шрифтом». Толстой почти не дал в «Азбуке» материала, который давал бы простолюдину знания, необходимые ему в практической жизни, и знакомил бы его с отечественной историей и с природой, с которой он органически связан. Зато какое у него «преизобилие басен, сказок, рассказов, почерпнутых у Эзопа, индийцев, американцев, арабов, персиян, турков и tutti quanti. Сказочный, вычурный и вообще болтливый элемент, как ни привлекателен для молодого ума, решительно раздражает лишь нервы, т. е. действует патологически, приучая к грезам, несообразности, неестественности, небывальщине, неправде, поддерживая дедовские предрассудки и закоснелое суеверие». Толстой потерпел неудачу с своей «Азбукой» потому, что он, как и все почти составители сборников, всего более хлопотал об «оригинальничании». Проще и целесообразнее было бы составить ему свою хрестоматию «из русских песен и былин, из летописей, из наших образцовых писателей — Гоголя, Тургенева, Аксакова, Решетникова, Успенского, Марко-Вовчка и многих других, более или менее удачно схватывавших заветную жизнь народа и всего общества». Если «авторское себялюбие уже чересчур щекотало» Толстого, то он мог бы «в пазах вклеить и свои думы и извороты, предоставляя их вполне терпению или суду общества».

Сочувственный отзыв об «Азбуке» дал только «Гражданин» (1873, № 1). Он только посоветовал Толстому в будущих изданиях «Азбуки» библейские отрывки поставить прежде отрывков из летописи и Четьих-Миней.

Эти три отзыва, прочитанные Толстым, «возмутили и оскорбили его».[105] Об отзыве «Вестника Европы» он писал Страхову 1? марта 1873 г.: «У брата [Сергея Николаевича] прочел в Вестнике Европы об «Азбуке» и, признаюсь, как ни совестно, почувствовал оскорбление и уныние».[106] В конце февраля или в первой половине марта 1873 г. Толстой написал в крайне резком тоне ответ критикам «Азбуки». Ответ остался незаконченным (печатается в настоящем томе, стр. 409—411). Вместо этого ответа, Толстой написал письмо издателям «Московских ведомостей», датированное 1 июня 1873 г., которое и было напечатано в названной газете (1873, № 140 от 7 июня).[107]

Толстой был высокого мнения о своей «Азбуке». И этого мнения не поколебали в нем ни критика, ни провал издания. «Азбука не идет и ее разбранили в «Петербургских ведомостях»; но меня почти не интересует, я так уверен, что я памятник воздвиг этой Азбукой», — писал Толстой Страхову 17 декабря 1872 г.[108] Об этом писал Толстой и А. А. Толстой в январе — феврале 1873 г.: «Азбуку мою, пожалуй, не смотрите. Вы не учили маленьких детей, вы далеко стоите от народа и ничего не увидите в ней. Я же положил на нее труда и любви больше, чем на всё, что я делал, и знаю, что это одно дело моей жизни важное. Ее оценят лет через 10 те дети, которые по ней выучатся.[109]

И понятно, что при такой высокой оценке своей «Азбуки» Толстому трудно было помириться с ее провалом. Полагая, что одною из причин слабого расхождения «Азбуки» является ее высокая цена, на что настойчиво указывала и критика, Толстой в сентябре 1873 г. сделал переброшировку 1500 экземпляров «Азбуки», разбив каждый экземпляр не на четыре, а на двенадцать книг и пустив каждую книгу в продажу по дешевой цене. В этом виде «Азбука» вышла в 1874 г. (цензурные разрешения отдельных книг: 13, 27 и 28 сентября 1873 г.) по цене от 10 до 25 копеек за книжку.

Но и в этом издании «Азбука» шла слабо. Главным тормозом, задержавшим ее распродажу, было то, что книга не была одобрена для школ Министерством народного просвещения.

18 апреля 1874 г. Толстой вторично обратился к министру просвещения Д. А. Толстому с пространным письмом, в котором прежде всего указал на опыт обучения грамоте по его методу и методу звуковому, произведенный Московским комитетом грамотности, а затем остановился на тех положительных выводах, к каким он пришел на основании этого опыта. Опыт этот показал Толстому, что «звуковой способ обучения грамоте не есть один из безразличных способов обучения читать и писать, но что он неразрывно связан с целой системой, целиком взятой не из Европы, но исключительно из Германии, и что система эта.... совершенно чужда и даже противна духу русского языка и народа». В заключение письма Толстой предложил представить на рассмотрение министра просвещения «подробную программу и план преподавания в народных школах и план образования народных учителей в самых школах».[110]

Это письмо было передано Д. А. Толстым на рассмотрение в Ученый комитет при Министерстве народного просвещения. Рассмотрение «Азбуки» еще до этого письма поручено было трем членам комитета: К. К. Сент-Илеру, А. Н. Майкову и А. М. Беляеву. 20 июля 1874 г. H. Н. Страхов извещал Толстого, что он, по его поручению, передал А. М. Беляеву сочувственное письмо об арифметике, полученное Толстым от В. Я. Буняковского в конце 1872 г.

Отзывы об «Азбуке» были написаны и представлены в комитет только в сентябре 1874 г. H. Н. Страхов, сам состоявший членом Ученого комитета, в письме от 22 сентября познакомил Л. Н. Толстого с сущностью этих отзывов, добавив при этом: «Ученый комитет еще не поставил решения об Вашей «Азбуке». Члены комитета дали отзыв об «Азбуке» в четырех книгах. H. Н. Страхов из бумаг комитета увидел, что последнему была даже неизвестна «Азбука» в двенадцати книгах, и он представил в комитет экземпляр этой «Азбуки». «Следствием этого — добавил он в том же письме — будет, вероятно, то. что одобрят отдельно Ваши книги для чтения, и они вдруг разойдутся. Может быть, комитет предложит сбавить цену. Я объявил секретарю, что готов списаться с Вами об этом и что, конечно, Вы не откажетесь».[111]

Отзывы своих членов об «Азбуке» Ученый комитет заслушал в заседании, состоявшемся 29 октября 1874 г. К. К. Сент-Илер дал отзыв об азбуке в тесном смысле, о статьях для чтения научно-популярного характера и о всех статьях для учителя. Отзыв его сводился к следующему: азбука с картинками предметов как прием обучения имеет то «неудобство, что ученик, интересуясь картинками, слишком быстро и поверхностно знакомится с буквами, а угадывает звук не по изображению буквы, а по картинке. Склады на 15, 16 и 17 страницах «Азбуки» составлены так, как в самых старых и теперь уже забытых азбуках. Польза этих складов вовсе не объяснена автором. Изображение окончаний и других букв особым шрифтом вполне допустимо в книге для взрослых учеников, которые уже овладели механизмом чтения. В начале же обучения это изображение будет только развлекать внимание учеников. Правильнее было бы напечатать целые фразы и рассказы скорописью, чтобы научить детей читать и этот шрифт, как это обыкновенно встречается в немецких учебниках». Относительно надстрочных букв в упражнениях IV отдела собственно азбуки К. К. Сент-Илер не решался высказаться определенно, но всё же думал, что лучше было бы обойтись без них, так как «ребенку, еще плохо читающему, трудно вглядываться в буквы зараз, и верхние буквы могут путать его в правописании». В статьях для учителя много «дельных» советов, но они изложены весьма кратко, почти без объяснений и мотивировки, что крайне вредит «ясности изложения» и дает повод к «перетолкованиям». Прием обучения грамоте, предлагаемый Толстым, не отличается резко от приемов Столпянского, Корфа и др. Автору следовало бы «гораздо подробнее разработать употребительные приемы обучения и привести побольше доказательств в пользу своего метода». «Общие замечания для учителя» заключают в себе «довольно много хорошего, но изложены отрывочно и довольно бессвязно». В статьях научно-популярного характера Толстой «старается все свои объяснения делать языком народным, употребляя выражения ненаучные и сравнения, не всегда удачные». Статьи эти, несмотря на мастерское изложение, все же не совсем «уместны» в книге для народных школ. На долю К. К. Сент-Илера, по его признанию, выпало разбирать самую слабую часть «Азбуки», и потому он считал долгом сказать, что «почти все остальные статьи для чтения в этой книге так хороши, что могут служить образцом для авторов учебников для народных школ».

В заключение К. К. Сент-Илер высказал «насчет азбуки и педагогической части» такое мнение: «Азбука» представляет «мало достоинств, меньше, чем во многих других азбуках, и статьи для учителя, вообще говоря, также не отличаются большими достоинствами». Кроме того, цена «Азбуки» непомерно дорога для народных школ. На этом основании «Азбуку» как учебник он не считал возможным одобрить для народных школ, но не находил причин для недопущения ее в школы. В общей же сложности, принимая во внимание «отличный выбор» материала для чтения и рассказа, К. К. Сент-Илер «считал бы справедливым рекомендовать эту книгу для библиотек народных школ, чтобы народные учителя могли пользоваться прекрасными статьями «Азбуки» для чтения в классе и для упражнения в рассказе».

На долю А. Н. Майкова, по его словам, выпал «труд самый благодарный» — дать отзыв о художественных материалах для русского чтения и материалах для славянского чтения, помещенных в «Азбуке». В рассказах всех четырех книг А. Н. Майков видел «соразмерность с возрастающим пониманием ученика» и добавлял, что из них «перлом может быть назван рассказ, под названием: «Кавказский пленник». Мастерство здесь полное».

А. М. Беляев, после подробнейшего разбора арифметики, помещенной в четырех книгах «Азбуки», пришел к такому выводу: в арифметике Толстого отсутствует такой важный отдел, как именованные числа. Некоторые отделы не заключают в себе многих объяснений, необходимых «для ясного и сознательного понимания излагаемых статей». Составитель обращает главное внимание «на приучение к механизму выкладок, оставляя без внимания развитие умственных способностей». Изложение во многих местах арифметики отрывочно. Правила и немногие объяснения, данные в ней, выражены «неточно и как будто недосказаны». В некоторых отделах «введена новая терминология, никем не употребляемая и не могущая заменить общепринятую терминологию». На основании этого А. М. Беляев полагал, что арифметика Толстого «не может быть допущена к употреблению в начальных школах».

Заслушав мнения своих членов, Ученый комитет нашел справедливым «Азбуку» Толстого «одобрить в целом составе для библиотек народных училищ, а в частности, относительно отделов этой «Азбуки», постановить следующее: 1) первую часть «Азбуки» — склады, первоначальное чтение — допустить в начальные школы как учебник; 2) четыре книги для чтения по-русски (II, ІV, VI и VIII), а также три [описка: следует читать: четыре] книги для чтения по-славянски (III, V, VII и IX) рекомендовать как отличный выбор материала для чтения в классе и упражнения в рассказе и 3) арифметические отделы «Азбуки» признать неудобными для руководства учащихся». Вместе с тем комитет выразил пожелание, чтобы цена, по возможности, была понижена.[112]

8 ноября 1874 г. Страхов сообщил Толстому о постановлении Ученого комитета. Надежды Страхова, что книги для русского и славянского чтения, после их одобрения, тотчас разойдутся, не оправдались. Книги эти и после одобрения их расходились медленно. По крайней мере Толстой 5 мая 1875 г. в письме к Т. А. и А. М. Кузминским жаловался, что «Азбука принесла ему убытку 2000 рублей». 12 октября 1876 г. Страхов сообщал Толстому, что он отправил Н. М. Нагорнову в Москву 1200 книжек «Азбуки» в 12 частях. «Другое радостное для меня событие, — писал Страхов в начале февраля 1877 г., — это расход вашей большой «Азбуки». Я уже отказал одному книгопродавцу, и так как требования несомненно будут продолжаться, то следует печатать новое издание. Вы, впрочем, уже говорили об этом. Четыре года расходилась книга!» Но в этом же письме Страхов добавлял, что десятка два-три экземпляров большой «Азбуки» имеются еще в магазинах и остатки издания находятся у него на руках.[113]

По словам Страхова, первая и последние три книги отдельно совсем не спрашивались, а продавались только вместе с другими книгами как части полного экземпляра. 16 марта 1877 г. Страхов извещал Толстого, что книжки «Азбуки» от второй до восьмой включительно «выбраны почти дочиста» и у. него и в магазинах, и советовал ему на досуге подумать, как сделать новое издание. Но разрозненные части «Азбуки» продавались еще в 1883 г., как это видно из письма Страхова от 12 декабря этого года.

IX

В ноябре 1874 г., после окончательного рассмотрения «Азбуки» в Ученом комитете, Л. Н. Толстой принялся за переработку последней, воспользовавшись при этом и некоторыми указаниями К. К. Сент-Илера и замечаниями «трех журналистов», которые первоначально так «возмутили» и «оскорбили» его. Главным же образом Толстой использовал тут свой новый педагогический опыт, полученный после выхода в свет «Азбуки». «В том доме, — писала С. А. Толстая сестре Т. А. Кузминской 12 октября 1878 г., — у нас целая толпа учителей народных школ, человек 12 — приехали на неделю. Левочка им показывает свою методу учить грамоте ребят, и что-то они там обсуждают. Навезли ребят из Телятинок и Грумонта, таких, которые еще не начинали, и теперь вопрос о том, как скоро они выучиваются по Левочкиной методе». О том же она сообщала и в письмах к Т. А. Кузминской от 8 и 24 ноября 1874 г.

Толстой делал попытку распространить свой метод обучения грамоте и за пределами яснополянского района, среди широкого круга педагогов. Он обратился в Московский комитет грамотности с предложением произвести опыт обучения грамоте детей по его методу. Предложение было принято. 15 января 1874 г. на многолюдном заседании комитета Толстой дал объяснение своего метода, а 17 января, в присутствии членов комитета и многих педагогов, демонстрировал этот метод в школе на фабрике С. В. Ганешина. Демонстрирование было признано «неубедительным». Комитет постановил произвести более длительный и сравнительный опыт обучения грамоте по звуковому методу и методу Толстого. Были образованы две группы из неграмотных детей. В одной группе повел обучение по звуковому способу известный тогда педагог М. А. Протопопов, а в другой — по методу Толстого учитель Яснополянской школы шестидесятых годов П. В. Морозов. Обучение продолжалось семь недель. На заседании комитета, состоявшемся 13 апреля 1874 г., при обсуждении результатов опыта Толстой подробно изложил основания своего метода и его преимущества перед методом звуковым. Опыт был признан «недостаточным», и вопрос о преимуществе того или другого метода остался открытым. Недовольный этими результатами, Толстой перенес обсуждение вопроса на страницы прессы. Он поместил в «Отечественных записках» статью «О народном образовании», которая сделалась предметом горячих дебатов в разных собраниях и горячих споров на страницах газет и журналов.[114]

Чтобы иметь возможность проводить на практике свой метод и свою систему народного образования, Толстой баллотировался в Крапивенском уездном земском собрании и единогласно был избран членом училищного совета Крапивенского уезда, где он со всей энергией и страстностью отдался делу народного образования. «Я теперь, — писал он А. А. Толстой 15—30? декабря 1874 г., — весь из отвлеченной педагогики перескочил в практическое, с одной стороны, и в самое отвлеченное — с другой стороны, дело школ в нашем уезде. И полюбил опять, как 14 лет тому назад, эти тысячи ребятишек, с которыми я имею дело.... Я хочу образования для народа только для того, чтобы спасти тех тонущих там Пушкиных, Остроградских, Филаретов, Ломоносовых. А они кишат в каждой школе. И дело у меня идет хорошо, очень хорошо. Я вижу, что делаю дело, и двигаюсь вперед гораздо быстрее, чем я ожидал».[115]

Этот широкий и разнообразный педагогический опыт помог Толстому подметить недочеты своей «Азбуки», которых больше всего оказалось в собственно азбуке, составлявшей первую часть первой книги «Азбуки». За переработку этой части в первую очередь он и взялся, надо думать, тотчас после 8 ноября 1874 г., когда из письма Страхова стало известно решение об «Азбуке» Ученого комитета. Азбука была переработана Л. Н. Толстым радикальным образом и выпущена в свет под заглавием: «Новая азбука».

Материалы, входящие в отделы для русского чтения, были выделены из собственно азбуки и напечатаны в виде четырех «Русских книг для чтения», а материалы для славянского чтения напечатаны в четырех «Славянских книгах для чтения».

Переработку «Азбуки» первоначально Толстой, повидимому, думал произвести, не изменяя общего плана книги. Свои исправления он начал делать в печатном экземпляре «Азбуки» изд. 1872 г. Исправил некоторые опечатки, изменил кое-где шрифты, заменил несколько рисунков в алфавите и сделал под всеми рисунками подписи; внес в текст многих рассказов стилистические изменения и некоторые рассказы и статьи вычеркнул совсем; кроме того, в некоторых местах произвел перестановку текстов, но всё это не меняло принятого ранее плана «Азбуки» (см. «Новая азбука», описание рук. № 1).

Однако, не удовлетворившись произведенной работой, Толстой не стал продолжать ее, а начал составлять и писать азбуку заново.

Рукописи, относящиеся к «Новой азбуке», сохранились далеко не в полном составе, корректуры совсем не сохранились, поэтому проследить последовательность работы не представляется возможным. Сохранившиеся черновики представляют собой три редакции «Новой азбуки».

Первая редакция является переработкой второго и третьего отделов «Азбуки» 1872 г. Были заново написаны склады, составляющие второй отдел «Азбуки», и затем разбиты на 14 отделов. Все отделы, возглавленные постепенно усложняющимися складами, снабжены материалом для чтения — словами, фразами и небольшими рассказами, — заменившим собой третий отдел «Азбуки» — «Упражнение в соединении складов», где материал для чтения был дан в виде отдельных слов и пословиц. Многие из этих пословиц в первой редакции «Новой азбуки» были развернуты в коротенькие рассказы (см. рук. № 6).

Первоначальная переработка первого отдела «Азбуки» не сохранилась.

Имеется только начало ее в виде копии, составляющей продолжение копии «Предисловия» к «Новой азбуке» (см. рук. № 3). Текст его очень близок к печатному тексту. Рисунки, иллюстрирующие алфавит в «Азбуке». 1872 г., в этой копии уже отсутствуют.

Автограф первой редакции был переписан (см. рук. № 7) и затем переработан Толстым. Работу эту Толстой продолжил на отдельных листах, написав на них целый ряд упражнений на сомнительные буквы, состоящих из отдельных фраз, пословиц, поговорок и мелких рассказов, подобранных и составленных так, что в них имеются одни и те же слова в двух формах — с сомнительными гласными и согласными буквами и без них. Эти слова в тексте Толстой подчеркнул, а затем попарно вынес на поля листов. Это дополнение явилось коренной переработкой четвертого отдела первой части первой книги «Азбуки». В этих упражнениях принята была система надстрочных букв. К. К. Сент-Илер, рассматривавший «Азбуку», не одобрил этой системы. Автор принял это во внимание в дальнейшей переработке этого отдела.

Но и эта новая редакция не удовлетворила Толстого. Оставив ее, он снова переработал всю азбуку от начала до конца, дав в результате третью редакцию. Рукописные материалы этой редакции сохранились в крайне разрозненном и отрывочном виде.

Для третьей редакции автор использовал многие материалы первых двух редакций, предварительно переработав их, и внес в нее много нового материала для чтения. Сюжеты и материалы для произведений, вошедших в «Новую азбуку», и произведений, предназначавшихся для последней, но не вошедших в нее, были взяты из разных источников: у Эзопа, Лафонтена, И. А. Крылова, И. И. Димитриева, В. И. Даля, братьев Гриммов, Хр. Шмидта, А. Ф. Погосского, Е. Гугеля, И. Паульсона, К. Д. Ушинского, из журнала «Звездочка», из русского и восточного эпоса, из французских и английских источников и др. Больше всего Толстой использовал Эзопа, взяв у него около шестидесяти басен. Немногие из этих басен им были переведены с подлинника на русский язык, а остальные творчески переработаны. Несколько басен и легендарных эпизодов, взятых из жизнеописания Эзопа, были переработаны в самостоятельные басни и рассказы. Другим источником, которым больше всего пользовался Толстой, были народные пословицы. В качестве материалов для чтения в первой части первой книги «Азбуки» изд. 1872 г. Толстой взял почти исключительно пословицы и небольшое число рассказов, написанных им на сюжеты пословиц. Теперь же, перерабатывая собственно азбуку, Толстой сильно сократил в ней число пословиц и около пятидесяти пословиц, помещенных в ней, развернул в небольшие рассказы.

В «Новую азбуку» совсем не вошли следующие рассказы, напечатанные в первой части «Азбуки» 1872 г.: «Была одна сильная собака...», «У одной барыни была собачонка...», «Один ученик просил книгу...», «Мужик сеял пашню...», «Один бедняк поехал в город...», «Волк унес ягненка...», «Один человек увидал во сне...», «На деревне умер мальчик...», «Летел жук и шумел...», «У богатого мужика расчесана борода лопатой...», «Мужик увидал, по реке плывет бревно...», «Мышь вскочила в узкий кувшин...», «К бедному мужику в дом пришел жалкий нищий...».

Материалы для чтения расположились в третьей редакции в «правильной постепенности» в смысле перехода от простого и легкого к сложному и трудному, чего не было в первой редакции. И в этом отношении «Новая азбука» определенно слагается из трех частей: первая часть, как говорит в предисловии сам Толстой, составлена из слов, не выходящих из двух слогов и шести букв. Во второй части употребляются слова, не выходящие из трех слогов, принимая и бъ и ль за слог, и только в последней, третьей, части поставлены слова четырех- и пятисложные.

«Азбука» в издании 1872 г. не имела предисловия. Этот пробел отметила критика. Теперь же, при переработке азбуки, он принял во внимание указания критики и снабдил «Новую азбуку» предисловием. В первой редакции предисловие было озаглавлено: «Азбука для всех способов преподавания грамоты» (см. рук. № 3). И в этом виде предисловие заключало в себе собственно предисловие и методическую статью. Затем Толстой основательно переработал первую редакцию и выделил из нее методическую часть в особую статью, озаглавив ее: «Как учить по слуховому способу». Таким образом, «Новая азбука» оказалась снабженной предисловием и статьей методического характера, помещенной, в виде послесловия, в конце книги.

X

Около 20 января 1875 г. Толстой кончил «Новую азбуку» и сдал в набор. Наборная рукопись не сохранилась.

Печатание производилось в Москве в типографии А. Торлецкого и М. Терихова. Наблюдение за печатанием и все хозяйственные дела, связанные с ним, взял на себя Н. М. Нагорнов, муж племянницы Толстого. Но Толстой, постоянно переписываясь с Нагорновым, был в курсе всех мелочей работы и всё время давал ему советы и указания. Все корректуры пересылались Толстому для окончательного просмотра и исправления.

25 или 26 января 1875 г. корректура первых страниц «Новой азбуки» была уже в руках автора, после просмотра которой он писал Нагорнову: «3-ю страницу надо переменить так, как подробно показано на обороте. Я просмотрел это, а это очень важно, как первое впечатление. Слова: Арбузъ и т. д. обыкновенным мелким шрифтом. Это только для учителя. Азбуку скорописью, всё равно какою, только бы не очень вычурно. Слова: слова начинающиеся и слова заключающие и т. д. — самым мелким шрифтом, петитом (кажется, так называется). Слова Баня и т. д. — тем самым шрифтом, если он поместится». На обороте листа дан материал для третьей страницы «Новой азбуки» и указаны способ и порядок его набора.[116] Эти пожелания Толстого были выполнены.

В первых числах февраля 1875 г. первый лист «Новой азбуки» был уже отпечатан.

Во второй половине февраля 1875 г. Толстой просмотрел верстку второй половины второго листа, сделал в ней ряд поправок и писал об этом Нагорнову.[117]

В конце февраля 1875 г. был сверстан и послан в Ясную Поляну первый лист второй части «Новой азбуки». Пагинацию этой части сделали особую. В письме к Нагорнову от конца февраля 1875 г. Толстой сделал указание, чтобы провели общую пагинацию для всей азбуки и, кроме того, сделал ряд поправок и указаний к набору и расположению материала.[118] Все эти указания были приняты во внимание.

Через несколько дней была получена и просмотрена Толстым верстка пятого листа, заключавшего в себе третью и последнюю часть «Новой азбуки». Весь шрифт этого листа показался Толстому слишком мелким. Не удовлетворило его и то, что вся эта часть была набрана не в рамке и не в два столбца, как две предыдущие части. Шрифт славянской азбуки он нашел «слишком вычурным». Но, опасаясь дальнейших издержек с набором и печатанием, Толстой примирился с этими недочетами. На 67-й странице он «замарал» несколько фраз и вместо них вставил ряд пословиц, из которых две последние просил Нагорнова набрать курсивом. Последовательность всех 24 рассказов и сказок, вошедших в 3-ю часть «Новой азбуки», изменил, обозначив это изменение цифрами. Заглавия рассказов и сказок просил набрать «небольшим, но толстым шрифтом, не тратя много места». В материале этой части была вставлена новая сказка «Три медведя», относительно набора которой Толстой в письме к Н. М. Нагорнову от 8 марта 1875 г. сделал такие указания: «В сказке «Три медведя», которую непременно вставить, написанное крупным, средним и мелким шрифтом так и набрать разными шрифтами. Самый крупный — как, в первом листе, только чернее, и самый мелкий — петитом». Сказка так и была набрана. В том же письме Толстой писал Нагорнову относительно ошибок, замеченных им в первом листе, который был уже отпечатан: «На 5 странице есть очень дурные 3 ошибки, именно дядҍ, тетҍ и Машҍ, вместо и, тогда как в этом отделе ҍ еще должно быть неизвестно. Будьте так добры, узнайте и напишите, что будет стоить наклейка. Если не дорого, то я заплачу за эту свою вину».[119]

Верстка пятого листа была исправлена по авторским указаниям. Толстой, повидимому, снова просмотрел все листы верстки и 16 марта 1875 г. с удовлетворением писал Нагорнову: «Дело, вижу с радостью, приближается к концу.... Все поправки, которые я сделал, предоставляю вам исполнить или не исполнить. С поправками этими будет лучше, но и так будет хорошо.... Вы мне не пишете, что будет стоить перепечатка 1-го листа? 2-й лист велите печатать поправив. Я боюсь, что пропустил ошибки. 3-й лист наверно печатать, исправив то, что я означил».[120]

В письме от 1—3? апреля 1875 г. Нагорнов просил указаний относительно заглавия азбуки и набора предисловия и методической статьи, на что Толстой отвечал ему: «Предисловие и как учить по слуховому способу» нельзя сократить и надо печатать на внутренней стороне первой половины обертки и на обеих сторонах 2-й половины, отделив одно от другого чертой и отставив.... Я думаю, что там, где говорится: ба—бе-а, ма—ме-а и т. д., лучше печатать так: ба=беа, ма=меа и т. д.»[121] Предисловие и статья были напечатаны так, как указывал Толстой. Раскладывание же слогов было напечатано так: Ma? — ме-а. Ну? — не-y. Относительно заглавия азбуки Толстой писал в том же письме: «Заглавие выберите сами, какое вам лучше нравится. Или так:

Детская Азбука графа Л. Н. Толстого, составленная так, что по ней можно обучать грамоте и по буквослагательным и по звуковым способам».

Или: Новая или Детская азбука графа Л. Н. Толстого, для обучения грамоте по всем существующим способам.

Или: Новая Азбука графа Л. Н. Толстого.

— и больше ничего.

Пожалуйста, посоветуйтесь с кем-нибудь или сами на свой вкус решите. Мне кажется, что второе хорошо, а последнее проще и лучше всего. — Подгоняйте, пожалуйста, проклятых чертей в типографии. Когда выйдет 1-я часть, пришлите мне 100 экз.».[122] Нагорнов остановился на последнем заглавии.

Толстой не сомневался в скором выходе «Новой азбуки». 10—13? апреля 1875 г. он писал Нагорнову: «Если вам не в труд, сообщите мне адресы всех редакторов главных газет и журналов, т. е. имена, отчества и фамилии, которым у меня приготовлены письма с приложением Азбуки».[123] Но печатание книги шло медленно. Эта затяжка сильно волновала и сердила Толстого. 28—30 апреля он писал Нагорнову: «Ужасно жалко, любезный Николай Михайлович, что наши труды по Азбуке.... пропадают даром. По тому, как идет дело, видно, что Азбука не выйдет до половины мая. Я не успею до отъезда в Самару сделать все нужные распоряжения, и Азбука сядет. Не выйдет же она потому, что после святой дело не подвинулось ни на шаг.... На всякий случай отвечаю на ваши вопросы. Виньетки к этому изданию не нужно. Обертка должна быть цвета самого дешевого — хоть белая».[124]

В ответ на это письмо Нагорнов писал Толстому 2 мая 1874 г.: «Письмо Ваше очень меня огорчило.... Относительно печатания Азбуки Вы немного ошибаетесь. Первый лист отпечатан после святой. Припомните, что, когда в Ясной Вы сами указали некоторые ошибки на 3 и 5 страницах 1-го листа, тогда он был оттиснут только в одном экземпляре. А я Вам привозил отпечатанными 2-ю половину 1-го листа и 1-ю половину 2-го. Третий лист перебирали 2 раза после святой. Теперь все три листа отпечатаны. Сегодня вечером один экземпляр будет препровожден к цензору, а во вторник (6 мая) по получении от него обратно представим 10 экземпляров в цензурный комитет. Следовательно, к пятнице, т. е. к 9-му всё будет готово. Завтра вышлю 1 экземпляр Азбуки».

5 мая 1875 г. Толстой отвечал Нагорнову: «Жду с нетерпением присылки, хотя и не понимаю, в каком положении следующие за 3-мя листы».[125] Очевидно, 2 мая 1875 г., когда Нагорнов писал свое письмо, последние листы были отпечатаны в ограниченном числе, чтобы составить только несколько экземпляров «Новой азбуки».

«Новая азбука» была разрешена цензурой 5 мая 1875 г. На последней (92) странице некоторых экземпляров книги было напечатано объявление: «Печатаются и в непродолжительном времени поступят в продажу по значительно удешевленной цене следующие после Азбуки Книги для чтения, рекомендованные для школ Ученым комитетом Министерства народного просвещения». Это объявление могло быть напечатано в первых числах мая, когда была разрешена цензурой «Новая азбука» и когда производилось еще печатание «Книг для чтения». На той же странице других экземпляров «Новой азбуки» имеется объявление такого рода: «Вышли и продаются во всех книжных магазинах Москвы и Петербурга следующие после Азбуки рекомендованные Ученым комитетом Министерства народного просвещения 4 русские книги для постепенного чтения графа Л. Н. Толстого». Это объявление могло появиться только после 19 июля 1875 г., когда были разрешены цензурой «Русские книги для чтения». Отсюда очевидно, что печатание «Новой азбуки», вышедшей в свет в количестве 50 000 экземпляров, растянулось по меньшей мере на три месяца.

Издание «Новой азбуки» вышло в двух видах: в одной и трех отдельных книжках. Последнего издания нет ни в одном крупном книгохранилище Москвы и Ленинграда. Не оказалось его и в яснополянской библиотеке. Но что такое издание было — на это имеются определенные указания в письмах Толстого. Так, в письме к Нагорнову от середины сентября 1875 г. он писал: «Пришлите мне, пожалуйста, 100 экземпляров Азбуки в 3-х книгах.... В земства посланы Азбуки в 3-х книжках или в одной? Надо было в 3-х книжках».[126] Кроме того, в объявлении, напечатанном на задней стороне обложки второго издания «Детства и отрочества», было сказано: «Азбука продается для домашнего употребления в одной, а для школ — в трех отдельных книгах. Цена 14 к.».

Тотчас по выходе «Новой азбуки» Н. М. Нагорнов, по просьбе Толстого, отправил один экземпляр книги М. Н. Каткову и другой в Ученый комитет Министерства народного просвещения на имя председателя его, А. И. Георгиевского, вместе с письмом Толстого такого содержания: «Прилагая при сем вновь составленную книгу, под заглавием Новая азбука, стоящую 14 к. и заключающую в себе три систематически разделенные по трудностям книги для чтения, русскую, славянскую азбуку, молитвы и руководство для учителя, граф Л. Н. Толстой покорно просит Ученый комитет Министерства народного просвещения рассмотреть эту книгу и одобрить или рекомендовать ее для употребления в школах, если он найдет ее того заслуживающею».[127] Одновременно с этим Толстой писал М. Н. Каткову, прося его поддержать его ходатайство перед А. И. Георгиевским.[128]

Ученый комитет поручил рассмотреть «Новую азбуку» А. Н. Майкову, который дал о ней такой отзыв: «Граф Толстой оказывает истинную услугу всем учащим и учащимся мастерски написанными.... рассказами, понятными для детей всякого состояния.... Кажется, не обинуясь можно сказать, что подобного материала для чтения не представляет ни одно из существующих руководств, а потому «Новую азбуку» Толстого со стороны Ученого комитета смело можно одобрить и рекомендовать для всех заведений, где обучение начинается с азбуки». Ученый комитет на заседании, состоявшемся 30 июня 1875 г., заслушав отчет А. Н. Майкова, согласился с его мнением («Журнал особого отдела Ученого комитета Министерства народного просвещения», 30 июня 1875 г., № 224).

«Новая азбука» была одобрена и рекомендована для школ. Печать встретила ее в общем очень сочувственно. Толстой пустил о ней широкую публикацию. Всё это способствовало быстрой распродаже издания. В 1876 г. «Новая азбука» вышла уже вторым изданием, в 1877 — третьим, в 1879 — четвертым, в 1880 — пятым и т. д. Всего при жизни Толстого она выдержала 28 изданий. Последнее издание вышло в 1910 г. в количестве 100 000 экземпляров. Пятое издание «Новой азбуки» Толстой, повидимому, предполагал выпустить, как и первое издание, в двух видах, но на этот раз в одной и в четырех отдельных книжках. По крайней мере в 1879 г., когда обсуждался вопрос об этом издании, Толстой писал Нагорнову: «Азбуке, по-моему, непременно надо прибавить цену. Я бы сделал так: Азбуку собственно продавал бы — 5 коп., а остальные три книжечки продавал бы под заглавием Первое чтение отдельно за 15 к.».[129] Выпустить «Новую азбуку» не в трех, а в четырех книжечках Толстой и Нагорнов предполагали еще в 1875 г. 1—3 апреля этого года Толстой, отвечая на письмо Нагорнова, писал ему: «Можно ли разделить 1-ю часть на две? До ъ и после ъ? Если бы так вышло, было бы еще лучше».[130] Тогда 1-я часть не была разбита на две части, и первое издание «Новой азбуки» вышло в трех отдельных книжках. Удалось ли выпустить в четырех отдельных книжках пятое издание «Новой азбуки» — не установлено. Это издание известно только в одной книжке. Цена его была повышена до 20 коп., как того хотел Толстой. Ученый комитет Министерства народного просвещения 12 августа 1880 г. хотя и одобрил новое издание «Новой азбуки» для школ на основании отзыва А. Н. Майкова, но нашел, что издание отличается «крайне дурной бумагой», и постановил предложить Толстому понизить стоимость книги до прежней цены, то есть до 14 коп. Но управляющий Министерством народного просвещения в своей резолюции от 2 сентября 1880 г. признал «неудобным заявлять требование о понижении цены книги, так как требование это выходит из пределов прав комитета» («Журналы особого отдела Ученого комитета Министерства народного просвещения», за 1880 г., №№ 409 и 410). Цена нового издания не была понижена.

Тексты изданий «Новой азбуки» после первого издания 1875 г. не исправлялись автором. Некоторые изменения вносились Н. М. Нагорновым, а с 1880 г. — С. А. Толстой. Часть изменений делалась по рекомендации Ученого комитета Министерства народного просвещения. Так, 26 июля 1891 г. С. А. Толстая записала в дневнике: «Поправляла весь день корректуру Азбуки. Ученый комитет не одобрил ее ввиду разных слов, как: вши, блохи, чорт, клоп и потому, что ошибки есть, и еще предлагал выкинуть рассказы: о лисе и блохах, о глупом мужике и другие, на что Левочка не согласился».[131] Упоминаемые здесь рассказы в дальнейших изданиях «Новой азбуки» были оставлены; слова же: блохи, вши были всюду заменены другими, и в таком виде «Новая азбука» печаталась до последнего издания (1910) включительно.

XI

В конце 1874 или в январе 1875 г., когда была закончена переработка собственно азбуки, Толстой взялся за переработку «Русских книг для чтения», составлявших вторую часть первой книги и первые части последних трех книг «Азбуки», а после переброшировки последней в 1874 г. образовавших книги вторую, четвертую, шестую и восьмую. Толстой прежде всего снял в этих книгах все жирные шрифты, которыми были отмечены в них основные правила правописания, главнейшие грамматические формы, пунктуация и буква «ѣ» в корнях слов. Этой грамматической части Толстой решил посвятить особый учебник, к писанию которого он приступил еще в апреле 1874 г. После выделения собственно азбуки в особую книгу в первой русской книге осталось мало материала для чтения, и поэтому Толстой увеличил ее объем, включив в нее двенадцать новых произведений. Произведения эти следующие: 1) «Старый дед и внучек»; 2) «Котенок»; 3) «Как тетушка рассказывала бабушке о том, как ей разбойник Емелька Пугачев дал гривенник»; 4) «Визирь Абдул»; 5) «Как вор сам себя выдал»; 6) «Ноша»; 7) «Косточка»; 8) «Два купца»; 9) «Сан-готардская собака»; 10) «Рассказ мужика о том, за что он старшего брата своего любит»; 11) «Как я в первый раз убил зайца»; 12) «Мальчик с пальчик».

Толстой намеревался включить в «Русские книги для чтения» ряд новых былин, и в ноябре 1874 г. он обратился к П. Д. Голохвастову с такой просьбой: «Составьте мне к новому изданию Азбуки сколько можете и хочете былин. Хоть бы краткого или главную часть Ильи, которая бы составляла отдельное».[132] Голохвастов, очевидно, не исполнил просьбы Толстого. За исключением вышеназванных двенадцати произведений, внесенных в первую книгу, состав всех четырех «Русских книг для чтения» остался без изменения. Шестьдесят два произведения в этих, книгах Толстой слегка переработал в стилистическом и отчасти смысловом отношении. Наиболее существенной переработке подверг он две статьи: «Гальванизм» и «Вредный воздух».

Неизвестно, когда Толстой закончил переработку книг для чтения и сдал их в набор. Но во всяком случае это не могло быть позднее марта 1875 г., так как эти книги в июле этого года были уже отпечатаны и вышли в свет, на что могло уйти около трех-четырех месяцев. Печатание книг производилось в типографии Риса. Все хозяйственные хлопоты, связанные с печатанием, взял на себя Н. М. Нагорнов, наблюдавший в это время за печатанием «Новой азбуки». Держать корректуры Толстой первоначально поручил неизвестному студенту, а затем эту работу взял на себя П. А. Бессонов, как это видно из письма Толстого к С. А. Толстой, в котором он писал: «Корректора вместо студента нашел чудесного — Бессонова».[133] П. А. Бессонов еще в 1872 г. предлагал Толстому свои услуги для правки корректур «Азбуки», но тогда он запоздал с своим предложением, так как «Азбука» уже печаталась под наблюдением H. Н. Страхова. Теперь Толстой воспользовался услугами П. А. Бессонова, поручив ему не только правку корректуры, но и наблюдение за печатанием книг. Сам он, занятый в это время «Новой азбукой», в печатании книг, повидимому, не принимал никакого участия. По крайней мере нет об этом никаких сведений.

«Русские книги для чтения» были разрешены цензурой 19 июля 1875 г. и через несколько дней вышли в свет — каждая в количестве 15000 экземпляров. Цена первой книги была назначена 6 коп., второй и третьей — по 8 коп. и четвертой — 10 коп. Толстой принял самые энергичные меры для широкой публикации книг. В конце августа 1875 г. он писал Нагорнову: «Сделали ли вы публикации? Сколько? На какую сумму? Считаете ли вы и знающие дело книгопродавцы нужным повторить? Если нужно, то сделайте пожалуйста — рублей до 200 можно на это истратить. Теперь, мне кажется, время самое нужное».[134] Через несколько дней он снова напомнил об этом Нагорнову.[135]

Объявления печатались в газетах и на обложках разных изданий сочинений Толстого. Благодаря этой широкой публикации и тому, что цена книг была низка, они пошли очень ходко. В течение первых двух месяцев они разошлись в количестве около 2000 экземпляров. К концу января 1876 г. всё издание, повидимому, было на исходе, так как Толстой писал тогда Нагорнову: «Для Книг для чтения взять бумаги и печатать».[136]

В 1876 г. вышло новое, третье, издание «Русских книг для чтения». При жизни Толстого первая и вторая «Русские книги для чтения» выдержали по 28 изданий, третья — 25 изданий и четвертая — 24 издания. Последнее издание первой книги вышло в 1909 г. в количестве 100 000 экземпляров, второй — в 1907 г. в количестве 10 000 экземпляров, третьей — в 1908 г. в количестве 40 000 экземпляров и четвертой — в 1908 г. в количестве 30 000 экземпляров. Первая и вторая «Русские книги для чтения» в 1909 г. были изданы в Симбирске в переводе на чувашский язык.

В выпуске и распродаже первого издания «Новой азбуки» и в распродаже второго издания «Русских книг для чтения» Толстой принимал самое активное участие. Но с выходом дальнейших изданий интерес его к этим книгам постепенно ослабевал. При выпуске пятого издания «Новой азбуки» в апреле или мае 1879 г. он высказал в письме к Н. М. Нагорнову свои соображения относительно плана и цены издания, но добавил при этом: «Это мой план, а если вы не согласны, то делайте, как знаете. Я за всё буду благодарен. Изменений делать никаких не буду. Количество экземпляров — решайте сами».[137] Только в 1885 г. Толстой держал корректуру четвертой «Русской книги для чтения», но это произошло совершенно случайно. С. А. Толстая уехала в Петербург. 21 ноября 1885 г. Толстой извещал ее: «Корректуры только одного листа 4-ой книги присылали».

Здесь шла речь о «Четвертой русской книге для чтения», как это видно из писем С. А. Толстой к Льву Николаевичу от 23 ноября того же года, в котором она, не получив еще письма Толстого, спрашивала его: «Пересылали ли вам корректуры 4-й книги для чтения?» Уезжая в Петербург, С. А. Толстая поручила держать корректуры дочери Т. Л. Толстой. Татьяна Львовна 22 ноября сообщила С. А. Толстой, что она днем 21 ноября была в концерте, и добавила при этом: «Вот я свои обязанности и прогуляла — корректуры папа сделал без меня, а сегодня вместе прочли». И 25 ноября 1885 г. Толстой извещал С. А. Толстую: «Нынче приносили корректуры 4-й книжки; я поправил и отослал. Кажется, скоро конец».[138]

Напечатав «Новую азбуку» и четыре «Русские книги для чтения», Толстой в конце 1875 г. приступил к переработке материалов на славянском языке, помещенных в четырех книгах «Азбуки» и после переброшировки последней в 1874 г. составивших четыре «Славянские книги для чтения» — III, V, VII и IX. Состав этих книг Толстой значительно изменил.

Приблизительно в первых числах января 1876 г. он закончил переработку «Славянских книг для чтения» и отправил их Н. М. Нагорнову, которому писал через некоторое время: «Славянские книги дать просмотреть славянисту».[139] Около середины марта того же года он снова писал ему: «За славянские книги цена та же, как и за русские, соответственно числу печатных листов, поэтому нужно прежде их учесть, сколько будет. Рис знает, как считать.... Да пускай он сделает смету славянских книг на 5000 экз.».[140] «Славянские книги для чтения» печатались в типографии Риса. Но когда началось это печатание, как оно протекало и под чьим наблюдением, об этом нет никаких сведений. Первые три книги были разрешены цензурой 20 декабря 1876 г., а четвертая — 17 марта 1877 г. На обложке всех книг помечено: «Второе исправленное и дополненное издание». Новых изданий «Славянских книг для чтения» не было ни при жизни Толстого, ни после его смерти.

Остальные две части: «Арифметика» и «Руководство для учителя», входившие в «Азбуку» и после переброшировки последней в 1874 г. составлявшие книги десятую, одиннадцатую и двенадцатую, остались непереработанными и при жизни Толстого не переиздавались. После его смерти «Руководство для учителя» было перепечатано И. И. Горбуновым-Посадовым и в журнале «Свободное воспитание» (1911—1912, № 12, стр. 3—38), а «Арифметика» вышла отдельным изданием под редакцией П. И. Бирюкова (изд. П. Д. Сытина, М. 1913).

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ

«ЧЕТВЕРТАЯ РУССКАЯ КНИГА ДЛЯ ЧТЕНИЯ»

«КАВКАЗСКИЙ ПЛЕННИК»

Стр. 305, строки 15—16.

Вместо: провожатые солдаты, а в середине едет народ печатается: провожатые солдаты. Спереди и сзади идут солдаты, а в средине едет народ (печатается по изданию 1875 г.; выпущено в издании 1885 г.).

Стр. 317, строки 4—6.

Вместо: Пришел мулла, сели рядком печатается: Пришел мулла, собрались старики, полотенцами повязали шапки, разулись, сели рядком (печатается по изданию 1875 г.; выпущено в издании 1885 г.).

ПРИМЕЧАНИЯ

«ЧЕТВЕРТАЯ РУССКАЯ КНИГА ДЛЯ ЧТЕНИЯ»

«Царь и рубашка»

Источник этой сказки неизвестен. В оглавлении указано, что она арабская. Сохранились автограф сказки без заглавия и копия с него неизвестной рукой с поправками Толстого (рук. №№ 4 и 30). Переписчик внес семь изменений в авторский текст. В трех местах Толстой восстановил свой прежний текст, а остальные вошли в печатную редакцию.

«Камыш и маслина»

Близкий к подлиннику перевод басни Эзопа «Трость и Олива». Сохранились автограф перевода и список неизвестной рукой с поправками Толстого (рук. №№ 4 и 30). В переработанном виде список, по сравнению с текстом автографа, представляет собой новую редакцию перевода.

Первая редакция печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 46.

В конце 1874 или в первой половине 1875 г. Толстой использовал печатную редакцию басни в качестве материала для разбора в своей грамматике.

«Волк и мужик»

1. Пересказ и местами переделка народной сказки «Волк, кобыла, собака, лиса и мужик» (ср. А. Н. Афанасьев, «Народные русские сказки», изд. 2-е, К. Солдатенкова и Н. Щепкина, вып. III, М. 1860, стр. 81—82). Толстой опустил некоторые эпические подробности и значительно расширил диалог, чем придал сказке более драматический характер. В этом отношении сказка в его переработке приближается более к индийской сказке на тот же сюжет: «О некотором человеке и змее», которая, без сомнения, была известна Толстому (ср. «Политические и нравоучительные басни Пильная, философа индийского, с французского переведены Борисом Волковым», СПб. 1762, стр. 199—204). Сохранился список рукой С. А. Толстой с поправками Толстого (рук. № 30). H. Н. Страховым вписаны в него три слова, очевидно, пропущенные С. А. Толстой: фраза «дом стерегла, кусаться»; после дополнения читается: «дом стерегла, лаяла и бросалась кусаться».

«Два товарища»

Вольный перевод басни Эзопа «Пешеходы и Медведь». Сохранились автограф перевода с заглавием «Два приятеля», и список неизвестной рукой с поправками Толстого (рук. №№ 4 и 30). Текст списка, по сравнению с текстом автографа, представляет новую редакцию перевода. С этого списка производился набор перевода басни.

Первая редакция басни печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 47.

«Прыжок»

Источник рассказа не установлен. Судя по пометам в оглавлении книги и на рукописи, рассказ переведен с английского и принадлежит американскому писателю. Сохранились список перевода рукой В. В. Нагорновой, сильно переработанный и сокращенный Толстым, и копия с него рукой С. А. Толстой с авторскими поправками (рук. №№ 4 и 30). С. А. Толстая при переписке внесла в авторский текст ряд изменений, большая часть которых вошла и в печатный текст.

«Дуб и орешник»

В оглавлении «Азбуки» не указан источник этой басни; в собрании же сочинений, изданном в 1873 г., Толстой включил ее в отдел: «Басни, переделанные с индейского, и подражания». Сохранился автограф басни и копия с него неизвестной рукой с небольшими исправлениями Толстого» (рук. №№ 4 и 30). Переписчик внес несколько мелких изменений в текст Толстого, большинство которых вошло и в печатный текст.

«Вредный воздух»

Содержанием статьи послужило действительное происшествие, о котором Толстой писал С. А. Толстой 10 августа 1864 г. (т. 83, стр. 43). Сохранились автограф рассказа без заглавия и список рукой С. А. Толстой (рук. №№ 4 и 30). Между автографом и списком была, очевидно, ещё рукопись, которая утеряна. По первоначальному тексту (в автографе) в колодезь спустился первым и погиб староста. За ним должна была спуститься скотница. Так начал рассказ Толстой, но оборвал и зачеркнул все это место:

Александр пошел к колодцу, привязал к веревке палку, сел на нее верхом и велел бабе за колесо спускать себя в колодезь. Колодезь был неглубокий — до воды в нем было 6 аршин, да воды стояло на аршин. Скотница была сильная баба, она потихоньку спускала старосту за колесо и всё спрашивала: довольно? или еще? Александр кричал оттуда: еще. Потом вдруг скотница почувствовала, что веревка ослабла; она окликнула старосту, но он не отвечал. Она взглянула в колодезь и увидела, что Александр лежит внизу колодца и не шевелится. Скотница стала кричать. Конюх прибежал на ее крик. Она стала просить конюха, чтоб он лез доставать старосту. Но конюх испугался и не хотел лезть, тогда скотница сказала: если не хочешь сам лезть, так

Вместо зачеркнутого Толстой написал другое начало и продолжил рассказ в плане, близком к печатному тексту, закончив рассказ сведениями о газах. В списке рассказ подвергся большой авторской правке. Конец рассказа Толстой зачеркнул, а содержание его использовал для статьи «Газы» (см. стр. 664). Вместо зачеркнутого написал новое окончание статьи:

Отчего делается дурной воздух из хорошего, когда соберутся много людей? Оттого, что люди, когда дышат, то забирают в себя хороший воздух и остается один дурной.

Когда люди дышат, то они делают то самое, что делают мыши, когда выедают мякоть из зерна и оставляют мякину.

Хоть и много останется мышееда-мякины, а всё из нее хлеба не сделаешь, так точно и хоть останется воздух там, где дюди выдышат его, да воздух уже этот не годится. И всё равно как в зерне каждом есть в мякине мука и сердцевина, так и в воздухе есть разные части — и хорошие, и дурные.

В таком виде рассказ был послан для набора. H. H. Страхов, просматривая список, внес несколько поправок в текст статьи и, кроме того, вычеркнул конец рассказа, начиная со слов: «и остается один дурной». Н. Н. Страхов закончил статью словами: «а выдыхают дурной».

Первый конец списка в переработанном виде, как первая редакция статьи «Газы», печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 55.

«Дурной воздух»

Перерабатывая для отдельного издания «Четвертую русскую книгу для чтения в 1875 г., Толстой воспользовался выпущенным Страховым в 1872 г. текстом рассказа «Вредный воздух» (см. выше), исправил его и включил отдельным рассказом под заглавием «Дурной воздух».

«Волк и ягненок»

Вольный перевод басни Эзопа «Волк и Барашек». Сохранился список перевода, написанный неизвестной рукой, с поправками Толстого (рук. № 30). С этого списка производился набор басни для «Азбуки» 1872 г. В конце 1874 или в первой половине 1875 г. Толстой использовал эту басню в качестве материала для разбора в своей грамматике.

«Удельный вес»

Сохранились автограф статьи без заглавия и копия неизвестной рукой (рук. №№ 4 и 30). Переписчик внес шестнадцать изменений в авторский текст. Толстой исправил по-своему многие изменения переписчика, но часть из них вошла в печатный текст.

«Лев, волк и лисица»

Вольный перевод басни Эзопа «Лев, Волк и Лисица». Сохранились автограф перевода и две последовательные копии рукой неизвестного и С. А. Толстой (рук. №№ 4 и 30). Первая копия подверглась большой авторской переработке. На второй — поправок нет; имеются лишь пометы Толстого и H. Н. Страхова для наборщиков. Со второй копии и производился набор басни.

В конце 1874 г. или в первой половине 1875 г. Толстой использовал печатный перевод этой басни, в несколько переработанном виде, в качестве материала для разбора в своей грамматике.

«Царское новое платье»

Переделка сказки X. Андерсена под тем же заглавием (см. «Полное собрание сказок Андерсена», вып. II, СПб. 1864, стр. 111—118). Сохранился автограф сказки с двумя поправками H. Н. Страхова и пометами Толстого и Страхова для наборщиков.

«Лисий хвост»

В оглавлении «Азбуки» не указан источник этой басни. В собрании же сочинений, изданном в 1873 г., Толстой включил ее в отдел: «Басни, переделанные с индейского, и подражания». Сохранился автограф басни и копия с него неизвестной рукой с поправками Толстого (рук. №№ 4 и 30). Переписчик изменил в восьми местах текст Толстого. С этими изменениями басня и была напечатана.

«Шелковичный червь»

В качестве материала для этой статьи Толстой использовал главы V—VIII книги Ф. Чижова «Письма о шелководстве» (СПб. 1853). Некоторые места статьи почти дословно совпадают с текстом «Писем». Тезисное изложение этих глав Толстой дал в двух вариантах, составивших начало рассказа «Золотоволосая царевна». Таким образом эти варианты явились как бы предварительным наброском настоящей статьи. Сохранился автограф статьи и копия с него рукой С. А. Толстой с поправками Толстого (рук. №№ 4 и 30). С. А. Толстая при переписке в одиннадцати местах изменила текст Толстого. Некоторые из этих изменений вошли и в печатный текст.

«Царь и слоны»

Сжатый перевод с французского индийской сказки «Les aveugles et l’éléphant du roi» («Слепые и слон короля») из сборника «Les avadânas contes et apalogues indiens», t. I, Paris 1859, стр. 47—50. Сохранились автограф сказки и копия (с ошибками) рукой С. А. Толстой с авторскими поправками (рук. №№ 4 и 30). С этой копии и производился набор рассказа.

«Охота пуще неволи»

С сентября по декабрь включительно 1871 г. Толстой был занят составлением собственно азбуки и первой книги для чтения. В это время он вряд ли мог взяться за рассказ «Охота пуще неволи», предназначавшийся для следующих книг «Азбуки». Однако уже 16 или 17 января 1872 г. Толстой писал H. Н. Страхову: «Будьте так добры, напишите мне, нужно ли вам в «Зарю» повесть или рассказ из «Азбуки», и если нужно, то я пришлю вам, и вы, если годится, — возьмете».[141] В этом письме несомненно речь идет об «Охоте пуще неволи», а не «Бог правду видит, да не скоро скажет», как напечатано в прим. 2 к тексту письма № 358 в т. 61. Это явствует из письма Страхова от 11 марта 1872 г., который в ответ на просьбу Толстого в письме от 3 марта освободить его от данного им обещания прислать в редакцию «Беседы» рассказ из «Азбуки» писал Толстому: «Нет, Лев Николаевич, покоритесь судьбе и пришлите ваш рассказ об охоте».[142] В марте рассказ не был закончен, так как вместо него в «Зарю» Толстой послал «Кавказского пленника». Не мог он быть закончен и в апреле, потому что до конца апреля Толстой был занят писанием рассказа «Бог правду видит». Таким образом, рассказ этот мог быть закончен Толстым в период с начала мая до середины августа 1872 г., когда была отправлена Страхову рукопись кн. IV «Азбуки», куда входил рассказ «Охота пуще неволи».

В основу рассказа лег эпизод из жизни самого Толстого. Эпизод этот, с его слов и слов других участников охоты, подробно описал в своих воспоминаниях А. А. Фет. Охота происходила в двадцатых числах декабря 1858 г. в окрестностях Вышнего Волочка. В ней, кроме Толстого, принимали участие брат его H. Н. Толстой, С. С. Громека, П. А. Фет и вожак Осташков. А. А. Фет рассказывает, что медведица «внезапно очутилась.... против Толстого, на которого стремительно помчалась. Спокойно прицелился Лев Николаевич, спустил курок, но, вероятно, промахнулся, так как в клубе дыма увидал перед собою набегающую массу, по которой выстрелил почти в упор и попал пулею в зев, где она завязла между зубами». Толстой «получил в грудь сильный толчок, от которого навзничь повалился на снег. Медведица с разбега проскочила через него.... Но в ту же минуту он увидал над головой что-то темное. Это была медведица, которая, мгновенно вернувшись назад, старалась прокусить череп ранившему ее охотнику. Лежащий навзничь, как связанный, в глубоком снегу Толстой мог оказывать только пассивное сопротивление, стараясь по возможности втягивать голову в плечи и подставлять лохматую шапку под зев животного. Быть может, вследствие таких инстинктивных приемов, зверь, промахнувшись зубами два раза, успел дать только одну значительную хватку, прорвав верхними зубами щеку под левым глазом и сорвав нижними всю левую половину кожи со лба. В эту минуту случившийся поблизости Осташков, с небольшой, как всегда, хворостинкой в руке, подбежал к медведице и, расставив руки, закричал свое обычное: «куда ты? куда ты?» Услыхав это восклицание, медведица бросилась прочь со всех ног....» («Мои воспоминания», ч. 1, М. 1890, стр. 226). Эта борьба с медведицей довольно точно воспроизведена в рассказе Толстого.

Первая запись с замыслом рассказа сделана на небольшом клочке, вслед за планом «Кавказского пленника»: «Медведь. Старик. Рассказ, как дрался медведь» (см. стр. 432). Как видно из этой записи, Толстой намеревался повести рассказ от лица старика, но осуществил свой замысел в иной форме — в форме рассказа от лица самого автора. Сохранился черновой автограф рассказа, озаглавленный «Медвежья охота» (рук. № 4). Текст автографа подвергался неоднократной переработке. Начало рассказа переправлялось четырежды.

Первое начало:

Перед рождеством мы в другой раз собрались на медвежью охоту. Нас было трое: Петр Нефедыч, старший брат мой и я. Медведь был обложен тот самый

Второе начало:

Первая охота наша была неудачна. Медведь прорвался через облаву. Брат мой стрелял в него и ранил; но медведь ушел. По следу медведя

Третье начало:

Когда я был молодой, я любил ездить на охоту за медведями. Мы ездили вдвоем с братом, а иногда втроем и вчетвером с приятелями. Мы жили в Москве, и у меня был знакомый мужик из ямской слободы Шатилова, его звали Архип. Архип жил в деревне в Новгородской губернии и ездил по округе, спрашивал у мужиков медвежьих следов. Когда какой-нибудь мужик знал, где лежит медведь, то Архип покупал у этого мужика медведя.

Четвертое начало:

Когда я был молодой, я любил ездить на охоту за медведями. Медведи летом ходят по лесам и полям....

Очевидно, что первые два начала рассказа были продолжением какого-то другого рассказа на ту же тему. Однако был ли написан этот первый рассказ, неизвестно. Возможно, что Толстой уже в процессе работы, перестроив план, сосредоточил главное внимание на второй охоте, чем и были вызваны переработки начала рассказа. Но отделывать рассказ в этой редакции, Толстой не стал, а написал его заново. Автограф этой редакции не сохранился, имеется список ее, написанный рукой С. А. Толстой. Текст списка Толстой сильно сократил и существенно переработал от начала до конца.

С этого переработанного списка и производился набор рассказа в «Азбуке». Печатный текст имеет семь разночтений с текстом списка. Одно из этих разночтений, наиболее существенное, внесено в печатный текст по желанию Толстого, который писал Н. Н. Страхову 22...25? августа 1872 г.: «Да в рассказе «Охота пуще неволи» есть слова «Ах ты сукин кот» — их надо изменить: «Ах ты баломутный».[143]

Первая редакция печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 52; там же печатается исключенный отрывок из второй редакции под тем же номером.

«Наседка и цыплята»

В оглавлении «Азбуки» не указан источник этой басни. В собрании же сочинений, изданном в 1873 г., Толстой включил ее в отдел: «Басни, переделанные с индейского, и подражания». Сохранились автограф басни и копия неизвестной рукой с авторскими поправками (рук. №№ 4 и 30). С этой переработанной копии и производился набор басни.

В конце 1874 или в первой половине 1875 г. Толстой использовал эту басню в качестве материала для разбора в своей грамматике.

«Газы. I»

Сохранился автограф статьи, озаглавленный: «Газы». Толстой включил автограф в состав наборной рукописи кн. IV «Азбуки». Однако Н. Н. Страхов изъял автограф из рукописи и сам написал третью редакцию статьи, озаглавив ее «Газы. I». В качестве материала для этой редакции он использовал изъятый автограф и конец статьи «Вредный воздух». О переработке этой статьи и статей о тепле Н. Н. Страхов сообщил Толстому, который писал ему в ответ 15 сентября 1872г.: «Насчет газов и тепла согласен и предоставляю делать, как вы хотите. В печати эти (даже те, которые вы оставили) статьи показались мне ужасно гадки».[144] С рукописи Страхова и производился набор статьи для «Азбуки».

«Газы. II»

Сохранился список статьи, написанный рукой С. А. Толстой. Толстой озаглавил список «Газы» и переделал в нем одну фразу. Н. Н. Страхов добавил к заглавию римскую цифру II и в ряде мест существенно переработал список.

«Лев, осел и лисица»

Близкий к подлиннику перевод басни Эзопа «Лев, Осел и Лисица». Сохранился только список перевода, написанный неизвестной рукой (рук. № 30). Поправок Толстого в нем нет; имеются лишь пометы для наборщиков рукой Толстого и Н. Н. Страхова.

«Старый тополь»

Рассказы «Старый тополь», «Черемуха» и «Как ходят деревья» написаны в один прием, автографы их не озаглавлены и отделены друг от друга небольшими горизонтальными чертами. Они представляли как бы отдельные главы одного рассказа. Потом Толстой переработал их и превратил в отдельные рассказы, дав каждому рассказу особый заголовок (см. рук. № 4). Автограф данного рассказа был переписан неизвестной рукой (рук. № 30). Переписчик допустил в одиннадцати местах изменения авторского текста. Почти все они вошли и в печатный текст. Толстой внес в список ряд мелких вставок и местами слегка переработал его стилистически.

«Черемуха»

Автограф рассказа — с большой переработкой и сокращениями. Вычеркнуто и заменено новым начало рассказа:

Черемуха хорошее дерево. Оно нужно мужику гнуть из него вязки. И ягоды его вкусны. А цвет и запах черемухи такие, что, если бы она не росла везде, верно б ее разводили в оранжереях и продавали за большие деньги. Но в саду черемуху приходится вырубать. Первое дело — она разрастается сильно и глушит, а второе — на ней и от нее паутина разводится и другие деревья портит. Я вырубал и черемуху.

В конце автографа зачеркнуто:

Тогда я не так жалел об этом дереве, но потом, после того, как я узнал, как ходит черемуха, я вспомнить без жалости не мог и теперь не могу об этом дереве.

Этот конец служил переходом к рассказу «Как ходят деревья». Автограф данного рассказа был переписан неизвестной рукой (рук. № 30). Переписчик внес шестнадцать изменений в авторский текст. Почти все они вошли и в печатный текст. Толстой, исправляя рукопись, внес небольшое число поправок в первую половину и основательно переработал остальную часть рукописи.

«Как ходят деревья»

Этот рассказ связан с рассказом «Черемуха», являясь как бы его продолжением. Автограф рассказа без заглавия. С него была снята копия неизвестной рукой (рук. № 30). Переписчик внес в авторский текст около двадцати изменений, большинство которых вошло и в печатный текст. Исправляя копию, Толстой исключил конец рассказа.

Исключенный автором текст печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 54.

«Дергач и его самка»

В оглавлении «Азбуки» не указан источник этой басни. В собрании же сочинений, изданном в 1873 г., Толстой включил ее в отдел: «Басни, переделанные с индейского, и подражания». Сохранились автограф басни без заглавия и копия неизвестной рукой с поправками Толстого (рук. №№ 4 и 30). Переписчик внес ряд изменений в авторский текст, большинство которых вошло и в печатный текст.

В конце 1874 или в первой половине 1875 г. Толстой использовал эту басню в качестве материала для разбора в своей грамматике.

«Как делают воздушные шары»

Материалом для статьи послужила статья Вал. Висковатова «Воздушные шары», помещенная в журнале «Детское чтение» (1870, т. III, стр. 307—319). Сохранился список статьи, написанный рукой С. А. Толстой. Список статьи сплошь покрыт переработками текста, произведенными рукой Толстого, а после него рукой Н. Н. Страхова.

«Рассказ аэронавта»

Небольшая переработка рассказа Кокевеля и Глейтера о путешествии на воздушном шаре в 1851 г., приведенного в статье Вал. Висковатова «Воздушные шары» («Детское чтение» 1870, т. III, стр. 307—319). Сохранился список рассказа, написанный рукой С. А. Толстой без авторских поправок.

«Корова и козел»

В оглавлении «Азбуки» источник басни не указан, В собрании же сочинений, изданном в 1873 г., Толстой включил ее в отдел: «Басни, переделанные с индейского, и подражания». Сохранились автограф басни без заглавия и список С. А. Толстой с большими исправлениями Толстого (рук. №№ 4 и 30). Тексту автографа предпосланы темы: «Козел доиться пришел», «Овсянка и перепел», «Дубок и куст», «Мышатник и кошка», «Мужик, повязанный платком», «Змея и дергач» и «На покосе». На первую тему написана данная басня. На вторую, третью и четвертую темы написаны басни под заглавиями: «Дергач и его самка», «Дуб и орешник» и «Кошка и мышатник ястреб». Остальные три темы остались неразработанными. Вслед за басней «Дергач и его самка», на том же листе, Толстой начал было рассказ, очевидно, на тему «На покосе», но написал два слова: «Мужик на покосе» и зачеркнул их.

Текст списка, по сравнению с текстом автографа, представляет новую редакцию перевода басни. С этого списка и производился набор басни. Текст первой редакции басни печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 48. В конце 1874 г. или в первой половине 1875 г. Толстой несколько переработал эту басню и включил ее, в качестве материала для разбора, в свою грамматику.

«Ворон и воронята»

Источник этой легенды не установлен. Судя по пометам в оглавлении книги и на рукописи, происхождение ее литовское. Сохранились автограф без заглавия и копия неизвестной рукой с поправками Толстого и Н. Н. Страхова. Переписчик внес четырнадцать изменений в авторский текст. Семь из них Толстой исправил по-своему, остальные вошли в печатный текст.

«Солнце — тепло»

Сохранился список статьи, написанный рукой С. А. Толстой. В первой половине списка Толстой сделал несколько поправок; вторую же половину списка почти полностью перечеркнул и на полях и в конце листа записал новую редакцию этой части. Этот новый текст был переписан Н. Н. Страховым, который при переписке восстановил три строки зачеркнутого текста и несколько переработал незачеркнутый текст Толстого в конце первой половины списка. С этого списка и производился набор статьи.

«Отчего зло на свете»

Вольный перевод с французского индийской сказки: «Le religieux, la colombe, le corbeau, le serpent venimeux et le cerf» («Монах, голубь, ворон, ядовитая змея и олень») из сборника «Les avadânas contes et apologues indiens», t. I, Paris 1859, стр. 37—40). Сохранилось два автографа и список рукой С. А. Толстой без авторских поправок, но с пометами для наборщиков (рук. №№ 4 и 30). Первый автограф без заглавия, второй первоначально был озаглавлен: «Отчего бывает самое большое зло на свете», затем: «Отчего бывает больше зла на свете» и, наконец, «Отчего зло бывает на свете». Текст списка, по сравнению с текстами автографов, представляет собою новую расширенную редакцию перевода и был, очевидно, переписан с несохранившегося автографа. С этого списка и производился набор сказки.

Текст первого автографа печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 51.

«Гальванизм»

Сохранился список статьи, написанный до слов: «Вольта и подумал», рукой С. А. Толстой, а далее неизвестной рукой. Толстой сделал в списке ряд мелких исправлений и вычеркнул последний абзац:

Гальвани нечаянно, по лягушкам, нашел силу электричества в соединении металлов, но ошибся и не умел понять, — отчего была эта сила. Вольта поправил его ошибку и настолько понял, в чем дело, что силу эту уже выучились употреблять на пользу.

С этого списка и производился набор статьи.

«Мужик и водяной»

Вольный перевод басни Эзопа «Дровосек и Меркурий». Сохранился автограф перевода, который был первоначально озаглавлен «Плотник и морской царь», а затем «Плотник и водяной», и список неизвестной рукой с поправками Толстого. Текст списка, по сравнению с текстом автографа, представляет новую редакцию перевода. С этого списка и производился набор басни.

Текст первой редакции перевода печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 49.

«Ворон и лисица»

Вольный перевод басни Эзопа «Ворон и Лисица». Сохранились автограф перевода без заглавия и список рукой С. А. Толстой без авторских поправок, но с пометами для наборщиков (рук. №№ 4 и 30). Текст списка, по сравнению с текстом автографа, представляет новую редакцию перевода. С этого списка производился набор басни.

Текст первой редакции перевода печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 50.

«Кавказский пленник»

В основу начала рассказа, до захвата в плен Жилина, лег известный эпизод из кавказской военной жизни самого Л. Н. Толстого. Это — нападение 13 июня 1853 г. чеченцев на пятерых русских офицеров, в том числе Толстого, отделившихся от «оказии». Эпизод этот описан в воспоминаниях В. П. Полторацкого («Исторический вестник» 1893, № 6, стр. 672) и в «Воспоминаниях о гр. Л. Н. Толстом» С. А. Берса (Смоленск 1894, стр. 9). В остальной части могли быть использованы в качестве материала воспоминания полковника кирасирского полка барона Ф. Ф. Торнау, посланного в 1834—1836 гг. в Абхазию для тайного обследования горских аулов и попавшего в плен к горцам, а также и рассказ «Кавказский пленник», напечатанный за подписью «H. М.» в «Библиотеке для чтения» (1838, т. XXXI, стр. 17—52).[145]

Дата написания «Кавказского пленника» определяется довольно точно. 11 марта 1872 г. Страхов, отвечая Толстому на его просьбу освободить его от данного им обещания написать рассказ для журнала «Заря», пишет, что издатель «Зари», Кашпирев возражает против этого. Страхов добавляет: «Покоритесь судьбе и пришлите ваш рассказ об охоте».[146] Очевидно, лишь после получения этого письма Толстой принялся писать рассказ для «Зари». А 22 марта 1872 года Толстой уже сообщал Страхову: «Для «Зари» я написал совсем новую статью в «Азбуку» — Кавказский пленник, и пришлю не позже, как через неделю».[147] Через три дня, 25 марта, он добавил в конце того же письма: «Письмо это пролежало три дня, я кончил статейку и посылаю ее завтра». Следовательно, рассказ был написан между 11 и 25 марта 1872 г.

Рассказ «Кавказский пленник» был напечатан в № 2 «Зари» за 1872 г.

В рукописных материалах имеется план конца «Кавказского пленника», набросанный Толстым в ряду других тем (см. стр. 432). Трудно сказать определенно, когда этот план был написан. Скорее всего он был набросан уже в процессе писания рассказа. План остался неиспользованным.

Толстой иначе закончил рассказ. Автограф «Кавказского пленника» не сохранился. Имеется список его, написанный С. А. Толстой с большими авторскими исправлениями. В конце списка собственноручная подпись: «Граф Л. Н. Толстой». С этого списка производился набор в журнале «Заря» (рук. № 18). Кроме того, сохранилась вырезка из «Зари» с текстом этого рассказа. С этой вырезки производился вторичный набор «Кавказского пленника». Печатный текст имеет двенадцать разночтений с текстом вырезки.

Выдержки из первой редакции рассказа по списку С. А. Толстой печатаются в отделе вариантов «Азбуки» под № 53.

Во всех изданиях «Русских книг для чтения», которые выходили в семидесятых годах и в которых принимал участие Толстой, «Кавказский пленник» перепечатывался с немногими несущественными изменениями текста. В 1885 г. «Кавказский пленник» вышел отдельной брошюрой в издании «Посредника». Издание снабжено было двумя иллюстрациями, помещенными на первой и последней страницах обложки. Текст рассказа в этом издании был несколько сокращен и местах в шестидесяти слегка изменен стилистически. 31 января 1885 г., перед печатанием рассказа, В. Г. Чертков писал Толстому, убеждая его изменить два места.[148] 5—6 февраля 1885 г. Толстой ответил Черткову: «На исключение тех мест, о которых вы писали, я очень радостно согласен и благодарен. Только сделайте сами».[149]

В 1885 г. Сытин предполагал в ряду других рассказов Толстого выпустить и «Кавказского пленника» в издании с более крупной печатью и с большим числом рисунков. 17 октября 1885 г. Толстой прислал В. Г. Черткову по его просьбе для этого издания более подробное заглавие «Кавказского пленника»: «Кавказский пленник, или история о том, как был в плену и бежал из плена русский офицер». Но под этим заглавием рассказ не появлялся в печати (см. прим. к рассказу: «Бог правду видит», стр. 654—656).

«Кавказский пленник» в этом переработанном виде перепечатывался без изменений во всех последующих изданиях «Посредника». Но в «Русских книгах для чтения» и в собраниях сочинений Толстого, издававшихся С. А. Толстой, рассказ этот продолжал печататься в редакции 1872 г.

«Микула Селянинович»

Сохранилось шесть незаконченных и шесть законченных вариантов этой былины (см. «Описание рукописей», № 6).

Все эти варианты являются сокращением и переработкой в стилистическом и отчасти в смысловом и композиционном отношении былины «О Вольге Святославиче», помещенной в собрании былин П. Н. Рыбникова под цифрой 3 («Песни, собранные П. Н. Рыбниковым», ч. I, М. 1861, стр. 17—22). Очень немногое Толстой заимствовал из двух других былин о Вольге, помеченных у П. Н. Рыбникова под цифрами 4 и 5 (стр. 22—26). Им были опущены в третьей былине первые двадцать два стиха, где говорится о рождении и воспитании Вольги и о получении им трех городов.

Все варианты начинаются с поездки Вольги, как начинается пятая былина. Рассказ Микулы о поездке в город и столкновении на пути с мужиками-разбойниками также опущен.

Незаконченные варианты:

Первый вариант обрывается на встрече Вольги с Микулой. В начале варианта указана цель поездки Вольги («за получкой»), как в третьей былине у Рыбникова. Вольга поименован Всеславичем, как в пятой былине. Размер: восемь слогов в стихе.

Второй вариант заканчивается ответом Микулы на приветствие Вольги. Цель поездки Вольги в этом варианте, как и в остальных четырех незаконченных вариантах, не указана. Размер: одиннадцать слогов в стихе.

Третий вариант обрывается на ответе Микулы на приветствие Вольги. Размер: одиннадцать слогов в стихе.

Четвертый вариант обрывается на приглашении Вольгой Микулы поехать с ним «во товарищах». Размер: девять слогов в стихе.

Пятый вариант обрывается на обращении Вольги к Микуле с приветствием. Написан строфами. В строфе по четыре стиха; но в двух строфах число стихов не выдержано: размер первой строфы — девять слогов, а второй — одиннадцать — двенадцать слогов. Печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 56.

Шестой вариант состоит из девяти стихов и обрывается на поездке Вольги к пахарю. Размер: одиннадцать слогов в стихе.

Законченные варианты:

Первый вариант представляет собой сокращение и существенную переработку в композиционном отношении былины о Вольге, помещенной в собрании П. Н. Рыбникова под № 3. В последней Вольга приглашает Микулу поехать с ним «во товарищах»; вслед за этим идет история с сошкой, затем поездка и, наконец, разговор Вольги с Микулой о лошади последнего и вопрос Вольги об имени и отчестве Микулы. В варианте же, как в былине под № 5, Вольга приглашает Микулу поехать с ним к Киеву. За этим приглашением следует описание поездки и разговор о лошади Микулы, после которого Вольга вторично предлагает Микуле: «А приедем, мужик, со мной в Киев град, оставайся со мной ты в товарищах». После этого идет история с сошкой и вопрос Вольги об имени и отчестве Микулы. Размер: одиннадцать слогов в стихе.

Второй вариант по содержанию и построению одинаков с первым законченным вариантом. Размер стихов тот же, что и в первом варианте. Печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 56.

Третий вариант является сокращением и стилистической и местами смысловой переработкой былины о Вольге, помещенной в собрании П. Н. Рыбникова под № 3. Композиционное построение его одинаково с подлинником. Размер: одиннадцать слогов в стихе.

Четвертый вариант по содержанию и построению одинаков с третьим вариантом. Размер: девять — одиннадцать слогов в стихе. Печатается в отделе вариантов «Азбуки» под № 56.

Пятый вариант по построению одинаков с первым и вторым законченными вариантами.

Шестой вариант композиционно построен так же, как третий и четвертый законченные варианты. С этого варианта была списана копия неизвестной рукой, которую Толстой слегка переработал (рук. № 30) и с которой и производился набор былины.

ПРЕДИСЛОВИЕ
К ДВАДЦАТЬ ПЕРВОМУ И ДВАДЦАТЬ ВТОРОМУ
ТОМАМ

Л. Н. Толстой был не только гениальным писателем, непревзойденным мастером художественного слова, но и выдающимся педагогом.

Одной из важнейших задач своей жизни Л. Н. Толстой считал образование всего народа.

«Я хочу образования для народа, — писал Толстой, — только для того, чтобы спасти тех тонущих там Пушкиных, Остроградских, Филаретов, Ломоносовых. А они кишат в каждой школе».[150]

Этим и объясняется то большое значение, которое придавал Толстой своей педагогической деятельности.

«Вы знаете, что такое была для меня школа с тех пор, как я открыл ее, это была вся моя жизнь», — писал Толстой в своем письме к А. А. Толстой 7 августа 1862 года.[151]

Это же стремление служить всемерно народу руководило Толстым в его работе над «Азбукой». Он связывал с «Азбукой» большие надежды, считая ее создание своим вкладом в великое дело просвещения народа. «Гордые мечты мои об этой азбуке вот какие: по этой азбуке будут учиться два поколения русских всех детей от царских до мужицких и первые впечатления поэтические получат из нее, и что, написав эту Азбуку, мне можно будет спокойно умереть».[152]

«Цель книги, — писал Толстой об «Азбуке», — служить руководством при обучении чтению, письму, грамматике, славянскому языку и арифметике для русских учеников всех возрастов и сословий и представить ряд хороших статей, написанных хорошим языком».[153]

«Азбука», созданная Толстым, явилась результатом многих лет его экспериментально-педагогического труда в народной школе. Вместе с тем «Азбука» свидетельствует о напряженных научно-педагогических и методических исканиях Толстого в решении вопроса, чему и как учить детей.

В 60—70-е годы уровень учебной литературы для начальной школы был еще очень не высок. Занимаясь как учитель в 60-е годы в созданной им Яснополянской школе, Толстой столкнулся с почти полным отсутствием книг и пособий, пригодных для народных сельских школ.

Критически оценивая современную ему учебную и детскую литературу, Толстой считал основным ее недостатком оторванность от народа, его нужд и образа жизни. В своей статье «Об общественной деятельности на поприще народного образования», помещенной в издаваемом им в 1862 году педагогическом журнале «Ясная Поляна», Толстой резко критиковал опубликованный Комитетом грамотности рекомендательный список книг для народных школ. В этой статье он указывал, что написанные для детей книги дают им «мнимые знания», далекие от науки. Эти знания, с его точки зрения, настолько малы и ограниченны, а само содержание книг настолько плохо, что они являются скорее вредными, чем полезными.

В своих педагогических статьях 60-х годов, опубликованных в журнале «Ясная Поляна», Толстой указал на отсутствие такой литературы, которая дала бы возможность приобщить детей к народному языку, а через него, через язык сказок, пословиц и песен, к литературному языку. Существовавшую литературу, адресованную школам и народу, Толстой считал не народной.

«Одни — просто плохие сочинения, написанные плохим литературным языком и не находящие читателей в обыкновенной публике, а потому посвященные народу; другие — еще более плохие сочинения, написанные каким-то не русским, а вновь изобретенным, будто народным, языком... третьи — переделки с иностранных, назначенных для народа, но не народных книг».[154]

Наиболее понятными для народа и близкими его вкусу Толстой считал книги, написанные не для народа, а вышедшие из самых народных недр, как то: сказки, пословицы, сборники песен, легенд, стихов, загадок. Толстой подчеркивал, что «нельзя поверить, не испытав этого, с какою постоянной новой охотой читаются все без исключения подобного рода книги — даже «Сказания русского народа», былины и песенники, пословицы Снегирева, летописи и все без исключения памятники древней литературы».

«Я заметил, — пишет Толстой, — что дети имеют более охоты, чем взрослые, к чтению такого рода книг; они перечитывают их по нескольку раз, заучивают наизусть, с наслаждением уносят на дом и в играх и разговорах дают друг другу прозвища из древних былин и песен».[155]

В период своей педагогической деятельности в Яснополянской школе в 1862 году Толстой впервые вплотную подошел к созданию литературы для детей школьного возраста. С этой целью он стал издавать как приложение к журналу «Ясная Поляна» книжки для детей. В мартовской книжке журнала «Ясная Поляна» к заглавию «Сочинения крестьянских детей» сделано следующее подстрочное примечание: «С настоящей книжки мы начинаем новый отдел — сочинения учеников. По нашим опытам такого рода сочинения читаются весьма охотно. Сочинения эти иногда вовсе не поправлены, иногда с небольшими исправлениями орфографических ошибок».[156]

К составлению книжек для чтения Толстым были привлечены ученики Яснополянской школы (В. Морозов, И. Макаров, Е. Чернов, В. Румянцев, Соколов и др.), учителя школ Крапивенского уезда Тульской губернии, работавшие под руководством Толстого, а также некоторые писатели (Глеб и Николай Успенские, А. С. Суворин и др.).

Яснополянская школа, как указывает один из современников — С. Протопопов, стоящая в центре «педагогического улья» двадцати трех сельских школ, созданных Толстым в Крапивенском уезде Тульской губернии, явилась своеобразной литературно-педагогической лабораторией, «питомником народных поэтов и писателей».[157] Здесь под руководством Л. Н. Толстого из сочинений учащихся создавались такие произведения, как «Ложкой кормит, а стеблем глаз колет», «Солдаткино житье» и др. Учителя и ученики участвовали также в собирании произведений устного народного творчества в деревнях Крапивенского уезда Тульской губернии (Ломинцеве, Колпне, Крыльцове, Ясенках, Бабурине). Собранные сказки были потом изданы специальным сборником («Народные сказки, собранные сельскими учителями», Москва, 1863). Написанные учениками рассказы читались детям. Мнение детей о книгах являлось для писателя критерием доступности и пригодности их для детского чтения. Тринадцать произведений (из тридцати шести, не считая загадок), напечатанных в журнале «Ясная Поляна», были написаны крестьянскими детьми. Впервые в истории публиковались в печати незатейливые, но глубоко поэтические произведения детей простого народа.

Высокую оценку художественной стороне книг для чтения (приложения к журналу «Ясная Поляна») дал Н. Г. Чернышевский: «Лучшая часть «Ясной Поляны», — писал он, — издающиеся при ней маленькие книжки для простонародного чтения, и хороша в них собственно та сторона, для выполнения которой не нужно иметь и убеждений в мыслях, а достаточно иметь некоторую личную опытность и некоторый талант: хорошо в них изложение. Оно совершенно просто; язык безыскусствен и понятен».[158]

Деятельность Толстого среди народа, а главным образом повседневное общение с крестьянами и их детьми, изучение их быта, наблюдение за их жизнью, трудом, за детскими играми и забавами, за их речью — все это дало писателю возможность накопить богатейший материал для детских рассказов.

Педагогическая деятельность Л. Н. Толстого в 60-е годы (его занятия в Яснополянской школе в качестве учителя, издание педагогического журнала «Ясная Поляна» с приложением книжек для чтения, методический опыт и эксперименты в процессе преподавания, изучение педагогической литературы и учебников) была предпосылкой к созданию им в 70-х годах замечательных учебников для народных школ («Азбуки», «Новой азбуки», «Книг для чтения» и «Арифметики»). Опыт преподавания привел Толстого в 1862 году к выводу, что так называемая слуховая «метода, состоящая в том, чтобы выучивать буквы, называя их бе, ве, ге, ме, ле, се, фе и т. д., и потом складывать на слух, откидывая ненужную гласную е, и наоборот, представляет тоже свои выгоды и невыгоды».[159] Чтение механическое, по мысли Толстого, «составляет часть преподавания языка». Задача же преподавания языка состоит «в руководстве учеников к пониманию содержания книг, написанных литературным языком». Приобщая детей к народному творчеству: сказкам, былинам, песням, пословицам, загадкам, Толстой исходил из того, что «для того, чтобы дети выучились читать, им надо было полюбить чтение, а для того чтобы полюбить чтение, нужно было, чтобы читанное было понятно и занимательно»[160], то есть близкое, понятное детям, подлинно народное.

В практике Яснополянской школы «писание, — как указывает Толстой, — велось следующим образом: ученики выучивались одновременно узнавать и чертить буквы, складывать и писать слова, понимать прочитанное и писать... Тут и чтение, и выговор, и писанье, и грамматика».[161]

В процессе преподавания Толстой установил, что грамматика для учеников скучна и они на уроках ее не проявляют интереса. С целью привлечения внимания и возбуждения интереса к занятиям по грамматике Толстой и учителя, работающие под его руководством, делали различные попытки сделать это преподавание занимательным, но не достигли цели. Толстой пишет: «Пробовал я в последнее время во втором классе упражнение своего изобретения... Не называя частей речи предложения, я заставлял их писать что-нибудь, иногда задавая предмет, т. е. подлежащее, и вопросами заставляя их расширять предложение, вставляя определения, новые сказуемые, подлежащие, обстоятельства и дополнения. «Волки бегают». Когда? где? как? какие волки бегают? кто еще бегают? бегают и еще что делают?»[162] Однако Толстой убедился в несостоятельности своего «изобретения» на практике. Он пришел к выводу, что «никак не отдает без борьбы человек и ребенок свое живое слово на механическое разложение и уродование. Есть какое-то чувство самосохранения в этом живом слове. Ежели должно ему развиваться, то оно стремится развиваться самостоятельно и сообразно только со всеми жизненными условиями. Только что вы хотите поймать это слово, завинтить его в верстак, обтесать и дать ему нужные, по вашему мнению, украшения, как это слово, с живою мыслью и содержанием, сжалось, спряталось, и у вас в руках остается одна шелуха, над которой вы можете делать свои ухищрения, не вредя и не принося пользы тому слову, которое вы хотели образовывать».[163]

Придя к такому выводу, Толстой решил сосредоточить ознакомление детей с грамматическими правилами в процессе чтения и письма, а не путем последовательного изучения грамматики как самостоятельного предмета школьного преподавания.

Эта точка зрения Толстого определенно отразилась и в его первой «Азбуке», и в «Книгах для чтения», и в общих замечаниях для учителя.

Писание сочинений «из головы» составляло «любимое занятие» учеников Яснополянской школы. Этот вид занятий широко рекомендовал Толстой и в «Азбуке».

«При прохождении каждого отдела необходимо одновременно с чтением упражнять ученика в писании сочинений из головы на заданную тему (лучше всего задавать описания занимательных событий, которых ученик был свидетелем) и в передаче письменно того, что прочел».

Эти указания Толстого учителю в «Азбуке» 1872 года созвучны с практикой Яснополянской школы, описанной им в 1862 году в статьях «Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы» («Ясная Поляна», 1862). Толстой писал тогда: «В первом классе мы попробовали сочинения на заданные темы. Первые темы, которые самым естественным путем пришли нам в голову, были описания простых предметов, как то: хлеба, избы, дерева и т. д.; но, к крайнему удивлению нашему, требования эти довели учеников почти до слез, и, несмотря на помощь учителя... они решительно отказывались писать на темы такого рода... Мы попробовали, — указывает далее Толстой, — задать описание каких-нибудь событий, и все обрадовались, как будто им сделали подарок. Столь любимое в школах описание так называемых простых предметов: свиньи, горшка, стола оказалось без сравнения труднее, чем целые, из воспоминаний взятые рассказы».[164]

Эта же мысль красной нитью проходит и в статье Толстого, обобщающей опыт писания сочинений учениками в Яснополянской школе, «Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?»[165]

Выводы, сделанные Толстым в вопросе о школьных сочинениях, легли в основу преподавания и остальных предметов. Он считал, что «одна и та же ошибка повторилась при этом, как и во всех других предметах преподавания: учителю кажется легким самое простое и общее, а для ученика только сложное и живое кажется легким. Все учебники естественных наук начинаются с общих законов, учебники языка — с определений, истории — с разделений на периоды, даже геометрия — с определения понятия пространства и математической точки».[166]

Исходя из этого положения, а также на основании опыта преподавания в области истории, Толстой приходит к заключению, которое в дальнейшем сказалось и на «Азбуке» 1872 года. В статье 1862 года «Яснополянская школа за ноябрь и декабрь месяцы» Толстой указывал, что «для преподавания истории необходимо предварительное развитие в детях исторического интереса... Исторический интерес, — по его мнению, — большею частию является после интереса художественного».[167] Так именно строил Л. Н. Толстой свои уроки — рассказы по отечественной истории (о Куликовской битве, Крымской кампании, войне 1812 года и др.). Эти высокохудожественные, яркие рассказы приковывали внимание учеников, возбуждали в них интерес к истории, «народное чувство», то есть чувство любви к своей родине.

Толстой утверждал, «что для ребенка, вообще для учащегося и не начинавшего жить, интереса исторического, т. е. не говоря уже об общечеловеческом, не существует. Есть только интерес художественный». Исходя из этого в школьном преподавании, указывает Толстой, «для того чтобы сделать историю популярною, нужно не внешность художественную, а нужно олицетворять исторические явления, как это делает иногда предание, иногда сама жизнь, иногда великие мыслители и художники».[168]

На подобных же принципах Толстой считает необходимым строить и преподавание географии. Практический опыт преподавания географии в Яснополянской школе, так же как и опыт преподавания истории, привел его к выводу, что «для изучения географии должен быть возбужден географический интерес. Географический же интерес, по моим наблюдениям и опыту, — пишет Толстой, — возбуждается или знаниями естественных наук, или путешествиями...»[169]

Исходя из этого положения, Толстой ввел в учебный план Яснополянской школы «беседы из естественных наук», широко практиковал демонстрацию опытов, открыл краеведческий музей в школе, устраивал прогулки в лес, в поле, на реку, в сад, также проводил с учениками интересные беседы на географические темы («сведения о флоре, фауне, геологическом строении земли» и т. п.).

Толстой в 60-е годы писал: «У меня есть целый мир знаний математических, естественных, языка и поэзии, передать которые у меня недостает времени, есть бесчисленное количество вопросов из явлений окружающей меня жизни, на которые ученики требуют ответа...» Исходя из этого, Толстой решил содержание созданных им учебных пособий построить как хрестоматию, по принципу элементарной энциклопедии, которая могла бы ответить на встающие перед учащимися многочисленные вопросы в художественно занимательной форме и в то же время давала бы некоторые знания, которые можно применить учащимся практически в своем быту.

Следует отметить, что одним из непременных предметов преподавания и воспитания, по мнению Толстого, была так называемая «священная история». Как известно, Л. Н. Толстой высоко ценил поэтические и художественные достоинства некоторых библейских рассказов, придавая им и воспитательное значение, и потому включил их в «Азбуку».

Восстав против принятых образцов учебных книг, а также влияния чуждого русской школе реакционно-формалистического направления немецкой педагогики, Толстой в 70-е годы приступил к осуществлению своей заветной мечты 60-х годов — созданию учебников для народных школ.

Методический опыт Яснополянской школы лег в основу разработки Толстым своей «Азбуки» для народных школ. Отзыв, данный в 60-е годы Чернышевским по просьбе Л. Н. Толстого журналу «Ясная Поляна» и «Книгам для чтения», был в известной мере учтен великим писателем позднее при создании рассказов для «Азбуки».

Мысль о педагогических проблемах не оставляла Толстого и в самые напряженные годы создания им «Войны и мира». Закончив роман «Война и мир», после небольшого перерыва Толстой приступил к работе над новым романом, из времен Петра I. Параллельно с этим велась писателем работа над «Азбукой».

В сентябре 1868 года Толстой приступил к составлению первого наброска плана «Азбуки» под заглавием «Первая книга для чтения и Азбука для семьи и школы с наставлением учителю графа Л. Н. Толстого 1868 года».[170]

Составлением «Азбуки», куда входили бы и «Книги для чтения», Толстой хотел как бы подвести итог своей практической школьной деятельности, обобщив этим опыт научно-педагогических исканий в области методики постановки преподавания в народной школе.

Первый набросок плана будущей «Азбуки» в Записной книжке 1868 года показывает оригинальность замысла учебной книги для начальной школы.

Составляя «Азбуку», Толстой не отказывался от использования положительного опыта и лучших образцов книг для первоначального чтения, как отечественных, так и зарубежных.

Еще в начале 60-х годов, во время своего путешествия по странам Западной Европы с целью знакомства с народным образованием и постановкой школьного дела, Толстой проявил большой интерес не только к практике школьной работы, но и к теоретическим вопросам педагогики, а также к учебной документации и учебным пособиям. Об этом свидетельствуют переписка и записи в Дневнике во время путешествия. Из переписки Толстого с родными и знакомыми мы узнаем о том исключительном интересе, который он проявляет к изучению научной и учебной литературы, а также и к подбору учебников и книг по педагогическим вопросам для своей библиотеки. О большом интересе к учебной литературе свидетельствует также краткий библиографический список английских учебников с заметками Толстого, сохранившийся в его архиве под названием «Заметки об английских учебных книгах для школ».[171] Прочтя более пятидесяти пособий по различным областям знаний, Толстой в особых заметках выразил свое отношение к каждой из прочитанных им книг.

Толстой обоснованно критиковал английские учебные пособия за их абстрактность и отрыв от жизни, за сухость, скучный дидактизм, навязчивое морализирование, «тупоумную религиозность» и т. п. Толстой резко выступил против популяризации некоторыми русскими педагогами и Комитетом грамотности методики преподавания арифметики по способу Грубе, также против бездарных последователей известного швейцарского педагога-демократа Песталоцци. Толстой особенно интересовался отечественными учебниками для школ по родному языку и арифметике («Родное слово» и «Детский мир и хрестоматия» К. Д. Ушинского, «Уроки чтения», «Родной язык как предмет обучения в народной школе с трехгодичным курсом» Н. Ф. Бунакова, «Методика арифметики» В. А. Евтушевского и др.). Свое отрицательное отношение к существующим учебным пособиям для школ и к руководствам для учителей Л. Н. Толстой очень резко высказал в 60-е годы в статье «Об общественной деятельности на поприще народного образования»[172] и в 70-е годы в статье «О народном образовании».[173]

В результате огромной творческой теоретической и практической работы Л. Н. Толстым была предложена своеобразная система и методика обучения буквам алфавита. В своих указаниях для учителя в первом наброске плана-конспекта «Первой книги для чтения и азбуки» (1868) Толстой пишет: «По картинкам учитель пройдет сначала все буквы, читая за ученика».[174]

Так, первая буква алфавита «Аа» раскрывается Толстым фразой «Арбузы собрали режут». Против этой фразы дан сделанный Толстым (пером от руки) рисунок, изображающий крестьянина, обхватившего арбуз и идущего к телеге, груженной арбузами. Далее идет буква «Бб», а под ней фраза: «Борода у старика велика». Тут изображен старик с длинной бородой и т. д.[175]. В первом наброске-плане «Азбуки» каждая буква алфавита сопровождается фразой, первое слово в которой начинается с той же буквы. Буква и фраза иллюстрируются сюжетной картинкой, изображающей действие («Арбузы собрали режут», «Грибы нашли», «Играют дети» и т. д.). Этот методический прием претерпел в дальнейшем изменения. Проверив его на практике в начале 70-х годов в Яснополянской школе, Толстой убедился в том, что разглядывание и угадывание учеником иллюстраций к каждой букве и неумение прочесть текст к ним отвлекает и усложняет запоминание основного на этом первом этапе — букв алфавита («Знание букв»). Подготавливая «Азбуку», Толстой заменил сюжетные иллюстрации изображением предметов, названия которых начинались с изучаемой буквы (тексты под буквами были сняты). Переходя к следующему этапу, к складыванию букв в слоги, в своих указаниях для учителя Толстой пишет: «выучив буквы, учитель заставляет ученика складывать без книги — на слух следующим образом. — Учитель говорит: б-а — ба в-а — ва г-а — га д-а — да и т. д., ученик повторяет за ним... На слух надо учить сначала быстро, потом медленно. Когда ученик без книги свободно складывает, то учитель предлагает ему складать по книге».[176]

При переходе к чтению слогов Толстой предлагает ряд небольших законченных в смысловом отношении фраз-рассказов, воспроизводящих в сознании учащихся целые жизненно-бытовые картины с иллюстрацией этих эпизодов, как, например, небольшие фразы: «Рыба ушла», или: «Пара спать уж все легли пора» и пр. Вслед за ними идут рассказы уже в несколько фраз: «Дети ушли из дома пришли к реке и сели на лодку.

Они долго плыли по воде и было тихо. Вдруг стала буря и лодка пошла ко дну. Беда дети как нам быть. — Бог их спас. Пришли люди на реку и их взяли с лодки на землю». После прочтения этого рассказа, как указывает Толстой, «когда... ученик будет свободно соединять двухсложные слова, он может читать следующее: «Был адин мальчик ево звали Ваня...»[177] Этот небольшой иллюстрированный рассказ из крестьянского быта про Ваню и щенка Буяна был весьма понятен и доходчив по своему содержанию для детей. По своему построению он отличается динамичностью передачи интересных бытовых сюжетов, связанных одной идеей о верности друга человека — собаки. Этот первый рассказ, составленный Толстым для «Азбуки», явился прообразом многочисленных рассказов, которые были включены им в «Азбуку» 1872 года.

Далее Толстой рекомендует учителю указать «ученику значение й. Прикладывай только к гласным: ей, ий, ай, ой, уй, яй, юй, и потом к словам: стой, вой, большой, твой, и прочтет с ним следующее: Сказка с й». На этом обрывается набросок «Азбуки и первой книги для чтения» Толстого,[178] по которому можно судить о начале большой работы писателя над «Азбукой». Творческая мысль Толстого, нашедшая свое отражение в первом фрагменте «Азбуки», была им развита в самой «Азбуке» и в «Книгах для чтения».

Являясь противником использования в учебных книгах не знакомых детям понятий, Толстой свои «Русские книги для чтения» составил от начала до конца так, что ни одно слово не потребовало объяснения учителя, так как все они были понятны каждому ребенку.

Материал и язык «Азбуки» был доступен, прост и ясен. Язык рассказов был по существу языком самих учеников — крестьянских детей.

Как ступень за ступенью, идут книги Толстого, начиная от «Азбуки» в прямом смысле слова, и, постепенно усложняясь, от первой до четвертой «Русской книги для чтения».

Писатель создал замечательные по своей методической стройности и художественности книги для народных учителей с целью дать им и их ученикам в руки настольную учебную книгу, через которую крестьянский ребенок мог бы познать родной язык и найти ответ на волнующие его в окружающей жизни вопросы. Л. Н. Толстой как в своих крупнейших произведениях («Детство», «Севастопольские рассказы», «Война и мир» и др.), так и в рассказах, созданных для «Азбуки», оставался тем же великим художником. И хотя некоторых педагогов-теоретиков «Азбука» Толстого и «Книги для чтения» не удовлетворили, однако для народных учителей, как свидетельствуют современники (Н. В. Чехов и др.), они были их любимыми книгами, употребляемыми во многих и очень многих школах. Учебные книги Л. Н. Толстого несомненно имели большое влияние на русскую школу и на педагогическую мысль.

«Азбука» должна была разрешить, по мысли автора, следующие педагогические задачи: обучить родному языку, развить художественный вкус, дать практическое образование, знакомящее с различными областями знания из быта людей и жизни природы, а также осуществлять нравственное воспитание.

Созданием «Азбуки» Л. Н. Толстой хотел дать народной школе и семье учебное пособие по скорейшему обучению детей грамоте, то есть чтению и письму, по так называемому слуховому методу, в новой же азбуке «по какому бы то ни было способу», а также и по арифметике. В «Книги для чтения» Толстой включил богатейший не только литературно-художественный, но и научно-образовательный материал по истории, этнографии, географии, физике, астрономии, зоологии и ботанике.

Этот подбор материала свидетельствует о том значительном круге общеобразовательных и практических знаний, которые должны были получить, по мысли Толстого, учащиеся в начальной народной школе.

Опыт применения такого широкого (сравнительно с существующими церковно-приходскими школами 60—70-х годов) общеобразовательного учебного плана Толстой уже осуществил в 60-е годы в своей Яснополянской школе. Такую же задачу до Толстого выдвигал выдающийся русский педагог К. Д. Ушинский в своем «Родном слове». «Азбукой» и «Книгами для чтения» Толстой показал, как, с его точки зрения, из области теоретических рассуждений о содержании школьного обучения необходимо перейти к практическому решению этого вопроса.

Толстой проверял в Яснополянской школе в 60-е и 70-е годы не только свои приемы преподавания, но и те, которые практиковались в других школах. Толстой как педагог-экспериментатор неустанно искал лучшего способа преподавания языка и надеялся, как он сам говорил, найти его. Практическая школьная деятельность Толстого привела его, как мы видим, к определенным теоретическим положениям, которые он пытался применить в подготовляемой им в 1875 году к изданию грамматике. Но, очевидно, сохраняя свое прежнее отрицательное отношение к приемам преподавания грамматики, он эту книгу не закончил и не опубликовал, хотя им была проделана значительная подготовительная экспериментальная и теоретическая работа. Это подтверждается его высказываниями по адресу составителей грамматики в статье «О народном образовании». Критически относясь к грамматике Ушинского, Перевлесского, Бунакова и других авторов, он указывал на то, что «в преподавании грамматики новая школа осталась также последовательна своей исходной точке, — критике старого и усвоению самого противуположного приема. Прежде заучивали наизусть определение частей речи и от этимологии переходили к синтаксису; теперь начинают не только с синтаксиса, но и с логики, которую пытаются передать детям».[179]

Критикуя состояние современной ему школы, Толстой указывал и на то, что «почти всё то, что пишется в педагогическом мире для школ, отделяется неизмеримой пучиной от действительности, и что из предлагаемых методов многие приемы, как, напр., наглядное обучение, естественные науки, звуковые приемы и другие, вызывают отвращение и насмешку и не принимаются учениками».[180] Толстой считал, что педагогической основой обучения должно быть требование народа, чему именно учить его детей. Он указывает при этом: «Программа замечательна не одним единомыслием и твердой определенностью, но, по моему мнению, широтою своих требований и верностью взгляда. Народ допускает две области знания, самые точные и не подверженные колебаниям от различных взглядов, — языки и математику, а всё остальное считает пустяками».[181] Поэтому естествознание, география, история, замечает Толстой, подвержены в существующих правительственных школах «колебаниям от различных взглядов» и не принимаются народом.

Исходя из этих положений, Толстой в основу содержания своей «Азбуки» положил две области знания — язык и математику. Материалы же по другим наукам (физика, зоология, ботаника, история, география) нашли свое выражение в научно-популярных рассказах.

После решения вопроса «чему учить?», Толстой глубоко занялся разработкой второй, не менее важной, стороной процесса обучения — вопросом «как учить?». В основу решения этого вопроса Толстой кладет следующие положения: естественность отношений между учащим и учащимся, хорошее знание учителем своего предмета, талант учителя в руководстве школой, свободное отношение учеников к учению. Все это, с его точки зрения, — «главное условие успешного хода учения». Наряду с этим он указывает также и на то, что «всякий учитель, подвигая учеников вперед», должен «чувствовать потребность самому учиться», то есть непрестанно повышать уровень своей подготовки и стремиться к созданию «наилегчайших и наипростейших приемов».[182]

Подготовка материала для «Азбуки» потребовала от Толстого много внимания, времени и огромного напряжения творческих сил. Его учебники для народных школ — «Азбуки» — не были похожи на существующие. Он тщательно разрабатывал каждую деталь того или иного описания, опираясь как на опыт учителей школ, так и на собственную экспериментальную проверку. Об этом известно из переписки Л. Н. Толстого с H. Н. Страховым и из других источников.

Трудясь над созданием арифметики, Толстой глубоко изучал самую дисциплину и уделял большое внимание разработке методики ее преподавания в сельской начальной школе. Он на практике проверял и продумывал результаты своих исканий в этой области, а затем предлагал новые упрощенные объяснения различных арифметических действий.

В результате им было составлено оригинальное пособие по арифметике, которое получило высокую оценку со стороны знаменитого русского математика вице-президента Академии наук В. Я. Буняковского. В своем обстоятельном разборе «Арифметики», присланном Толстому, Буняковский весьма положительно отозвался о ней, считая правильной предложенную Толстым систему. В то же время академик Буняковский критически отнесся к исключению в разделе дробей всех прежних приемов. Положительный отзыв был дан «Арифметике» Толстого видным педагогом и преподавателем математики Страннолюбским. Он отметил оригинальность курса арифметики, своеобразие метода, который был положен в ее основу Толстым. Этот метод делал, по мнению Страннолюбского, ясными и доступными все упражнения, предлагаемые детям. Все это, с его точки зрения, заслуживает большего внимания при дальнейшей разработке вопросов методики преподавания арифметики в начальной школе. Однако «Арифметика» Толстого не получила широкого распространения в школах. Она как учебник не отвечала общепринятому в то время преподаванию этого предмета. Как раз на это указал Д. Волковский в своей обстоятельной рецензии на «Арифметику» Л. Толстого в «Вестнике воспитания» (№ 3 за 1913 г.). Все же «Арифметика» Толстого заставила многих русских методистов-математиков продумать вопрос о методике преподавания арифметики на основе сознательного усвоения учащимися математических знаний.

Учитывая, что астрономия всегда особенно интересует молодежь, Толстой глубоко изучал вопросы этой науки как по книжным источникам, так и практически, проводя многие часы в наблюдениях за звездным небом (нередко со своими учениками). Естественные науки нашли также свое отражение в «Русских книгах для чтения». Составлению рассказов по ботанике, зоологии и физике предшествовало глубокое изучение Л. Н. Толстым естествознания зимой 1871—1872 годов. Об этих занятиях физикой, естествознанием, астрономией ярко свидетельствуют заметки, выписки, отрывки, высказывания и схемы в Дневниках и Записных книжках Толстого 1868—1875 годов.

Большинство рассказов, повестей, сказок, басен и статей для «Азбуки» 1872 г., куда входили и «Русские книги для чтения», были созданы самим Л. Н. Толстым. Ряд из них явились переделками произведений народного творчества или произведений отдельных писателей и педагогов.

Создавая первую учебную книгу — «Азбуку» для детей русского народа, Л. Н. Толстой ставил своей задачей приобщить их к сокровищнице замечательного русского народного языка, а через него воспитать в детях любовь к родине, к истории и культуре своего народа и родной русской земле. Народное творчество он считал первым учителем. «Мы все, — говорил Толстой, — учимся у народа. Ломоносов, Державин, Карамзин до Пушкина, Гоголя, — и даже о Чехове можно это сказать, да и я».[183]

Глубоко изучая народную речь, внимательно вслушиваясь в тончайшие ее особенности, с огромным наслаждением читая и перечитывая сборники народных сказок, пословиц, а также русские былины, Толстой на опыте Яснополянской школы пришел к выводу о незаменимости их для подлинного овладения родным языком, для изучения истории и культуры своего народа.

Сам Л. Н. Толстой с огромной любовью собирал произведения устного народного творчества всю свою жизнь. Многие записи замечательных произведений народного творчества, собранные за много лет и зафиксированные в его Записных книжках, были использованы им при создании «Детства», «Казаков», «Севастопольских рассказов», «Войны и мира», «Анны Карениной», «Власти тьмы», «Хаджи-Мурата» и других произведений, но особенно широко в «Азбуке» и в «Русских книгах для чтения».

В вечерние часы в Яснополянской школе долго брезжил в окнах свет. Здесь тесным кругом сидели ученики, дети яснополянских крестьян, и с большим вниманием слушали рассказы Л. Н. Толстого об абреках, о Хаджи-Мурате, о казаках и о многом другом. Его рассказы сменялись рассказами детей. «Рассказывали и мы ему страсти про колдунов, про лесных чертей, — вспоминал один из учеников Яснополянской школы В. С. Морозов. — Он рассказывал нам сказки страшные и смешные, пел песни».[184]

Среди рукописей «Азбуки» сохранилось немало записанных Л. Н. Толстым былин (о Костюке и др.), преданий («Шат и Дон») и других произведений народного творчества: загадки, пословицы, народные эпитеты и пр., часть которых оставалась неопубликованной и печатается впервые в настоящем томе.

«Азбука» Толстого отличается хорошо подобранным материалом для чтения. С первых же шагов дети приобщаются к сокровищнице народного творчества, отличающегося простым, но живым и картинным языком.

Пословицы и поговорки, сказки и былины учили детей народной мудрости («Сказанное слово серебряное, а не сказанное золотое», «Не будет пахотника, не будет и бархатника», «Нужда и по воскресным дням постится», «На всякое чиханье не наздравствуешься» и др.).

В небольших доходчивых рассказах, подчас в одну фразу, дети получали много полезных сведений бытового, практического характера или указания, как себя вести: «Люби Ваня Машу», «Люби Маша Ваню», «По часу сижу, азы буки учу», «Море сине и небо сине», «Небо выше, море ниже», «На небе тучи. На заре иди на луга. Суши сено на доме» и др.

Ряд небольших рассказов посвящался уходу за больными: «У дяди была на руке рана. Мама дала сала. Я мажу дяде рану на руке, я лечу ему рану» и др.

В основе содержания многих рассказов-миниатюр Толстого лежат народные поговорки и пословицы («Знай, сверчок, свой шесток», «Знает кошка, чье мясо съела», «Два раза не умирать, а раз не миновать», «Глупой птице свой дом не мил» и др.).

В «Русских книгах для чтения» большое место занимают рассказы, описывающие эпизоды и происшествия, случившиеся с самим писателем («Охота пуще неволи», «Как я выучился ездить верхом» и др.). Ряд рассказов проникнут идеями христианского всепрощения, всеобщей любви, аскетизма и фатализма («Бог правду видит, да не скоро скажет», «Индеец и англичанин», «Архиерей и разбойник», «Отчего зло на свете», «Царский сын и его товарищи»). В них уже проявляется идеология отсталого, патриархального крестьянства. Но вместе с тем в литературном наследстве Толстого, к которому принадлежат созданные великим писателем рассказы для «Азбуки» и «Русских книг для чтения», есть немало подлинных шедевров художественной литературы, «...есть, — по словам Ленина, — то, что не отошло в прошлое, что принадлежит будущему».[185]

Рассказы, повести, сказки, описания и рассуждения, пословицы, басни и былины, помещенные Толстым в «Азбуке», знакомят детей с народным бытом, русской природой, с историческим прошлым русского народа, воспитывая тем самым у детей любовь к своему народу, к своей родине, к родному языку, родной земле и национальной культуре. Этому в большой степени содействовали былины, включенные Толстым в книги для чтения(«Святогор-богатырь», «Сухман», «Вольга-богатырь», «Микулушка Селянинович»).

В образах богатырей, в их трудовых делах и ратных подвигах дети видели силу и могущество, доблесть и мужество русского народа. Вместе с тем Толстой стремился воспитать в детях чувство уважения и к другим народам и нетерпимость к захватническим войнам («Кавказский пленник»).

В ярких рассказах, сказках, баснях о честности и правдивости («Косточка», «Лгун»), о чувстве товарищества, гуманности и взаимопомощи («Два товарища», «Отец и сыновья», «Муравей и голубка», «Дед и внучек», «Подкидыш», «Осел и лошадь» и др.), о чувстве чести и долга (например, «Царь и сокол») Толстой воспитывает в детях высокие моральные качества.

Большое место в рассказах Толстого занимают темы любви к физическому и умственному труду, целесообразного использования человеком благ природы. В них автор подчеркивает большое значение упорства при выполнении работы и преодолении трудностей («Как тетушка рассказывала о том, как она выучилась шить», «Как я дедушке нашел пчелиных маток» и др.).

В ряде басен и рассказов из жизни животных Толстой показывает положительные и отрицательные черты человека. Толстой мастерски высмеивает жадность (в рассказе «Собака и ее тень», в басне «Обезьяна и горох»), злость («Белка и волк»), обман и предательство («Лисица и обезьяна»), лесть и хитрость («Лев, осел и лисица») и т. д.

Толстой считал, что в произведениях для детей не должно быть абстрактной дидактики. Моральное воздействие оказывается на юных читателей не нравоучительными сентенциями, а тем, что басни или рассказы бичуют дурное и ярко показывают хорошее («Два товарища», «Лев и мышь» и др.). Толстой обращал внимание на то, что «дети любят мораль, но только умную, а не глупую».

Созданные Толстым в начале 70-х годов рассказы и повести для «Азбуки» 1872 года («Кавказский пленник», «Бог правду видит, да не скоро скажет» и др.) по своей простоте, доступности и народности языка были преддверием его народных рассказов 80-х годов.

Толстой как выдающийся педагог и патриот своей родины ставил вопрос о широком просвещении народа. Он провозглашал: «Образование есть потребность всякого человека. Поэтому образование может быть только в форме удовлетворения потребности. Вернейший признак действительности и верности путя[186] образования есть удовольствие, с которым оно воспринимается. Образование на деле и в книге не может быть насильственно и должно доставлять наслажденье учащимся».[187] Другим требованием, выдвинутым Толстым, явилось положение о том, что «всякое учение должно быть только ответом на вопрос, возбуждаемый жизнью». Исходя из этих положений, Толстой в основу своих произведений кладет описание жизни и быта русской деревни, крестьянского труда, с учетом хозяйственных навыков, которые в будущем могут быть нужны взрослым крестьянам.

В рассказах и описаниях, рассуждениях и статьях о физических свойствах предметов и явлений Толстой стремится дать детям доступные представления о законах природы, а также советы для практического их использования в крестьянском хозяйстве. Художественные описания явлений природы, исторических событий, физических свойств тел, географических сведений излагаются в соответствии с учебно-познавательными целями. Толстой использует разнообразные методы и приемы изложения. Ряд рассказов по физике он пишет в виде рассуждений. В такой форме дан рассказ-рассуждение «Разная связь частиц», построенный в вопросно-ответной форме. «Отчего подушки под телеги вырезают и ступицы под колеса точат не из дуба, а из березы? Подушки и ступицы нужны крепкие, а дуб не дороже березы. — От того, что дуб колется вдоль, а береза не расколется, а вся измочалится».

В такой форме построен и рассказ «Тепло». В нем ставятся такие вопросы: «Отчего на чугунке кладут рельсы так, чтобы концы не сходились с концами?» И здесь же дается ответ, что это делается потому, что зимой железо от холода сжимается, а летом от жары растягивается. Задается и такой сложный вопрос: «Откуда берется тепло на свете?». «Тепло от солнца», — отвечает Толстой. В рассказе «Солнце — тепло» дается яркое и весьма доступное представление детям о роли солнца для жизни на земле.

Полезные знания и сведения даются в рассказах: «Как делают воздушные шары», «Гальванизм», «Вредный воздух», «Удельный вес», «Газы» и др.

Ряд рассказов «Азбуки» 1872 года, «Русские книги для чтения» строятся в форме диалога. В процессе чтения или слушания того или иного рассказа учащиеся подводятся к умению синтезировать, обобщать, приходить самостоятельно к определенному выводу из решения отдельных частных положений или вопросов.

В рассказе «Сырость» детям рассказывается о хорошо известных им явлениях в форме вопросов: «Отчего зимою двери разбухают и не затворяются, а летом ссыхаются и притворяются?... Отчего слабое дерево — осина — больше разбухает, а дуб меньше?... Отчего доски коробятся?... «Постановкой таких вопросов Толстой искусно заставляет детей мыслить, искать на них ответы, опираясь на свои жизненные наблюдения. Так, например, в рассказе «Кристаллы», построенном в виде описания простого эксперимента, весьма ярко вскрывается эта связь между теорией и практикой.

Особенный интерес представляет объяснение свойств магнита на доступных детям примерах из жизни и личного опыта: «Если одну магнитную палочку разрубить пополам, то опять каждая половинка будет с одной стороны цепляться, а с другой отворачиваться. И еще разруби, — тоже будет... Всё равно как еловую шишку, где ни разломи, всё будет с одного конца пупом, а с другой чашечкой. С того ли, с другого ли конца, — чашечка с пупом сойдется, а пуп с пупом и чашечка с чашечкой не сойдутся».

Так органически вплетаются в живую ткань содержания научно-художественных очерков и рассказов те общедидактические и частно-методические указания, пользуясь которыми учитель, и мать, и сам ребенок могут подойти к глубокому изучению знакомых им явлений природы. Разнообразие научно-образовательной тематики рассказов Толстого вызывало к жизни и ряд активных методов преподавания.

Ставя в рассказах глубокие, серьезные вопросы, автор использует для их разрешения такие методы, как наблюдение, эксперимент, экскурсии. Особенно показателен в этом отношении рассказ «Солнце — тепло».

От наблюдений в природе (экскурсия в поле, сравнение зимнего и летнего пейзажей) учитель переходит к опытам и экспериментам в домашних условиях: «Заморозь чугун с водой, — он окаменеет. Поставь замороженный чугун на огонь: станет лед трескаться, таять...» После этого Толстой подводит детей к глубоким выводам: «Нет тепла — всё мертво; есть тепло — всё движется и живет. Мало тепла — мало движенья; больше тепла — больше движенья; много тепла — много движенья; очень много тепла — и очень много движенья». Такой весьма доступный для детей вывод, который дается в этом рассказе, явился результатом большой работы писателя над художественно-педагогическим выражением проблем физики.

В связи с работой над популярными статьями, рассуждениями, описаниями, рассказами по отдельным вопросам научных знаний для «Азбуки» Толстой, как это видно из его заметок в Записных книжках 1872 года,[188] глубоко интересовался различными научными вопросами. Он был знаком с работами известных ученых-физиков: Джоуля, Фарадея, Дэви, Фаренгейта, Тиндаля, Шпилера и с рядом новых открытий в экспериментальной физике.

Как видно из его Записных книжек 1872 года, ряд научных вопросов, которые особенно глубоко интересовали Толстого, он детально и критически изучал и в ряде случаев не только стоял на уровне современных ему научных знаний, а выдвигал свои собственные гипотезы (о покое, о движении, о сущности материи, о световом давлении и др.), которые в дальнейшем были разработаны и подтверждены учеными.

В результате этой вдумчивой работы Толстым были созданы для «Азбуки» научно-популярные рассказы об отдельных научных открытиях. Исключительно важным в образовательном отношении является материал, помещенный в «Азбуке» по ботанике, который знакомит с жизнью растительного мира. Из этих рассказов дети узнают о росте, развитии и гибели растений. Рассказы по ботанике развивали у детей интерес к природе, к ее красоте, освещали вопрос и о практическом применении своих знаний в области сельского хозяйства. Художественные рассказы — описания по ботанике дают практические знания, как заложить и вырастить фруктовый сад, ухаживать и наблюдать за его развитием, как бороться с вредителями сада и многое другое.

В рассказах подчеркивается огромная роль для изучения жизни растений систематического и разностороннего наблюдения их в различных природных условиях.

В ряде научно-популярных рассказов по естествознанию художественно описываются наблюдения над явлениями природы и вскрываются их причины. К таким произведениям следует отнести: «Отчего бывает ветер», «Отчего потеют окна и бывает роса», «Осязание и зрение», «Тепло», «Отчего в морозы трещат деревья», «Лед, вода и пар», «Куда девается вода из моря» и др.

Рассказы по зоологии занимают видное место в учебных книгах Толстого. Они знакомят детей с жизнью, повадками и особенностями жизни животных («Как волки учат своих детей», «Зайцы и волки» и др.). Содержат много интересных и весьма поучительных сведений (рассказы «Чутье», «Осязание и зрение», «Шелковичный червь» и др.). Часто в рассказах даются яркие картины русской природы и народного крестьянского быта (например рассказ «Русак»).

Многие рассказы Толстого посвящены вопросам истории, этнографии и географии. Стремясь познакомить детей с бытом и с жизнью других народов, он включил в «Русские книги для чтения» такие рассказы, как «Эскимосы», «Как в городе Париже починили дом», «Китайская царевна Силинчи», «Как научились бухарцы разводить шелковичных червей».

На исторические темы Толстым было дано мало рассказов. Все они написаны в форме художественных повестей: «Петр 1 и мужик», «Камбиз и Псаменит» (по Геродоту), «Ермак», «Основание Рима», «Как гуси Рим спасли», «Поликрат Самосский».

В «Азбуках» Толстой стремился дать в определенной системе грамматические и лексические данные, которые в последовательном порядке обучают детей письму и выразительному чтению. Построение рассказов, повестей и других художественных произведений, написанных и подобранных Толстым для «Азбуки», действительно содействовало выработке у детей правильного произношения. В рассказах и отдельных отрывках, в последовательно расположенных для изучения грамматики словах и фразах ученик мог ясно услышать и понять буквы — звуки русской речи (гласные под ударением, согласные — в положении перед гласными и сонорные). Для этой цели в текстах «Азбуки» автор использует различные приемы выделения необходимых букв-«звуков» шрифтами. Вот образец такого приема:

Была а
одна сильная, злая са
обака.

А
Она грызла всех са
обак, кроме двух;

а
она не грызла маленькова
го щенка

И большова
аго волкодава.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Лежы
ит – ниже ка
ота, встанет – выше ка
оня (дуга).

Идёт леса
ом – не треснет, идет плёсом – не плеснет (мѣсяц).

Продуманный подбор материала и его систематика были направлены также на решение весьма важной задачи, заключающейся в устранении у детей «фонетических диалектизмов», что способствовало установлению единых норм литературного произношения.

Одной из важных педагогических проблем, поставленных и разрешенных Толстым в его «Азбуках», благодаря исключительно богатым в лексическом отношении художественным произведениям была проблема обогащения словаря учащихся.

Большое методическое значение в деле обучения грамоте Толстой придавал наряду с чтением уменью «писать из головы самые простые изречения» или писать их поочередно, диктуя друг другу.

Педагогическими основами «Азбуки», а также и «Новой азбуки» Толстого являются: 1) широкий общеобразовательный материал для чтения из многочисленных областей знания (язык, устное народное творчество, как русское, так и других народов, история, этнография, география, физика, ботаника, зоология, астрономия, священная история); 2) художественная форма изложения (преподавания) всех общеобразовательных наук, оживляющая педагогический процесс и делающая его привлекательным, возбуждающим у детей большой интерес к познанию; 3) интерес и активность учеников, содействующие наилучшему усвоению и закреплению изучаемого в памяти; 4) применение активных методов обучения, входящих органически в живую ткань произведений, начиная от маленьких сюжетных рассказов и кончая научно-художественными рассуждениями (эксперимент, наблюдение и опыт, экскурсия, беседа и рассуждение). Всё это учило детей умению анализировать, синтезировать и экспериментировать, делать выводы и применять полученные знания на практике в своем быту. Такая постановка обучения содействовала широкому умственному развитию детей; 5) нравственное воспитание детей через содержание учебного материала, а также развитие у них эстетических чувств.

Решая вопрос об изучении русского языка детьми, Толстой поставил ряд важнейших дидактических проблем: исправление речи учащихся и обучение их правильному произношению, широкое использование основного словарного фонда языка, изучение грамматического строя русского языка в процессе чтения и письма.

Обучение правильному литературному произношению должно производиться путем подбора доступного, легко понимаемого и читаемого детьми текста, вначале состоящего из двубуквенных и двусложных слов.

Толстой в «Азбуке» приводит следующее двубуквенное и двусложное сочетание слов:

«Ва Ma Па Но До Ну Бу Ту Ты Мы Ти Мя Щи Тя... Туча Дура Соня Саша Тёща».

После освоения этих простых двусложных слов Толстой, учитывая, что сознательное чтение достигается путем применения при обучении коротких слов и небольших фраз, понятных близостью своего содержания, ввел целую серию таких рассказиков-предложений:

«Муха мала. Пила тупа. Мука была сыра. Дуга была туга. Катя шила шубу. У Тани было горе. Тетя шила Тане шубу...»

В своей «Азбуке» Толстой предлагал трудно произносимые звукосочетания — слоги, состоящие из 2—4 букв и включающие в свой звуковой состав системы гласных и согласных: «ба, ча, га, ма, ка, ла, ва, са, жа, на, за, да... бла, нла, мла, вла, пла, зла, лла, гла, хла... бска, взды, вдру, вкри, взмы, вста, впря».

Эти упражнения Толстой давал для органов артикуляции, столь необходимых для подготовки к правильному литературному произношению слов.

Однако от этого приема в «Новой азбуке» Толстой отказался и перешел на звукосочетания слогов и слов, понятных по своему смыслу, например: «Азы, Ужи, Еда, Уха, Усы... Сплю, Мсти, Мгла, Мзда, Сбруя, Страх...»

Все это говорит о творческом подходе Толстого к одному из самых трудных разделов обучения — грамматике. Много усилий и времени было потрачено им в поисках наиболее рациональных способов и методов ее преподавания в школе.

Необходимо заметить, что занятия по изучению грамматики в 60-х годах в Яснополянской школе, проводимые под руководством самого Толстого, нашли свое отражение в незаконченных набросках — вариантах курса грамматики, над которым он работал в 70-е годы, и, в частности, в орфографических упражнениях.

Каждый рассказ, описание или рассуждение, помещенные в «Азбуке», по методическому замыслу автора являются темой отдельных уроков. Они расположены в стройной системе усложняющихся занятий. Чтение каждого из рассказов рассчитано на 15—20 минут. Повторное же чтение учениками, разбор содержания и его запись занимают все остальное время урока. Характер и объем рассказов «Азбуки» и «Книг для чтения» диктует учителю и структуру построения урока и методы его проведения. Это было весьма оригинальным, продуманным методическим построением учебных пособий.

«Новая азбука» и «Русские книги для чтения», созданные Толстым для начальной школы, служили в течение ряда десятилетий прекрасным пособием, по которым многие сотни тысяч детей ряда поколений русского народа изучали родной язык, приобщались к многовековой культуре своей родины, получали сведения по основам наук. В каждом своем рассказе, повести, сказке или басне Толстой ставил конкретные задачи воспитания, образования и обучения, которые с успехом могли решаться учителем в школе и родителями в семье.

В учебных книгах Толстого научные знания даны в своеобразной последовательности. Толстой утверждал, что «наука есть только обобщение частностей. Ум человеческий тогда только понимает обобщение, когда он сам его сделал или проверил». Отсюда Толстой приходит к выводу, что «задача педагогии есть, следовательно, наведение ума на обобщение, предложение уму, в такое время и в такой форме, таких частностей, из которых легко делаются обобщения»[189] Это положение он распространяет и на методику составления учебных пособий для начальных школ.

«Искусство педагогии, — указывает Толстой, — есть выбор поразительнейших и удобнейших к обобщению частностей в области каждой науки и живейшим представлении их понятливейшим... Ребенок не требует понятливого, но требует живого, сильно действующего на воображение».[190]

На этом положении Толстой строит и свои учебные книги, подбирая соответствующий материал для чтения, увлекательным и динамичным содержанием которого автор вызывает у детей большой интерес. Художественность изложения и глубокое содержание произведений дают возможность самим учащимся делать необходимые образовательные или воспитательные выводы.

В 60-е и 70-е годы широко было распространено мнение, что образованием детей простого народа в селах и деревнях может заниматься каждый грамотный человек и для этого не нужны специальная подготовка и образование. Чему учить детей в начальной школе в этих условиях, решалось одним словом: «учить грамоте», то есть читать, писать, считать и «закону божию».

Толстой не удовлетворялся такой элементарной программой начальной школы. В журнале «Ясная Поляна» он в ряде своих статей выяснил всю сложность и трудность вопроса, чему и как учить детей.

Вместе с работой над учебниками для народных школ Толстой вновь, как и в 60-е годы, поднимает вопрос о необходимости повсеместного открытия школ, которыми распоряжался бы сам народ.

«Нужно предоставить народу свободу устраивать свои школы, как он хочет, и вмешиваться в самое дело устройства школ как можно меньше»[191], — утверждал Толстой в 70-е годы. Критикуя существующую систему народного образования в статье «О народном образовании», Толстой писал тогда: «Я рад случаю высказать почти всю мою педагогическую исповедь... Я тоже твердо знаю, что здравый смысл русского народа не позволит ему принять эту навязываемую ему ложную и искусственную систему обучения.

Народ, главное заинтересованное лицо и судья, и ухом не ведет теперь, слушая наши более или менее остроумные предположения о том, какими манерами лучше приготовить для него духовное кушанье образования; ему всё равно, потому что он твердо знает, что в великом деле своего умственного развития он не сделает ложного шага и не примет того, что дурно, — и как к стене горох будут попытки по-немецки образовывать, направлять и учить его».[192]

Толстой, как один из виднейших представителей педагогов-демократов 60—70-х годов, ставил задачу перед передовыми русскими людьми приобщить народ ко всему тому богатству, что выработано человеческой мыслью.

«...ему нужно то, — писал Толстой еще в 60-х годах, — до чего довела вас ваша жизнь, ваших десять не забитых работой поколений. Вы имели досуг искать, думать, страдать — дайте же ему то, что вы выстрадали, — ему этого одного и нужно; а вы, как египетский жрец, закрываетесь от него таинственной мантией, зарываете в землю талант, данный вам историей. Не бойтесь: человеку ничто человеческое не вредно».[193]

Толстой критически отнесся к постановке школьного дела в странах Западной Европы; в то же время его многое не удовлетворяло в содержании и в методике работы существовавших в России начальных школ. Это положение побудило Толстого подойти к решению этих важных школьных проблем со всей глубиной и самостоятельностью.

————

Проверенный многолетней практикой на опыте в ряде школ так называемый слуховой способ Толстого был несомненно значительным шагом вперед по сравнению с устаревшим буквослагательным методом обучения грамоте, применявшимся еще в ряде народных школ того времени.

Толстой с глубокой уверенностью в исключительной ценности своего слухового метода предложил его как прием обучения грамоте в своей «Азбуке», доказывая своим противникам, что он имеет только внешнее сходство со способом азов и складов.

В своем «Письме к издателям» о методах обучения грамоте, опубликованном в «Московских ведомостях» (1873), Толстой в ответ на критику его «Азбуки», упрекавшей его в игнорировании звукового метода и в отстаивании старого, самого трудного способа азов и складов, выступил против извращений при применении звукового метода в современных ему школах и в защиту своего слухового метода.

Как педагог-экспериментатор Толстой неоднократно испытывал обучение грамоте по звуковому методу и на опыте «всякий раз приходил к одному выводу — что этот метод, кроме того, что противен духу русского языка и привычкам народа, кроме того, что требует особо составленных для него книг, и кроме огромной трудности его применения и многих других неудобств, он неудобен для русских школ, что обучение по нем трудно и продолжительно, и что метод этот легко может быть заменен другим». Этот другой способ обучения грамоте, по словам Толстого, состоял в «том, чтобы называть все согласные с гласной буквой е и складывать на слух, без книги...» Этот способ был им «придуман еще 12 лет тому назад». По нему он лично и все учителя, работавшие под его руководством, проводили обучение во всех его школах. Построение обучения грамоте по этому способу, считал Толстой, проходило «всегда с одинаковым успехом».[194]

«Азбука» и предложенный Толстым в ней метод обучения грамоте вызвали широкую и ожесточенную критику и нападки в общей и педагогической прессе. Однако Толстой энергично защищал свой метод перед лицом широкой педагогической общественности в московском Комитете грамотности, который организовал экспериментальную проверку слухового метода Толстого и звукового метода на специальных пробных уроках в одной из московских школ. Результаты при обучении по тому и другому методу в параллельных классах оказались примерно одинаковы.[195]

Большинство педагогов того времени резко и недоброжелательно высказалось в печати о вышедшей в 1872 году «Азбуке» Толстого; их недовольство было вызвано тем, что она не только не походила на существующие учебники для народных школ, но своим содержанием и построением противоречила установившимся канонам. Об «Азбуке» Л. Н. Толстого опубликовал свой отрицательный отзыв П. Н. Полевой в «Петербургских ведомостях». «Вестник Европы», «Семья и школа», «Неделя», «Народная школа» также отозвались отрицательно об «Азбуке» Л. Н. Толстого. Они обвиняли автора в «боязни научности», в «отсутствии системы» в размещении статей, в реакционности взглядов на методы обучения грамоте, в непригодности морали, которой наполнены рассказы Толстого. Об отделе арифметики в «Азбуке» Толстого педагогический журнал «Народная школа» заметил, что «автор, повидимому, вовсе не знаком с современными методами обучения арифметике».

Журнал «Детский сад», неодобрительно относясь к способу обучения грамоте, предлагаемому Толстым, весьма положительно отозвался о технике оформления нужных для изучения по грамматике сомнительных гласных и согласных. «Рассказы очень живы, просты и естественны», и это, указывает журнал, «есть важное педагогическое достоинство: они не сулят навязчиво детскому пониманию ту или другую истину морали или то или другое научное сведение, но они наводят детей на эти истины и понятия, что всего важнее». Объяснения в арифметике Толстого первых ее правил также оценены положительно.

Газета «Гражданин» положительно отозвалась об «Азбуке» Толстого, которая была названа «несомненно полезной книгой, строго продуманной и представляющей, говоря вообще, прекрасный выбор для первоначального чтения и упражнения. Появление «Азбуки» отмечено как одно из самых ценных явлений в нашей учебной литературе».

Разнообразные отзывы на «Азбуку» побудили Толстого разослать ее во многие редакции газет и журналов на рецензирование.

Ознакомившись с критическими статьями и замечаниями относительно «Азбуки», Толстой все же в своем письме к H. Н. Страхову писал: «Прочел в Вестнике Европы об Азбуке и, признаюсь, как ни совестно, почувствовал оскорбление и уныние».[196] 17 декабря 1872 года Толстой писал H. Н. Страхову: «Азбука не идет, и ее разбранили в «Петербургских ведомостях»; но меня почти не интересует, я так уверен, что я памятник воздвиг этой Азбукой».[197] Однако «Азбука» Толстого 1872 года и рекомендуемый им метод обучения грамоте широкого распространения не получили.

Намерение ответить критикам из «Вестника Европы», «Гражданина» и др. Толстой осуществил лишь частично, ограничившись выступлением с открытым письмом в «Московских ведомостях» от 1 июня 1873 года, в котором высказал свой взгляд на звуковой способ обучения грамоте.[198]

В 1874 году Толстой опубликовал в «Отечественных записках» (№ 9) свою программную статью «О народном образовании».[199] Затем в 1875 году он направил в Министерство народного просвещения проект «Правил для педагогических курсов для подготовки народных учителей». [200]

В течение ряда месяцев Толстой писал «Новую азбуку», которая по структуре значительно отличалась от «Азбуки» 1872 года, а по содержанию, хотя в части рассказов и повторяла ее, заключала много новых материалов.

Огромный материал, подготовленный Толстым при работе над «Азбукой» и «Новой азбукой», все же оказался далеко неиспользованным. Эти рукописи, печатаемые в настоящем томе, представляют большой литературно-педагогический интерес. В числе неизданных, то есть невключенных, произведений имеется большое количество рассказов, сказок, басен, детских игр, научно-популярных художественных рассказов и очерков.

В 1875 году Толстой переделал свою «Азбуку» 1872 года и напечатал «Новую азбуку» и отдельным изданием «Русские книги для чтения». Над созданием «Новой азбуки» ему также пришлось много творчески поработать. «Новая азбука» имела большой успех. Она была одобрена Министерством народного просвещения как для школьных библиотек, так и для народных школ.

Издания «Новой азбуки» и «Книги для чтения» после 1875 года вышли большими тиражами.

«Новая азбука» и «Книги для чтения» Л. Н. Толстого заняли видное место в отечественной учебной литературе и использовались во многих народных школах до Великой Октябрьской социалистической революции и в первые годы советской власти.[201]

В «Новой азбуке» Толстой на первое место выдвигает свой «слуховой метод обучения, но указывает наряду с ним и другие методы обучения грамоте, которые, по его словам, могут быть употребимы при обучении. «Что касается до способа обучения, — писал в предисловии к «Новой азбуке» Толстой, — то составитель старался сделать эту Азбуку одинаково удобною для всех способов».

Толстой считал, что при обучении по слуховому способу одного ученика его можно выучить читать и писать в течение двух недель; в большой школе — от 25 до 50 учеников — выучиваются в 6 недель. «Особенное удобство этого способа, — писал Толстой в методических указаниях к «Новой азбуке», — кроме быстроты, точности и легкости для учителя, состоит в том, что процесс складывания и раскладывания на слух бессознательно передается учениками друг другу, так что в местностях и семьях, где употребляется слуховой способ, меньшие братья и сестры бессознательно выучиваются складывать и раскладывать на слух и им для того, чтоб уметь читать и писать, остается только выучить буквы».

В общем в «Азбуку» 1872 года и в «Новую азбуку» вошло 373 произведения, в рукописях осталось еще 256 вполне законченных произведений. Всего для «Азбуки» и «Новой азбуки» было написано 629 произведений, из них 133 на естественно-научные темы. Такой поистине огромный труд был под силу только такому гению, каким был Лев Николаевич Толстой.

Замечательные педагогические произведения Л. Н. Толстого широко распространились по нашей родине.

Первое издание «Азбуки» 1872 года было отпечатано тиражом в 3600 экземпляров. Изданная в 1875 году «Новая азбука» выдержала при жизни Л. Н. Толстого — 28 изданий. Ряд последних изданий «Новой азбуки» печатался по 100 тысяч экземпляров (каждый тираж), что составило в итоге около 2 миллионов экземпляров. Такого огромного успеха не имела ни одна учебная книга в дореволюционной России (кроме «Родного слова» Ушинского).

Передовые учителя считали «Новую азбуку» Толстого лучшей и широко использовали ее в своей практике.

Высоко ценила педагогическое творчество Толстого Н. К. Крупская, призывая учиться у него педагогическому мастерству. А. И. Елизарова писала о «Книгах для чтения», переизданных в 1921 году: «Давая ощущение счастья, как всякое истинно художественное произведение для того круга, для которого они назначены, они своей безыскусственной прелестью приохочивают к чтению, к сознательному чтению с самого начала. В этом их главное и великое достоинство, их незаменимость и непревзойденность в нашей школе, в руках наших начинающих учиться детишек».[202]

Она также указывала и на то, что рассказы Толстого «дышат безыскусственной поэзией народной речи, над которой с чисто материнской чуткостью прошла гениальная рука великого мастера слова. Рассказы эти не менее, чем остальные его произведения, должны войти в сокровищницу нашего слова».[203]

Обращаясь к современным писателям и убеждая их больше писать для детей, С. Я. Маршак указывает на Л. Н. Толстого, который считал обязанностью писателей «составлять» художественные произведения: рассказы, повести, сказки и басни для детей. «Сегодня, перечитывая учебные книги Толстого, — писал Маршак, — мы особенно ценим в них его блистательное умение пользоваться всеми оттенками, всеми возможностями родного языка, его щедрую затрату писательского мастерства на каждые три-четыре строчки, которые превращаются под его пером в умные, трогательные и убедительные рассказы».[204]

Именно в наши дни подчеркивается огромное значение того внимания, с каким Толстой относился к детской литературе, а его прекрасные рассказы для детей ставятся в пример современным советским писателям.

С каждым годом растет число изданий детских рассказов Толстого. Они печатаются почти на всех языках многонационального советского государства.

Произведения великого писателя введены в программы и входят в учебные книги для начальных и средних школ.

Рассказы Толстого для детей выходят в сериях: «Книжка-малышка», «Библиотека детского сада», «Мои первые книжки», «Книга за книгой», «Школьная библиотека» и другие, а также отдельными изданиями в миллионных тиражах.

Это со всей яркостью подчеркивает значение слов великого Ленина о том, что в наследстве Л. Н. Толстого «есть то, что не отошло в прошлое, что принадлежит будущему» и «это наследство берет и над этим наследством работает российский пролетариат».[205]

Н. Константинов.

А. Петров.

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ

В томе двадцать первом печатается «Новая азбука» Л. Н. Толстого, «Русские книги для чтения», рукописные материалы к ним и комментарии.

В томе двадцать втором воспроизводится полностью «Азбука» Л. Н. Толстого по изданию 1872 года.

«Новая азбука» печатается с соблюдением правописания первого издания 1875 года.

Тексты «Русских книг для чтения», произведения, написанные для «Азбуки» и «Новой азбуки», но не включенные в них, а также варианты и «Грамматика для сельской школы» печатаются с соблюдением особенностей правописания Толстого.

После слов, прочтение которых вызывает сомнения, ставится знак вопроса в прямых скобках.

На месте неразобранных слов ставится в прямых скобках (1, 2, 3 и т. д. неразобр.), где цифры обозначают количество неразобранных слов.

Из зачеркнутого в рукописи воспроизводится (в сноске) лишь то, что имеет существенное значение.

Более или менее значительные по размерам зачеркнутые места воспроизводятся в тексте в ломаных < > скобках.

Авторские скобки обозначены круглыми скобками.

Примечания и переводы иностранных слов и выражений, принадлежащих Толстому, печатаются в сносках (петитом) без скобок. Редакторские переводы печатаются в прямых скобках.

Обозначенное * как при заглавиях произведений, так и при номерах вариантов означает, что текст печатается впервые в настоящем издании; ** — что текст напечатан был впервые после смерти Толстого.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Л. Н. Толстой, 1873. Художник И. Н. Крамской. Между стр. IV и V.

Примечания

1

У обезьян 4 руки.

2

Морские птицы.

3

Репица — та часть хвоста, где на нем есть мясо.

4

Аул — татарская деревня.

5

См. наст. том, стр. 410.

6

Т. 48, стр. 82.

7

T. 8, стр. 373.

8

T. 48, стр. 62.

9

Там же, стр. 63.

10

Там же, стр. 66.

11

Т. 61, стр. 82.

12

Там же, стр. 116.

13

Конспект этот в настоящем томе не печатается, он опубликован в т. 48, стр. 167—179.

14

Т. 61, стр. 269.

15

«Дневники С. А. Толстой», М. 1928, стр. 30.

16

Т. 61, стр. 245.

17

T. 61, стр. 247.

18

«Дневники С. А. Толстой», M. 1928, стр. 33.

19

T. 61, стр. 256.

20

«Дневники С. А. Толстой», M. 1928, стр. 34.

21

T. 61, стр. 321—322.

22

T. 61, стр. 283.

23

В. A. Вейкшан, «Л. Н. Толстой о воспитании и обучении», изд. Академии педагогических наук, М. 1953, стр. 125.

24

Т. 61, стр. 274.

25

Т. 61, стр. 283.

26

Толстой, «Очерки былого», Гослитиздат, М. 1949, стр. 89 и 91.

27

Там же, стр. 79—80.

28

«Ясная Поляна. Статьи и документы». Огиз — Госполитиздат, М. 1942, стр. 101—102. См. еще стр. 290 наст. тома.

29

Т. 61, стр. 277—278.

30

В. В. Нагорнова.

31

Все цитируемые письма, при которых не указан источник, не опубликованы и хранятся в ГМТ.

32

K. A. Иславин.

33

См. вариант № 1 — «Записи к «Азбуке», стр. 427—428.

34

Няня С. А. Толстой.

35

T. 8. стр. 302.

36

См. вариант № 2 — «Наброски тем, статей и рассказов для «Азбуки», I, стр. 428—430.

37

[совершенно]

38

T. 61. стр. 307.

39

См. вариант № 3 — «Оглавление кн. І», стр. 432—433.

40

Т. 61, стр. 283.

41

T. 61, стр. 289.

42

Там же, стр. 269.

43

Т. 48, стр. 92.

44

Т. 61, стр. 289.

45

Там же, стр. 297.

46

См. т. 48, стр. 92—93, 130—162.

47

См. т. 61. стр. 276.

48

См. вариант № 2 — «Наброски тем статей и рассказов для «Азбуки», II—IV, стр. 430—432.

49

См. стр. 366—376.

50

См. стр. 376—380.

51

T. 61, стр. 271.

52

Там же, стр. 277.

53

Там же, стр. 271.

54

Там же, стр. 274.

55

T. 61, стр. 269.

56

A. H. Бибиков.

57

T. 61, стр. 276.

58

Там же, стр. 274.

59

T. 61, стр. 282.

60

«Дневники С. А. Толстой», M. 1928, стр. 102.

61

Там же, стр. 104.

62

T. 61, стр. 287—288.

63

Там же, стр. 289.

64

Там же, стр. 289—290.

65

Там же, стр. 291—292.

66

[рядом.]

67

См. т. 61, стр. 292.

68

Там же, стр. 294—295.

69

Т 61, стр. 295—298.

70

Она неизвестна.

71

См. т. 61, стр. 299—300.

72

Т. 61, стр. 301.

73

Там же, стр. 303.

74

T. 61, стр. 306.

75

т. 61, стр. 304 и 305.

76

Там же, стр. 304.

77

Т. 83, стр. 208.

78

Т. 61, стр. 303—304.

79

Имеется в виду рассказ «Пугачев». См. прим. к рассказу «Как тетушка рассказывала о том, как ей разбойник Емелька Пугачев дал гривенник», стр. 631.

80

Т. 61, стр. 304—305.

81

См. там же, стр. 305.

82

Там же, стр. 306—308.

83

Cм. там же, стр. 310.

84

В т. 61 письмо это ошибочно датировано 29 сентября 1872 г., в то время как оно по содержанию является следующим за письмом от 28 августа и предшествует письму от 15 сентября. См. стр. 321—322.

85

Т. 61, стр. 310.

86

См. там же, стр. 321.

87

Там же, стр. 322.

88

Т. 61, стр. 313.

89

Там же, стр. 320—321.

90

Там же, стр. 323.

91

T. 61, стр. 326—388.

92

См. письмо № 408, т. 61, стр. 325.

93

См. там же, стр. 328.

94

Письмо публикуется впервые. В т. 61 оно пропущено. См. т. 90.

95

См. письма №№ 410 и 412, т. 61, стр. 328 и 330.

96

Текст напечатанного объявления см. в т. 61, стр. 331 (прим. 2 к письму № 412).

97

Там же, стр. 330.

98

Там же, стр. 331.

99

См. т. 61, стр. 336.

100

Там же, стр. 336.

101

См. там же, №№ 404, 407, 408, 409, 412. Письма Толстого к П. А. Берсу неизвестны. Письма П. А. Берса не опубликованы; хранятся в ГМТ.

102

Там же, стр. 324.

103

Текст письма, посланный Д. А. Толстому, неизвестен. Сохранился черновик письма, см. т. 61, стр. 338—339. Помимо этого черновика, сохранился и другой, написанный с просьбой рассмотреть в «Азбуке» отдел арифметики и дать о нем печатный отзыв. Письмо это было адресовано, очевидно, В. Я. Буняковскому, ответившему Толстому «на 20 страницах» (см. п. к Н. Н. Страхову от 17 декабря 1872 г., т. 61, стр. 349). В т. 61 этот черновик ошибочно помечен вторым вариантом письма к Д. А. Толстому (см. т. 61, стр. 339—340).

104

См. наст. том, стр. 409—411.

105

Помимо указанных отзывов известны еще: отрицательный — в церковной газете «Современность» (1873, №№ 23 и 24); и более или менее положительные в журналах — «Народная школа» (1873, 6, стр. 59—64) и «Детский сад» (1873, 1, стр. 49—52).

106

Т. 62, стр. 12.

107

См. там же, стр. 32—33.

108

Т. 61, стр. 349.

109

Т. 62, стр. 9.

110

Т. 62, стр. 81.

111

«Переписка Л. Н. Толстого с H. Н. Страховым», СПб. 1914, стр. 50—52.

112

Архив Особого отдела Ученого комитета Министерства народного просвещения за 1874 год, № 200.

113

«Переписка Л. Н. Толстого с Н. Н. Страховым», СПб. 1914, стр. 102—103.

114

См. т. 17, стр. 331—335.

115

T. 62, стр. 130.

116

В т. 62 (стр. 153) письмо это датировано концом февраля 1875 г. Это неверно. Оно несомненно относится к первым числам февраля 1875 г., так как речь идет о корректуре 1-го листа первой части «Новой азбуки», а в письме, помеченном в т. 62 серединой февраля 1875 г. (№ 137), Толстой говорит о получении уже первого листа второй части (см. № 137, стр. 140).

117

См. т. 62, № 132, стр. 137. Письмо это датировано также неверно. Следует: 1875 г. февраля после 20-го.

118

Т. 62, стр. 152—153.

119

Там же, стр. 157.

120

Там же, стр. 158—159.

121

Там же, стр. 171.

122

T. 62, стр. 171—172.

123

Там же, стр. 174.

124

Там же, стр. 177.

125

Там же, стр. 183.

126

T. 62, стр. 204.

127

Там же, стр. 186.

128

Там же, стр. 185.

129

Т. 62, стр. 484.

130

Там же, стр. 172.

131

«Дневники С. А. Толстой 1891—1897», М. 1929, стр. 63.

132

Т. 62, стр. 120.

133

Т. 83, стр. 220.

134

Т. 62, стр. 200.

135

См. там же, стр. 201.

136

Там же, стр. 241.

137

Там же, стр. 484—485.

138

Т. 83, стр. 531.

139

Т. 62, стр. 241.

140

Там же, стр. 257.

141

T. 61, стр. 270.

142

«Переписка Л. Н. Толстого с H. Н. Страховым». СПб. 1914, № 3.

143

Т. 61, стр. 309.

144

Там же, стр. 313.

145

См. Т[орнау), «Воспоминания кавказского офицера» («Русский вестник» 1864, № 11—12). См. также: В. М. Попов, «Историко-литературный источник «Кавказского пленника» («Летописи Государственного литературного музея», М. 1948. кн. 12, стр. 190—192).

146

«Переписка Л. Н. Толстого с H. Н. Страховым», СПб. 1914, № 3.

147

Т. 61, стр. 278.

148

См. т. 85, стр. 140—141.

149

Там же, стр. 139. См. также «Печатные варианты», стр. 334—338.

150

T. 62, стр. 130.

151

T. 60, стр. 436.

152

T. 61, стр. 269.

153

Т. 61, стр. 338.

154

Т. 8, стр. 60.

155

Там же, стр. 61.

156

Там же, стр. 365.

157

«Воспитание», 1863, т. XIII, кн. I, стр. 1—16.

158

Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. X, Гослитиздат, М. 1951, стр. 515.

159

«О методах обучения грамоте» — журнал «Ясная Поляна», февраль 1862 г. (см. т. 8, стр. 135).

160

Т. 8, стр. 52.

161

Там же, стр. 65.

162

T. 8, стр. 68.

163

Taм же, стр. 68—69.

164

Т. 8, стр. 71—72.

165

Там же, стр. 72.

166

Там же, стр. 72.

167

Там же, стр. 96.

168

T. 8, стр. 106.

169

Tам же, стр. 108.

170

T. 48, стр. 167—178.

171

Т. 8, стр. 395.

172

Там же, стр. 247.

173

Т. 17, стр. 71.

174

Т. 48, стр. 168.

175

Там же.

176

Там же, стр. 172.

177

T. 48, стр. 175.

178

Taм жe, стр. 178.

179

Т. 17, стр. 98.

180

Там же, стр. 104.

181

Там же, стр. 107.

182

См. т. 17, стр. 108—111.

183

«Яснополянские записки» Д. П. Маковицкого, 29 октября 1905 г., журнал «Октябрь», 1937, № 1, стр. 248.

184

«Воспоминания о Л. Н. Толстом ученика Яснополянской школы В. С. Морозова», М. 1917, стр. 55, 77.

185

В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 297.

186

Так в подлиннике.

187

Т. 8, стр. 394.

188

T. 48, стр. 93—95, 130—162.

189

T. 8, стр. 377.

190

Taм же, стр. 378.

191

T. 17, стр. 123.

192

Там же, стр. 131—132.

193

Т. 8, стр. 48.

194

T. 62, стр. 32.

195

Подробно об этом см. статью «История писания и печатания».

196

T. 62, стр. 12.

197

T. 61, стр. 349.

198

T. 62, стр. 32—33.

199

T. 17, стр. 71.

200

Там же, стр. 331.

201

Так, в 1917 и в 1918 годах московское издательство «Задруга» выпустило два издания «Азбуки» Л. Н. Толстого. Второе издание «Азбуки» Л. Н, Толстого было набрано и опубликовано по новому правописанию под наблюдением и с предисловием проф. П. Н. Сакулина. «Книга для чтения» Л. Н. Толстого также была переиздана в 1921 году.

202

А. И. Елизарова, «Л. Н. Толстой. Книга для чтения» — «Печать и Революция», 1922, кн. VII, стр. 328.

203

Цит. по изданию: Л. Н. Толстой, «Русская книга для чтения», Детгиз, 1946, стр. 311.

204

С. Маршак, «Литература — школе», «Новый мир», 1952, июнь, стр. 201.

205

В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 297.