Лев Николаевич
Толстой

Письма
1859

Государственное издательство

художественной литературы

Москва — 1949

Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронной копии 60-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной

Российской государственной библиотекой

Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru

Предисловие и редакционные пояснения к 60-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

Перепечатка разрешается безвозмездно.

ГРУППА ПИСАТЕЛЕЙ, февраль, 1856 г.

Стоят: Л. Н. Толстой, Д. В. Григорович

Сидят: И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, А. В. Дружинин, А. Н. Островский

ПИСЬМА
1859

ПОДГОТОВКА ТЕКСТА

И КОММЕНТАРИИ

М. А. ЦЯВЛОВСКОГО

О. В. ВОРОНЦОВОЙ-

ВЕЛЬЯМИНОВОЙ

и Н. С. РОДИОНОВА

1859

* 123. T. A. Ергольской.

1859 г. Января 21. Москва.

Chère tante!

Je suis revenu de la chasse hier. Nous avons tué 4 ours entre autres mon ennemi. Ma santé va parfaitement bien et je n’irais plus cet hiver à la chasse. Vous n’avez donc pas de raison de vous inqui[e]tter sur mon compte. Cette lettre vous sera remise par M-r Merinski,¹ que enverra prendre ses livres: Mizkewistch.² Ayez la bonté de les faire trouver. Marie, Nicolas et les enfants se portent touts bien. Je compte rester à Moscou jusqu’au mois de Mars. Sur ce adieu, chère tante, je vous baise les mains.

Léon.

Дорогая тетенька!

Вчера вернулся с охоты. Мы убили 4 медведей и среди них моего врага. Я совсем здоров и нынешней зимой больше не собираюсь на охоту. Так что вам больше нет причины обо мне беспокоиться. Письмо это вам передаст г-н Меринский,¹ который пошлет за своими книгами: Мицкевичем.² Прикажите, пожалуйста, их разыскать. Машенька, Николенька и дети здоровы. Думаю пробыть в Москве до марта месяца. — А затем прощайте, дорогая тетенька, целую ваши ручки.

Лев.

Дата определяется содержанием и пометой, сделанной рукой Т. А. Ергольской на второй странице: «21 генваря».

¹ В Записной книжке Толстого 1856—1863 гг. (см. т. 48), в конце, Меринский записал свой адрес: «Киевской губернии в г. Уманъ. В Мест. Майковку Харьковского Уланск. полка полк. Алекс-др Матв. Меринский».

² Адам Мицкевич (1798—1855) — польский поэт.

* 124. С. С. Громеке.

1859 г. Марта 10. Петербург.

Выручите меня, любезный Степан Степанович. Я с охоты поехал сюда и написал в Москву, чтоб мне прислали в Питер вещи на имя Александр Васильевича Дружинина. Вещи выслали, но без ярлыка и номера, а говорят, что есть, но не выдают. Окажите протекцию. Должен быть чемодан с французскими буквами LT. — Я пишу от Тургенева. Вам предлагают место на обеде Мартынова¹ за 10 р. в половине пятого у Дюссо.² —

До свиданья.

Ваш Гр. Л. Толстой.

Я никуда выдти не могу без вещей. Спасите.

На четвертой странице:

Его Высокоблагородию Степану Степановичу Громеке. На Невском, в доме Воронина, против Грязной, в квартире Полковника Щербатского.

Датируется содержанием: Толстой приехал в Петербург 10 марта, и в тот же день состоялся обед в честь Мартынова. См. Никитенко А. В., «Моя повесть о самом себе», т. I, изд. Пирожкова, Спб. 1904.

Степан Степанович Громека (1823—1877) — журналист, сотрудник «Современника», «Отечественных записок», «Петербургских ведомостей».

¹ Александр Евстафьевич Мартынов (1816—1860) — один из крупнейших русских актеров. Толстой был восторженным поклонником его таланта. Толстой, Тургенев и другие литераторы устроили чествование Мартынова в литературной среде.

О Толстом и Мартынове см. А. А. Стахович, «Клочки воспоминаний», «Толстовский ежегодник 1912 года», стр. 22—31.

² Дюссо — ресторан в Петербурге на Большой Морской в доме б. Жако.

125. Гр. А. А. Толстой.

1859 г. Марта 10. Петербург.

Я сейчас приехал, милая бабушка; и, разумеется, главная цель моего приезда — вы. Я пробуду 3 дня. Приказывайте, как и когда можно вас видеть? — Что я виноват перед вами, об этом речи нет — виноват.

Ваш Гр. Л. Толстой.

На обороте второго листа:

Ее Сиятельству графине Александре Андреевне Толстой.

Впервые опубликовано в ПТ, № 17. Датируется содержанием и письмом В. П. Боткина к М. П. Боткину от 11 марта 1859 г. из Петербурга: «Хотел было вчера уехать — неожиданно приехал сюда Толстой и удержал меня» («Литературная мысль», 1923, кн. II, стр. 162).

Письмо написано из Петербурга, где Толстой, судя по записи Дневника под 9 апреля 1859 г., пробыл «10 дней счастливейших». См. также п. № 130.

126. Гр. Г. А. Кушелеву-Безбородко. Неотправленное.

1859 г. Марта 26. Москва.

Ваше Сиятельство

Милостивый государь

Граф,

Из печатанных в журналах моих сочинений есть большая половина не напечатанная отдельным изданием. Сочинения эти:

1) Метель (Современник).

2) Два гусара.

3) Утро помещика (От[ечественные] Записки).

4) Встреча с московским знакомым (Библиотека).

5) Люцерн (Современник).

6) Альберт.

7) Юность.

8) Три смерти (Библиотека).

Предполагая, что перепечатка этих сочинений может мне принести что-нибудь, и зная, что Вы берете на себя издания некоторых Русских авторов, я предлагаю Вашему Сиятельству эти вещи, предоставляя Вам назначить время, форму и условия издания. —

В ожидании ответа имею честь быть

Вашего Сиятельства

покорный слуга —

Граф Л. Толстой.

Москва

26 Марта 1859 года.

Впервые опубликовано в «Звезде», 1930, 4, стр. 225—226. Письмо написано писарской рукой и только подпись принадлежит Толстому.

Гр. Григорий Александрович Кушелев-Безбородко (1832—1876) — богатый помещик. Собирал в своем петербургском доме писателей и художников на обеды и ужины, о которых рассказывают в своих воспоминаниях Фет, Григорович и Боборыкин. В 1859—1862 гг. Кушелев-Безбородко издавал журнал «Русское слово» и в 1859—1863 гг. «Шахматный листок». Кроме того Кушелевым-Безбородко изданы стихотворения А. Н. Майкова в двух книгах (1858), рассказы Я. П. Полонского (1859), «Памятники старинной русской литературы под ред. Н. Костомарова» в четырех выпусках (1861—1862), сочинения Л. А. Мея в трех томах (1862— 1863).

В свой последний приезд в Петербург Толстой вел переговоры с А. В. Дружининым и Я. П. Полонским об издании своих произведений Г. А. Кушелевым-Безбородко. Об этом писал 29 марта Толстому Дружинин: «Дело ваше с Кушелевым, любезный друг Лев Николаевич, на-днях решится, но чтоб не заставить вас ждать еще несколько дней полного ответа, сообщу вам то, что сделано до сей поры. Может быть, я не так понял слова ваши перед отъездом, только до получения вашего письма я всё ждал Полонского, сам же не ехал к нему, думая, что вы сами уже обо всем с ним перетолковали. Получив письмо, я тотчас же побывал у него. Он сказал мне, что в тот же день узнает окончательное намерение Кушелева и даст ответ без замедления. Вероятно, что ответ придет сегодня или завтра, и я его вам доставлю. Полонский говорит, между прочим, что, кажется, Куш[елев] желал бы издать не часть ваших сочинений, а все. Я ему сказал, что, по всей вероятности, с вашей стороны к этому препятствий не окажется, но что, конечно, условия должны быть иные. Более ничего я сообщить не мог. Из письма вашего к Кушел[еву] я выписал название повестей и передал Полонскому, письмо же оставил у себя. Да и вообще передать его невозможно, — вы его подписали, не просмотревши, а ваш переписчик начал его такими воззваниями: «Ваше Сиятельство Милостивый Государь. Граф...»

Получив письмо Толстого, Дружинин писал Полонскому: «Уведомьте меня хоть по городской почте о том, в каком положении дело Толстого? Он просит скорого ответа, чтобы не упустить случая по изданию своих повестей, который может в Москве представиться. Пусть Кушелев ответит просто да или нет и, в случае да, войдет с Толстым в сношения об условиях».

Но Кушелев не отвечал, уклоняясь от издания. И, несмотря на все хлопоты, Толстому так и не удалось найти издателя для книги своих новых рассказов.

127. Гр. А. А. Толстой.

1859 г. Марта 20-е числа. Москва.

Не сердитесь на меня, милая бабушка, за то, что я с 30-тилетней твердостью уехал в тот день, когда хотел. Мне так хорошо было, так всё еще лучше становилось, что ежели бы я не уехал, то не было резона когда-нибудь уехать. Что делать, у каждого в жизни своя дорожка. Сойдешься с хорошим человеком на перекрестке, постоишь, поговоришь, пройдешься вместе несколько шагов, и опять валяй каждый по своей дорожке, а то опоздаешь. Что делать, что жизнь так глупо устроена? —

А сходиться с вами, вы знаете, мне не только весело, но хорошо, здорово так, как вам с старушками, но апетитнее. Несмотря на то, что у меня на совести было что-то, как в тот день, когда вы в бурю одни уезжали в Bocage,¹ мне ужасно хорошо и весело было на душе. Точно я сделал какое-нибудь доброе дело, а я только побыл с вами. И даже до сих пор немножко остается на мне этой добродетели, которую я получил от вас, а вы получили от старушек (по крайней мере, вы так думаете). И теперь я пишу, чтоб поддержать в себе это настроенье, которое, увы! чуть чувствуется. —

Брата и сестру² я один день не застал здесь, и чувствовал бы себя одиноким, ежели бы не работа, которой я отдаюсь часов по 8 в сутки. Анна переделывает свои записки, и я надеюсь, что ее бабушка будет ими больше довольна, чем в первом, безобразном виде.³ — А какое у вас было сиянье? вы так и не рассказали мне. Пожалуйста, расскажите; я несколько раз бранил себя, зачем не узнал от вас. Пожалуйста, расскажите. Остальное время слушаю музыку, где есть хорошая, и ищу хороших людей и особенно женщин, и всё нету. К. Тютчева⁴ была бы хорошая, ежели бы не скверная пыль и какая-то сухость и неапетитность в уме и чувстве, которую она переняла, верно, от ваших старушек. — Иногда я езжу к ним и примериваю свое 30-тилетнее спокойствие к тому самому, что тревожило меня прежде, и радуюсь своим успехам. — Защитите меня перед вашими, что не заехал проститься, и ущипните от меня первую девочку в мире⁵ в левую щеку; так чтобы и издалека ласка дикого льва была чувствительна, и прощайте. Теперь уж я не пропущу недели, чтоб не писать вам. —

Адрес мой: На Б. Дмитровке, в доме Смолиной, № 10.⁶

Впервые опубликовано в ПТ, стр. 116—117, с редакторской датой «[Москва, апрель 1859]». Дата определяется содержанием: приехав в Петербург 10 марта (см. п. № 124) и пробыв там десять дней, Толстой 20 марта снова вернулся в Москву.

¹ Вилла Бокаж, близ Женевы, где жили лето 1857 г. А. А. и Е. А. Толстые.

Толстой вспоминает здесь об отъезде А. А. Толстой из Кларана в Женеву 12/24 апреля 1857 г.

² H. Н. и М. Н. Толстых.

³ Речь идет о «Семейном счастье», работа над которым велась в январе— апреле 1859 г. Во время своего пребывания в Петербурге Толстой читал «Семейное счастье» А. А. Толстой. Повесть окончена 5 апреля и напечатана в «Русском вестнике», 1859, № 4, книги 1 и 2.

⁴ Екатерина Федоровна Тютчева (1835—1889) — третья дочь поэта, которою одно время увлекался Толстой. См. Дневник, запись под 5 января 1858 (т. 48).

⁵ Гр. Прасковья Ильинична Толстая (Паша) (1853—1859) — дочь брата А. А. Толстой Ильи Андреевича Толстого.

⁶ Теперь это дом под тем же номером на Пушкинской улице. См. п. № 121.

128. Гр. А. А. Толстой.

1859 г. Апреля 5. Москва.

5 Апреля.

Работу кончил,¹ милая покровительница моей души, и начинаю говеть, и буду стараться говеть² так, чтобы не стыдно было перед собой, перед прежними моими требованиями и перед вашими. Нынче и погода такая, что в небе видно Бога, ежели присмотреться немного, и в себе слышно его. Когда вы причащаетесь? я желал бы поздравить вас. — Христос с вами, дай Бог, что[бы] не разрушался в вас никогда тот мир, который теперь в вашей душе. Благодарствуйте за ваше письмо, я после отвечу на него.³ — Хорошо ли, дурно ли, но я с Andacht⁴ читаю и буду читать ваши письма.

Л. Толстой.

Впервые опубликовано в ПТ, № 20, стр. 121.

¹ Речь идет о «Семейном счастье».

² О несостоявшемся говении Толстого см. далее, п. № 131.

³ Подразумевается письмо А. А. Толстой от 20-х чисел марта 1859 г. (ПТ, стр. 117—119).

⁴ [с благоговением]

129. В. П. Боткину.

1859 г. Апреля 5—8? Москва.

Обдумав здраво, я вижу, что решительно неприлично мне отдавать на оценку свою вещь Каткову,¹ а потому не пишите ему ничего. А ежели уже хотите писать, то напишите, что я желаю знать: желает ли он, да или нет, иметь мою повесть по 250 р. за лист? Не считайте меня ветренником, любезный Василий Петрович; я не хватился у вас, а теперь только обдумал, что это решительно ни на что не похоже и невозможно.

Ваш Л. Толстой.

Вам я приеду читать ее завтра, но ежели Катков хочет слышать или прочесть ее, то или он должен прежде согласиться на мои условия, или отказаться от повести.

Впервые опубликовано в ТПТ, 5, стр. 64—65. Датируется предположительно «5—8? апреля», так как 5 апреля Толстой кончил «Семейное счастье», а 9-го уехал в Ясную Поляну (см. след. письмо).

¹ Речь идет о «Семейном счастье», предназначавшемся для журнала М. Н. Каткова «Русский вестник».

* 130. Т. А. Ергольской.

1859 г. Апреля 9. Москва.

Chère tante!

Je suis encore indécis, si je partirais aujourd’hui ou non, c’est pour cela, que je vous écris. En tout cas vous aurez de mes nouvelles pour Pâcques. Христос воскресе! J’ai fini mon affaire à la banque, mes comptes sont réglés, j’ai payé quelques dettes et j’ai dépensé le reste qui n’était pas beaucoup de chose. De sorte que je n’ai pas d’argent pour le moment. Mais ce n’est pas cela qui me retient. D’un côte je voudrais passer les fêtes avec vous et Marie, et je crains que mon хозяйство, n’aille mal sans moi, mais aussi j’avais commencé à faire mes devotions, j’ai fait une nouvelle,¹ que je voudrais imprimer devant moi et de nouveau j’ai imprimé dans la gazette qu’il me faut un intendant et que je vends Грецовка et je ne voudrais pas manquer les intendants et les acheteurs qui viendront ces jours-ci. — J’ai passé à Pétersbourg 10 jours des plus agréables avec Alexandrine qui vous salue beaucoup ainsi que Mariе. Le reste du temps à Moscou j’ai beaucoup travaillé et j’ai été un peu malade. Mais à présent je vais très bien. — Vous ne m’écrivez rien sur vous. Je sais que vous avez été soufrante cet hiver et cela m’a inquiété et beaucoup, quoique j’ai été comme toujours paresseux de vous écrire. J’espère que la sante de Marie se rétablira, avec le printemps. Ce serait bien triste si elle restait faible. Je ne puis pas concevoir cette idée de se loger dans une maison qui n’a pas été chauffé tout l’hiver.² Est ce qu’elle peut avoir l’idée de pouvoir nous gêner vous ou moi. Ce serez ridicule. Adieu, je baise vos mains, et j’embrasse bien Marie et les enfants. Peutêtre que j’arriverais avant cette lettre; dans tous les cas je vous l’envoie. —

L. Tolstoy.

9 Avril.

На конверте:

Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской. В Тулу. В сельцо Ясные Поляны.

Дорогая тетенька!

Не решил еще, уеду я сегодня или нет, и потому вам пишу. Во всяком случае, известия обо мне вы получите к Пасхе. Христос воскресе! Дело с банком я покончил, счеты мои сведены, я уплатил кое-какие долги и истратил остальное, чего было немного. Так что теперь денег у меня нет. Но не это меня задерживает. С одной стороны, мне хотелось бы провести праздники с вами и Машенькой, и я боюсь, что без меня хозяйство пойдет плохо, но я начал говеть, я окончил рассказ,¹ который хотел бы напечатать при себе, затем я вновь сделал объявление в газете, что ищу управляющего и продаю Грецовку, и не хочется пропустить ни управляющих, ни покупателей, которые должны явиться на этих днях. — В Петербурге я преприятно провел 10 дней с Александриной, которая кланяется вам и Машеньке. Остальное время в Москве я много работал и слегка поболел. Теперь же я совсем поправился. Вы ничего мне не пишете о себе. Знаю, что зимой вы болели, и меня это очень беспокоило, хотя, по-всегдашнему, я ленился и вам не писал. Надеюсь, что с весной Машенька поправится. Грустно будет, если она не окрепнет. Не понимаю, как она могла поселиться в доме, который не топился всю зиму.² Неужели она могла подумать, что стеснит вас или меня? Ведь это смешно. Прощайте, целую ваши ручки и целую Машеньку и детей. Может статься, что я сам явлюсь раньше этого письма, но посылаю его на всякий случай. —

Л. Толстой.

9 апреля.

¹ «Семейное счастье».

² Об этом Т. А. Ергольская писала Толстому в письме от 4 апреля 1859 г.

131. Гр. А. А. Толстой.

1859 г. Апреля 15. Москва.

Христос воскресе! милая бабушка.

Я пишу не столько потому, что недельный срок подходит, не столько потому, что хочется писать, а на совести есть ложь, в которой надо признаться. Во вторник, когда я вам писал, я расчувствовался просто от того, что погода была хорошая, а мне показалось, что мне хочется говеть¹ и что я чуть-чуть не такой святой, как ваша старушка. Оказалось же, что один говеть и говеть хорошо я был не в состоянии. Вот, научите меня. Я могу есть постное, хоть всю жизнь, могу молиться у себя в комнате, хоть целый день, могу читать Евангелие и на время думать, что всё это очень важно; но в церковь ходить и стоять, слушать непонятые и непонятные молитвы, и смотреть на попа и на весь этот разнообразный народ кругом, это мне решительно невозможно. И от этого вот второй год уж осекается мое говенье. — В четверг я уехал в деревню, встретил с своими праздник и весну, перецеловался с мужиками (у них бороды пахнут удивительно хорошо весной), попил березового сока, перепачкал все надетые для праздника платья детям (няня ужасно меня разбранила), набрали цветов, желтеньких и лиловых и вернулся назад в Москву, — зачем? не знаю. Как будто забыл что-то, а не знаю что. — В вас-то, у вас-то, я думаю, как хорошо! Вы, разумеется, отговели, с этим-то главное вас поздравляю. Какой, я думаю, праздник в вас и около вас! Хоть немножко мне уделите этого сиянья. Дайте позавидовать. Завидовать хорошему есть одно мое хорошее качество. Кланяйтесь очень всем вашим. Паша — мудрец, великий мудрец! Что она прорезала платье, это ничего. Платье заростет, а ежели бы она солгала, она бы сделала больно всем вам и себя бы испортила, а теперь вы ею занимаетесь. Даже и тетя ее, которой она прорезала платье, наверно простила ее. — Вы, слегка шутя, пишете, что Б[орис] А[лексеевич]² и m-mе Мальцова³ хорошо расположены ко мне, а я этому просто рад, потому что они мне очень симпатичны. Пожмите от меня изо всех сил руку Б[орису] А[лексеевичу] так крепко, чтобы только не больно, и Мальцовой тоже морально пожмите так, чтобы только не больно. Часто бывает, что простодушный Вавило от души желает пожать руку (морально) и пожмет так, что раздавит там что-нибудь; кольцо или пальцы очень тонки и нежны. Я этого самого долго боялся с вами; но теперь уже привык к мысли, что неотесанный Вавило может с вами и перед вами выделывать свои дикие эволюции, не сделав вам больно. Впрочем, и вы крепки и здоровы. — Вы пишете, что ежели бы я так, как вы, понял удовольствие быть вечером в Лизиной комнате за селянкой и т. д., то не уехал бы; а я говорю, что ежели бы вы поняли, как я, это удовольствие, то тотчас же, не дожидаясь поезда, пешком ушли бы в Москву или в Тройцу. Это — Капуа,⁴ вредная для нашего брата работника. Только изредка, когда учитель очень доволен, можно задавать себе такие реакции. Вы, может быть, так сказали, а для меня эти 10 дней останутся, как Clarens,⁵ дорогими воспоминаниями на всю жизнь. Для меня это отдых, утоление жажды, и именно тем-то и приятный, что ничего не случается, ничего не ожидается, не жалеется, а хорошо, со всех сторон хорошо. Для вас это, должно быть, так же странно, как для рыбы, которая, сидя в реке, услыхала бы, что человек, запыленный, обожженный, измученный, радуется тому, что он сел в эту реку, и не знает всех рыбьих неприятностей, и сидит только до тех пор, пока освежится, не дожидая того, чтобы ему стало холодно. —

Что вы делали во вторник? Я вас видел во сне так, что по моей манере объяснений вы должны были быть нездоровы. Надеюсь, что это вздор. Письмо ваше в деревню я получил.⁶ Я вас не прошу исполнить того, что вам захотелось, это не просится, а дается; но не могу не сказать, что надеюсь и жду. Хотя я вас знаю очень хорошо и коротко, — вы знаете как? по моей теории любви, но тем более мне хотелось бы знать, как эта лучшая женщина во всем мире делала глупости — самые лучшие во всем мире. Уж там, как вы не рассказывайте, а по моему они выйдут самые лучшие. — Только не для изученья мне это радостно будет, а для наслажденья. Это всё еще впереди.

Исакова⁷ я встретил раз у Сушковых,⁸ но не познакомился, не получив еще вашего письма; но я слышал его: он — положительно и продолжает в университете вести себя дурно. Спросите пожалуйста у Бор[иса] Алекс[еевича], что писарь Петров?⁹

Что с ним сделали? — Тургенева я не видал, и потому не мог ему передать вашу тонко выраженную просьбу прощенья перед исповедью; но надеюсь, что он помилует вас, да и я ретроспективно даю вам разрешение.¹⁰ Ваше мщение не удалось. Когда я получил афишу и ваше описанье впечатлений концерта, уже была весна, и музыки не нужно.¹¹ Какая прелесть в деревне! И зачем я вернулся, я решительно не знаю, но все таки иду сейчас искать того, что забыл здесь. — Прощайте, от всей души жму вашу руку, не боясь сделать больно.

Ваш Гр. Л. Толстой.

15 Апреля. Москва.

Первая половина письма, кончая словами: «ушли бы в Москву или» печатается по автографу, вторая — по первопечатному тексту (местонахождение конца автографа неизвестно). Впервые опубликовано в ПТ, стр. 121—124. Дата определяется содержанием: Толстой упоминает о своем предыдущем письме от 5 апреля 1859 г. См. п. № 128. Настоящее письмо является ответом на письмо А. А. Толстой от середины марта (ПТ, стр. 119—121, где письмо неверно датировано апрелем).

¹ См. п. № 128, написанное не во вторник, как пишет Толстой, а в воскресенье 5 апреля.

² Граф (с 1856 г.) Борис Алексеевич Перовский (1815—1881) — младший из «незаконных» детей гр. А. К. Разумовского.

³ Анастасия Николаевна Мальцова, рожд. кж. Урусова (1820—1894) — жена промышленника, владельца мальцовских заводов Сергея Ивановича Мальцова (1810—1893).

⁴ Кaпyа — город и крепость в Италии в провинции Кампанья. В древности славилась богатством. Жители вели роскошный, изнеженный образ жизни; название Кaпyа вошло в поговорку.

⁵ [Кларан,]

⁶ Письмо А. А. Толстой от середины марта 1859 г. (ПТ, стр. 117—121), на которое дальше отвечает Толстой.

⁷ Николай Васильевич Исаков (1821—1891) в 1846—1848 гг. принимал участие в экспедициях против чеченцев, а в 1855 г. в защите Севастополя.

⁸ Толстой довольно часто бывал у Н. В. и Д. И. Сушковых. Николай Васильевич Сушков (1796—1871) — драматург, поэт и журналист. Был женат с 1838 г. на Дарье Ивановне Тютчевой (1806—1874), сестре поэта. В квартире Сушковых (в доме Милютина, в Пименовском переулке, против церкви Старого Пимена) часто собирались представители московской аристократии и интеллигенции. В Дневнике Толстого за 1856—1858 гг. имеется ряд записей о посещении им Сушковых.

⁹ М. Петров — писатель-самоучка; служил писарем в канцелярии военного ведомства. Дружинин, первый открывший в нем талант, стал печатать его в «Библиотеке для чтения», познакомив с ним и Толстого, пришедшего в восторг от его произведений. Оба они решили выхлопотать для него всевозможные льготы по службе, чтобы дать ему возможность больше уделять времени литературному труду. Из произведений Петрова сильное впечатление произвела на Толстого «Саргина могила». См. прим. 2 к п. № 132.

¹⁰ В письме от середины марта 1859 г. А. А. Толстая писала Толстому: «Когда-то у меня были против него (Тургенева) молочные зубы, которыми не укусишь и которые при первых благоприятных впечатлениях выпали сами собой без боли. Зато теперь против него мои зубы мудрости или, вернее, прозорливости; она подсказывает мне, что это именно он увез вас отсюда, несмотря ни на что» (ПТ, стр. 120).

¹¹ В том же письме А. А. Толстая писала: «Вечером я была в концерте, на котором должны были быть и вы, и посылаю афишу — должна сознаться — не без задней мысли и не без желания отомстить» (ПТ, стр. 120).

132. А. В. Дружинину.

1859 г. Апреля 16. Москва.

Неужели же вы так и не приедете нынче весной в Ясные Поляны, любезный Александр Васильевич? Я еще не хочу этому верить и надеюсь, что ваша Маша¹ поправится. Во всяком случае напишите, что и как? Я так жду вас, да и жалею о вашем горе. Я на Пасху уезжал в деревню и встретил весну и праздник с своими. Уж сирени развернулись, березки подернуты зеленью, соловей посвистывал, была гроза, прибило жаркую пыль, пахло свежестью и пылью, лягушки заливаются. Нынешнее лето тем паче мне бы хотелось быть с вами, что хозяйство уже не так всего меня требует, как прежде, и я намерен наслаждаться просто. Жизнь коротка. Еще что будет хорошо. Вы верно сойдетесь и полюбите обоих моих братьев. Как они меня порадовали тем, что оба в восхищеньи от Сарг[иной] Мог[илы]² собственным чувством. Что Петров? Возьмите между прочим у Давыдова по экземпляру моих книжечек и подарите от меня³ и дайте его адрес. A propos de⁴ литература. Обломов — капитальнейшая вещь, какой давно, давно не было. Скажите Гончарову, что я в восторге от Облом[ова] и перечитываю его еще раз. Но что приятнее ему будет — это, что Обломов имеет успех не случайный, не с треском, а здоровый, капитальный и невременный в настоящей публике. Это я был même de savoir⁵ по деревенским толкам, по молодежи и по тамбовским барышням.⁶ — Я же с тех пор, как стал литератором, не могу не искать недостатков во всех больших и сильных вещах и об Обломове многое желаю поговорить.⁷ Кто пишет «деревенские письма» в О[течественных] Зап[исках]?⁸ Это, по моему, славный талант, и вещи прекрасные, и, я боюсь, не оцененные. Во всяком случае поздравьте Кра[е]вского с этим приобретением. Тургенева я не видал, но брат Н[иколай] всё время жил у него. Он, т. е. Тург[енев], охотится, ездит по соседям и твердо убежден, что он заводит фермы и делает то, «что уж надо же наконец покончить».⁹ Что деньги я вам так прислал — это ничего не значит. Новая повесть Кохановской есть г...о по моему мнению; хотя и тут есть размах и смелость редкая и дорогая в наше время, но зато, увы! нет чувства меры, и не художник.¹⁰ Я свою повесть 3-й раз переделываю, и мне всё кажется, что что-то да выходит.¹¹ Прощайте, ради Бога не измените. Кланяйтесь матушке¹² и всем знакомым.

У Боткина карбункул на ж..е, и он лежит, но мил бедняжка. —

16 Апреля.

Впервые опубликовано в «Звезде», 1930, 5, стр. 150—151.

¹ Маша — малолетняя племянница А. В. Дружинина. В следующем письме, от 22 апреля, Дружинин сообщал Толстому о смерти Маши.

² «Саргина могила» напечатана в январской книжке «Библиотеки для чтения» за 1859 г.

³ Толстой просит подарить Петрову две свои книги, продававшиеся у А. И. Давыдова: «Детство и отрочество» и «Военные рассказы».

⁴ [что касается]

⁵ [в состоянии узнать]

⁶ Намек на Е. И. Чихачеву (впоследствии Сытина). См. п. № 173.

⁷ Роман Гончарова «Обломов» был напечатан в «Отечественных записках» за 1859 г., №№ 1—4, и в том же году вышел отдельной книгой. Дружинин передал Гончарову похвалу Толстого, и Гончаров ответил Толстому благодарственным письмом: «Слову вашему о моем романе я тем более придаю цену, что знаю, как вы строги, иногда даже капризно-взыскательны в деле литературного вкуса и суда» («Красная нива», 1928, № 37).

⁸ «Деревенские письма», напечатанные в № 3 «Отечественных записок» за 1859 г., подписаны буквами: П. С. Начало «Деревенских писем» появилось в «Отечественных записках» 1858 г.

⁹ И. С. Тургенев приехал из Москвы в Спасское 28 марта 1859 г. и прожил там месяц.

¹⁰ Повесть Кохановской «Из провинциальной галлереи», напечатанная в мартовской книжке «Русского вестника» за 1859 г.

¹¹ Речь идет о «Семейном счастье».

¹² Марья Павловна Дружинина.

На это письмо Толстого Дружинин ответил 22 апреля 1859 г.

* 133. К. С. Аксакову. Неотправленное.

1859 г. Апреля 26? Москва.

Я до такой степени загулял последнее время в Москве, что даже не мог выбрать минутки приехать к вам, любезнейший Константин Сергеич, и извиниться перед вашим батюшкой¹ за мою неакуратность да и вообще приехать туда, куда мне больше всего нужно, полезно, приятно было бы приехать. Я завтра еду. Поэтому до свиданья. Повторяю просьбу присылать вам на суд то, что выйдет из моего романа; ежели же завтра не уеду, то непременно буду у вас.

Истинно уважающий вас Гр. Л. Толстой.

Дата определяется содержанием: 1) Толстой просит у К. С. Аксакова разрешения присылать ему на суд то, что выйдет из его «романа»; единственное произведение Толстого, из напечатанных при жизни К. С. Аксакова, которое Толстой называл «романом», это «Семейное счастье». На этом основании относим письмо к 1859 г. 2) Слова: «завтра еду» позволяют датировать предположительно 26 апреля 1859 г., так как Толстой уехал из Москвы в Ясную Поляну 27 апреля 1859 г. То, что письмо осталось в бумагах Толстого, указывает на то, что отправлено оно не было.

Константин Сергеевич Аксаков (1817—1860) — старший сын писателя С. Т. Аксакова, писатель, публицист, основоположник славянофильства. См. подробнее т. 47, стр. 213.

¹ Сергей Тимофеевич Аксаков.

* 134. Гр. Н. Н. Толстому.

1859 г. Апреля 27. Я. П.

Очень тебе благодарен, любезный друг, за деньги. Я сам¹ в Ясной Поляне, нынче приехал. Я теперь со всеми долгами квит и очень доволен. — Не приедешь ли к нам? Я вернулся невредим. Сережа, который приехал нынче, говорит, что мне отказали. Он затравил лисицу. Маше здоровье лучше. Дети и тетинька здоровы. — До свиданья. Тетинька целует тебя. Она ждет Обломова.

Твой Л. Толстой.

27 Апреля.

Николай Николаевич Толстой (1823—1860) — старший брат Толстого. О нем см. т. 59, стр. 121—122.

¹ Зачеркнуто: был.

135. Гр. А. А. Толстой.

1859 г. Апреля конец — мая 3. Я. П.

Батюшки мои! Как вы меня. Ей Богу, не могу опомниться! Но без шуток, милая бабушка, я скверный, негодный, и сделал вам больно, но надо [ли] уж так жестоко наказывать? Всё, что вы говорите, и правда и неправда. Убеждения человека, не те, которые он рассказывает, а те, которые из всей жизни выжиты им, трудно понять другому, и вы не знаете моих. И ежели бы знали, то нападали бы не так. — Попробую, однако, сделать мою profession de foi.¹ Ребенком я верил горячо, сантиментально и необдуманно, потом, лет 14, стал думать о жизни вообще и наткнулся на религию, которая не подходила под мои теории, и, разумеется, счел за заслугу разрушить ее. Без нее мне было очень покойно жить лет 10. Всё открывалось перед мной ясно, логично, подразделялось, и религии не было места. Потом пришло время, что всё стало открыто, тайн в жизни больше не было, но сама жизнь начала терять свой смысл. В это же время я был одинок и несчастлив, живя на Кавказе. Я стал думать так, как только раз в жизни люди имеют силу думать. У меня есть мои записки того времени, и теперь, перечитывая их, я не мог понять, чтобы человек мог дойти до такой степени умственной экзальтации, до которой я дошел тогда.² Это было и мучительное, и хорошее время. Никогда, ни прежде, ни после, я не доходил до такой высоты мысли, не заглядывал туда, как в это время, продолжавшееся 2 года. И всё, что я нашел тогда, навсегда останется моим убеждением. Я не могу иначе. Из 2 лет умственной работы я нашел простую, старую вещь, но которую я знаю так, как никто не знает, я нашел, что есть бессмертие, что есть любовь и что жить надо для другого, для того, чтобы быть счастливым вечно. Эти открытия удивили меня сходством с христианской религией, и я вместо того, чтобы открывать сам, стал искать их в Евангелии, но нашел мало. Я не нашел ни Бога, ни Искупителя, ни таинств, ничего; а искал всеми, всеми, всеми силами души, и плакал, и мучался, и ничего не желал, кроме истины. Ради Бога, не думайте, чтобы вы могли чуть-чуть понять из моих слов всю силу и сосредоточенность тогдашнего моего исканья. Это одна из тех тайн души, которые есть у каждого из нас; но могу сказать, что редко я встречал в людях такую страсть к истине, какая была в то время во мне. Так и остался с своей религией, и мне хорошо было жить с ней. Надо сказать еще.

3 Мая. Это было написано тотчас после получения вашего письма. Я остановился, потому что убедился, что всё это болтовня, которая не даст вам понятия о сотой доли того, что есть, и нечего продолжать. А так как я дал себе слово никогда не переделывать вам писем, посылаю вам и это. Дело в том, что я люблю, уважаю религию, считаю, что без нее человек не может быть ни хорош, ни счастлив, что я желал бы иметь ее больше всего на свете, что я чувствую, как без нее мое сердце сохнет с каждым годом, что я надеюсь еще и в короткие минуты как будто верю, но не имею религии и не верю. — Кроме того, жизнь у меня делает религию, а не религия жизнь. Когда я живу хорошо, я ближе к ней, мне кажется вот-вот совсем готов войти в этот счастливый мир, а когда живу дурно, мне кажется, что и не нужно ее. — Теперь, в деревне, я так гадок себе, такую сухость я чувствую в сердце, что страшно и гадко, и слышней необходимость. Бог даст, придет. Вы смеетесь над природой и соловьями. Она для меня проводник религии. У каждой души свой путь, и путь неизвестный, и только чувствуемой в глубине ее. Может быть, что я и вас люблю за тем только. — Ах, милый друг, бабушка. Пишите мне почаще. Мне так гадко, грустно теперь в деревне. Такой холод и сухость в душе, что страшно. Жить не зачем. Вчера мне пришли эти мысли с такой силой, как я стал спрашивать себя хорошенько: кому я делаю добро? кого люблю? — Никого! И грусти даже, и слез над самим собой нет. И раскаянье холодное. Так, рассужденья. Один труд остается. А что труд? Пустяки, — копаешься, хлопочешь, а сердце съуживается, сохнет, мрет. Я пишу вам это не для того, чтобы вы мне сказали, что это? что делать, утешили бы. Этого ничего нельзя. Пишу просто оттого, что люблю вас и что вы меня поймете; откроете окошечко в сердце, впустите туда весь этот внуковский вздор и опять запрете окошечко, — и alle right!³ Пожалуйста, не отвечайте даже про это. Главное, что я лгать не могу перед собой. Есть больная сестра, старая тетка, мужики, которым можно быть полезным, с которыми можно нежничать, но сердце молчит, а нарочно делать добро — стыдно. Тем более, что я испытал счастье (как ни редко) делать, не зная, нечаянно, от сердца. Сохнет, дервенеет, сжимается, и ничего не могу сделать. Вам надо не сердиться на нашего брата, не бранить, а жалеть и ласкать. Вам хорошо. У вас всегда есть, где обогреться душе, а у нас сохнет, чувствуешь, ужасаешься — и нет remed’a.⁴

Прощайте, кланяйтесь нашим и не забывайте меня. Что за глупости ваши Дворы и всякий вздор, мешавший вам писать мне. Кажется, внук, который любит вас, посерьезнее всех труб в мире. —

Сестра и тетка вас любят и помнят. — Еще горе у меня. Моя Анна, как я приехал в деревню и перечел ее, оказалась такая постыдная гадость, что я не могу опомниться от сраму, и, кажется, больше никогда писать не буду.⁵ А она уж напечатана. И в этом не утешайте меня. Я знаю, что я знаю. Еще горе: хозяйство мое идет отвратительно, а я персеверирую,⁶ и, кажется, скоро совсем разорюсь. И сверх того еще рожь пропала нынешний год. Вот теперь мне хочется смеяться и подпрыгивать. И только от того, что за 5 минут мне хотелось плакать и что я пишу вам. —

Л. Толстой.

3 Мая.

У нас погода первый день прекрасная.

Впервые опубликовано в ПТ, № 23, с редакторской датой «[ок. 3 мая 1859 г.]». Датируется содержанием. Написано оно в два приема: «тотчас после получения» письма от А. А. Толстой и, как помечено во второй половине письма, 3 мая.

Первая часть письма (до написанного 3 мая) является ответом Толстого на большое письмо А. А. Толстой, в котором она пишет о своем огорчении и по поводу протестов Толстого в письме от 15 апреля против церкви и говенья.

¹ [исповедь.]

² См. Дневник Толстого за 1852—1853 гг. (т. 46, стр. 89—217).

³ [хорошо!]

⁴ [лекарства.]

⁵ «Анной» Толстой называл повесть «Семейное счастье». См. прим. 3 к п. № 127. В Дневнике под 3 мая Толстой записал: «Получил «С[емейное] С[частье]». — Это постыдная мерзость».

⁶ От французского persévérer — упорствовать.

136. В. П. Боткину.

1859 г. Мая 3. Я. П.

Василий Петровичь, Василий Петровичь! Что я наделал с своим Семейным Счастьем. Только теперь здесь, на просторе, опомнившись и прочтя присланные коректуры 2-й части, я увидал, какое постыдное г...о, пятно, не только авторское, но человеческое — это мерзкое сочинение. Вы меня подкузмили, чтобы отдать это, будьте же за то и вы поверенным моего стыда и раскаянья! Я теперь похоронен и как писатель и как человек! Это положительно. Тем более, что 1-я часть еще хуже. Пожалуйста, ни слова утешенья не пишите мне, а ежели вы сочу[в]ствуете моему горю и хотите быть другом, то уговорите Каткова не печатать эту 2-ю часть, а получить с меня обратно, деньги, или считать за мной до осени. Слово я держу и поправил коректуры с отвращением, которого не могу вам описать. Во всем слова живого — нет. — И безобразие языка, — вытекающее из безобразия мысли, невообразимое. — Ежели же уже невозможно миновать этой чаши, то будьте другом, пересмотрите коректуры и перекрестите, поправьте, что можно. Я не могу. Мне хочется всё перекрестить. — Ежели же удастся вам спасти меня от увеличенья срама печатаньем 2-й части, то сожгите ее и рукопись, взяв ее у Каткова. Не даром я хотел печатать под псевдонимом. — Деньги 350 р. я могу возвратить через неделю. — Конец повести не прислан мне и не нужно присылать его. Это мука видеть, читать и вспоминать об этом. —

Затем прощайте, жму вам руку и прошу серьезно и с участием понять, что я пишу.

Ваш Л. Толстой.

3 Мая.

Коректуры я посылаю на имя Каткова, но надеюсь, что вы получите это письмо прежде, чем он коректуры.

Впервые опубликовано в ТПТ, 4. стр. 66—67.

На это письмо В. П. Боткин отвечал 6 мая 1859 г., что оно не удивило его и он понял негодование Толстого. Он напоминал, что, когда Толстой в первый раз прочел ему свою новую вещь, он заметил, «что всё это исполнено какого то холодного блеска и ничто не трогает, ни мысли, ни сердца». Он теперь остался при этом мнении, язык, он считает, «везде отличный» — его-то он и разумел под словом «блеск». «А вся неудача вышла от неясности первоначальной мысли, от какого-то напряженного пуританизма в воззрении; этот рассказ всею лучше шел к детскому журналу, и вся похвала, какую можно бы сказать о нем, состояла бы в том. что

Мать дочери велит его читать».

Боткин считал, «что рассказ местами скучноват и оставляет неудовлетворительное впечатление. Вот всё, что может о нем сказать самая строгая критика. Критика — приятельская — дело другое». От рассказа, писал Боткин, «пахнет [[1]] старой институтки».

«Мать дочери велит его читать» — перевод вошедшего в поговорку стиха французского поэта Пирона (1689—1773) из его поэмы «Metromanie»: «La mère en prescrira la lectur à sa fille».

Просмотрев корректуру второй части, Боткин изменил свое мнение о рассказе, основанное на первом впечатлении, о чем сообщил Толстому в письме от 13 мая 1859 г. Он писал: «Дело вот в чем: прочел я корректуру 2-й части с самым озлобленным вниманием — и представьте! результат вышел совсем не тот, которого я ожидал: не только мне понравилась эта 2-я часть, но я нахожу ее прекрасною во всех отношениях. Во-первых, она имеет большой внутренний драматический интерес, во-вторых, это превосходный психологический этюд, и, наконец в-третьих, там есть глубоко схваченные изображения природы» — и «все-таки, это прекрасная вещь, исполненная серьезного и глубокомысленного таланта». Оба эти письма Боткина опубликованы в сборнике ТПТ, стр. 70—72 и 74—75.

137. Гр. А. А. Толстой.

1859 г. Мая 11. Я. П.

А я все-таки пишу вам, милый друг бабушка. Неотвеченное письмо делает странное, неприятное впечатление, особенно для меня, человека мнительного; точно строгой и серьзный взгляд в ответ на чувствительность.¹ Нечего и писать, кроме про себя, а про себя почти нечего.

Сердце, кажется, высохло, и я примирился с мыслью носить костяшку в левой стороне, и ничего. В деревне хорошо, тепло, ясно. Изо всех сил ем, сплю, ничего не делаю и стараюсь задушить червяка, который там, где-то всё хочет бунтовать. — Пора успокоиться. — Расскажу вам, между прочим, мои новые привязанности в Москве. Это мать и сын Подчаские.² Вы их мало знаете; но что это за прелесть — старуха! И сын хороший; тонкий вкус, анализирующий, изящный ум, большое недовольство собой и нежная детская привязчивость. С ней я обещался идти к Троице и нарочно для того приеду в Москву.³ Какая крупная, изящная и нежная натура, и вместе гордая и довольная собой, потому что не может найти, чем быть недовольна. Славная. Прощайте, напишите словечко. Тетинька и сестра вас целуют. Это ничего? Особенно тетинька вас любит. Она всегда знает, где хорошо, и знает не по тем приметам, по которым я, а не ошибается.

Ваш Л. Толстой.

11 Мая.

Впервые опубликовано в ПТ, стр. 133—134.

¹ Толстой говорит о своем оставшемся без ответа письме, написанном им 3 мая 1859 г. См. п. № 135.

² Елизавета Петровна Подчасская, рожд. кж. Трубецкая, по первому мужу Потемкина (1796—187.), сестра декабриста С. Н. Трубецкого. Была знакома с А. С. Пушкиным (к ней относятся стихи: «Когда Потемкину в потемках»...) и была на его свадьбе посаженой матерью невесты.

От Ипполита Ивановича Подчасского у Е. П. Подчасской был сын (родившийся до брака), Лев Николаевич Подчасский (1836—1861 или 1862), получивший отчество по крестному отцу кн. Н. С. Меншикову. Сохранилось одно письмо Л. Н. Подчасского к Толстому от 11 мая 1859 г.

³ Поездка в Москву Толстого не состоялась. См. п. № 141.

138. В. П. Боткину.

1859 г. Мая 11. Я. П.

[[1]] старой институтки! Да! C’est le moi!¹ — Ну да чорт с ней. Теперь так черемухой и ландышем пахнет. Благодарствуйте за ваше письмо и твердую откровенность. Поверите ли, как вспомню только содержание милой повести или читая найду что-нибудь напоминающее, краснею и вскрикиваю. — Вам надо какую-нибудь cure² от ваших карбункулов. Едва ли я теперь приеду в Москву, во-первых, от стыда,³ во-вторых, от того, что уже вода деревенской лени сошлась у меня над головой, я сам чувствую. Посылайте душку Дружинина ко мне, поделитесь.⁴ А весной и жениться кажется, что не зачем, и так хорошо, и кажется, что всегда должно быть хорошо. — Прощайте, напишите когда нибудь. —

Ваш Л. Толстой.

11 Мая.

Впервые опубликовано в TПT, 4, стр. 73. Ответ на письмо В. П. Боткина от 6 мая 1859 г. (см. там же, стр. 70—72).

¹ [Это точное определение!]

² [лечение]

³ Стыда, вызванного выходом в свет «Семейного счастья». См. п. № 136.

⁴ В. П. Боткин писал 13 мая Толстому: «Дружинин приехал в Москву третьего дня и порывается в Ясную Поляну, но я сказал ему, что вы располагали скоро быть в Москве — и затем он не знает, ехать ли к вам или ждать вас» (ТПТ, 4, стр. 75).

139. Гр. А. А. Толстой.

1859 г. Мая 16. Я. П.

А я все-таки пишу вам. Но пишу неспокоен. Не провинился ли я? Или, что гораздо хуже, нет ли у вас горя какого? Не больны ли кто из ваших или вы сами? Пожалуйста, напишите, что всё обстоит благополучно, и я успокоюсь и не стану надоедать вам. — Уж не уехали ли вы за границу, не написав мне строчки? это было бы дурно. Тогда бы я был сразу квит с вами за все мои грехи. А как бы мне теперь нужно, радостно бы было получить письмецо от вас, так грустно, сухо, холодно. Весна, а плохо жить на свете — в первый раз со мной случается. Я вас вызываю возможностью сделать доброе дело. Прощайте. Жму вашу добрую руку и все-таки жду письма.

Ваш Л. Толстой.

16 Мая.

Впервые опубликовано в ПТ, № 25, стр. 134.

* 140. Гр. H. Н. Толстому.

1859 г. Мая 17. Я. П.

О машинах я узнавал: у Бутенопа 300 и 325, у Вильсона¹ 275, пересылка 25 и 50 р. У Вильсона надо заказать. Впрочем всё переговорим. Приезжай, пожалуйста, поскорей. Новостей особых нет. Все здоровы, но немного. У меня ужин стоит. — У меня украли собак: Злодея и Молодого и увезли в вашу сторону. Ежели окажатся там, скажи Борисову.² Привози с собой Фета. Дружинин будет у меня на днях. —

Л. Толстой.

17 Мая.

На четвертой странице:

Николаю Николаевичу.

¹ Бутенопы (братья Николай и Иоганн) и Христофор Вильсон— владельцы завода сельскохозяйственных машин.

² Иван Петрович Борисов. О нем см. п. № 143.

141. Гр. А. А. Толстой.

1859 г. Июня 12. Я. П.

Как я рад и благодарен был за ваше письмо,¹ милый друг бабушка, а недели две не писал именно от того, что был рад, и скверный эгоист успокоился. Чего же еще надо? — Еще и то, что я знаю, вы теперь так далеко, это мне немного грустно. — Знаете, какое чувство возбуждают во мне ваши письма (некоторые, как последние, в которых вы обращаете меня), как будто я ребенок больной и неумеющий говорить, и я болен, у меня болит грудь, вы меня жалеете, любите, хотите помочь и примачиваете бальзамом и гладите мне голову. Я вам благодарен, мне хочется плакать и цаловать ваши руки за вашу любовь и ласку и участье; но у меня не тут болит, и сказать я не умею и не могу вам. —

Я всё живу в деревне, в Троицу не пошел от дел, которые, как ни противны мне, совсем овладели мной. Вы приняли слишком au pied de lettre² то, что я разоряюсь. Я не могу разориться, потому что один, и умею (с гордостью говорю) сам заработать свой хлеб. Я забавляюсь или, скорей, стараюсь отуманиться, забыться в занятиях делами, хлебопашеством, которое, хотя я и люблю, и не умею, не довольно сух, чтобы вести выгодно. — Ежели бы вы были в России, я бы вам прислал «Scenes of clerical life» Elliot’a; но теперь только прошу прочесть, особенно «Janet’s repentance».³ Счастливы люди, которые, как англичане, с молоком всасывают христианское ученье, и в такой высокой, очищенной форме, как евангелический протестантизм. — Вот и нравственная и религиозная книга, но которая мне очень понравилась и сделала сильное впечатление, — сильное — солгал: ничто уж на меня не производит сильного впечатления — засох. — Ежели вам свободно и не скучно, напишите мне о себе, где вы? Как устроились? Какие новые и сильные впечатления? Вы способны и всегда будете способны их чувствовать, только это не от того, от чего вы думаете, а от того, что вам Бог дал такую натуру, которой я, по крайней [мере], не встречал другой. — Прощайте, добрая, милая помощница и просветительница, пожалуйста, еще и еще погладьте меня по голове, потрите бальзамом, хоть не тут болит, но очень хорошо мне от этого. —

Л. Толстой.

12 Июня. — Дни убавляются с нынешнего дня. А для меня без пользы и без счастья уж сколько убавилось дней, и всё еще и еще убавляются, а всё кажется, что на что-то можно бы их употребить. —

Впервые опубликовано в ПТ, № 26.

¹ Письмо А. А. Толстой неизвестно.

² [буквально]

³ «Scenes of clerical life» («Сцены из жизни духовенства») — название серии из трех повестей, куда входит «Janet’s repentance» («Раскаяние Джанет») — английской писательницы Марии-Анны Эванс, выступавшей в печати под псевдонимом Джордж Элиот (1820—1880).

142. Гр. М. Н. Толстой.

1859? г. Июня 22. Чернь.

Июня 22.

Милый друг Машенька.

Где ты? Мы все тебя потеряли. Я нынче в ночь выехал из Ясной и сейчас в Черни встретил Дьяковых. По нашим сведениям, в Пирогове¹ тебя нет. Дьяковы же воображают, что ты у нас. Когда ты выезжаешь, ежели ты не выехала? Уж, избави Бог, не нездорова ли ты или кто-нибудь из твоих?

Гр. Л. Толстой.

Печатается по тексту, впервые опубликованному в «Русском слове», 1911, № 134, от 12 апреля. В публикациях датируется предположительно 1856 г., что безусловно неверно, так как 22 июня 1856 г. Толстой, как это видно из Дневника, никуда не ездил. Если письмо не относится к 1860-м гг., то может быть отнесено к 1859 г.

¹ Пирогово — имение Крапивенского уезда Тульской губернии, в 40 км. от Ясной Поляны. При разделе 1847 г. между детьми гр. Николая Ильича Толстого большая часть Пирогова отошла к С. Н. Толстому, а меньшая — к М. Н. Толстой.

* 143. И. П. Борисову.

1859 г. Августа 29. Я. П.

29 Августа.

Вчера я только вернулся из отъезда в Каширском и Веневском уездах. Затравил 2 волков и 3 лисиц; всей же охотой затравили 5 волков и 6 лисиц. — 1-го Сентября надеюсь выдти к вам, и ежели будет не так сухо, то дойду в три дня в Никольское. Тороплюсь, еду на почту. От души обнимаю вас и Фета и кланяюсь всем вашим. —

Ваш Гр. Л. Толстой.

Сухотин¹ не может выпроситься в отпуск. —

Иван Петрович Борисов (1832—1871) — бывший офицер, страстный охотник. Был женат (с января 1858 г.) на сестре А. А. Фета — Надежде Афанасьевне Шеншиной (1832—1869).

О И. П. Борисове см. В. А. Полторацкий, «Воспоминания» («Исторический вестник», 1893, 6, стр. 672; 7, стр. 52—53; 9, стр. 584—585); А. Фет, «Мои воспоминания», I, стр. 13—15 и 215—216; Гутьяр, «И. С. Тургенев и его нелитературные друзья» — «Русская старина», 1909, 4.

¹ Сергей Михайлович Сухотин (1818—1886), был женат на сестре приятеля Толстого Д. А. Дьякова, Марье Алексеевне Дьяковой (1830—1889), с которой развелся в 1868 г. Подробнее о нем см. в т. 46, стр. 136.

Извлечения из дневников С. М. Сухотина напечатаны в «Русском архиве» за 1894 г.

* 144. И. П. Борисову.

1859 г. Сентября 11. Никольское-Вяземское.

Кавказ покорен!¹ Имею счастье поздравить В[аши] И[мператорские] В[еличества].

Лагерь при Казюльке.²

11/22 Сентября, 3 часа пополудни.

Толстой.

Я сам был в Ауляулу,³ в Сызране, в Темешваре, Рущуке и многих других.

11/22 Сентября. 3¹/₂ часа пополудни.

Толстой.

6 лисиц, 2 волка и большое количество зайцев у ног В[аших] В[еличеств] сняты и отправлены в Рахатлукум. —

11/22 С[ентября], 4 часа пополудни.

Толстой.

Фет с 400 человек, двумя собаками и орудием заперся во флигель. Я буду осаждать его и выслал пикеты до Тармаламы.

11/22 С[ентября], 4¹/₂ ч[аса] п[о]п[олудни].

Толстой.

Охота нынче придет в Никольское поздно ночью (из похода воротился воевода)⁴ и измученная. Для нее необходима дневка 12 числа, а остальные распоряжения передаю в руки Ваших Императорских Величеств и себя повергаю к Их стопам. —

Не приедете ли и вы в Никольское?

Толстой.

Сергей Михайлович!⁵ Ура!

На четвертой странице:

Его Высокоблагородию Ивану Петровичу Борисову.

Письмо написано во время охоты Толстого в отъезжем поле в Мценском и Новосильском уездах.

¹ Кавказ был покорен русскими в конце августа 1859 г., когда сдался. Шамиль кн. Барятинскому.

² Козюлькино — Новоселки. См. прим. 2 к п. № 117.

³ В этом шуточном письме, пародирующем официальные донесения начальников воинских частей, Толстой для названий местности и селений, кроме названий городов: Сызрань (на Волге), Темешвар (Венгрия) и Рущук (Болгария), берет разные слова, вроде «Рахатлукум», «Тармалама» и т. и.

⁴ «Поздно ночью из похода воротился воевода» — из стихотворения Пушкина «Воевода».

⁵ С. М. Сухотин.

* 145. И. П. Борисову.

1859 г. Сентября 11? Никольское-Вяземское.

Очень вам благодарен, любезный Иван Петрович, за присылку лошади и за репки и груши. Я нынче накормил уже сырцом собак, а во вторник поеду к Дьякову¹ и всю неделю там пробуду. Туда мне и дайте знать, ежели я вам еще не наскучил, когда и что вы предпринимаете. Кстати теперь и сухо; но скучно дома сидеть. —

До свиданья.

Ваш Л. Толстой.

Сеялки моей, разумеется, еще нет, потому что сказано к 23-му — по новому. А завтра за ней посылаю.

На четвертой странице:

Е. В. Ивану Петровичу Борисову.

Письмо написано во время охоты в Мценском и Новосильском уездах. Предположительно датируем его 11 сентября.

¹ В имение Д. А. Дьякова — Черемошня, Новосильского уезда Тульской губернии.

* 146. Т. А. Ергольской.

1859 г. Сентября первая половина. Новоселки.

Я нанял управляющего, chère tante,¹ немца, которого посылаю на место без себя. Жалованья я ему положил 300 р. сер. и покамест, до моего приезда, содержание от стола и квартиру на дворне.

Ежели, в случае, он окажется пьяницей, то пожалуйста моим именем сгоните его.

Я завтра еду с Машей в Чернь. Она к баронесам,² я — к Борисову. Старуха умерла.³ — Adieu, je baise vos mains.⁴

Ваш Гр. Л. Толстой.

Датируется содержанием. Очевидно, немец был приглашен Толстым во время его охоты в отъезжем поле в Мценском и Новосильском уездах. Оттуда об этом же немце управляющем Толстой писал H. Н. и С. Н. Толстым.

¹ [дорогая тетенька,]

² Сестры Александра Антоновича Дельвига (1818—1882), соседа по имению М. Н. Толстой и младшего брата поэта Антона Антоновича Дельвига, друга А. С. Пушкина.

³ Варвара Сергеевна Сухотина.

⁴ [Прощайте, целую ваши ручки.]

* 147. Гр. И. Н. и С. Н. Толстым.

1859 г. Сентября 15—17: Новоселки.

15-го сен[тября] 59. Новоселки.

У нас ничего особенного нового. Я нанял Немца прикащика. У тебя в Пирогове всё благополучно, я протравил там 2 волков и двух лисиц. Зову Ив[ана] Петр[овича] идти к вам, но он не хочет — прощайте.

Л. Толстой.

Приписка к совместному письму И. П. Борисова и А. А. Фета к H. Н. и С. Н. Толстым с охоты.

* 148. А. А. Фету.

1859 г. Сентября 27. Новоселки.

Здравствуйте, дядинька Фетинька. Мы благоденствуем. Сундук стоит, но маленькой. А он меня мало любит. Как ваши дела? Всё ли благополучно? Дамы¹ и дитя² сержант благополучно ли? Не попался ли сундук? Дай Бог вам его видеть всегда. А я сочиняю повесть, очень сочиняю — Уи!

Л. Толстой.

Текст Толстого является припиской к письму И. П. Борисова от 27 сентября 1859 г. к жене.

¹ Н. А. Борисова и М. П. Фет.

² Сын И. П. и Н. А. Борисовых — Петр Иванович Борисов.

* 149. И. П. Борисову.

1859 г. Сентябрь.

Иван Петрович!

Собаки мои пришли, и завтра мы будем рано утром в Хометеве¹ ожидать вас у барского домика с красной крышей, к[отор]ый стоит, ехавши от нас, на правой руке. Как бы ни было жарко. И потому мы² будем на месте в 8-м часу. — До свиданья.

Л. Толстой.

Датируется содержанием — месяцем охоты Толстого вместе с И. П. Борисовым.

¹ Вернее: Хомутове, Новосильского уезда.

² Зачеркнуто: выедем.

* 150. Гр. H. Н. Толстому.

1859 г. Октября 1. Никольское-Вяземское.

1 Октября.

Охота наша шла порядочно до сих пор. Я затравил 2 волков и 11 лисиц, Борисов 1 волка. В Никольском мы стоим два дня и ничего не взяли, завтра пойдем в Гриневской¹ и т. д. — Машина в Никольском идет и прекрасно. — Охота начинает приедаться, и Сережа прав, что дневки нужны для отдыха охотничьего чувства. Кроме охоты всё это время ничего не делаю и тем доволен. Зато зиму намерен пошевелиться. Почти наверное поеду за границу. Что вы поделываете? Небось, лисиц сотни. А главное, когда вы вернетесь? Да и напишите, пожалуйста, а то, пожалуй, не дождешься вас до зимы и уедешь куда-нибудь, что бы было очень неприятно. Борисов и на охоте такой же милый, как дома. В шахматы я с ним держусь. У меня с гончими ездит твой Алексей Пироговский и славно. Федор Ант[онович] не слишком пасмурен. У других охотников жилит лисиц, и краснопегим Порхаем затравил на днях овечку. Последнее счастливое поле было в Жилинской вершине, затравили 2 лисиц, и одна ушла в Дедовское верху под Болгарами. — Вчера мой охотник протравил из Алябьевской. Только нынче, что всего раза два во всю осень было, не нашли красного зверя. Всё в твоих, почему-то знаменитых местах. — Прощайте, напишите словечко в Ясную. Борисов кланяется.

Письмо написано из Никольского-Вяземского, где Толстой был на охоте с И. П. Борисовым.

1 Гриневка — имение в Чернском уезде Тульской губернии, рядом с Никольским. Впоследствии принадлежало сыну Толстого Илье Львовичу.

151. A. A. Фету.

1859 г. Октября начало. Я. П.

И вам как спасибо, дяденька, за письмецо.¹ Как же не нужно нам перекликаться? Мне нужно и всегда, хоть вы чорта переводите и какими хотите стихами, я вас люблю, дяденька, руку на сердце. А повести писать все-таки не стану. Стыдно, когда подумаешь: люди плачут, умирают, женятся, а я буду повести писать, «как она его полюбила». Глупо, стыдно. Без шуток. У меня тоже горе. Не можете ли помочь? Любезный братец Сергей продал мне лошадей, и оказалась одна в каросте (часотка и сыпь), одна издохла, 6 больны и предвижу, что попадают все 150. А это моя главная и охота и дело. Не знаете ли средства? Не знаете ли хорошей ветеринарной книги? Не знаете ли хорошего ветеринара? Пожалуйста, пожалуйста, голубчик, помогите мне. В Москве можно; а здесь в Туле делатели перочинных ножей с кроватями и пистолетами, знаете какие молодцы. Жду скорого ответа. Пожалуйста, пожалуйста. До свиданья, дай вам Бог гофизить² благополучно, коли вы уж без этого не можете. Бывают ведь всякие другие и на одной ноге по 5 лет стоят. Стало быть, так надо. Тетинька кланяется, Марье Петров[не] целую руку. —

Л. Толстой.

На левом поле второй страницы:

Купите и пришлите книгу, ежели есть хорошая, выпишите совет ветеринара, а то ветеринара пришлите или сговоритесь и напишите, что он возьмет за приезд.

Впервые опубликовано в журнале «Печать и революция», 1927, 6, стр. 62. Датируется содержанием и ответным письмом Фета от 14 октября 1859 г. из Москвы.

¹ Письмо А. А. Фета неизвестно.

² А. А. Фет в это время был занят переводом стихотворений персидского поэта Гафиза Шели-Эддин-Мухаммеда (1300—1389). В 1859 г. Тургенев подарил Фету немецкое издание стихотворений Гафиза, которые Фет перевел на русский язык, опубликовав двадцать семь стихотворений в «Русском слове», 1860, 2, стр. 27—37.

На это письмо Толстого А. А. Фет ответил 14 октября 1859 г. (письмо не опубликовано).

152. А. В. Дружинину.

1859 г. Октября 9. Я. П.

9 Октября. Ясная Поляна.

Верю, любезный друг Александр Васильевич, что вы меня любите, как человека, а не как редактор писаку, который будто бы вам может быть на что-нибудь годен. Теперь же как писатель я уже ни на что не годен. Я не пишу и не писал со времени Сем[ейного] Счастья и, кажется, не буду писать. Льщу себя, по крайней мере, этой надеждой. — Почему так? Длинно и трудно рассказать. Главно[е] же — жизнь коротка, и тратить ее в взрослых летах на писанье таких повестей, какие я писал — совестно. Можно и должно и хочется заниматься делом. Добро бы было содержание такое, которое томило бы, просилось наружу, давало бы дерзость, гордость и силу — тогда бы так. А писать повести очень милые и приятные для чтения в 31 год, ей-Богу руки не поднимаются. — Даже смешно, как подумал, что — не сочинить ли мне повесть? — Поэтому-то желания вашего исполнить не могу, как мне ни досадно вам отказать в чем бы, то ни было. — Пшеницы продать, распорядиться вашим хозяйством и еще кое-что — это могу. А главное могу и хочу облобызать вас, приехать в Петербург полежать с вами, поболтать и поужинать под председательством вашей матушки. И всё это непременно сделаю. Петрова новую повесть сейчас прочел. Она мне положительно не понравилась; хотя видна сила большая.¹ Но его горе, противуположное нашему и большое — совершенная бессознательность дарованья. Он сам не знает, что в нем велико, и Катерина намек, тень, когда она должна бы быть всё.² Ежели бы он был помоложе — горе это было бы исправимо, а теперь, боюсь, он так и останется не «надежда», а «сожаленье». Что бы он мог быть. Писемскому, Гончарову и всем кланяйтесь, я бы желал, чтобы милые мои, прежде бывшие собратья не забывали меня. Я же не перестану дорожить ими. Правда ли, что милый, славный Полонский³ в дурном положении? Фет уехал в Москву, и, бедный, у него большое горе — сестра очень больна.⁴ Да-с, Фет gagne à être connu,⁵ чем больше я его знаю, тем больше люблю и уважаю. Тургенев, напротив; в нынешний его приезд я окончательно убедился, что он и⁶ умный и даровитый человек, но один из самых несноснейших в мире. А с тех пор, как я получил эту новую точку зренья на него, мне с ним легко стало. — Перед Петровым я виноват, не отвечав ему, передайте ему приложенное, ежели напишется.⁷ Прощайте, обнимаю вас от всего сердца.

Ваш. Л. Толстой.

Впервые опубликовано в статье «Молодой Толстой», «Звезда», 1930, 5, стр. 152. Настоящее письмо является ответом на письмо Дружинина от 28 сентября 1859 г., в котором Дружинин просил Толстого дать что-нибудь для напечатания в «Библиотеке для чтения».

¹ Повесть Петрова «Выборы», напечатанная Дружининым в сентябрьской книжке «Библиотеки для чтения» за 1859 г.

² Катерина — героиня повести Петрова «Выборы».

³ Яков Петрович Полонский (1820—1898) — поэт, состоял одним из редакторов «Русского слова».

⁴ Сестра А. А. Фета — Н. А. Борисова заболела психическим расстройством. См. подробное описание этого несчастья в письме Толстого к А. А. Толстой, № 155.

⁵ [выигрывает при более близком знакомстве,]

⁶ Зачеркнуто: добрый

7 Ответил ли Толстой Петрову — неизвестно. Письмо Петрова к Толстому также неизвестно.

Дружинин ответил Толстому письмом от 15 октября 1859 г. из Петербурга, в котором убеждал Толстого не бросать литературной деятельности. Опубликовано в «Летописях» Государственного литературного музея — «Письма к А. В. Дружинину», М. 1948, стр. 309.

* 153. И. П. Борисову.

1859 г. Октября 9? Я. П.

Еще теперь вижу ваше доброе и милое лицо, любезный Иван Петрович, когда пришли ко мне весело увлекать меня на охоту, и я должен был делать вам операцию, и мне щемит сердце, как вспомню. Так, кажется, и следовало бы вам отвесить на жизнь ровно столько счастья, сколько нужно хорошему человеку, а тут такое злое, изъисканное горе обрушилось на вас.¹ Что делать, любезный друг? Лучшее утешенье, и я знаю, что оно у вас есть, это мысль, что и в этом скверном положеньи постараюсь делать всё, что следует делать хорошему человеку. Без вас я притворялся еще дня три, что охочусь, но было скучно и грустно. Ничего не затравил и пришел в Ясную. Гончие ваши у меня и Прокофий. Что велите с ними делать? Теперь погода скверная, и я дня три отдохну, а потом поезжу, хотя не тянет нисколько. — Подъезжая домой, я думал: дай напишу Ив[ану] Петр[овичу] и тоже думал: чорта ему во мне. Поэтому письмо ваше было мне очень приятно.² Прощайте, крепко обнимаю вас. Дай вам Бог терпенья и силы, а может и счастья. — Она хитра, мудрена — жизнь человеческая.

Ваш Л. Толстой.

Повидимому, письмо было написано 9 октября, вскоре по возвращении Толстого с охоты в Ясную Поляну, как указано в письме.

¹ Толстой вспоминает тяжелый момент, когда во время охоты пришло от Фета извещение о психическом заболевании жены Борисова, благодаря чему Борисов немедленно должен был выехать в Москву. См. описание этого случая в письме Толстого к А. А. Толстой, № 155, и прим. к нему.

² Письмо И. П. Борисова к Толстому неизвестно.

* 154. Гр. М. Н. Толстой.

1859 г. Октября 11. Я. П.

Как ты поживаешь, мой друг Маша? Ты, дети и все ваши? Я приехал дня три с охоты и хотел тотчас ехать к вам, но меня задержала заразительная болезнь короста, которую мне подарил Сережа с своими лошадьми.

Кажется, что все мои лошади пропадут. —

Все-таки дня через три приеду, тогда расскажу всё, что и кого я видел в отъезде.

Нат[алья] Петр[овна] вчера два раза спотыкнулась и полетела со всех ног через медведя.¹ Один раз с чашкой, так что мы ахнули с тетинькой. Это сообщи детям. Некогда, а то бы я нарисовал.

Мне даже нужно тебя видеть. Я в отъезде нашел гувернантку с французским, немецким и музыкой, отличной нравственности за 500 р. Ну да всё переговорим, до свиданья.

Л. Толстой.

11 октября.

Немца с кабинетом прогнал к чорту.

На четвертой странице:

Графине Марье Николаевне.

Год определяется содержанием: «Я приехал дня три с охоты».

¹ То есть шкуру той самой медведицы, которая в декабре 1858 г. на охоте погрызла Толстого (см. прим. 2 к п. № 122).

155. Гр. А. А. Толстой.

1859 г. Октября 12. Я. П.

Я узнал о вашем горе,¹ любезный друг Alexandrine, не от Кат[ерины] Ник[олаевны],² а от постороннего, равнодушного человека, и мне страшно за вас стало, когда я услыхал это. Это было на охоте, адреса вашего не было, не верилось, что правда, да и некогда было. Третьего дня, возвращаясь к себе, я думал опять о вас, хотел писать, и тут нашел письмо К[атерины] Н[иколаевны]. Понимаете, как это всё кстати вышло. Ездил я последнее время на охоте с одним г-ном Борисовым, женатым на сестре Фета, о которых я вам говорил, кажется. Борисов одно из самых милых, нежных, любящих и симпатических и вместе почему-то возбуждающих сострадание существ, которых я когда-либо встречал в жизни. Маленький, с добрыми глазами, робкой улыбкой и нерешительными движениями, но несмотря на то, человек твердый и непоколебимой в деле справедливости и честности. Отец его был злодей, повешанный своими мужиками, мать кроткая, загнанная женщина. Он рос у Новосильцева, П[етра] П[етровича],З и там вел жизнь загнанного воспитанника. С детства он еще влюбился в соседку, хорошенькую одних лет девочку, сестру Фета, и не переставал ее любить никогда. Он делал предложенье, ему отказали, он уехал служить на Кавказ, и везде, где ни был, его любили и уважали, но он ничем не радовался, только думал о том, что авось когда-нибудь его примут. Через 10 лет он вернулся, ее отец⁴ умер; он опять сделал предложенье, но теперь она отказала, она любила другого.⁵ Он в тот же день выстрелил себе в голову, но пистолет осекся, и его спасли и уговорили жить и надеяться. Он опять уехал служить во время войны. Везде жил честно, в строгом смысле, что так редко при кадетском воспитаньи, везде был храбр и скромен. Он религиозный человек. Опять через 3 года он попробовал, и опять ему отказали. Но с девушкой в это время случилось несчастье, она сходила с ума и вылечилась, и доктора сказали, что ежели она не выйдет замуж, сумасшествие может возвратиться. Бог знает, просьбы ли родных, несчастная любовь или постоянство Б[орисова], но она согласилась неохотно, холодно. Б[орисов] верил в себя и женился.⁶ Через год у них родился славный ребенок.⁷ Я два года их видел, и это единственное счастливое супружество, которое я видел в жизни. Она оценила, полюбила его, и он в первый раз в жизни, в 35 лет расцвел. Улыбка не сходила у него с лица, ему всем хотелось рассказать про свое счастье, — первая жена, первый ребенок в мире были его. Это было наслажденье смотреть на него, и, на минуту увидав его, вы бы сказали: вот счастливый человек. — И это был тот самый Б[орисов], который два года тому назад был мил и жалок, жалок. Он охотник. Мы условились с ним осень ездить вместе. Жена его и ребенок с братом Фетом поехали в Москву. В первый раз они разлучались на месяц. Надо было видеть эти заботы, эту любовь до последней мелочи, это самодовольство, что он может перенести разлуку. Мы ездили с ним две недели, и на охоте я его полюбил и стал уважать и восхищаться им еще больше. 3 октября мы [в] самом веселом духе пришли в деревню Тургенева⁸ с охотой. Он был весел, мил, выпил немного, и советывал мне жениться, уверяя, что только тогда есть счастье, жизнь и что он не может быть счастливее. Мы легли спать в 2-х комнатах рядом. Когда всё затихло, я не мог спать от разных приятных мыслей о нем, ко мне пришел на ципочках Тургенев с письмом от Фета, которое он только что получил и в котором Фет пишет, чтобы отыскать Б[орисова] и объявить ему, что его жена с приезда в Москву в самом ужасном сумасшествии и безнадежном, как говорят доктора.⁹ На другой день Борис[ов] пришел ко мне, переваливаясь на своих коротеньких ногах, с улыбочкой, потирая руки и уговаривая скорей седлать, что погода хороша и отличное поле будет. — И я должен был сделать ему эту ужасную операцию, и сделал ее, и до сих пор мороз по коже, как вспомню эту минуту. Разумеется, он ускакал тотчас же; но я знаю, что положение ее ужасно; она, как большая часть сумасшедших женщин, чем они чище и нравственнее, тем в сумасшествии цинично-безнравственнее, наглее. Ужасно! И Фет пишет, что теперь нет надежды.

Да, мой друг, ваше — горе и это — горе, и с таким злым, изысканным горем велит Бог жить людям. Вот всё, что могу сказать вам о вашем горе, которому, вы знаете, что я сочувствую всей душой. Особенно мне жаль вашу бедную маминьку. В наши года еще — вы сами для себя интересны, еще есть для вас счастливые заблуждения, еще сверстники и сверстницы ваши вам любезны, а в ее года любят в последний раз и любят не взрослых, готовых, оконченных, а любят надежду, задатки чего-то, что должно пережить нас самих. Она любила так вас дочерей, когда вы были очень молоды, но теперь, я уверен, что Пашу она любила больше всех вас. Мне кажется так.

Что вы делаете? Как отозвалось на вас это несчастье? Кто там ваши друзья? Вы полюбили Ростовцева.¹⁰ Я очень рад этому. Он славный. В нем есть что-то такое, к чему боишься подходить грубо. Что-то благородное и тонкое, нежное. Я в сношениях с ним всегда чувствовал это приятное уважение и осторожность. — Об себе сказать не могу ничего хорошего. Гордость, лень и скептицизм продолжаю[т] владеть мною. Но я продолжаю бороться, всё еще надеюсь быть лучше, чем есть. Как бы хотелось побыть, поговорить с вами. Послушать, как вы говорите о своем горе, помолчать, глядя на вас, и порадоваться на себя, что я еще не совсем негодный человек, коли вы меня любите. Прощайте, Христос с вами. —

Л. Толстой.

Впервые опубликовано в ПT, стр. 136—138. Датируется содержанием и записью в Дневнике под 12—13 октября: «Написал письмо Alexandrine и К[атерине] Н[иколаевне]». См. т. 48.

¹ Смерть П. И. Толстой — племянницы А. А. Толстой. О ней см. прим. 5 к п. № 127.

² Е. Н. Шостак. О ней см. прим. 9 к п. 88. Письмо ее к Толстому неизвестно.

³ Петр Петрович Новосильцев (1797—1869). По словам Гоголя, Новосильцев «был знаком всем нашим литераторам и вращался в их кругу». Он упоминается в одном из писем Пушкина к Е. М. Хитрово.

⁴ Афанасий Неофитович Шеншин (1775—1852) — отец А. А. Фета, умерший от гангрены конечностей. О нем см. А. Фет» «Мои воспоминания», I, М. 1890, стр. 2—21 и 67—69.

⁵ Будучи за границей (во Франценсбаде) в 1856 г., Н. А. Шеншина увлеклась неким Эрбелем. Свадьба должна была быть в Париже, но Эрбель не сдержал слова (см. А. Фет, «Мои воспоминания», I, стр. 145—147 и 165—167). Это разочарование Н. А. Шеншина пережила настолько тяжело, что, вернувшись в Новоселки, заболела психическим расстройством.

⁶ О женитьбе Борисова см. А. Фет, «Мои воспоминания», I, стр. 215— 216, 220—222.

⁷ Петр Иванович Борисов.

⁸ Имение И. С. Тургенева — Спасское.

⁹ Письмо Фета к Тургеневу неизвестно.

¹⁰ Гр. Николай Яковлевич Ростовцев (1831—1897) — сын деятеля по крестьянской реформе Я. И. Ростовцева, служил в 1854—1855 гг. обер-офицером артиллерии Южной армии. В октябре — ноябре 1854 г. был вместе с Толстым членом кружка офицеров, затевавших издание журнала для солдат. Об этом см. т. 59, стр. 282—283, и статью «О военном журнале Л. Н. Толстого и его сотоварищей по армии» — «Толстой 1850— 1860. Материалы, статьи». Редакция В. И. Срезневского, Л. 1927.

На это письмо Толстого А. А. Толстая ответила 1 декабря 1859 г. из Ниццы. См. ПТ, стр. 139—141.

156. А. А. Фету и И. П. Борисову.

1859 г. Октября 24. Я. П.

Душенька дяденька Фетинька. Ей Богу душенька, и я вас ужасно, ужасно люблю. Вот те и всё. Повести писать глупо, стыдно. Стихи писать....... Пожалуй пишите; но любить хорошего человека очень приятно. А может быть, против моей воли и сознания, не я, а сидящая во мне еще не [[1]] повесть, заставляет любить вас. Что-то иногда так кажется. Что ни делай, а — между навозом и каростой нет, нет да возьмешь и сочинишь. Спасибо, что еще писать себе не позволяю и не позволю. Изо всех сил благодарю вас за хлопоты о ветеринаре и пр. Нашел я Тульского и начал леченье, что будет, — не знаю. Да и чорт с ними со всеми. — Дружинин просит по дружбе сочинить повесть. Я, право, хочу сочинить. Такую сочиню, что уж ничего не будет. Шах персидской курит табак, а я тебя люблю. Вот она шутка-то. Без шуток, что ваш Гафиз? Ведь как ни вертись, а верх мудрости и твердости для меня, это только радоваться чужою поэзиею, а свою собственную не пускать в люди в уродливом наряде, а самому есть с хлебом насущным. А иногда так вдруг захочется быть великим человеком и так досадно, что до сих пор еще это не сделалось. Даже поскорей торопишься вставать или доедать обед, чтобы начинать. Всех так называемых глупостей не переговоришь, но приятно хоть одну сказать такому дяденьке, как вы, который живет только одними так называемыми глупостями «закурдялами». Пришлите мне одно самое здоровое, переведенное вами стихотворенье Гафиза me faire venir l’eau à la bouche,¹ a я вам пришлю образчик пшеницы. — Охота надоела смерть. Погода стоит прелестная, но я один не езжу. Гончие ваши, Иван Петрович, живы и здоровы, равно Прокофий и серой мерин. Очень благодарю вас за разрешенье и воспользуюсь им до порош. Тогда отправлю Прокофья с гончими. Из красного зверя, с тех пор как с вами расстался, травил и затравил одну лисицу, около себя в полях и сам. На днях напишу вам, а теперь только благодарю за хлопоты и крепко обнимаю. Энциклопедию пришлите. Вы напрашиваетесь на комиссию, так вот вам. Сестре нужен фортепьяно для обучения детей, крепкой и дешевый, но прочный, от 100 до 200 р. сер. Она писала уже одному знакомому, поэтому хлопоты могли бы пропасть даром; но ежели попадется, отпишите. Марье Петровне целую руку. — Тетинька очень благодарна за память. И это не фраза, а всякий раз как я ей прочту вашу приписку,² она улыбнется, наклонит голову и скажет: однако (почему однако?), какой славный человек этот Фет. — А я знаю, за что славный: за то, что она думает, что он меня очень любит. — Ну с, прощайте. Пописывайте мне иногда без возбудителя Ветеринара.

Л. Толстой.

24 Октября.

Впервые опубликовано А. А. Фетом в «Моих воспоминаниях», I, стр. 279—281.

¹ [чтобы мне полакомиться,]

² Письмо Фета к Толстому неизвестно.

157. Б. Н. Чичерину.

1859 г. Октября конец — ноября начало. Я. П.

Благодарствуй за твое письмо, любезный друг Чичерин.¹ Я уже боялся, что ты бросил писать ко мне за мою неакуратность, причиной которой ничего и всё — моя натура. Ну да что, это точно к родителям — объясненье. Давно мы не видались, мой друг, и хотелось бы попримериться друг на друга: на много ли разъехались — кто куда? Я думаю иногда, что многое, многое во мне изменилось с тех пор, как мы, глядя друг на друга, ели quatre mediants² ou³ Шевалье,⁴ и думаю тоже, что это тупоумие эгоизма, который только над собой видит следы времени, а не чует их в других. И у тебя в душе, я чай, многое повыросло, многое повыкрошилось за эти 1¹/₂ года, и опять нам будет хорошо вместе. —

Хотел я было пофило[соф]ствовать с тобой о бессмертии души и о прочих, но на этом месте 3-го дня помешали мне, и теперь не знаю, как допишется. Дам отчет тебе в своем прошедшем и планов будущего. Жил я зиму в Москве, лето в деревне. В деревне занимаюсь хозяйством, и хотя скучно и трудно, но с нынешнего года уже заметны кой-какие следы моих трудов и на земле, и на людях. А ты знаешь, что ничто так не привязывает к делу, как следы своего участия в нем. Я уже положительно могу сказать, что я не случайно и временно занимаюсь этим делом, а что я на всю жизнь избрал эту деятельность. Литературные занятия я, кажется, окончательно бросил. Отчего? трудно сказать. Главное то, что всё, что я делал и что чувствую себя в силах сделать, так далеко от того, что бы хотел и должен бы был сделать. В доказательство того, что это я говорю искренно, не ломаюсь перед тобой (редкой человек, когда говорит про себя, устоит от искушенья поломаться, хоть с самым близким человеком), я признаюсь, что мое отречение от литературной (лучшей в мире) деятельности было и теперь очень иногда тяжело мне. Всё это время я то пытался опять писать, то старался заткнуть чем-нибудь пустоту, которую оставило во мне это отречение: то охотой, то светом, то даже наукой. Я начал заниматься естественными науками. Но теперь уж жизнь пошла ровно и полно без нее.

Решительно не могу дописать, два раза перервали, а теперь надо отправлять. Пришли пунктуальный адрес, а мне хочется писать тебе. Прощай, душа моя, я тебя очень люблю. Тетинька тоже; из всех моих знакомых предпочитает тебя. Я зиму нынешнюю живу в деревне; да и будущую тоже, я думаю.⁵ Уж ты в Ясную приедешь поговорить. Вот где хорошо поговорить, пощупаться. Никакое ломанье невозможно.

Толстой.

Впервые опубликовано в ПТТ, стр. 18—19, с редакторской датой «Конец 1859 г.». Дата определяется содержанием и ответным письмом Б. Н. Чичерина от 5/17 декабря 1859 г. (см. там же, стр. 279—281).

¹ Письмо Толстого является ответом на письмо Б. Н. Чичерина от 27 сентября (9 октября) 1859 г. из Турина (там же, стр. 277—279).

² [сухой десерт, т. е. винные ягоды, изюм, миндаль и орехи]. Буквальный перевод: четыре нищих.

³ Толстой ошибся, написав русское «у» французским буквами: «он».

⁴ Гостиница и ресторан Ипполита Шевалье в Старо-Газетном переулке в Москве, в доме Маркова (ныне дом № 4 по проезду Художественного театра).

⁵ С 2/14 июля 1860 г. по 13 апреля 1861 г. Толстой провел за границей.

На это письмо Толстого Чичерин ответил 5/17 декабря 1859 г., в котором убеждал не зарываться в деревне и ехать в Италию. Опубликовано в ПТТ, стр. 279—281.

158. А. В. Дружинину.

1859 г. Декабря 20. Я. П.

Любезный друг Александ[р] Васильевич!

Сделайте дружбу, заезжайте в книжную лавку к Давыдову и спросите у него расчет за мои книги, коих у него по последнему счету оставалось больше чем на 2000 р.¹ Ежели есть выручка, то чтобы он из нее выслал мне на 1860 г.:

1) Revue des deux mondes.²

2) Times.³

3) Русский Вестник

на мое имя в Тулу и на имя Александра Михайловича Исленьева в г. Одоев Тульской губер.

1) Современник и

2) Библиотеку.⁴

Остальные деньги, ежели есть, чтобы прислал.⁵

Так как Давыдов мне не отвечал на одно письмо,⁶ то может случиться, что он откажется или вы не захотите с ним иметь дело, то сделайте одолженье, выпишите на свои деньги эти журналы, я тотчас же вам вышлю деньги. — И пожалуйста поскорей, так, чтобы и я и Исленьев получили бы во время.

Драма Писемского мне очень и очень понравилась: здорово, сильно и правдиво, невыдуманно. Но и в ней он, как и в других своих отличных вещах, не избег неловкостей ужасных. Как этот барин на барьер мужика вытягивать хочет?⁷

Что вы, мой дорогой, как ваше здоровье, не хандрите ли? Как деятельность ваша, приятна ли? Что хорошего нового в литературном мире? Фет прислал мне несколько стихотворений из Гафиза. Напрасно он их писал. Опять на Турген[еве] грех.⁸ Я нынешний год едва ли вас увижу, т. е. зиму, летом же без отговорок жду вас в Ясную. Я переделывал дом⁹ и имел вас в виду при этом. Я не пишу и надеюсь, что не буду; и несмотря на то так занят, что давно хотел и не было времени писать вам. — Чем я занят, расскажу тогда, когда занятия эти принесут плоды.¹⁰ — Однако не бойтесь писать мне, теперь уж я найду время тотчас отвечать вам. Будемте почаще и поакуратнее переписываться. Матушке передайте мой душевный поклон и прощайте.

Л. Толстой.

20 Декабря.

Заносить меня в список литераторов не зачем.¹¹

Впервые опубликовано в «Звезде», 1930, 5, стр. 153. Год определяется содержанием и ответным письмом Дружинина от 31 декабря 1859 г.

¹ На складе у книгопродавца А. И. Давыдова находились вышедшие отдельным изданием книги Толстого: «Военные рассказы» и «Детство и отрочество».

² «Revue des deux mondes» — журнал, издававшийся в Париже с 1829 г.

3 «Times» — большая английская газета консервативного направления, издающаяся в Лондоне (с 1 января 1788 г.).

⁴ Журнал «Библиотека для чтения».

⁵ В ответ А. В. Дружинин писал 31 декабря: «Я передал ваше поручение Давыдову, и журналы будут высланы по адресам».

⁶ Письмо Толстого к Давыдову неизвестно.

⁷ Драма Писемского «Горькая судьбина» была напечатана в декабрьской книжке «Библиотеки для чтения» за 1859 г. (см. т. 51, запись в Дневнике от 26 октября 1890 г.).

⁸ Толстой винит Тургенева в том, что он подарил Фету немецкое издание стихотворений Гафиза.

⁹ Толстой переделывал флигель под школу.

¹⁰ Имеются в виду педагогические занятия Толстого, который он отдался, на время оставив литературу.

¹¹ Дружининым был основан Литературный фонд, членом которого состоял и Толстой. В ответном письме (от 31 декабря) Дружинин писал: «Что это вы приписываете в письме, что вас незачем вносить в список литераторов? Если это относится до ваших трудов, то это ваше дело, но если вы хотите сказать, чтобы вас вычеркнули из списка членов, — то выполнять такое поручение я не берусь».

* 159. И. П. Борисову.

1859 г. Декабря 20. Я. П.

Как же не грех вас забыть, любезный Иван Петрович! Этого не бывает. Душевно радуюсь вашей надежде. Авось, докончим в 60 году отъезд нынешнего года. A propos охоты, у меня передохли все лучшие собаки. Злодей и Хайка и еще штуки 4; у меня теперь новые три, но нелюбимые вами Англичане. Я нынешний год едва ли буду в Москве. Занят дома с утра до ночи, а ничего не пишу, вот вам задача, и на сердце хорошо. — Что дяденька и милая М[арья] П[етровна]?¹ — Скажите Фету, что — виноват — его Гафизство мне не нравится по сообщенным мне образчикам — всеобщей большой мысли нет, а цвета Персидской — или там какой поэзии, за двумя переводами не слыхать. Угостите лучше, дяденька, меня чем нибудь de votre cru,² а это не то. Фирдоуси³ с месяц уехал в Никольское и пропал, и, так как вас там нет, отсутствие его тревожит меня. Пороши ни одной хорошей не было, не жалейте о них. Уж скоро, надеюсь, Фет начнет думать об отсылке серых в Козюлькину⁴, и я начну готовиться к вашей встрече. Шутя, шутя и зима почти прошла. — Прощайте, обнимаю вас.

Л. Толстой.

20 Декабря.

Письмо Толстого является ответом на несохранившееся письмо Борисова из Москвы.

¹ А. А. и М. П. Фет.

² [вашей выдумки,]

³ Н. Н. Толстой.

⁴ В эти годы Фет летом живал в Новоселках (Козюлькине).

* 160. П. Е. Воробьеву и гр. H. Н. Толстому.

1859 г. Декабря 22. Я. П.

Петр Евстратьичь.

Ежели Николая Николаевича нет дома, как я предполагаю, то с получения сего отошли Дмитрию Алексеевичу¹ 55 рублей серебром. Ежели же дома Н[иколай] Н[иколаевич], то подай ему эту записку. —

Envoye je t’en prie 55 r. à Diakoff, je te rendrai à Ясное. Nous t’attendons tous² et déjà commençons à nous inquiéter. —

Au revoir.³

Гр. Л. Толстой.

22 Декабря.

На четвертой странице:

Милостивому Государю Петру Евстратовичу Воробьеву. В Никольское.

Год определяется содержанием. В Ясной Поляне 22 декабря при жизни H. Н. Толстого Л. Н. Толстой был только в 1859 г.

Петр Евстратьевич Воробьев первоначально служил бурмистром в Ясной Поляне, затем H. Н. Толстой взял его в Никольское-Вяземское управляющим, где он и прослужил двадцать шесть лет (до конца своей жизни).

¹ Д. А. Дьяков. См. вступительное прим. к п. № 186.

² В автографе: touts.

³ В автографе: A revoir

[Пошли пожалуйста 55 рублей Дьякову, я тебе отдам в Ясном. Мы все ожидаем тебя и уже начинаем беспокоиться. До свиданья.]

СПИСОК ПИСЕМ ТОЛСТОГО, НЕ ИМЕЮЩИХСЯ В РАСПОРЯЖЕНИИ РЕДАКЦИИ

1859

107. Б. Н. Чичерину. 1858 г. Декабря конец — 1859 г. январь. Москва. Упом. в ответном п. Чичерина от 5/17 февраля 1859 г.

108. Д. Я. Колбасину. Январь? Москва. Упом. в ответном п. Колбасина от 13 февраля.

109. И. С. Тургеневу. Февраля начало. Москва. Упом. в ответном п. Тургенева от 11 февраля 1859 г.: «Получил я Ваше любезное письмо, Лев Николаевич, с географическими рисунками и очень верными, хотя смутно выраженными мыслями. Это письмо возбудило во мне желание видеть Вас, как Вы говорите, едящего у меня за столом толстые пирожки под задумчивым взором Захара» (ТТП, стр. 53—54).

110. E. Н. Шостак. Октября 12. Я. П. Упом. в Дн. под 10 октября.

111. А. И. Давыдову. Ноябрь — декабрь. Упом. в п. к Дружинину от 20 декабря. См. № 158.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ШЕСТИДЕСЯТОМУ ТОМУ

Среди богатейшего эпистолярного наследия Л. Н. Толстого письма, собранные в шестидесятом томе, займут значительное место. Они охватывают семилетний период (1856—1862), один из важнейших в жизни великого писателя. Эти годы насыщены напряженными идейными и творческими исканиями Толстого, исход которых в значительной мере определил дальнейшую судьбу писателя.

Со страниц настоящего тома как бы возникает образ живого Толстого, ибо письма наряду с Дневником по самому своему жанру отличаются предельной безыскусственностью, они в наибольшей степени запечатлевают черты живой личности писателя. Толстой предстает здесь во всем богатстве своих общественных, литературных, семейно-дружеских отношений и связей. Письма родственникам и друзьям, литературным единомышленникам и министрам, писателям и политическим деятелям, посвященные актуальным общественным и литературным вопросам, содержащие ценные признания о своей творческой работе и жизни, впечатления от современности, сменяются одно другим, отражая многие грани богатой личности их автора.

Исследователь найдет в томе письма, имеющие исключительное значение для изучения литературно-эстетических взглядов писателя, его идейной эволюции, а также творческой истории «Люцерна», «Альберта», «Юности», рассказа «Три смерти», романов «Семейное счастье» и «Декабристы».

В томе впервые собрана воедино разбросанная по разным изданиям многообразная переписка Толстого с Н. А. Некрасовым, И. И. Панаевым, И. С. Тургеневым, А. И. Герценом, A. Н. Островским, Д. В. Григоровичем, В. П. Боткиным, Е. П. Ковалевским, А. А. Фетом, Б. Н. Чичериным, Д. А. Колбасиным и с другими лицами, ярко раскрывающая характер его отношений с современниками и круг его литературных и общественных интересов.

1

В конце 1855 г. Толстой приезжает из Севастополя в Петербург прославленным писателем и сразу же попадает в атмосферу предреформенного общественного оживления. Поражение царизма в Крымской войне развязало мощное крестьянское движение в стране. На очередь дня стал вопрос об освобождении крестьян. Бывшие защитники Севастополя не хотели оставаться на положении «крещеной собственности».

И не случайно именно в Севастополе у Толстого возникает мысль об освобождении крестьян. Помимо гуманных чувств, вызванных у него широким общением с крепостными крестьянами в солдатских шинелях и матросских бушлатах, решающее значение имели мотивы социального характера. Толстой проницательно судит о причинах поражения русской армии, видя главную из них в существовании крепостнического строя. Он весь охвачен предчувствием больших общественных перемен, ожидающих Россию. Поэтому вполне естественно в его Дневнике появляются записи о невозможности «жизни правильной помещика образованного нашего века с рабством».[1] Здесь одновременно выражены чувства большого гуманиста и социально мыслящего писателя.

30 марта 1856 г. Александр II, опасаясь нараставшего в народе возмущения против крепостничества, заявил московским дворянам о неизбежности освобождения крестьян. «Лучше отменить крепостное право сверху, — сказал он, — нежели дожидаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу».[2] Вскоре после этой речи «царя-освободителя» Министерство внутренних дел приступило к разработке частных проектов освобождения крестьян.

С этим совпала кипучая деятельность Толстого по подготовке своего проекта освобождения яснополянских крестьян.

22 апреля 1856 г. он записывает в Дневнике: «Ничего не пишу. Мое отношение к крепостным сильно тревожит меня». На следующий день новая запись: «Вечер у Кавелина... Вопрос о крепостных уясняется. Приехал от него веселый, надежный, счастливый. — Поеду в деревню с готовым писаным проектом». 24-го утром Толстой «набросал конспекты проектов», а вечером слушал проект Кавелина и назвал его «прелестным». 25-го днем он уже у Милютина, который объяснил ему «многое и дал проект о крепостном праве... Написал для себя проект проекта и докладной записки».[3]

«Докладная записка» — это черновое письмо, адресованное министру внутренних дел С. С. Ланскому, в котором Толстой излагал условия освобождения своих крестьян. Его беспокоило то обстоятельство, что имение было заложено в Опекунском совете, поэтому он спрашивал, можно ли ему заключить с крестьянами «контракт», согласно которому он освобождает крестьян и дворовых от всех повинностей помещику, отдает им в полное распоряжение общины по 4¹/₂ десятины земли на тягло и обязует их платить в продолжение 30 лет по 5 рублей с десятины. Это письмо явилось итогом как самостоятельных раздумий Толстого над крестьянским вопросом, так и тех бесед, которые он вел с либеральными деятелями реформы.

Таким образом Толстой на первых порах стремится теоретически «уяснить» для себя вопрос об освобождении крестьян, определить юридически-правовые нормы, на основе которых можно отпустить на волю три сотни своих крепостных. И на этом этапе нужными и полезными для него оказываются деятели «крестьянской реформы» — либералы К. Д. Кавелин и Н. А. Милютин, выступающие в роли главных консультантов Толстого по крестьянскому вопросу. Кавелин еще в марте 1855 г. составил «Записку об освобождении крестьян в России», в которой предусматривалось освобождение крестьян с наделением землей. Эта «Записка» и явилась, видимо, основой для его беседы с Толстым.

16 мая Толстой получает отставку, а 17-го уезжает в Москву, где попадает в среду Аксаковых, Хомяковых, Киреевских. Отвергая в целом доктрину славянофилов, отмечая ее схоластичность и ограниченность, писатель склонен признать наличие в их учении «серьезных истин», таких, как «семейный быт; община».[4]

«Крестьянский вопрос» явился главной темой «спора Толстого с славянофилом К. Аксаковым и с западником С. Д. Горчаковым. Утверждение последнего, что «самый развратный класс крестьяне»,[5] вызвало горячий отпор писателя.

Таким образом в течение апреля и мая 1856 г. в Петербурге и Москве Толстой неотступно занят вопросом об освобождении крестьян. Он ознакомился со взглядами различных социальных групп на разрешение «крестьянского вопроса».

Немедленно по возвращении в имение Толстой занялся практическим разрешением вопроса об освобождении своих крестьян. Он был убежден, что облагодетельствует своих крестьян, но последние отнеслись к его «проекту» холодно и не дали никакого определенного ответа, а дальнейшие настойчивые попытки Толстого перевести их с барщины на оброк или добиться заключения с крестьянами «контракта» вызвали в их среде все более и более нараставшее чувство сопротивления и враждебности к барину. И он с раздражением заносит в Дневнике: «Не хотят свободу».[6] Крестьяне же, твердо убежденные, что «в коронацию все крепостные получат свободу» и, может быть, всю помещичью землю без всякого выкупа, видели в его предложениях «одно желание обмануть, обокрасть их».[7] Через каких-нибудь десять дней от веры Толстого в спасительные «проекты» не осталось и следа.

В непосредственном общении с крестьянами писатель остро почувствовал, что над дворянством нависла угроза новой пугачевщины. В этой атмосфере и возникло письмо к Д. Н. Блудову, в котором с исключительной яркостью были выражены политические взгляды Толстого-пятидесятника, его сословно-дворянские интересы. В нем вызывают протест крестьянские притязания на всю помещичью землю, выраженные в формуле: «Мы ваши, а земля наша», он готов согласиться лишь на частичную передачу земли крестьянам, да и то за выкуп. «Деспотизм помещиков породил уже деспотизм крестьян; когда мне говорили на сходке, чтобы отдать им всю землю, и я говорил, что тогда я останусь без рубашки, они посмеивались, и нельзя обвинять их, так должно было быть».

По мысли писателя, «историческая справедливость» требует сохранения собственности на землю за помещиками.

Естественно, что яснополянские мужики отвергли все его «предложения». Толстой растерян и напуган упорным сопротивлением мужиков, ему чудится уже «изменническая рука», которая может с минуты на минуту подложить «огонь бунта», и тогда все здание дворянско-сословной монархии будет охвачено пожаром восстания. Он винит во всем правительство, которое «обходит» этот первостепенной важности вопрос. Для спасения дворянства необходимо скорейшее освобождение крестьян. «Теперь не время думать о исторической справедливости и выгодах класса, нужно спасать всё здание от пожара, который с минуты на минуту обнимет его. Для меня ясно, что вопрос помещикам теперь уже поставлен так: жизнь или земля». По мнению писателя, необходимо возможно скорее «определить» собственность земли за помещиками и освободить крестьян без земли: «время не терпит». «Ежели в 6 месяцев крепостные не будут свободны — пожар».

«Истины» славянофилов, месяц назад казавшиеся Толстому «серьезными», теперь тускнеют в его представлении; он постигает, что славянофильские понятия «община», «мир» лишены какого-либо реального содержания, живой русский мужик далек от пряничного мужика славянофилов. «Уж поговорю я с Славянофилами, — сообщает он Некрасову 12 июня 1856 г., — о величии и святости сходки мира. Ерунда самая нелепая».

Но и советы «умных», либералов Кавелина и Милютина, нисколько не помогали разрешению вопроса. «Как я занялся делом в подробности и увидал его в приложении, — писал Толстой Ковалевскому 1 октября 1856 г., — мне совестно вспомнить, что за гиль я говорил и слушал в Москве и Петербурге от всех умных людей об эманципации... Вопрос стоит вовсе не так, как полагают умные: как решить лучше?.. а как решить скорее?»

Толстому в высшей степени было присуще понимание возможности народного восстания против крепостничества. Отсюда у него такой взволнованный и тревожный тон и в письмах и в разговорах при встрече с друзьями и знакомыми этой поры.

Мысль о восстании, видимо, беспокоила его постоянно. 8 января 1857 г. он делает характерную запись в Дневнике, направленную в адрес правительства: «Помянут мое слово, что через 2 года крестьяне поднимутся, ежели умно не освободят их до этого времени».[8] Эти предположения Толстого не являлись простым отражением боязни за судьбы дворянства — они свидетельствовали об огромной социальной чуткости писателя, потому что в стране действительно назревала революционная ситуация. Он видел, что жизненные интересы крестьян, их сокровенные чаяния, их самые глубокие и давние стремления к свободе органически сочетаются с желанием получить помещичью землю. В пятидесятые годы Толстой не разделял крестьянских интересов, напротив, он выступал с защитой дворянско-сословных интересов, и его оппозиционные «выпады» против правительства шли в этом же направлении.

31 августа 1858 г. Александр II, будучи в Москве, принял представителей московского дворянства и, напомнив им о своей речи, произнесенной более двух лет назад, выразил неудовольствие медленными действиями московского дворянства в деле подготовки освобождения крестьян.

Несколько месяцев спустя, а именно 12 декабря 1858 г., Толстой напишет «Записку о дворянском вопросе» и, никому не показывая ее, сожжет. По дошедшему до нас черновому наброску мы можем заключить о причинах, побудивших его уничтожить записку.

Записка была написана в резко полемическом тоне. Толстой защищал дворянство от обвинений царя. По его мнению, дело освобождения крестьян было подготовлено исторически только усилиями «образованного сословия». «Только одно дворянство со времени Екатерины готовило этот вопрос и в литературе, и в тайных и не тайных обществах, и словом и делом. Одно оно посылало в 25 и 48 годах, и во всё царствование Николая, за осуществление этой мысли своих мучеников в ссылки и на виселицы, и несмотря на всё противодействие правительства, поддержало эту мысль в обществе и дало ей созреть так, что нынешнее слабое правительство не нашло возможным более подавлять ее».[9]

В этой тираде следует выделить необычную для Толстого, но крайне примечательную апелляцию к дворянским революционерам, борцам с крепостничеством.

Вспоминая дворянских революционеров в момент интенсивной подготовки «реформы», писатель воздавал должное их заслугам в деле освобождения народа от крепостничества, но он ошибался, когда в полемическом плане, противопоставляя дворянство царю, писал, что «не он, а дворянство подняло, развило и выработало мысль освобождения», забывая при этом о народе, самом главном и последовательном борце против крепостничества. «Записка» оканчивалась знаменательными строками, написанными в крайне язвительном тоне: «Ежели бы к несчастью правительство довело нас до освобождения снизу, а не сверху, по остроумному выражению государя императора, то меньшее из зол было бы уничтожение правительства».[10] Однако резкость постановки вопроса скорее характеризовала крайнюю степень раздражения, но не определяла его политических убеждений; это и явилось, видимо, главной причиной уничтожения «нецензурной» записки. В письмах и дневниковых записях писателя этой поры, напротив, преобладали высказывания, свидетельствовавшие о том, что он являлся принципиальным противником насильственных методов разрешения социальных вопросов.

Мы задержались на характеристике отношения Толстого к «крестьянскому вопросу» потому, что общественно-политическая позиция писателя определяла его место и роль в литературно-политической борьбе эпохи, своеобразно окрашивала его литературно-эстетические высказывания, обусловливала проблематику художественного творчества и даже его читательские вкусы, симпатии и антипатии.

2

21 ноября 1855 г. Толстой, приехав в Петербург и остановившись у Тургенева, сразу же попал в среду писателей, объединенных вокруг одного из лучших журналов эпохи — «Современника». С Некрасовым он уже переписывался до встречи и знал высокое мнение поэта о своем таланте. Тургенев также писал Толстому и выражал желание познакомиться с ним. На следующий день Толстой на обеде у Некрасова знакомится с А. В. Дружининым, 2 декабря — с И. И. Панаевым, 15 декабря — с В. П. Боткиным, в конце декабря — с П. В. Анненковым.

Из всех писателей и критиков круга «Современника» особое значение для выяснения литературно-эстетических взглядов Толстого пятидесятых годов имеют его отношения с Дружининым, Боткиным, Анненковым, и главным образом с двумя первыми. В течение всего 1856 г. Толстой постоянно встречается с ними. В письме к В. П. Боткину 20 января 1857 г. он говорит, что есть у него свой «бесценный триумвират: Боткин, Анненков и Дружинин, где чувствуешь себя глупым от того, что слишком много понять и сказать хочется». Писатель Елисей Колбасин, сообщая в письме к Тургеневу, что «Дружинин теперь звезда первой величины», писал: «Толстой просто на него чуть не молится. Благоговение, которое он питает к Дружинину как критику, комично в высшей степени».[11] И действительно, Толстой не только читает и расхваливает статьи Дружинина, но, может быть бессознательно для себя, воспроизводит их фразеологию в своих письмах этой поры. Он направляет Дружинину рукопись новой повести «Юность» и решение вопроса о ее дальнейшей судьбе ставит в прямую зависимость от его критической оценки. Естественно, что такой пиэтет со стороны Толстого льстил Дружинину, и он продолжал с ним все больше и больше сближаться. «Чем больше узнаю я и его и его талант, — писал Дружинин Тургеневу, — тем более я к нему привязываюсь. Вот настоящая юная и сильная натура, русская, светлая, привлекательная и в капризах и в ребячествах».[12] В таком же тоне говорит и Боткин о своем отношении к Толстому. Он просит Некрасова: «Поклонись Толстому: я чувствую к нему какую-то нервическую, страстную склонность».[13]

Но что мог получить Толстой от общения с этими литераторами, которых он восторженно именует своим «бесценным триумвиратом»?

Литературно-эстетическая позиция этой группы дворянских либералов с особой яркостью раскрылась в ходе полемики о пушкинском и гоголевском направлениях в русской литературе, которая внесла резкое размежевание в лагерь «Современника», наметившееся, впрочем, раньше, в связи с появлением в печати в 1855 г. магистерской диссертации Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности». Диссертация Чернышевского явилась подлинным манифестом материалистической эстетики, она утверждала новые демократические принципы развития искусства, говорила об его огромной общественно-преобразующей роли в жизни.

Естественно поэтому, дворянское крыло «Современника» встретило диссертацию Чернышевского с нескрываемой враждебностью, а на ее автора был обрушен поток самой низменной ругани. Противники Чернышевского, однако, не ограничивались только шумным выявлением своих «чувств», они стремились оказать давление на Некрасова, с тем чтобы он согласился на замену Чернышевского Ап. Григорьевым, более близким им критиком. В. П. Боткин писал Некрасову: «Сегодня был у меня Аполлон Григорьев — он непрочь от участия в «Современнике», но с тем, чтобы Чернышевский уже не участвовал в нем... При твоем контроле Григорьев был бы кладом для журнала... Притом он во всем нам ближе Чернышевского».[14] Тем временем Дружинин взывал к Тургеневу, умоляя его занять более твердую позицию в отношении Чернышевского; он настаивал на том, чтобы Тургенев, Толстой и Боткин «стали господами в журнале, отодвинувши как можно подальше всю его редакцию».[15]

Однако все попытки Дружинина, Боткина, Тургенева вытеснить Чернышевского из «Современника» не имели успеха. Некрасов по своим политическим симпатиям шел в одном русле с революционными демократами, поэтому он в период наиболее острых нападок на Чернышевского передал ему редактирование «Современника».

Дружинин еще осенью 1855 г. перешел в «Библиотеку для чтения», намереваясь как редактор сколотить около этого журнала блок против «Современника». Тургенев связывал с этим большие надежды. «Я много жду от «Библиотеки для чтения» под его командой»,[16] — писал он Боткину. Но журнал с приходом Дружинина, глубоко чуждого демократическим идеалам современности, начал выходить с аполитичным лозунгом на обложке: «ohne hast, ohne rast» (без поспешности, без отдыха), и «Библиотека для чтения» вскоре стала сереньким, бесцветным изданием, что дало основание тому же Тургеневу назвать ее впоследствии «темной и глухой дырой».[17]

Все эти события литературной жизни были хорошо известны Толстому, и он относился к ним далеко не безучастно. В пору своих неудач с разрешением «крестьянского вопроса», 2 июля 1856 г., он написал злое письмо Некрасову, в котором выразил недовольство тем, что редактор «Современника» упустил из журнала Дружинина и высказал свое резкое нерасположение к Чернышевскому. «У нас не только в критике, но в литературе, даже просто в обществе, утвердилось мнение, что быть возмущенным, желчным, злым очень мило. А я нахожу, что очень скверно. Гоголя любят больше Пушкина. Критика Белинского верх совершенства, ваши стихи любимы из всех теперешних поэтов. А я нахожу, что скверно, потому, что человек желчный, злой, не в нормальном положении».

Некрасов, отвечая Толстому, справедливо писал о том, что «здоровые отношения могут быть к здоровой действительности», а русская действительность такова, что дает немало поводов для «искренней злости». Он убеждал Толстого не гасить эти чувства в себе, напротив, «когда мы начнем больше злиться, тогда будем лучше, т. е. больше будем любить — любить не себя, а свою родину», — в этом была заключена другая концепция, другое решение вопроса об отношении к действительности, характерное для революционной демократии. И если Толстой решал проблему в плане личного самоусовершенствования, развития добрых чувств, то Некрасов высказывал мысль о необходимости преобразования самой действительности.

В разгар борьбы либералов против революционно-демократической линии в развитии «Современника» Чернышевский выступил с циклом статей под общим названием «Очерки гоголевского периода русской литературы».[18] В этой работе он наносил новые сокрушительные удары по теории «чистого искусства» и идеалистической эстетике, высказывая мысль, что «исключительно идеей прекрасного» не создано ни одного значительного произведения. При рассмотрении литературно-критического наследия прошлого он главное внимание уделяет центральной фигуре сороковых годов — В. Г. Белинскому. Характеризуя этапы философской и эстетической эволюции великого критика, Чернышевский, как идейный наследник и продолжатель его дела, глубоко разрабатывает материалистические идеи Белинского последнего периода, когда его критика «все более и более проникалась живым интересом нашей жизни...»[19] По его мнению, только литература передовых демократических идей, связанная с жизнью народа, могла выполнить свою роль одной «из главных сил» в общественном развитии.

Е. Я. Колбасин сообщал Тургеневу, что «Очерки гоголевского периода русской литературы» произвели «остервенелое бешенство на Боткина и Анненкова».[20] И это естественно, ибо они фальсифицировали идейное наследие великого критика, стремились загримировать Белинского под дюжинного либерала, совершенно под стать себе, Чернышевский же раскрывал революционно-демократическое и социалистическое содержание учения Белинского — в этом и состоял пафос его «Очерков».

Наиболее фанатичный защитник «чистого искусства» А. В. Дружинин призывал писателей не помнить «зла в жизни» и прославлять «одно благо».[21] Таким образом, критик давал решение проблемы соотношения искусства и жизни, диаметрально противоположное тому, которое было развито Чернышевским в своих работах, не «приговор» о явлениях жизни, а восхваление ее, какова бы она ни была — вот задача искусства в его понимании. В статьях Дружинина звучал откровенный призыв к примирению с действительностью, к отказу от разработки в литературе социальных проблем, к безидейности искусства. В статье «Критика гоголевского периода русской литературы и наше к ней отношение»[22] Дружинин пытался полемизировать с «Очерками» Чернышевского. Однако его статья, содержавшая откровенно реакционные утверждения, не шла ни в какое сравнение со статьями Чернышевского и даже среди лиц, сочувствовавших ему, она получила самую резкую оценку. «...От нее веет холодом и тусклым беспристрастием, — писал Тургенев Колбасину, — этими искусно спеченными пирогами с «нетом» никого не накормишь».[23]

3

В литературной полемике пятидесятых годов, в спорах о пушкинском и гоголевском направлениях в русской литературе, в борьбе вокруг наследства Белинского Толстой выступает вместе с «триумвиратом» против Чернышевского. Оформлявшееся в эти годы этическое учение Толстого отдельными своими сторонами несомненно было близко эстетическим теориям «триумвирата». Толстой решает умышленно искать в жизни «всего хорошего, доброго» и отворачиваться от «дурного», он полагает, что «можно ужасно многое любить не только в России, но у Самоедов».[24] Эта проповедь всеобщей любви носила откровенно реакционный характер, означала отказ от борьбы с социальной несправедливостью. В связи с этим ему, естественно, не нравилось, что современные читатели «Гоголя любят больше Пушкина».

Следует сказать, что сам Толстой, чтобы лучше разобраться в происходящей литературно-политической борьбе, все лето 1856 г. перечитывает в новых изданиях Пушкина и Гоголя и поверяет своему Дневнику впечатления от прочитанного. 31 мая он записывает: «Прочел Дон Жуана Пушкина. Восхитительно. Правда и сила, мною никогда не предвиденная в Пушкине».[25] В майской записной книжке за этот же год мы найдем запись и о Гоголе, отразившую размышления Толстого о разных типах писателей, об условиях популярности автора, которая определялась, по его мнению, степенью «любовного» отношения писателя к своим героям. Теккерей и Гоголь не любят своих героев, оттого они «верны, злы, художественны, но не любезны».[26] В дальнейшем записи о чтении Пушкина и Гоголя, перемежающиеся заметками об «упорстве» мужиков, не желающих принимать его предложений, продолжаются, но они не меняют общей линии оценок Толстого, хотя и осложнены неприятием некоторых произведений Пушкина[27] и восторженным отзывом о Гоголе: «Читал Мертвые души с наслаждением»;[28] решающим остается любовь к Пушкину и нерасположение к «злому» Гоголю, характерное и для его литературных друзей.

Продолжавшееся сближение Толстого с «триумвиратом» очень тревожило Чернышевского и Некрасова. Чернышевский видел в Толстом большого художника и не без основания опасался, как бы «литературные гастрономы» не погубили его талант, поэтому он старался воздействовать на писателя, чтобы «получить над ним некоторую власть, а это было бы хорошо и для него и для «Современника».[29]

Некрасов в свою очередь убеждал Толстого не изменять обличительному направлению, идущему от Гоголя, разрабатывать демократическую тематику в своих произведениях. «В нашем отечестве, — писал он Толстому, — роль писателя — есть прежде всего роль учителя и по возможности заступника за безгласных и приниженных».[30]

Однако Толстой оставался маловосприимчивым к этим призывам. После отъезда Некрасова за границу и перехода редактирования журнала к Чернышевскому он записывает в Дневнике: «Редакция «Современника» противна».[31] «Очерки гоголевского периода русской литературы» он презрительно называет «тухлыми яйцами».[32] Е. Колбасин сообщает Тургеневу, что у Толстого «озлобление адское» против Чернышевского и «доверия ни на грош»[33] к нему как к редактору «Современника».

Некрасову это известно, и своими грустными раздумьями он делится с Тургеневым: «Что сказать о Толстом, право не знаю... Панаева он не любит... при нынешних обстоятельствах естественно литературное движение сгруппировалось около Дружинина — в этом и разгадка. А что до направления, то тут он мало понимает толку. Какого нового направления он хочет? Есть ли другое — живое и честное, кроме обличения и протеста?.. Больно видеть, что Толстой личное свое нерасположение к Чернышевскому, поддерживаемое Дружининым и Григоровичем, переносит на направление, которому сам доныне служил и которому служит всякий честный человек в России».[34]

Вероятно, под свежим впечатлением некрасовского письма Тургенев, и ранее относившийся отрицательно к сближению Толстого с Дружининым, в письме к Толстому выражает надежду на скорое разочарование его в этом воплощении «элегантной и джентльменской воздержанности».[35] Имея в виду враждебность Толстого к Белинскому, шедшую в значительной мере от Дружинина, Тургенев горячо и взволнованно защищает перед ним великого критика. Он резонно указывает на то, что Толстой не застал времени Белинского, не пережил того огромного благодетельного влияния, которое критик оказывал на всех своих современников, поэтому он и не может быть справедливым судьей «заслугам Белинского». Тургенев одобряет «Очерки» Чернышевского, значительная часть которых была посвящена Белинскому, он пишет прочувствованные строки о великом критике, «который и радовался, и страдал, и жил в силу своих убеждений».[36] Тургенев в данном случае помогал Чернышевскому и Некрасову в борьбе за Толстого.

Эту задачу Чернышевский отчасти преследовал и в своих литературных выступлениях. Информируя Некрасова о составе двенадцатого номера «Современника» за 1856 г., он писал: «В критике — конец моих «Очерков» и моя статейка о «Детстве», «Отрочестве» и «Военных рассказах» Толстого, написанная так, что, конечно, понравится ему, не слишком нарушая в то же время истину».[37] Эта статья не могла не понравиться Толстому: она была проникнута чувством уважения к таланту писателя и давала изумительно верную и тонкую оценку его особенностей. Возможно, что она и вызвала у Толстого известные чувства симпатии к Чернышевскому. 18 декабря 1856 г. он поехал к Панаеву, «там Чернышевский, мил». А 11 января 1857 г. новая запись в Дневнике: «Пришел Чернышевский, умен и горяч».[38] Однако на этом основании нельзя говорить о каком-то идейном сближении Толстого с Чернышевским, нет, он попрежнему смотрел на него как на представителя другого лагеря, да и в самих записях Толстого преобладают категории чисто эмоционального восприятия личности критика («мил», «горяч»). Сам Чернышевский в письме к А. Н. Пыпину из Вилюйска в ответ на предложение последнего написать воспоминания

о писателях круга «Современника», выделив из этой группы Тургенева, о Писемском, Островском и Толстом сказал: «Мы знали друг друга в лицо, бывали в одних комнатах — вот и все».[39]

Литературно-политическая борьба эпохи самым непосредственным образом воздействовала на Толстого, для которого вопросы искусства приобретают в 1856—1858 гг. исключительную злободневность. Он садится за чтение Белинского. 26 декабря 1856 г. Дружинин сообщал Тургеневу, что Толстой «для того, чтобы понять все наше литературное движение, собирается перечитать все статьи Белинского».[40]

Чтение Белинского оставило глубокий след в творческом сознании Толстого. Оно помогло ему лучше понять и современную литературную жизнь с ее страстной борьбой за утверждение демократических идеалов.

Однако из этого не следует делать далеко идущих выводов. Чтение Белинского несомненно вызвало надлом в отношениях Толстого со своими литературными друзьями, но не принесло ему освобождения из плена их эстетических теорий, которые довлели над его сознанием еще в течение более двух лет. Если Дружинин в его глазах потускнел, оставался Боткин, который не менее упорно проповедывал теорию «чистого искусства». В конце 1856 г. Панаев писал Тургеневу: «Толстой дошел до того, что уверяет, будто шапка, описанная художественно, лучше, чем статья Щедрина... в «Современнике». Если бы издавать журнал по вкусу Толстого, он превратился бы мгновенно в литературный труп».[41]

Глубина расхождений эстетических позиций Толстого и революционных демократов с особой наглядностью раскрывается на их полярном истолковании назначения литературы, искусства в жизни. Чернышевский требовал от литературы активной защиты интересов народных масс, разъясняя, что произведения искусства призваны не бесстрастно протоколировать явления жизни, а судить их, утверждать демократические идеалы. Некрасов в свою очередь видел в русском писателе убежденного поборника интересов народа, он отводил ему высокую и благородную роль «заступника за безгласных и приниженных».[42] Толстой же, как бы полемизируя с основополагающими тезами эстетической теории Чернышевского и Некрасова, записывал в своем Дневнике: «Евангельское слово: не суди глубоко верно в искусстве: рассказывай, изображай, но не суди»[43]. Это утверждение объективистского отношения к жизни, этот идеал писателя-летописца, который, «добру и злу внимая равнодушно», создает произведения, очень милые для чтения, было глубоко чуждо всей материалистической эстетике революционных демократов, проникнутой духом страстной заинтересованности в жизни, духом неукротимой борьбы за воплощение народных идеалов.

Разумеется, эти эстетические «откровения» Толстого доходили до Чернышевского и вызывали в нем бурный взрыв негодования против его «литературных аристархов», «пошлые понятия»[44] которых об искусстве он усвоил. Великий критик, однако, был уверен в том, что Толстой со временем более серьезно будет смотреть на жизнь, иначе будет относиться к задачам искусства, Узнав об отъезде Толстого за границу, Чернышевский в письме к Некрасову выражал надежду на то, что путешествие, может быть, «собьет» с него «ту умственную шелуху, вред, которой он, кажется, начал понимать».[45] Получив, видимо, ряд благоприятных сообщений от Некрасова, Чернышевский в письме к А. С. Зеленому, датированному 15 апреля 1857 г., то есть спустя три месяца после свидания с Толстым, вновь возвращается к вопросу о его убеждениях: «Толстой, который до сих пор по своим понятиям был очень диким человеком, начинает образовываться и вразумляться... и, быть может, сделается полезным деятелем».[46] Этот процесс «вразумления» Толстого, под которым Чернышевский, видимо, понимал нарастание у него глубоко отрицательных суждений о современной политической жизни и известное сочувствие идеям демократии, нашел свое выражение в письмах и Дневнике писателя этой поры, а также в его памфлете «Люцерн». Но вместе с тем поездка за границу усилила стремление Толстого, возникшее еще во время общения со своими «литературными аристархами» истолковать искусство как своеобразный «монастырь», где можно и нужно спрятаться от «грязного потока» политической жизни. Наблюдая в Париже смертную казнь на гильотине, которая потрясла до основания все его верования, он испытывает отвращение к лживой и ханжеской буржуазной демократии и решает, что в этих условиях политической жизни только «законы искусства» дают «счастье всегда».

Боткин спешит уверить Толстого в правоте такого взгляда. «Из... современного политического и религиозного хаоса» он также видит «одно только спасенье — в мире искусства». Сообщая о своем чтении «Одиссеи» Гомера, он пишет: «Усладительная детская сказка, от которой веет чем-то успокоительным, умиряющим, гармоническим. Есть со мной и Илиада, тоже благодатный бальзам от современности».[47]

По возвращении в Россию, наблюдая вновь «патриархальное варварство, воровство и беззаконие», Толстой только укрепляется в своем глубоко отрицательном отношении к политической жизни. Он очень остро чувствует царящую в мире социальную несправедливость, но не находит путей для установления социальной гармонии, для защиты прав поруганной человеческой личности, ему кажется, что можно устраниться от борьбы с социальным злом, уйти от живой жизни за высокие стены искусства: «Благо, что есть спасенье — мир моральный, мир искусств, поэзии и привязанностей. Здесь никто, ни становой, ни бурмистр мне не мешают...»[48] Он следует рекомендации Боткина и всю осень 1857 г. читает Гомера тоже как «бальзам от современности». Но это была очередная иллюзия. Спастись в искусстве от жизни было невозможно. Ровно через два месяца после этого письма к А. А. Толстой он пишет 18 октября 1857 г. ей же о происшедшей у него перемене «во взгляде на жизнь». Смысл этой перемены заключался в решительном осуждении Толстым эгоистической «теории» спокойной жизни. «Мне смешно вспомнить, как я думывал и как вы, кажется, думаете, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаянья, без путаницы жить себе потихоньку и делать, не торопясь, аккуратно всё только хорошее. Смешно! Нельзя, бабушка. Всё равно, как нельзя, не двигаясь, не делая моциона, быть здоровым. Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость». Это письмо является ярчайшим документом во всем эпистолярном наследии великого писателя; в цитированном отрывке из него с предельной остротой выражены черты подлинно ищущей личности, эти слова могут быть отнесены к таким героям романов и повестей Толстого, как Оленин, Пьер Безухов, князь Андрей, Нехлюдов.

Этические рассуждения Толстого в этом письме и близком к нему по теме письме к Боткину и Тургеневу (от 21 октября — 1 ноября 1857 г.) пронизывает плодотворная мысль о том, что в основе воспитания подлинно человеческого характера должна лежать борьба, труд; только победа над трудностями жизни приносит человеку настоящее удовлетворение, «одно законное счастье есть честный труд и преодоленное препятствие».

Вместе с проповедью этического идеала вечно ищущего человека Толстой обращается к осмыслению важнейших проблем искусства. У него возникает замысел повести о бескорыстном талантливом служителе искусства, в окончательном своем виде получившей название «Альберт».

В ноябрьских и декабрьских письмах за 1857 г. к Некрасову содержатся ценные сведения о работе Толстого над этой повестью. «Альберт» является своеобразным трактатом об искусстве на языке искусства. На эту сторону своей повести Толстой обращал внимание Некрасова: «Это не повесть описательная, а исключительная, которая по своему смыслу вся должна стоять на психологических и лирических местах и потому не может нравиться большинству, в этом нет сомнения». В повести говорится о силе «заразительности» искусства, о его неограниченной власти над душой человека. Всех присутствующих в вале игра скрипача ошеломила, перенесла в совершенно другой мир. Альберт — это падший талантливый музыкант, он внешне непривлекателен, пьяница, но когда он играет, он весь преображается, становится властелином, он безраздельно отдается наслаждению искусством и покоряет других своей вдохновенной игрой. В заключительной главе повести художник Петров излагает в своей речи мысли об искусстве, близкие Толстому и всему кругу его литературных друзей. Он говорит о музыканте как о великом человеке, исполнившем в своей жизни «всё то, что было вложено в пего богом». «Он счастлив, он добр. Он всех одинаково любит или презирает, что всё равно, а служит только тому, что вложено в него свыше. Он любит одно — красоту, единственно-несомненное благо в мире». В этом была заключена целая программа, которую пропагандировали в своих статьях Боткин и другие защитники теории «чистого искусства». Во второй редакции повести злободневный характер темы и близость ее к внутренним переживаниям Толстого были выражены еще резче. Герой повести Делесов, подобно Толстому, пытается спастись в искусстве от «всех жизненных противоречий».[49]

Воинствующая защита искусства от влияния «злобы дня» подкрепляется в повести трактовкой проблем художественного творчества в духе идеалистической эстетики. Поэты, артисты далеки от вседневной суетной жизни, во всех своих замыслах и решениях они подчинены единственной инстанции — богу, он вложил в них «искру» творческого огня, поэтому они могут творить только в минуты «озарений» и, разумеется, «бессознательно». Все эти мысли Толстого находят опору в статьях Боткина. Последний в программной статье о стихотворениях А. Фета,[50] с которой Толстой познакомился еще в рукописи и назвал ее «поэтическим катехизисом поэзии», значительное внимание уделяет как раз вопросу о природе художественного творчества.

В соответствии с теорией «чистого искусства» процесс художественного творчества рисуется Боткиным как «невольный акт», как «невольное излияние души», как «бессознательное откровение». «Истинный поэт» свободен от всяких поучительных, общественных целей и задач и в своем творчестве «полон безотчетного стремления высказывать внутреннюю жизнь души своей». Жизнь души такого «избранника» определяется свыше, поэт выступает «как орудие таинственной, высшей силы», в той или другой форме воспроизводя «ее внушения».[51]

Разделяя эстетические теории своих «литературных аристархов», Толстой естественно очень раздраженно оценивает состояние современной русской литературы; его давнее нерасположение к сатире находит свое выражение в резкой неприязни к Щедрину, который был в эти годы самым популярным писателем. Толстой признается, что продолжает сохранять верность знамени «триумвирата». «Дружинин непоколебим. Про себя могу сказать, что я тоже не изменил своего взгляда, но у меня в том меньше заслуги».

Однако как писатель он ощущает себя выбитым из седла, новое направление литературы поддерживается другими людьми, а он и его «старые знакомые» оказались в стороне от столбовой дороги развития русской литературы. Толстого утешает только то, что у него есть другая опора в жизни, кроме литературы, более прочная — Ясная Поляна, есть другие занятия, кроме писания — ведение хозяйства. Он решительно восстает против профессионализации писателя. «Слава богу, я не послушал Тургенева, который доказывал мне, что литератор должен быть только литератор, — писал он Боткину 1 ноября 1857 г. — Эта было не в моей натуре. Нельзя из литературы сделать костыль, хлыстик, пожалуй, как говорил В. Скотт. Каково было бы мое положение, когда бы, как теперь, подшибли этот костыль. Наша литература, т. е. поэзия, есть, если не противузаконное, то ненормальное явление (мы, помнится, спорили с вами об этом) и поэтому построить на нем всю жизнь — противузаконно».

Тем не менее Толстой еще не отказывается от литературы. Резко осуждая «небывалый кавардак», который был поднят в русском обществе «вопросом эмансипации», вызвавшим крайнее возбуждение политических страстей, он с грустью вынужден заметить: «Изящной литературе положительно нет места теперь для публики». Он не на шутку встревожен судьбами искусства, опасаясь того, что «политический грязный поток» может «загадить» его. Поэтому Толстой спешит убедить Боткина в необходимости организовать с привлечением Тургенева и Фета издание чисто художественного журнала, призванного спасти гибнущее искусство. По замыслу Толстого, журнал должен стоять выше всех направлений, не вмешиваться в полемику совершенно, не считаться с запросами публики. «Цель журнала одна: художественное наслаждение, плакать и смеяться. Журнал ничего не доказывает, ничего не знает. Одно его мерило — образованный вкус».

У Тургенева идея издания журнала, посвященного «исключительно художеству», встретила сдержанный прием: он в это время думал «об основании журнала, исключительно посвященного разработке крестьянского вопроса».[52] Боткин, мало веря в успех журнала, отнесся отрицательно к затее Толстого. Дружинин же, сообщая Толстому о согласии Анненкова, Майкова и других принять участие в новом журнале, тут же писал, что большинство из них «клонит к аренде» «Библиотеки для чтения», что совершенно не устраивало Толстого; он думал, что новый журнал должен быть действительно новым, «без составившегося о нем мнения».[53] Журнал так и не состоялся.

Мысль об издании чисто художественного журнала была последней неудавшейся попыткой соединения всей «изящной словесности» «на одном пункте»,[54] и в то же время для Толстого в личном плане это был последний акт его дружбы с «триумвиратом».

Идея морально-этического истолкования искусства, возникшая у Толстого еще в самом начале его творческого пути, известное нерасположение к сатире («сатира не в моем духе», — записывал он в Дневнике) способствовали сближению писателя с эстетическими позициями «триумвирата», которые резко противостояли обличительному направлению в русской литературе и его главному представителю — Щедрину. Значение художника, равносильное жрецу или прорицателю, «избраннику» бога, как проповедывали Дружинин и особенно Боткин в своих статьях, также не могло не импонировать честолюбивым чаяниям Толстого.

Но для его литературных друзей было характерно отстранение от политической жизни, глубокая враждебность демократическим идеям, отрыв от народа, это были гурманы и эстеты, жившие в мире чисто литературных интересов. Толстой также пытается уйти от решения политических вопросов, он прямо и открыто декларирует: «Я не политический человек».[55] «Политические законы» для него «ужасная ложь», «я не вижу в них ни лучшего, ни худшего». Все это являлось проявлением не силы, а слабости писателя, доказывало его полную беспомощность в решении мучивших его политических вопросов современности. Однако, несмотря на то, что отдельные высказывания писателя этой поры перекликались со статьями Дружинина и Боткина, Толстой был по своим интересам неизмеримо шире всех их вместе взятых. «Литературные друзья» не могли дать ответы на социальные вопросы, волновавшие писателя, не в состоянии они были облегчить и морально-этические искания Толстого, поэтому, естественно, их дороги впоследствии резко разошлись.

4

Разрыв с демократическим крылом «Современника», увлечение, хотя и кратковременное, идеями «искусства для искусства» не могли не сказаться и сказались крайне отрицательно на творчестве Толстого. Произведения, написанные им в 1857—1859 гг., отличаются значительным обеднением тематики. От больших, общенациональных тем, поднятых в «Севастопольских рассказах», «Двух гусарах», в «Утре помещика», Толстой обратился к разработке второстепенных проблем, которые имели значение разве для узкого круга литературных интеллигентов.

В свое время «Севастопольские рассказы» явились выходом писателя из мира субъективных переживаний («Детство» и в значительной мере последующие части автобиографической трилогии) к широким, общенациональным проблемам; тогда Толстой осмысливал переживания своих героев в аспекте больших исторических задач, стоявших перед страной; в его творчество ворвалась широкая демократическая струя, шедшая от народа и определившая трактовку этических проблем этих рассказов. Произведения же, написанные в период увлечения идеями «чистого искусства», начиная с «Юности» и кончая «Семейным счастьем», каждое по-своему, являлись признаком несомненного снижения творчества Толстого. Этим в значительной мере и объяснялся полный неуспех его «милых» повестей. Реакционные идеи «чистого искусства» не могли оплодотворить творческую мысль Толстого, как и любого другого подлинного художника.

Некрасов со своим тонким критическим чутьем сразу же почувствовал новые тенденции в творчестве Толстого, чуждые принципам «натуральной школы». Делясь с Тургеневым своими огорчениями, вызванными резкими выпадами Толстого против Чернышевского и «обличительного направления», Некрасов отмечал вместе с тем, что Толстой ведь «сам доныне служил»[56] этому направлению. Это очень важно: в литературно-эстетической позиции Толстого произошли настолько значительные перемены, что Некрасов вынужден констатировать его отход от нового направления в литературе.

Письмо было написано 30 декабря 1856 г. В это время «Современник» вел Чернышевский. Еще в ноябрьских и декабрьских письмах к Некрасову он сообщал, что ожидает новую повесть Толстого для январской книжки журнала. 5 декабря 1856 г. он радостно писал Некрасову: «Первая книжка на следующий год будет, вероятно, очень хороша. В ней будет «Юность» Толстого, — вся, если Островский не пришлет своей повести, или половина, если получим во-время повесть Островского».[57] Островский не прислал своей повести, и «Юность» Толстого полностью появилась в январской книжке «Современника» за 1857 г.

Этому предшествовало следующее.

Закончив 24 сентября 1856 г. работу над повестью, Толстой находился в сильном сомнении: давать ей ход или не давать. Повесть ему не нравилась, «особенно по небрежности языка, растянутости», и он направил ее «своему» критику Дружинину. Последний прочитал повесть за несколько дней и уже 6 октября написал Толстому письмо, в котором содержалось немало критических замечаний, но общая оценка «Юности» была восторженной. Тем не менее даже Дружинин отмечал ограниченность той читательской аудитории, которую найдет новая повесть Толстого; по его мнению, «Юность» написана не «для массы читателей». «По замыслу и по сущности труда — ваша «Юность» будет гастрономическим куском лишь для людей мыслящих и чующих поэзию».[58] Это примечательные слова.

В ответном письме от 19 октября Толстой благодарит Дружинина за «славное, искреннее и дружеское письмо и слишком лестный суд» и обещает непременно, в соответствии с его указаниями, «исправить всё, что можно». Через неделю Толстой писал Панаеву, что он доволен его распоряжением поместить «Юность» в январской книжке: «Она одобрена моим критиком, чему я очень счастлив, и стало быть на нее Вы можете [рассчитывать] наивернейше».

Естественно, что повесть была с радостью встречена и В. Боткиным. 19 декабря Толстой записал в Дневнике: «У Панаева обедал, Боткин в восхищении от Юности».

Новая повесть Толстого как заключительная часть трилогии непосредственно примыкала к ранее вышедшему «Отрочеству», но в ней были и существенно новые идейные мотивы. Здесь впервые теория нравственного самоусовершенствования получила свое наиболее полное выражение. Она возникла как непосредственный отклик на современность и заключала в себе специфически толстовское решение проблемы личности и общества, выражала «новый взгляд на жизнь, ее цель и отношения». Здесь как в зерне таилось все этическое учение Толстого, разработанное им во всех своих деталях в восьмидесятые годы.

Герой «Юности», Иртеньев, ревностно исповедует религию «комильфотности». Он делит всех людей на «порядочных», к которым относились только аристократы, и «непорядочных», во втором разряде выделяя особо простой народ, не заслуживающий ничего кроме «презрения». Героя охватывали «ненависть и презрение к девяти десятым рода человеческого».[59]

Признания героя повести о пережитых им чувствах глубокого презрения к простому народу могли быть истолкованы в условиях второй половины пятидесятых годов как аристократическая реакция на демократическое движение в стране. Так именно и было это понято Чернышевским, который после ознакомления с «Юностью» высказал свое глубоко отрицательное суждение о ней в письме к Тургеневу. Это письмо имеет огромное значение для понимания причин падения репутации Толстого в демократических кругах «Современника», а также для объяснения последующих творческих неудач писателя, первооснову которых критик видел в пагубном влиянии реакционных идей «чистого искусства» на его творчество.

Чернышевский писал:

«Мне досадно, что Вы по своей доброте не обрываете уши всем этим господам нувеллистам и всем этим господам ценителям изящного, которые сбивают с толку людей подобных Толстому — прочитайте его «Юность». — Вы увидите, какой это вздор, какая это размазня (кроме трех-четырех глав) — вот и плоды аристарховых советов — аристархи в восторге от этого пустословия, в котором ⁹/₁₀ — пошлость и скука, бессмыслие, хвастовство бестолкового павлина своим хвостом, — не прикрывающим его пошлой задницы, — именно потому и не прикрывающим, что павлин слишком кичливо распустил его. Жаль, а ведь есть некоторый талант у человека, но гибнет оттого, что усвоил себе пошлые понятия, которыми литературный кружок руководствуется при суждениях своих»[60].

Здесь все высказано с удивительной силой критической проницательности. «Ценители изящного», «аристархи» — это Дружинин, Боткин, Анненков, которые своими «пошлыми» суждениями об искусстве губили талант Толстого.

В последних главах «Юности» Толстой рисует общение Иртеньева с демократической, не «комильфотной» частью студенчества. Новые товарищи заронили в его сознание семена сомнения в истинности своих убеждений. Толстой объективно осуждал теорию «комильфотности», теорию дворянско-сословной, аристократической исключительности. Здесь уже содержались зерна последующей демократизации его творчества. Эти главы и были в числе тех трех-четырех, которые понравились Чернышевскому. В «Заметках о журналах» он писал: «В последних главах «Юности», которая напечатана в этой книжке «Современника», читатели, конечно, заметили, как с расширением сферы рассказа расширяется и взгляд автора. С новыми лицами вносятся и новые симпатии в его поэзию, — это видит каждый, припоминая сцены университетской жизни Иртеньева».[61]

Однако конец «Юности», отражая возможность появления новых тенденций в творчестве Толстого, естественно, не определял идейного лица повести. Последующие произведения подтвердили проницательность критических суждений Чернышевского. Действительно, продолжавшееся общение Толстого с «триумвиратом» приводило его все к новым и новым творческим срывам и неудачам.

Известным исключением из этого был «Люцерн», написанный на основе заграничных впечатлений Толстого и в этом смысле явившийся своеобразным творческим отчетом писателя о своей поездке. По значительности своей темы он стоит в ряду лучших произведений Толстого, это итог его раздумий над политическими проблемами, которые выдвинула перед ним европейская жизнь. В письмах к В. П. Боткину от 8, 9 и 21 июля 1857 г. писатель рассказал о возникновении замысла «Люцерна» и о работе над этим рассказом; письмо от 8 июля включает в себя и черновую редакцию «Люцерна».

Первые недели пребывания Толстого за границей проходят в наслаждении «социальной свободой», о которой он в России «не имел даже понятия»; за внешне демократическими формами политической жизни он не увидел еще всех кричащих противоречий буржуазного общества. Сильнейший удар по его благодушию был нанесен сценой гильотинирования. Весь демократический маскарад вдруг сразу исчез, и перед ним предстала во всей своей отвратительной наготе буржуазная действительность. За этим последовали другие «обстоятельства», которые окончательно разоблачили перед Толстым лживость буржуазной демократии и антинародную сущность буржуазной культуры. Факт с бродячим певцом, развлекавшим праздную публику и не получившим за это ни копейки, потряс Толстого, и он немедленно решил осмыслить свои наблюдения над жизнью буржуазной Европы. Так возник рассказ «Люцерн».

В «Люцерне» Толстой разоблачает ханжескую буржуазную демократию, все эти пресловутые буржуазные «свободы», которые существуют только для тех, кто богат, кто имеет деньги. В самой демократической стране Европы — Швейцарии — республиканские законы обращены против бедных. У писателя в связи с этим срываются гневные слова: «Паршивая ваша республика!.. Вот оно равенство».[62] Толстой защищает в бродячем певце человека, а бессердечные и чопорные английские буржуа не хотят признавать в нем человека. Капитализм душевно опустошает людей, калечит их, буржуазная толпа жестока и бессердечна.

Что же надо делать? Как бороться с существующим буржуазным порядком, искажающим природу человека? И кто должен руководить человеком в его стремлениях к добру? Толстой дает такой ответ на все эти вопросы, из которого впоследствии разовьется целое религиозно-этическое учение: «Один, только один есть у нас непогрешимый руководитель, всемирный дух, проникающий нас всех вместе и каждого, как отдельную единицу, влагающий в каждого стремление к тому, что должно». Человек обязан слушать голос совести и жить в соответствии с его велениями. Так уже здесь Толстой вслед за «Юностью» продолжает закладывать основы своей теории нравственного самоусовершенствования как панацеи от всех социальных зол. Так уже здесь обнаруживаются кричащие противоречия учения Толстого. С одной стороны, гневные обличения буржуазной цивилизации, калечащей человека, с другой стороны, усладительные рулады о всеобщем примирении и всеобщей любви, апелляции к «всемирному духу», заключавшие в себе глубоко реакционный смысл.

Однако Толстой не нашел достаточно выразительных художественных средств для воплощения темы критики капитализма в пятидесятые годы. Его «Люцерн» по своей художественной форме, по своему жанру своеобразно сочетает протокольную точность дневниковой записи и публицистическую обнаженность памфлета, — вот почему он, видимо, не произвел того впечатления на читателя, которого ожидал Толстой. Тургенев назвал «Люцерн» «морально-политической проповедью».[63] Да и сам Толстой, получив сентябрьскую книжку «Современника», пережил полное разочарование в своей «статье», как он называл «Люцерн». 11 октября 1857 г. он писал Некрасову: «Я совершенно надул себя ею да и вас кажется». Спустя некоторое время он записывает в Дневнике: «Репутация моя пала, или чуть скрыпит, и я внутренне сильно огорчился; но теперь я спокойнее, я знаю, что у меня есть что сказать, и силы сказать сильно; а там, что хочет, говори публика. Но надо работать, добросовестно положить свои силы, тогда пусть плюет на алтарь».[64]

Однако надежды Толстого «реабилитировать» себя, восстановить свое пошатнувшееся имя новыми произведениями, не оправдались. Появившийся в августовской книжке «Современника» за 1858 г. «Альберт» был встречен писателями и критикой холодно, последняя не посвятила ему ни одной сколько-нибудь значительной статьи. Причину этого хорошо раскрыл Некрасов в письме к Толстому от 16 августа 1857 г., когда мотивировал свой отказ поместить «Альберта» в «Современнике». В повести, по его мнению, описывается не жизнь, а ее исключения, не то, что имеет широкое значение, а то, что возбуждает интерес лишь у узкого круга «любителей изящного». «Эх! пишите повести попроще, — советовал Некрасов, обращая его внимание на необходимость демократизации тематики, — я вспомнил начало вашего казачьего романа (так называлась первоначально повесть «Казаки». — С. Б.), вспомнил двух гусаров — и подивился, чего вы еще ищете — у вас под рукою и в вашей власти ваш настоящий род, род, который никогда не прискучит, потому что передает жизнь, а не ее исключения...»[65] И сам Толстой понимал, что его повесть — «несчастный всеми забракованный музыкант» — «не может нравиться большинству». Здесь, быть может, сильнее всего сказался отход Толстого от общественно-значительных тем в своем творчестве.

Наиболее острый в социальном отношении рассказ этой поры «Три смерти»[66] также уводил читателя от больших социальных проблем современности в область религиозно-этических размышлений о смерти. Правда, в рассказе показано, что мужик Федор умирает значительно проще, чем кривляющаяся барыня, которая судорожно цепляется за жизнь, но еще проще и естественнее умирает дерево. Проблема смерти и бессмертия глубоко волновала Толстого, и это нашло свое отражение в рассказе. Но русского мужика волновали не религиозно-этические вопросы, не ритуал умирания, а глубочайшие и наиболее существенные вопросы жизни, и главнейший из них — вопрос о раскрепощении, о получении личной свободы и земли. Эти переживания мужика были отражены в Дневнике и переписке Толстого, но не стали темой его художественных произведений. Он не мог изобразить мужика «во весь рост» потому, что не знал еще с достаточной глубиной «нравственной жизни» народа, был оторван от него.

Роман «Семейное счастье», появившийся уже после окончательного разрыва Толстого с «Современником» на страницах «Русского вестника»,[67] тоже не отличался сколько-нибудь значительной тематикой.

Письма Толстого к В. В. Арсеньевой, помещенные в настоящем томе, с достаточной полнотой раскрывают автобиографическую основу этого романа. На склоне лет Толстой, в письме к П. И. Бирюкову от 27 ноября 1903 г., вспоминая о своих увлечениях в молодости, писал: «Потом главное, наиболее серьезное — это была Арсеньева Валерия. Она теперь жива, за Волковым была, живет в Париже. Я был почти женихом («Семейное счастье»), и есть целые пачки моих писем к ней».[68] Таким образом, основная тема романа была глубоко личной. Толстой собирался жениться, и поэтому его волновали вопросы будущих отношений с женой.

Если можно говорить о социальной теме в этом произведении, то это тема утверждения патриархальной усадебно-помещичьей жизни, которая противопоставлена свету, «праздности, роскоши глупого общества».[69] В романе высказывается мысль о пагубном влиянии светской жизни на «семейное счастье». Герой и героиня вели тихую и мирную жизнь, которая приносила им свои маленькие радости, и ничто не омрачало ее. Но стоило им прожить несколько месяцев в Петербурге, как все неузнаваемо переменилось. Уже не было прежней задушевности в отношениях между ними, напротив, появились холодность, отчужденность. Светская жизнь, таким образом, лишает человека чистоты и искренности переживаний и воспитывает в нем притворство, лживость, холодную, расчетливую любезность. Она разрушает «семейное счастье». Чистый эмоциональный мир героини после нескольких месяцев светской жизни оказывается загрязненным.

Существенный недостаток романа — в полном отсутствии социальной, общественной мотивировки душевной жизни героев, в нем нет воздуха эпохи. Героиня, ведя от своего имени повествование, главное — если не исключительное — внимание сосредоточивает на анализе своих собственных чувств и переживаний, на истории своей души, и в замкнутый мирок ее интимных волнений, естественно, почти не попадают социальные отражения эпохи. В художественном отношении роман явился свидетельством утраты Толстым своего собственного творческого лица — это был крайний результат пагубного влияния «литературных друзей».

Несмотря на серьезные недостатки, роман получил полное одобрение Боткина, настоявшего на том, чтобы Толстой его напечатал. И только в корректурах автор «увидал», «какое постыдное», «мерзкое сочинение» его роман, «во всем слова живого — нет. И безобразие языка, — вытекающее из безобразия мысли, невообразимое». Он укоризненно писал Боткину: «Вы меня подкузьмили, чтобы отдать это, будьте же за то и вы поверенным моего стыда и раскаянья! Я теперь похоронен и как писатель и как человек».

Боткин, разумеется, бросился утешать Толстого; во второй части его романа он нашел «большой внутренний драматический интерес», «превосходный психологический этюд», «глубоко схваченные изображения природы», однако, эти утешения слабо действовали на писателя. Толстой из своей последней творческой неудачи сделал далеко идущие выводы. Одновременно с письмом к Боткину 3 мая 1859 г. он писал А. А. Толстой: «Еще горе у меня. Моя «Анна», как я приехал в деревню, и перечел ее, оказалась такая постыдная гадость, что я не могу опомниться от сраму и, кажется, больше никогда писать не буду». 11 мая в ответном письме Боткину он признавался: «Поверите ли, как вспомню только содержание моей повести или читая найду что-нибудь напоминающее, краснею и вскрикиваю». Неудача с «Семейным счастьем» оставила глубокий след в сознании Толстого. Прошло лето 1859 г., наступила осень — время наибольшего подъема творческой энергии, но «конфуз» с романом не забыт, больше того, созрело решение окончательно оставить литературу. В начале октября Толстой пишет Фету: «...я вас люблю, дяденька, руку на сердце. А повести писать все-таки не стану. Стыдно, когда подумаешь: люди плачут, умирают, женятся, а я буду повести писать, «как она его полюбила».

Одновременно с этим (9 октября) на уговоры Дружинина дать ему для журнала новую повесть Толстой отвечал: «Теперь... как писатель я уже ни на что не годен. Я не пишу и не писал со времени Семейного Счастья и, кажется, не буду писать. Льщу себя, по крайней мере, этой надеждой. Почему так? Длинно и трудно рассказать. Главное же — жизнь коротка, и тратить ее в взрослых летах на писанье таких повестей, какие я писал — совестно. Можно и должно и хочется заниматься делом. Добро бы было содержание такое, которое томило бы, просилось наружу, давало бы дерзость, гордость и силу — тогда бы так. А писать повести очень милые и приятные для чтения в 31 год, ей-богу руки не поднимаются».

Это письмо очень важно для понимания идейных истоков духовного кризиса Толстого. Общение с «бесценным триумвиратом» привело его к полному творческому опустошению.

В исходе этого периода Толстой дошел до писания «милых» повестей для узкого круга любителей изящного, которые стали вызывать в нем глубокое раскаяние, у него даже проскальзывает мысль об отречении от всего написанного в эти годы.

Толстой понимает ложь теории «чистого искусства» и под натиском «обличительного направления» приходит к отказу от литературы, к поискам более существенных опор в жизни. Характерно, что несостоятельность теории «чистого искусства» он на первых порах воспринимает как кризис литературы вообще и на этой основе принимает решение о невозможности для себя продолжать художественное творчество.

Отказ от литературы был для Толстого тяжелым актом. Он пытался заполнить образовавшуюся душевную пустоту «то охотой, то светом, то даже наукой». Но тем не менее в нем происходил сложный процесс идейного самоопределения. Толстой мучительно освобождался от груза обветшалых эстетических теорий своих бывших «литературных друзей» и вырабатывал новые нормы отношения к литературе. Уже через несколько месяцев в его высказываниях о литературе появляются принципиально новые идейные моменты, он решительно осуждает литературу с морально-этических позиций и находит, что «писание повестей, приятных для чтения... дурно и неблагопристойно», а «самообольщение» так называемых художников есть «мерзейшая подлость и ложь». «Всю жизнь ничего не делать и эксплуатировать труд и лучшие блага чужие, за то, чтобы потом воспроизвести их — скверно, ничтожно, может быть, есть уродство и пакость, которой я слишком много видел вокруг себя мерзких примеров, чтобы не ужаснуться...»[70] Спустя полгода в письме к Фету он вновь повторит: «Искусство есть ложь, а я не могу любить прекрасную ложь»[71].

Так Толстой приходит к пониманию бесплодности идей «чистого искусства» и к окончательному разрыву со своими «литературными друзьями». Он обращает свои взоры к народу и в широком общении с ним черпает новые силы для возврата к подлинно эпическому творчеству.

5

Публикуемый том писем содержит неоценимый материал для изучения читательских вкусов Толстого. Наряду с кратко выраженными суждениями о только что прочитанных новых произведениях в письмах нередко можно найти развернутую оценку таланта писателя, характеристику его сильных и слабых сторон. Читательские интересы Толстого необычайно широки, от Фета до Некрасова все попадает в поле его зрения и сопровождается высказываниями, порой вносящими серьезные поправки в его отвлеченные литературно-эстетические суждения.

В письме к В. В. Арсеньевой от 7 декабря 1856 г. Толстой рекомендует ее вниманию «Обыкновенную историю» Гончарова: «прочтите эту прелесть». Он отмечает огромное познавательное значение этого произведения: «Вот где учишься жить. Видишь взгляды на жизнь, на любовь, с которыми можешь ни с одним не согласиться, но зато свой собственный становится умнее и яснее».

Толстого радуют успехи Островского-драматурга. «Доходное место», по его мнению, — «чудо». «Островский не шутя гениальный драматический писатель», — пишет он Боткину из Москвы 29 января 1857 г. В тот же день он признается А. Н. Островскому: «...я никогда не перестану любить тебя и как автора и как человека». Он восхищается лирическими стихотворениями Фета, удивляясь, «откуда у этого добродушного толстого офицера берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов»,[72] и находит сильные и хорошие слова для оценки некрасовской «Тишины»: «Это самородок и чудесный самородок».[73] Он верно судит о тургеневской «Асе»: «Самая слабая вещь из всего, что он написал»,[74] и в восторге от «Обломова»: «Обломов — капитальнейшая вещь, какой давно, давно не было».[75] В романе Тургенева «Отцы и дети» он не находит «ни одной страницы, которая брала бы за душу».

Но нужно заметить, что в этих оценках не все было справедливым: Толстой переоценил Фета и слишком сурово отнесся к Тургеневу, потому что проблематика его романов была далека от идейных запросов писателя.

При этом, разумеется, следует помнить, что читатель и писатель были в Толстом едины. В этой связи не лишено интереса признание Толстого в письме к Дружинину от 16 апреля 1859 г.; после восторженных слов о романе Гончарова «Обломов» он писал: «Я же с тех пор, как стал литератором, не могу не искать недостатков во всех больших и сильных вещах и об Обломове многое желаю поговорить».

Изучение огромного материала, заключенного в дневниках и письмах Толстого, позволит воссоздать формирование литературно-эстетических и критических взглядов Толстого во всей их сложной противоречивости.

Заключительная часть настоящего тома содержит письма, характеризующие педагогическую деятельность Толстого в начале шестидесятых годов.

Толстой стремится распространить опыт Яснополянской школы возможно шире. С этой целью, по его мысли, необходимо создать «общество народного образования», которое обязано будет открывать новые народные школы, издавать свой журнал и осуществлять другие просветительные мероприятия. Мотивируя необходимость самого широкого распространения образования среди народа, Толстой отмечает полное равнодушие царского правительства к этим вопросам. 12 марта 1860 г. он пишет Е. П. Ковалевскому: «...насущнейшая потребность Русского народа есть образование. Образования этого нет. Оно еще не начиналось и никогда не начнется, ежели правительство будет заведывать им».

Размышления Толстого над вопросами народного просвещения приводят его к широким социальным обобщениям. Ему кажется, что образование есть тот рычаг, при помощи которого можно изменить все общественное устройство к лучшему, но для этого нужно «слить все классы в знании науки». Перед ним во всей остроте возникает проблема, поставленная Белинским еще в «Литературных мечтаниях», о разобщенности народа и «образованного общества», порожденного в России реформами Петра I. Об эпохе Петра Толстой в письме к H. Н. Страхову 17 декабря 1872 г. заметит: «Весь узел русской жизни сидит тут». Одно из действенных средств преодолений сословной разъединенности он видит в широком распространении просвещения среди народа. «Не нам нужно учиться, а нам нужно Марфутку и Тараску выучить хоть немножко того, что мы знаем».[76] В письме к Боткину от 26 января 1862 г. он выдвигает типично просветительский тезис: «Покуда не будет большого равенства образования — не бывать и лучшему государственному устройству».

В настоящий том включены впервые опубликованные в 1941 г. письма Толстого к Герцену, имеющие исключительное значение для изучения отношения писателя к «крестьянской реформе», а также для творческой истории романа «Декабристы». Толстой, находясь за границей и пользуясь скудной информацией, тем не менее проницательно судит о крепостническом характере «реформы» и выражает известное сочувствие мужикам, надежды которых оказались обманутыми. 9 апреля 1861 г. он пишет Герцену: «Читали ли вы подробные положения о освобождении? Я нахожу, что это совершенно напрасная болтовня. Из России же я получил с двух сторон письма, в которых говорят, что мужики положительно недовольны. Прежде у них была надежда, что завтра будет отлично, а теперь они верно знают, что два года будет еще скверно, и для них ясно, что потом еще отложат и что всё это «господа» делают».

По возвращении в Россию Толстой принимает пост мирового посредника и возобновляет свои школьные занятия. В начале августа 1861 г. он сообщает А. А. Толстой: «Есть у меня поэтическое, прелестное дело, от которого нельзя оторваться — это школа». Ниже в том же письме он пишет и о своей деятельности мирового посредника: «Посредничество интересно и увлекательно, но нехорошо то, что всё дворянство возненавидело меня всеми силами души и суют мне des bâtons dans les roues[77] со всех сторон». Ненависть дворян к Толстому находит свое объяснение в том, что он как мировой посредник в конфликтах между помещиками и крестьянами своего участка нередко принимал сторону последних. Это подтверждается и текстом прошения дворян Крапивенского уезда предводителю дворянства Д. М. Щелину, которые требовали увольнения Толстого с должности мирового посредника на том основании, что все его действия и распоряжения для дворян «невыносимы и оскорбительны», возбуждают в крестьянах «враждебное расположение к помещикам» и приносят им «огромные потери» в хозяйстве.

Имея в виду эти «козни», Толстой 26 января 1862 г. писал Боткину, что он «заслужил страшное негодование дворян. Меня и бить хотят и под суд подвести, но ни то, ни другое не удастся. Я жду только того, чтобы они поугомонились, и тогда сам выйду в отставку». Его утешает, однако, мысль что самое существенное сделано: «В моем участке на 9000 душ в нынешнюю осень возникли 21 школа...»

В 1862 г. Толстой, помимо школы и посредничества, был занят также изданием педагогического журнала «Ясная Поляна». После выхода первого номера журнала он пишет письмо Чернышевскому и просит его высказать свое мнение о «Ясной Поляне». В третьем номере «Современника» за 1862 г. появилась рецензия на первые два номера журнала и на «книжки для детей». Чернышевский, высказывая свое сочувствие принципу свободы в образовании, на которой особенно настаивал Толстой, высказался отрицательно о педагогических идеях писателя, развитых им в статьях первого и второго номеров «Ясной Поляны», полагая, что он не знает, «чему и как учить», считая его мысль о постоянном противодействии народа образованию ошибочной. Критик находил, что и в содержании рассказов для чтения «отразился недостаток определенных убеждений, недостаток сознания о том, что нужно народу, что полезно и что вредно для него», рассказы ему понравились лишь с чисто языковой стороны: «Хорошо в них изложение. Оно совершенно просто; язык безыскусственен и понятен».

Школьная и посредническая деятельность Толстого вызвала установление за ним тайных наблюдений со стороны агентов Третьего отделения, которые завершились обыском в Ясной Поляне 6—7 июля 1862 г. Толстой находился в Башкирии, но, узнав об обыске, он пишет в конце июля и в августе гневные письма двоюродной тетке А. А. Толстой, в которых высказывает свою «злобу и отвращение» к «милому правительству» и к «разбойникам», состоящим у него на службе — Потаповым, Долгоруким, Аракчеевым. Эти письма примечательны не только силой выраженного в них чувства оскорбленного личного достоинства, но и прямой тревогой за свою репутацию в народе, мнением которого он дорожил уже в эти годы. Толстого мало беспокоит то обстоятельство, что обыск вызвал «стон восторга» у помещиков, главное «испорчена» вся его деятельность по линии народного просвещения, народ уже не может относиться к нему с прежним доверием. «Народ смотрит на меня уже не так, как на честного человека, мнение, которое я заслуживал годами, а как на преступника, поджигателя или делателя фальшивой монеты, который по плутоватости увернулся».

Толстой готов пойти на крайние меры: встретить жандармов оружием, навсегда уехать из России. 22 августа 1862 г. он обращается с письмом к Александру II, стремясь открыть «царю-батюшке» глаза на «злодейства» его дурных слуг. В результате Толстому было разъяснено, что главной причиной обыска явилось проживание в Ясной Поляне «молодых людей» без «письменных видов на жительство».

Школа и посредничество способствовали сближению Толстого с народом, открыли ему широкую возможность для более полного изучения «нравственной жизни» мужика. В идейном развитии писателя, в его движении к глубокому и полному постижению интересов крестьянских патриархальных масс эти годы сыграли огромную роль. Они вернули Толстого в литературу, разбудили в нем необычайную по своей мощи творческую энергию. Впереди его ждала напряженная многолетняя работа над «Войной и миром».

В статье, разумеется, невозможно было охарактеризовать всю многообразную и сложную тематику писем Толстого, собранных в этом томе, и мы сосредоточили внимание на наиболее существенных социальных, литературно-эстетических и творческих вопросах, которые составляли стержень идейной жизни писателя этого периода.

***

В настоящий том входят 55 писем за 1856 г., 52 письма за 1857 г., 24 письма за 1858 г., 38 писем за 1859 г., 30 писем за 1860 г., 58 писем за 1861 г. и 49 писем за 1862 г.; всего за эти семь лет 306 писем. Из них 121 письмо публикуется впервые, они отмечены одною звездочкою *. По автографам печатается 269 писем, по печатным источникам — 21, по копиям — 12 и по фотокопиям — 4. Все письма на русском языке, за исключением 22, написанных на французском языке. 2 письма за 1862 г. к С. А. Берс печатаются в 83 томе.

В разделе «Деловые бумаги и официальные документы» публикуются интересные материалы, характеризующие деятельность Толстого — мирового посредника, его частое заступничество за крестьян перед помещиками. Многие из этих документов появляются в печати впервые.

246 автографов и документов, по которым печатаются письма, хранятся в Государственном музее Л. Н. Толстого в Москве. Остальные хранятся в прочих архивохранилищах, указанных в комментариях к соответствующим письмам.

С. Бычков

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К ШЕСТИДЕСЯТОМУ ТОМУ.

При воспроизведении текста писем Л. Н. Толстого соблюдаются следующие правила.

Текст автографа воспроизводится с соблюдением всех особенностей правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях различного написания одного и того же слова все эти различия воспроизводятся.

Слова, не написанные явно по рассеянности, дополняются в прямых скобках.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это ударение не оговаривается в сноске.

Неполно написанные конечные буквы воспроизводятся полностью без каких-либо обозначений и оговорок.

Условные сокращения (так называемые абревиатуры) типа «к-ый», вместо «который», раскрываются, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: к[отор]ый.

Слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: т. к. — т[ак] к[ак]; б. — б[ыл].

Не дополняются: а) общепринятые сокращения: и т. п., и пр., и др., т. е.; б) любые слова, написанные Толстым сокращенно, если «развертывание» их резко искажает характер записи Толстого, ее лаконический, условный стиль.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводятся.

Описки (пропуски и перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в примечаниях, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в примечаниях.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?].

В случаях колебания между двумя чтениями в примечаниях дается другое возможное чтение.

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] или [2 неразобр.], где цифры обозначают количество неразобранных слов.

На месте слов, неудобных для печати, ставятся двойные прямые скобки [[4]], заключающие в себе цифры, означающие число устраненных слов.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

В случаях написания слов или отдельных букв поверх написанного или над написанным (и зачеркнутым) обычно воспроизводятся вторые написания без оговорок, и лишь в исключительных случаях делаются оговорки в примечаниях.

Из зачеркнутого, как слóва, так и буквы начатого и сейчас же оставленного слóва, воспроизводится в примечаниях лишь то, что найдет нужным воспроизводить редактор, причем знак сноски ставится при слове, после которого стоит зачеркнутое.

Зачеркнутое явно по рассеянности воспроизводится как незачеркнутое, но с оговоркой в примечаниях.

Написанное в скобках воспроизводится в круглых скобках.

Подчеркнутое воспроизводится курсивом. Дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в примечаниях.

При публикации не автографа, а подлинника, написанного рукой переписчика или на машинке, особенности написания этого подлинника не воспроизводятся (например, поставленное переписчиком обращение «Вы» заменяется характерным для Толстого «вы»), за исключением тех случаев, когда точно известно, что эти особенности скопированы с черновика-автографа. Соблюдается это и в тех случаях, когда письмо печатается по машинописным копиям и печатным текстам. В тех случаях, когда в подлиннике, переписанном с черновика-автографа, особенности написания автографа не сохранены, особенности эти не воспроизводятся.

В отношении пунктуации: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия, кроме случаев явно ошибочного написания; 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки (кроме восклицательного) в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях. При воспроизведении многоточий Толстого ставится столько же точек, сколько стоит их у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие абзацы в тех местах, где начинается разительно отличный по теме и характеру от предыдущего текст, причем каждый раз делается оговорка в примечании: «Абзац редактора». Знак сноски ставится перед первым словом сделанного редактором абзаца.

Рисунки и чертежи, имеющиеся в тексте, воспроизводятся факсимильно.

Адресаты, фамилии которых остались редакции неизвестными, обозначаются как «неизвестные». В тех случаях, когда известны лишь инициалы имени, отчества и фамилии или последняя известна лишь в сокращенном виде, наименование адресатов дополняется в скобках этими данными.

Все письма имеют редакторскую дату, которая печатается курсивом перед текстом письма. Дата письма, писавшегося в течение нескольких дней, обозначается первым и последним днем писания: «Апреля 14—16». Дата письма, датируемого редактором предположительно днем не ранее такого-то и не позднее такого-то дня, обозначается этими днями со знаком вопроса: «Апреля 14—16?» Вообще знак вопроса в редакторской дате указывает на то, что она предположительна и выведена редактором на основании разных данных и ряда соображений. В частности, в тех случаях, когда на не датированном самим Толстым письме имеется дата получения письма адресатом при отсутствии всяких других данных, от последней отсчитывается количество дней, в течение которых, по мнению редактора, письмо было в пути.

Все даты по 31 декабря 1917 г. приводятся по старому стилю; новый стиль в каждом случае оговорен, за исключением номеров заграничных периодических изданий. В иностранных письмах, датированных Толстым старым и новым стилем, редакторская дата дана в старом и новом стиле. С января 1918 г. даты только нового стиля.

В примечаниях «автографом» называется письмо, написанное Толстым собственноручно, «подлинником» — письмо, написанное рукой переписчика или на машинке и только подписанное Толстым. В тех случаях, когда редакции неизвестно, кем написано письмо (при публикациях с копий и печатных текстов), также употребляется выражение «подлинник».

Письма или впервые печатаемые в настоящем издании, или те, из которых печатались лишь отрывки или переводы, обозначены звездочкой.

В примечаниях приняты следующие условные сокращения:

АК — «Архив села Карабихи. Письма Н. А. Некрасова и к нему», изд. К. Ф. Некрасова, М. 1916.

Б. I; Б. II; Б. III; Б. IV — П. И. Бирюков, «Лев Николаевич Толстой», тт. I—IV.

I — 1-е изд., М. 1906 («Посредник»); 2-е изд., М. 1911 («Посредник»); 3-е изд., Берлин 1921 (Ладыжников); 4-е изд., М. 1923 (Госиздат).

II — 1-е изд., М. 1908 («Посредник»); 2-е изд., М. 1913 («Посредник»); 3-е изд., М. 1923 (Госиздат).

III — 1-е изд., Берлин 1912 (Ладыжников); 2-е изд., М. 1922 (Госиздат).

IV — М. 1923 (Госиздат).

Бир. 1912 — Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого, тт. I—XXII. Под ред. и с примечаниями П. И. Бирюкова, изд. Сытина, М. 1912—1913.

БЛ — Всесоюзная библиотека имени В. И. Ленина.

ГТМ — Государственный музей Л. Н. Толстого (Москва).

ПТ — «Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой», Спб. 1911, изд. Общества Толстовского музея.

ПТС, I; ПТС, II — «Письма Л. Н. Толстого, собранные и редактированные П. А. Сергеенко», изд. «Книга», I — 1910, II — 1911.

ПТТ — «Письма Толстого и к Толстому». Юбилейный сборник. Труды Всесоюзной библиотеки имени В. И. Ленина, М. — Л. 1928.

ТПТ — «Толстой. Памятники творчества и жизни»: 1 — Пгр. 1917; 2 — М. 1920; 3 — М. 1923; 4 — М. 1924.

ТТ — «Толстой и о Толстом», 1, 2, 3 и 4.

ТТП — «Толстой и Тургенев, переписка», изд. Сабашниковых, М. 1928.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Фототипия с группы редакции журнала «Современник» — между 4 и 5 стр.

Примечания

1

Т. 47, стр. 58.

2

«Русская старина», 1881, № 2, стр. 228.

3

T. 47, стр. 69.

4

T. 47, стр. 70.

5

Там же, стр. 74.

6

Там же, стр. 79.

7

Т. 5, стр. 255.

8

Т. 47, стр. 109.

9

Т. 5, стр. 268.

10

T. 5, стр. 270.

11

«Тургенев и круг «Современника», М.—Л. 1930, стр. 299, 2/ХІІ 1856 г.

12

Там же, стр. 193, 13/Х 1856 г.

13

«Голос минувшего», 1916, № 9, стр. 189.

14

«Голос минувшего», 1916, № 10, стр. 92—93.

15

«Тургенев и круг «Современника», стр. 206, 26/I 1857 г.

16

Сборник «XXV лет», стр. 493—494.

17

«Вестник Европы», 1885, 4, стр. 496.

18

«Современник», 1855, № 12, 1856, №№ 1, 2, 4, 7, 9—12.

19

Н. Г. Чернышевский, «Избранные философские произведения», М.—Л. 1938, стр. 473.

20

«Тургенев и круг «Современника», стр. 284, 18/Х 1856 г.

21

А. В. Дружинин, Собр. соч., Спб. 1865, т. VII, стр. 59, 60.

22

«Библиотека для чтения», 1856, №№ 11 и 12.

23

Первое собрание писем И. С. Тургенева, Спб. 1884, стр. 37, 14/ХІІ 1856 г.

24

См. в настоящем томе письмо Е. П. Ковалевскому от 1/Х 1856 г., № 26.

25

Т. 47, стр. 78. См. также в настоящем томе письмо М. Н. Толстой от 5/VІ 1856 г., № 13.

26

Т. 47, стр. 178.

27

8 июня Толстой, закончив чтение 2-й и 3-й частей сочинений Пушкина в издании Анненкова, записал в Дневнике: «Цыгане прелестны, как и в первый раз, остальные поэмы, исключая Онегина, ужасная дрянь» (т. 47, стр. 79).

28

Там же, стр. 87.

29

«Переписка Чернышевского с Некрасовым, Добролюбовыми А. С. Зеленым», М.—Л. 1925, стр. 36. Письмо Некрасову от 5/II 1856 г.

30

Некрасов, Соч., т. V, письма, М.—Л. 1930, стр. 257, 3/ІХ 1856 г.

31

Т. 47, стр. 98, 8/ХІ 1856 г.

32

См. ТТП, стр. 28.

33

«Тургенев и круг «Современника», стр. 297, 27/ХІ 1856 г.

34

Некрасов, Соч., т. V, стр. 273—274.

35

ТТП, стр. 23.

36

Там же.

37

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 347.

38

Т. 47, стр. 105, 110.

39

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 569.

40

«Тургенев и круг «Современника», стр. 2. Д. П. Маковицкий в своих неизданных «Яснополянских записках» 6 октября 1907 г. записал характерное признание Толстого, относящееся к этой поре. Толстой сказал, что Белинский служил одним из пунктов его «разногласий с Тургеневым» и что он читал статьи критика «только для того, чтобы с Тургеневым мог говорить про него».

41

«Тургенев и круг «Современника», стр. 60, 6/ХІІ 1856 г.

42

Некрасов, Соч., т. V, стр. 257, 3/ІХ 1856 г.

43

Т. 47, стр. 213, 10/ІV 1857 г.

44

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 360.

45

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», стр. 354, 13/II 1857 г.

46

«Переписка Чернышевского с Некрасовым, Добролюбовым и А. С. Зеленым», стр. 125.

47

ТПТ, 4, стр. 27—28, 29/VІ 1857.

48

См. в настоящем томе письмо А. А. Толстой от 18/VІІІ 1857 г., № 88.

49

T. 5, стр. 49.

50

«Современник», 1857, № 1.

51

В. Боткин, Соч., т. II, Спб. 1891, стр. 361, 362, 364.

52

ТТП, стр. 44, 29/I 1858 г.

53

К. Чуковский, «Люди и книги шестидесятых годов», стр. 260, 261.

54

Выражение Дружинина в письме к Толстому от 15/ІV 1858 г. См. К. Чуковский, «Люди и книги шестидесятых годов», стр. 260.

55

Т. 47, стр. 121.

56

Некрасов, Соч., т. V, стр. 273—274.

57

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 347.

58

Т. 2 настоящего издания, стр. 398.

59

T. 2, стр. 174.

60

«H. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 360,7/I 1857 г.

61

«Современник», 1857, № 1.

62

T. 5, стр. 19.

63

ТПТ, стр. 40.

64

Т. 47, стр. 161, 30/Х 1857 г.

65

Альманах «Круг», кн. 6-я, М. 1927, стр. 215—216.

66

«Библиотека для чтения», 1859, январь.

67

1859, №№ 7, 8.

68

T. 5, стр. 304.

69

Там же, стр. 122.

70

См. в настоящем томе письмо Б. Чичерину от 1/III 1860 г., № 164.

71

Там же, письмо Фету от 17/29 октября 1860 г., № 184.

72

См. в настоящем томе письмо Боткину от 9/21 VII 1857 г., №84.

73

Там же, письмо Некрасову от 11/Х 1857 г., №90.

74

Там же, письмо Некрасову от 21/I 1858 г., №103.

75

Там же, письмо Дружинину от 16/IV 1859 г., №132.

76

См. в настоящем томе письмо Фету от 23/II 1860 г., № 163.

77

Палки в колеса.