Съ 7 часовъ утра на ветхой колокольн Николо-Кочаковскаго прихода гудлъ большой колоколъ. Съ 7 часовъ утра по проселочнымъ пыльнымъ дорогамъ и свжимъ тропинкамъ, вьющимся по долинамъ и оврагамъ, между влажными отъ росы хлбомъ и травою, пестрыми, веселыми толпами шелъ народъ изъ окрестныхъ деревень. Все больше бабы, дти и старики. Мужику Петровками и въ праздникъ нельзя дома оставить: телга сломалась, въ гумённикъ подпорки поставить, плетень заплести, у другаго и навозъ не довоженъ. Земляную работу грхъ работать, а около дома, Богъ проститъ. Дло мужицкое!

Кривой пономарь выпустилъ веревку изъ рукъ и слъ подл церкви, молча вперивъ старческій равнодушный взглядъ въ подвигавшіяся пестрыя толпы народа; отецъ Поликарпъ вышелъ изъ своего домика и, поднятіемъ шляпы отвчая на почтительные поклоны своихъ духовныхъ дтей, прошелъ въ церковь. Народъ наполнилъ церковь и паперть, пономарь пронесъ въ алтарь мдный кофейникъ с водой, полотенце съ красными концами и старое кадило, откуда вслдъ за этимъ послышалось сморканье, плесканье, ходьба, кашляніе и плеваніе.

Наконецъ движеніе въ алтар утихло, только слышенъ былъ изрдка возвышающійся голосъ отца Поликарпа, читающаго молитвы. Отставной Священникъ, слпой дворникъ и бывшій дворецкій покойнаго Хабаровскаго князя, дряхлый Пиманъ Тимофичь стояли уже на своихъ обычныхъ мстахъ въ алтар. На правомъ клирос стояли сборные пвчіе-охотники: толстый бабуринскій прикащикъ октава, особенно замчательный въ тройномъ «Господи помилуй», его братъ Митинька, женскій портной, любезникъ и первый игрокъ на гармоник — самый фальшивый, высокій и пискливый дискантъ во всемъ приход, буфетчикъ — второй басъ, два мальчика, сыновья отца Игната, и самъ отецъ Игнатъ, 2-й Священникъ, бывшій 36 лтъ тому назадъ въ архирейскихъ пвчихъ.

На паперти толпа заколебалась и раздалась на дв стороны: человкъ въ синей ливрейной шинели, съ салопомъ на рук, стараясь, должно быть, показать свое усердіе, крпко и безъ всякой надобности толкалъ и безъ того съ торопливостью и почтительностью разступавшихся прихожанъ; за лакеемъ слдовала довольно смазливая и нарядная барынька, лтъ 30, съ лицомъ полнымъ и улыбающимся. За веселой барыней слдовалъ супругъ ея, Михаилъ Ивановичь Михайловъ, человкъ лтъ 40. На немъ былъ черный фракъ, клетчатыя брюки съ лампасами, цвтной пестрый жилетъ и цвтной, очень пестрый шарфъ, на которомъ лежалъ огромной величины выпущенный не крахмаленный воротникъ рубашки. Въ наружности его не замчалось ничего особеннаго, исключая нешто длинныхъ, курчавыхъ, рыжеватыхъ волосъ съ проборомъ по середин, которые чрезвычайно отчетливо лежали съ обихъ сторонъ его блесоваго, ровнаго и спокойнаго лица. Вообще онъ ходилъ, стоялъ, крестился и кланялся очень прилично, даже слишкомъ прилично, такъ что именно это обстоятельство не располагало въ его пользу.

Прибывшіе супруги стали около амвона. Прихожане съ почтительнымъ любопытствомъ смотрли на нихъ: они съ спокойнымъ равнодушіемъ смотрли на прихожанъ. — Обдня все еще не начиналась.

— Гаврило, — сказала шопотомъ барыня.

Гаврило выдвинулся впередъ и почтительно пригнулъ свое ухо съ серьгой къ устамъ барыни.

— Попроси батюшку вынуть за упокой, вотъ по этой записк; да спроси отца Поликарпія, скоро-ли начнется служба?

Гаврило живо растолкалъ набожныхъ старушекъ съ книжечками и пятаками, столпившихся у боковыхъ дверей, и скрылся.

— Батюшка веллъ сказать, что очень хорошо-съ, а начнется скоро, — сказалъ онъ, возвратившись. — Кривой пономарь, хотя нетвердою отъ старости, но самоувренною походкою, съ такимъ-же точно видомъ сознанія своего значенія, съ какимъ ходитъ Секретарь по Присутствію и актеръ за кулисами, вышелъ за лакеемъ и сталъ продираться сквозь толпу. Уже много пятаковъ и грошей изъ узелковъ въ клетчатыхъ платкахъ и мошонъ перешло въ потертый комодъ, изъ котораго отставной солдатъ давалъ свчи, и уже свчи эти, переходя изъ рукъ въ руки, давно плыли передъ иконами Николая и Богоматери, a обдня все не начиналась. — Отецъ Поликарпій дожидался молодаго Князя Нехлюдова. Онъ привыкъ ожидать его матушку, ддушку, бабушку; поэтому, несмотря на то, что молодой Князь не разъ просилъ его не заботиться о немъ, отецъ Поликарпій никакъ не могъ допустить, чтобы Хабаровскій помщикъ, — самый значительный помщикъ въ его приход, — могъ дожидаться или опоздать.

Кривой пономарь вышелъ за церковь и, приставивъ руку ко лбу, сталъ съ усиліемъ смотрть на Хабаровскую дорогу. По ней тянулись волы, но не было видно внской голубой коляски, въ которой онъ привыкъ видть полвка Хабаровскихъ Князей.

— Что, врно ужъ къ достойной? — спросилъ пономаря молодой человкъ, проходя мимо него.

Замтно было, что пономарь былъ опечаленъ и изумленъ появленіемъ Князя не въ внской коляск, a пшкомъ, съ запыленными сапогами, въ широкополой шляп и парусинномъ пальто. <Можетъ быть, даже онъ раскаивался въ томъ, что такъ долго поджидалъ такого непышнаго Князя.>

— Нтъ, батюшка, ваше сіятельство, все васъ дожидали, — и онъ принялся звонить.

Молодой человкъ покраснлъ, пожалъ плечьми и скорыми шагами пошелъ въ церковь, ломая на каждомъ шагу свою шляпу, чтобы отдавать поклоны направо и налво мужикамъ, снявшимъ передъ нимъ шапки. Толпа на паперти опять заколебалась, и супруги оглянулись назадъ, но любопытная барыня ничего не увидала, кром мелькнувшей выше другихъ коротко обстриженной русой головы, которая тотчасъ же скрылась отъ ея взоровъ въ углу за клиросомъ. Михаилъ Ивановичь не оглядывался больше, но его супруга нсколько разъ посматривала по тому направленію, по которому во время обдни, которая тотчасъ-же и началась, преимущественно кадилъ отецъ Дьяконъ.

Молодой человкъ стоялъ совершенно прямо, крестился во всю грудь и съ набожностью преклонялъ голову, и все это онъ длалъ даже съ нкоторою афектаціею. Онъ съ вниманіемъ, казалось, слдилъ за службой, но иногда задумывался и заглядывался. Разъ онъ такъ засмотрлся на 6-лтняго мальчика, который стоялъ подл него, что повернулся бокомъ къ иконамъ и сталъ ковырять пальцемъ воскъ съ высокаго подсвчника. Хорошенькій мальчикъ съ свтлыми, какъ ленъ, волосами, поднявъ кверху головку, разинувъ ротъ, смотрлъ своими голубыми глазенками на все его окружающее.

— А это что? — говорилъ онъ, дергая за сарафанъ подл него стоящую женщину и указывая на Дьякона.

Молодаго человка вывели изъ задумчивости слова: «Микол». Онъ оборотился и, какъ видно было, съ величайшимъ удовольствіемъ принялъ подаваемую ему свчу. Дотронувшись ею до плеча какого-то мужика, онъ передалъ ее, прибавивъ твердо и громко: «Микол».

Пвчіе пли прекрасно, исключая концерта, который совсмъ было упалъ отъ несогласія отца Игната съ Митинькой; даже бабуринскій прикащикъ, покраснвъ отъ напряженія, не могъ покрыть своей октавой страшную разладицу. Нсколько стариковъ, старухъ и крикливыхъ дтей причащались Святыхъ тайнъ. Г-жа Михайлова выставляла нижнюю губку и очень мило морщилась, когда грудные младенцы кричали около нея. Она удивлялась, какъ глупъ этотъ народъ: зачмъ носить дтей въ церковь? Разв грудной ребенокъ можетъ понимать что нибудь. Только другимъ мшаютъ. Вотъ ея нервы, напримръ, никакъ не выдерживаютъ этаго крика. <Г-жа Михайлова, у которой ея собственный ребенокъ оставался дома на рукахъ кормилицы, не принимала въ соображенье, что у крестьянскихъ женщинъ не бываетъ кормилицъ, и что он кормятъ своихъ дтей и на работ и въ церкви.>

Священникъ показался съ крестомъ въ царскихъ дверяхъ.

Господа Михайловы и за ними люди позначительне — прикащики, однодворцы, дворовые, дворники — подвинулись ближе къ амвону, чтобы, какъ водится, приложиться къ кресту однимъ прежде другихъ. Молодой человкъ вмст съ толпой тоже невольно придвинулся къ амвону. Отецъ Поликарпій обратился съ крестомъ къ нему, какъ будто не замчая Г-жу Михайлову, которая уже крестилась, быстро пододвинувшись къ нему такъ близко, что касалась его ризы.

Молодой человкъ, замтивъ ея движеніе и краску досады, которая покрыла ея лицо, вспыхнулъ и не трогался съ мста, но отецъ Поликарпій упорствовалъ. — Нечего было длать: онъ торопливо подошелъ къ кресту и, совершенно растерявшись, не отвчая на поздравленіе съ праздникомъ Священника, не оглядываясь, протснился сквозь толпу и вышелъ на паперть.

Хабаровскій Князь, котораго родные звали Николинькой, и котораго я впредь буду называть также, былъ еще очень, очень молодъ: ему было 22 года, пушокъ такой-же свтлый, какъ волосы мальчика, на котораго онъ заглядлся въ церкви, покрывалъ его подбородокъ, и трудно даже было предположить, чтобы пушокъ этотъ когда-нибудь превратился въ щетину. Онъ былъ выше обыкновеннаго роста, сильно и пріятно сложенъ. (Въ сложеніи, какъ и въ лиц, есть неуловимыя, неопредлимыя черты красоты, которыя отталкиваютъ или привлекаютъ насъ.) Но, не смотря на этотъ ростъ, на нсколько горделивую походку и осанку (онъ высоко носилъ голову) и на выраженіе твердости или упрямства, которое замтно было въ его небольшихъ, но живыхъ и срыхъ глазахъ, только издалека и съ перваго взгляда его можно было принять за мужа; ясно было, что онъ еще почти ребенокъ, но милый ребенокъ. Это замтно было и по плоскости груди и по длин рукъ и по слишкомъ нжнымъ очертаніямъ около глазъ и по свтло-красному недавнему загару, покрывавшему его лицо, и по нжности кожи на ше, а въ особенности по неутвердившейся и совершенно дтской добродушной улыбк. Въ одежд его, какъ ни мало употребила времени для наблюденій Г-жа Михайлова, она замтила непростительное неряшество. Пальто въ пятнахъ, шейный платокъ, Богъ знаетъ, какъ повязанъ, на панталонахъ пятна: ясно, что запачкано дегтемъ и не отмыто. Сапоги съ заплатками. А руки-то? Красныя, загорлыя, безъ перчатокъ. И Г-жа Михайлова ршила, что въ молодомъ княз есть что-то очень, очень странное.

Сойдя съ паперти Николинька набожно перекрестился и, надвъ шляпу, собирался было отправиться домой, какъ въ толп выходящаго народа замтилъ маленькаго плотнаго краснорожаго мужичка въ синемъ кафтан. Это былъ дворникъ съ большой дороги, занимающійся лугами, скотиной, хлбомъ, отчасти и рощами, но преимущественно всякаго рода плутовствомъ, как-то: кормчествомъ [?], даваніемъ денегъ и хлба въ ростъ бднымъ мужичкамъ, кляузничествомъ и т. п. Когда можно, грубіянъ, когда нужно, маленькій, ничтожный человкъ, иногда пьяный и распутный, иног[да] притворно набожный и смирный, но всегда сколдырникъ и кляузникъ. — Дворникъ съ большой дороги всегда человкъ опытный въ житейскомъ дл и говорить мастеръ. Онъ отъ другихъ всегда получаетъ деньжонки, а платитъ деньги, онъ пріятель со всми сусдскими прикащиками, со всми мужичками зажиточными и съ Становымъ ладитъ, но бдный мужикъ — это природный врагъ его. Ужъ попадись онъ только ему въ передлъ. «Народъ оголтлый, необузданный, неотесанный». Онъ цлый вкъ или дома всыпаетъ и пересыпаетъ разный хлбъ у амбара, и, перетянувшись ремнемъ, разъзжаетъ верхомъ на гндой мохнатой лошади, которую купилъ у гуртовщиковъ, по разнымъ длишкамъ въ околотк. Часто лошадь эту можно видть безъ сдока, привязанной у крыльца домика съ вывской.

Прокутился-ли помщикъ, онъ скачетъ къ нему и торгуетъ 10,000-ный лсъ, а всхъ денегъ у него тысячи не наберется. Однако онъ за весь предлагаетъ 2,000; его гонятъ въ шею, онъ скачетъ къ купцамъ, уговариваетъ, чтобы цны не надбавляли, а онъ для нихъ купитъ, только-бъ ему за хлопоты магарычи были: онъ всемъ доволенъ, онъ человкъ ничтожный! и опять детъ къ помщику и опять; потомъ ужъ помщику до зарзу: купцы не дутъ, за нимъ присылаютъ, глядишь, а за 10,000-ный лсъ онъ 500 рубликовъ задатку даетъ, да по выручк 2,000 приплатитъ, и лсъ его.

Неурожай-ли случился, ему мужичокъ за осьмину четверть на другой годъ всыпаетъ. Другой за смяны ему годъ, почитай, цлый работаетъ. Онъ привыкъ по 2 гривны пудъ сна брать, да по рублю прозжимъ спускать, другой торговли онъ и не знаетъ. 10 процентовъ въ годъ получить онъ и пачкаться не станетъ, а торговля ему всякая открыта. — Платитъ мщанскія подати и за дтей солдатчины не боится, потому что въ разные города приписанъ, а въ гильдію записаться — онъ не дуракъ. Да и что? «Куда ему? — онъ человкъ ничтожный». Онъ любитъ чай, муку, въ которой вчно пачкается, лошадокъ, водку и донское пивалъ съ писаремъ, который ему кляузы пишетъ; очень любитъ трактиры и половыхъ, а когда говорятъ о двкахъ, то со смху помираетъ. Но грамот не знаетъ, только уметъ имя писать да «цифиры». Прозвище его Шкаликъ, но вс зовутъ его Алешка, исключая бдныхъ мужиковъ, которые, низко кланяясь, говорятъ ему «Алексй Тарасычь, батюшка».

Когда Ал[ешка] «прогоритъ» или «вылетитъ въ трубу» то это обстоятельство всегда возбуждаетъ истинную радость во всхъ его знакомыхъ, и тогда онъ, погибшій человкъ, или попадаетъ въ острогъ или спивается съ кругу. Къ несчастію Алешки, Липатки и Купріяшки изобилуютъ не въ одномъ N узд, а ихъ по всей Руси много найдется.

И досадно то, что они вс носятъ на себ самый чистый русскій характеръ, въ которомъ привыкъ видть много добраго и роднаго. Больно смотрть, какъ иностранные артисты, двки, магазинщики, художники за вещи, не имющія никакой положительной цнности, получаютъ черезъ руки нашихъ помщиковъ трудомъ и потомъ добытыя кровныя деньги русскаго народа, и, самодовольно посмиваясь, увозятъ ихъ за море, къ своимъ соотечественникамъ. Но, по крайней мр, тутъ можемъ мы обвинять европейское вліяніе, можемъ утшать себя мыслью, что люди эти спекулировали на счетъ нашихъ маленькихъ страстишекъ, въ особенности на счетъ подлйшей и обыкновеннйшей изъ нихъ — на счетъ тщеславія. Мы можемъ утшать себя мыслью, что, разрабатывая тщеславіе, они наказываютъ его. Но каково же видть Алешекъ и Купріяшекъ, успшно разрабатывающихъ незаслуженную нищету и невинную простоту народа, которыя одн причиною удачи ихъ спекуляцій. <Алешки и Купріяшки, не въ томъ, такъ въ другомъ вид всегда будутъ существовать, но разв не отъ помщиковъ зависитъ ограничить кругъ ихъ преступной дятельности?>

— Шкаликъ, поди-ка сюда, — сказалъ Николинька, подзывая его и отходя въ сторону. — Что жъ, братецъ? — наднь шапку — когда ты намренъ кончить дло съ Болхой? Наднь-же, я теб говорю, — я теб сказалъ, что, ежели ты до ныншняго дня съ нимъ не помиришься, я подамъ на тебя въ судъ, и ужъ не прогнвайся.

— Помилуйте, Васясо, я готовъ для вашей милости все прекратить и съ Болхой готовъ мировую исдлать и все, что вамъ будетъ угодно, только не обидно ли будетъ-съ, говорилъ Алешка, опять снимая шляпу.

— Ахъ, скука какая! Наднь, 20 разъ теб говорю, мн не въ шляп дло, а въ томъ, чтобы ты говорилъ толкомъ, а не болталъ всякій вздоръ; хочешь ты или нтъ кончить дло мировой? Ежели хочешь, ступай сейчасъ къ Болх и отдай ему по уговору 50 р.; ты вспомни, что ужъ вотъ 2-ая недля; ежели не хочешь, такъ скажи прямо, что не хочешь.

— Оно точно, Васясо, — отвчалъ Шкаликъ, надвая шляпу и мутно глядя черезъ плечо Князю, деньги отдать нечто, да больно обидно будетъ: наше сно разломали, наши веревки растащили, да чуть до смерти не убили, а вы съ меня же изволите деньги требовать, да судомъ изволите стращать. Сами изволите знать, мы за деньгами не постоимъ, да дло-то незаконное, а по судамъ, слава Богу, намъ не въ первой ходить, насъ и Матвй Иванычь знаютъ.

— Что?

— Впрочемъ на то есть воля Вашего Сіятельства, только насчетъ денежекъ-то извольте ужъ лучше оставить, — прибавилъ онъ, поглаживая бородку.

— Не понимаю! Такъ ты говоришь, что ты ни въ чемъ не виноватъ, что ты бабу не билъ?

— Никакъ нтъ-съ, — отвчалъ Шкаликъ, съ выраженіемъ совершеннаго равнодушія поднимая брови.

— И денегъ платить не хочешь?

— За что-жъ намъ платить? сами извольте посудить, Васясо, — отвчалъ онъ съ улыбкой, добродушно потряхивая головой.

— Ахъ, ка-кой — плутъ!!! — вскричалъ Князь, отвернувшись отъ него съ видомъ чрезвычайнаго изумленія и отвращенія. — Хорошо же негодяй! — прибавилъ онъ, вспыхнувъ и быстро подходя къ нему.

— Помилуйте, Васясо, — отвчалъ Шкаликъ, снимая шляпу и отступая, — мы люди маленькіе, темные.

Минутное волненіе изобразилось на лиц Шкалика при вид большихъ рукъ Николиньки, которыя, выскочивъ изъ кармановъ и сдлавъ грозный жестъ, энергически сложились за спиной. Казалось, руки эти напрашивались на другое употребленіе.

— Послушай, Шкаликъ, я совтую теб обдуматься, — продолжалъ онъ спокойне, но въ это время кто-то сзади довольно грубо толкнулъ его, прибавивъ: «позвольте». Онъ отодвинулся и, не перемняя суроваго выраженія лица, оглянулся. — Г-жа Михайлова, сопутствуемая своимъ супругомъ и выдлывая головой и глазами самыя, по ея мннію, завлекательныя маневры съ явнымъ намреніемъ обратить на себя чье-то вниманіе, вертлявой походочкой проходила къ экипажу.

— Совтую теб обдуматься, — продолжалъ Князь къ Шкалику тотчасъ же отвернувшись. — Ты самъ врно чувствуешь, что поступаешь безчестно и безсовстно. Помяни же мое слово, что, ежели не я, то Богъ жестоко накажетъ тебя за такіе гнусные дла. А тогда ужъ будетъ поздно. Лучше обдумайся.

— Извстно, Ваше Сіятельство, вс подъ Богомъ ходимъ, — съ глубокимъ вздохомъ отвчалъ Шкаликъ, но Князь, повернувъ за уголъ, уже шелъ по тропинк, ведущей въ Хабаровку. —

— Вс подъ Богомъ ходимъ, — повторилъ Шкаликъ, бросая лучезарную улыбку на окружавшихъ его слушателей.

— Замтилъ ты, Михаилъ Ивановичь, — говорила Г-жа Михайлова, усаживаясь въ новыя троечныя дрожечки на рессорахъ, — какое у него лицо непріятное. Что-то этакое злое ужасно. Ну, а ужъ ходитъ, нечего сказать, не по княжески.

— Да и слухи про него не такъ то хороши, — отвчалъ Михайло Ивановичь, глубокомысленно вглядываясь въ лоснящійся крупъ правой пристяжной. — Князь, такъ и держи себя княземъ, а это что?

На прошлой недл 5 хабаровскихъ бабъ ходили въ казенную заску за грибами. Набравъ по лукошк, часу въ 10-мъ он, возвращаясь домой черезъ шкаликовскую долину (онъ снималъ ее отъ казны), присли отдохнуть около стоговъ. По шкаликовской долин, занимающей продолговатое пространство въ нсколько десятинъ, между старымъ казеннымъ лсомъ, молодымъ березникомъ и хабаровскимъ озимымъ полемъ, течетъ чуть видная, чуть слышная рчка Сорочка. На одномъ изъ ея изгибовъ расли 3 развсистыя березы, а между березами стояли стога стараго сна и вмст съ ними кидали по утрамъ причудливую лиловую тнь черезъ рчку на мокрую отъ росы шкаликовскую траву. Тутъ-то полдничали и спали бабы. Тонкая сочная трава растетъ около рчки, но ближе къ темнымъ дубамъ, стоящимъ на опушк лса, она сначала превращается въ осоку и глухую зарость, а еще ближе къ лсу только кое-гд тонкими былинками пробивается сквозь сухія листья, жолуди, сучья, каряжникъ, которые сотни лтъ сбрасываетъ съ себя дремучій лсъ и кидаетъ на сырую землю. Лсъ идетъ въ гору и чмъ дальше, тмъ сурове; изрдка попадаются голые стволы осинъ, съ подсохшими снизу сучьями и круглой, высоко трепещущей, зеленой верхушкой; кое-гд скрипитъ отъ втра нагнувшаяся двойная береза надъ сырымъ оврагомъ, въ которомъ, придавивъ орховый и осиновый подростокъ, съ незапамятныхъ временъ, гніетъ покрытое мохомъ свалившееся дерево. Но когда смотришь съ долины, видны только зеленыя макушки высокихъ деревъ, все выше и выше, все сине и сине. И конца не видать. — Березникъ, лсокъ незавидный, нешто, нешто, слга, а то и оглобля не выйдетъ. — Трава тоже пустая, тонкая, рдкая, косой не захватишь по ней. Шкаликъ скотину пускаетъ. Зато⁶ мсто веселое. Въ то самое

время, какъ бабы отдыхали подъ стогами, Шкаликъ изъ города захалъ посмотрть свою долину и, объхавъ ее кругомъ, удостоврившись, что трава растетъ и побоевъ нтъ, подъхалъ къ стогамъ. Дальнйшія же обстоятельства могу передать только въ томъ вид, въ какомъ он дошли до меня.

Въ тотъ-же день Князю Нехлюдову доложили, что пріхалъ Шкаликъ и иметъ сообщить важное дло. —

Выйдя на крыльцо, Николинька нашелъ Шкалика въ самомъ странномъ положеніи. Лицо его было исцарапано, волосы, борода и усы растрепаны и слплены кровью, надъ правымъ глазомъ синеватая шишка и такая же на верхней губ. Одежда, сгорбленное положеніе и болзненное выраженіе глазъ и сильный запахъ водки свидтельствовали о необычайномъ его разстройств.

— Что съ тобой? — спросилъ Князь.

— Ваше Сіятельство, защитите.

— Что? что такое?

— Ваши мужички... жисть мою прекратили.

— Какъ жисть прекратили? Когда? гд?

— Только, вотъ, вотъ вырвался отъ злодевъ, спасибо объзчикъ меня спасъ отъ варваровъ, а то бы тамъ и лишиться бы мн смерти, Ваше Сіятельство.

— Гд это было и за что? Объяснись обстоятельно.

— На Савиной полян, Ваше Сіятельство. здилъ я въ городъ позавчера по своимъ надобностямъ, только нынче напился чайкю съ Митряшкой, ежели изволите знать, что на канав дворъ, онъ и говорить: «подемъ лучше, Алексй, вмст, я тебя на телг довезу, а лошадь сзади привяжь».

— Ну, — сказалъ Князь, усаживаясь на перила и продолжая слушать съ напряженнымъ вниманіемъ.

Какъ только Шкаликъ приступилъ къ изложенію своего несчастія, вс слды его слабости и разстройства постепенно изчезли, онъ выпрямился и говорилъ твердо. Онъ объяснилъ, какъ они съ Мит[ряшкой] зазжали на конную, какъ потомъ М[итряшка] убдительно приглашалъ его въ трактиръ, но какъ онъ, къ своему несчастію, не согласился на его предложенія. Потомъ слдовалъ разсказъ о томъ, какія выгоды можетъ приносить С[авина] поляна, и какія родятся на ней сна. Дале онъ передалъ, что чувствовалъ, какъ бы предчувствіе своего несчастія, но нелегкій затащилъ его захать на долину, на которой онъ и былъ изувченъ хабаровскими мужичками. О причинахъ же, доведшихъ его до этаго несчастнаго положенія, онъ умалчивалъ.

— Какіе-же были мужички на долин, и за что вы поссорились? — продолжалъ допрашивать Князь, замчая, что Шкаликъ такъ-же охотно умалчивалъ о сущности обстоятельства, какъ охотно распространялся о предшествующихъ тому случаяхъ съ нимъ, съ Митряшкой и съ другими его знакомыми.

— Игнашка Болхинъ былъ, Ваше Сіятельство.

— Ну что-же у васъ съ нимъ было?

— Ничего не было.

— Такъ за что же онъ тебя билъ?

— По ненависти, Ваше Сіятельство.

— Да неужели онъ такъ, безъ всякой причины, подошелъ и началъ, молча, бить тебя. Что-же онъ говорилъ?

— Ты, — говоритъ, — наши луга травишь, да ты хлбъ нашъ топчешь, да ты такой, да ты сякой, взялъ да и началъ катать. Ужъ они меня били, били.

— Кто же они?

— Тутъ и бабы, тутъ и двки, тутъ ужъ я и не помню.

— Зачмъ-же такъ бабы били?

— Богъ ихъ вдаетъ, — отвчалъ онъ, махая рукой, какъ будто желая прекратить этотъ непріятный для него разговоръ. — Сно мое пораскидано, стога разломаны...

— Зачмъ-же они сно разломали?

— По злоб, Ваше Сіятельство. Я еще сказалъ Афеньк Болхиной: «вы сно, бабочки, не ломайте», какъ она схватитъ жердь, — продолжалъ онъ, представляя ея жестъ и выраженіе лица, — а тутъ Игнатка съ поля какъ кинется... Истиранили, Ваше Сіятельство, на вкъ нечеловкомъ исдлали, — продолжалъ онъ, опять приводя свое лицо и фигуру въ положеніе прежняго разстройства. — 20 лтъ живу, такого со мной не бывало. Меня здсь вс знаютъ, я никому обиды не длалъ, ну ужъ и меня разсудите, Ваше Сіятельство, по Божьему, чмъ намъ кляузы имть...

— Странно, — говорилъ Князь, пожимая плечами, — такъ безъ причины бросились бить. Хорошо, я все дло нынче вечеромъ разузнаю, а ты прізжай завтра рано утромъ, и, ежели твоя правда, строго взъищу, будь покоенъ.

— Коли имъ острастки не дать, Ваше Сіятельство, они убить рады — это такой народъ.

— Будь покоенъ, прощай.

Князь воротился въ комнату. Несчастный Шкаликъ въ виду лакея насилу влзъ на лошадь, но выхавъ на большую дорогу, началъ выдлывать туловищемъ, плетью и головой престранныя эволюціи и вдругъ пустилъ лошадь во весь скокъ до самаго кабака.

Въ тотъ же день вечеромъ призванный Игнатка Болхинъ объяснилъ дло это совсмъ иначе. Онъ просилъ у Князя милости и защиты отъ Шкалика, который будто-бы, подъхавъ къ стогу, у котораго отдыхали бабы, почалъ ихъ безщадно бранить за расхищеніе какихъ-то веревокъ и сна. На слова ихъ что он ни его, ни сна не трогаютъ, онъ отвчалъ тмъ, что, схвативъ съ стога жердь, погнался за ними.

И бабы убжали, но Аенька Болхина была на снос, поэтому не могла уйдти, спотыкнулась, упала и была избита имъ такъ, что, едва-едва дотащившись домой, тотчасъ-же выкинула. Онъ-же (Игнатка), находясь на бугр, что за березникомъ (на который сваливалъ навозъ) услыхалъ крикъ и кинулся туда. Увидавъ, что хозяйка его ужъ хрипитъ, а Шкаликъ ее все таскаетъ, онъ отнялъ у него хозяйку и жердь. Онъ готовъ былъ идти къ присяг, что все это была истинная правда, и опирался при этомъ на свидтельство объздчика. Допрошенный объздчикъ изъ гвардейцовъ дйствительно подтвердилъ слова Игната, съ одобрительной улыбкой прибавилъ, что Игнатка-таки похолилъ Шкалика, и что Шкаликъ врно не сдлалъ бы такого, не будь онъ въ Бахус. Дло уяснилось.

Шкаликъ не являлся. Но когда посланный отъ Князя конторщикъ объявилъ ему, что Аенька выкинула, что Князь изволятъ крпко гнваться и общаются взыскать съ него по законамъ, — а они у насъ до всего сами доходятъ, — прибавилъ конторщикъ, — Шкаликъ трухнулъ. Ему смутно представились острогъ, кобыла, плети, и все это такъ непріятно подйствовало на него, что онъ похалъ къ Князю, молча упалъ ему въ ноги, и только посл неоднократныхъ требованій встать и объясниться, всхлипывая сказалъ: «виноватъ, Ваше Сіятельство, не погубите!» Трогательное выраженіе раскаянія Шкалика подйствовало на неопытнаго Князя.

— Я вижу, ты не злой человкъ, — сказалъ онъ, поднимая его за плечи. — Ежели ты искренно раскаиваешься, то Богъ проститъ тебя, мн же на тебя сердиться нечего; дло въ томъ, проститъ ли теб Болха и его жена, которымъ ты сдлалъ зло? Я позову къ себ Болху, поговорю съ нимъ. Можетъ быть все и уладится».

При этомъ юный Князь сказалъ еще нсколько благородныхъ, но не доступныхъ для Шкалика словъ о томъ, что прощать обиды лучшая и пріятнйшая добродтель, но что въ настоящемъ случа онъ не можетъ доставить себ этаго наслажденія, потому что обида нанесена не ему, а людямъ, ввереннымъ Богомъ его попеченію, что онъ можетъ только внушать имъ добро, но управлять чувствами этихъ людей онъ не можетъ. Шкаликъ на все изъявилъ совершенное согласіе. Игнатка былъ позванъ въ другую комнату, и юный Князь, очень довольный своей ролью посредника, сталъ внушать Игнатк, очень удивленному тмъ, что все дло еще не прекратилось таской, которую онъ далъ Шкалику, — чувства любви и примиренія.

— Потеря твоя ужъ невозвратима, — говорилъ Николинька, и, разумется, ничмъ нельзя заплатить за сына, котораго ты лишился, но такъ какъ этотъ человкъ искренно раскаивается и проситъ простить его, то не лучше-ли теб кончить съ нимъ мировой? Онъ, я увренъ, не откажется заплатить теб 50 р. съ тмъ только, чтобы ты оставилъ это дло и забылъ все прошлое. Такъ что-ли?

— Слушаю, Ваше Сіятельство!

— Нтъ, ты говори по своимъ чувствамъ, я тебя принуждать не намренъ. Какъ ты хочешь?

— На то воля Вашего Сіятельства.

Больше этого Князь ничего не могъ добиться отъ непонимающаго хорошенько, въ чемъ дло, Игната, но, принявъ и эти слова за согласіе, онъ съ радостнымъ чувствомъ перешелъ къ Шкалику. Шкаликъ опять на все былъ совершенно согласенъ. Князь, очень довольный приведеннымъ къ окончанію примиреніемъ, перешелъ опять къ Игнату и, слегка приготовивъ его, привелъ къ Шкалику въ переднюю, гд и заставилъ ихъ, къ обоюдному удивленію и къ своему большому удовольствію поцеловаться. Шкаликъ хладнокровно отеръ усы и, не взглядывая на Игната, простился, замтивъ, что съ нимъ денегъ только цлковый, а что онъ привезетъ остальныя завтра. «Вотъ, — думалъ Николинька, какъ легко сдлать доброе дло. Вмсто вражды, которая могла довести ихъ, Богъ знаетъ, до чего и лишить ихъ душевнаго спокойствія, они теперь искренно помирились.

Шкаликъ, не зазжая домой, отправился въ городъ, — прямо въ нижнюю слободу, и остановился у разваленнаго домика чинов[ницы] Кошановой. Исхудалая, болзненная и оборванная женщина въ чепц стояла въ углу сорнаго, вонючаго двора и мыла блье. 10-лтній мальчикъ въ одной рубашёнк, одномъ башмак съ ленточкой, но въ соломенномъ картузик сидлъ около нея и длалъ изъ грязи плотину на мыльномъ ручь, текшемъ изъ подъ корыта, 6-лтняя двочка въ чепчик съ засаленными, розовыми лентами лежала на живот посереди двора и надрывалась отъ крика и плача, но не обращала на себя ничьяго вниманія.

— Здраствуйте, Марья Григорьевна, — сказалъ Шкаликъ, възжая на дворъ и обращаясь къ женщин въ чепц, какъ бы вашего Василья Федорыча увидать?

— И, батюшка, Алексй Тарасычь, — отвчала женщина, счищая мыло съ своихъ костлявыхъ рукъ, — 4-ую недлю не вижу.

— Что такъ?

— Пьетъ! — грустно отвчала женщина.

Въ одномъ слов этомъ и голос, которымъ оно было сказано, заключалось выраженіе продолжительнаго и тяжелаго горя.

— Врите-ли, до чего дошли: ни хлба, ни дровъ, ни денегъ, ничего нтъ, такъ приходилось, что съ дтьми хоть съ сумой иди. Спасибо, добрые люди нашлись, дали работу, да и то мое здоровье какое? Куда мн стиркой заниматься? — продолжала женщина, какъ будто вспоминая лучшія времена. Вотъ только тмъ и кормлюсь: куплю въ день дв булочки, да и длю между ними, — прибавила она, какъ видно съ удовольствіемъ распространяясь о своемъ несчастіи и указывая на дтей. А печки мы, кажется, съ Пасхи не топили. Вотъ жизнь моя какая, и до чего онъ довелъ меня безчувственный, а кажется, могъ бы семью прокормить. Ума палата, кажется, по его уму министромъ только-бы быть, могъ бы въ свое удовольствіе жить и семейство... все водочка погубила. —

— A разв не знаешь, гд онъ? Мн дльце важное до него есть.

Описаніе нищеты подйствовало на Шкалика, должно быть, не такъ, какъ ожидала Марья Григорьевна; онъ презрительно посматривалъ на нее и, говорилъ ей уже не «вы», а «ты».

— Говорятъ, на съзжей сидитъ. Намедни, слышно, они у Настьки гуляли; такъ тамъ драка какая-то съ семинарскими случилась. Говорятъ, мой-то Василій едоровичъ въ сердцахъ одному палецъ откусили что-ли. Богъ ихъ знаютъ.

— Онъ теперь трезвый, я-чай?

Женщина помолчала немного, утерла глаза щиколками руки и ближе подошла къ лошади Шкалика.

— Алексй Тарасычь! вамъ врно его надо насчетъ бумагъ. Вы сами знаете — онъ вамъ ужъ писалъ, такъ, какъ онъ, никто не напишетъ. Ужъ онъ кажется самому Царю напишетъ. Сдлайте такую милость, Алексй Тарасычь, продолжала Марья Григорьевна, красня и кланяясь, — не давайте ему въ руки ничего за труды: все пропьетъ. — Сдлайте милость, мн отдайте. Видите мою нищету.

— Это ужъ тамъ ваше дло. Мое дло заплатить.

— Врите-ли, со вчерашняго утра у дтей куска хлба въ рот не было, хоть бы вы... — но тутъ голосъ Марьи Григорьевны задрожалъ, лицо ее покраснло, она быстро подошла къ корыту, и слезы покатились въ него градомъ.

— А пускаютъ ли къ нему? — спросилъ Шкаликъ, поворачивая лошадь.

Марья Григорьевна махнула рукой и, рыдая, принялась стирать какую-то салфетку.

Вс, кто только зналъ Василья Феодоровича, отзывались о немъ такъ: «О! умнйшій человкъ, и душа чудесная, только одно...»

Такое мнніе основывалось не на длахъ его, потому что никогда онъ ничего ни умнаго, ни добраго не сдлалъ, но единственно на утвердившемся мнніи о его ум, краснорчіи и на томъ, что онъ будто-бы служилъ въ Сенат. «Заслушаешься его рчей», говорили его знакомые и въ особенности т, которые обращались къ нему для сочиненія просьбъ, писемъ, докладныхъ записокъ и т. п. Въ сочиненіи такого рода бумагъ для безграмотныхъ людей и состояли съ незапамятныхъ временъ его средства къ существованію въ то короткое время года, въ которое онъ не пилъ запоемъ или, какъ, смягчая это выраженіе, говорили о немъ, — не бывалъ болнъ. —

Мы не беремся ршать вопроса, дйствительно ли существуетъ эта болзнь, къ которой особенно склоненъ извстный классъ русскаго народа, но скажемъ только одно: по нашему замчанію, главные симптомы этой болзни составляютъ безпечность, безчестный промыселъ, равнодушіе къ семейству и упадокъ религіозныхъ чувствъ, общій источникъ которыхъ есть полуобразованіе.

Хотя у[мнйшій] человкъ зналъ отчасти гражданскіе и уголовные законы, но въ бумагахъ, сочиняемыхъ имъ, ясность и основательность изложенія дла большей частью приносилась въ жертву риторическимъ цвтамъ, такъ что сквозь слова «высокодобродтельный, всемилостивйше снизойдти, одръ изнурительной медицинской болзни» и т. п., восклицательныя знаки и розмахи пера, смыслъ проглядывалъ очень, очень слабо. Это-то, кажется, и нравилось тмъ, которые обращались къ нему. Лицо его, украшенное взбитымъ полусдымъ хохломъ, выражало добродушіе и слабость; никакъ нельзя было предполагать, чтобы такой человкъ могъ откусить палецъ семинаристу.

У[мнйшій] человкъ небритый, испачканный, избитый и испитой, въ одной рубашк, лежалъ на кровати сторожа и не былъ пьянъ. Онъ внимательно выслушалъ разсказъ Шкалика о дл его съ Княземъ. Шкаликъ обращался съ Василіемъ едоровичемъ съ чрезвычайнымъ почтеніемъ. Узнавъ, что заболвшая отъ побоевъ баба была взята въ устроенную недавно Княземъ больницу и уже выздоровла, что отъ Князя никакого прошенія не поступало, а должно было поступить такого-то содержанія (Шкаликъ досталъ отъ конторщика черновое прошеніе), что свидтель былъ только одинъ, у[мнйшій] человкъ сказалъ, что никто, кром его, не можетъ устроить этаго дла, но что онъ, такъ и быть, берется за него, тмъ боле, что Шкалику выгодне, вмсто того, чтобы платить 50 р. какому-то (Рюрику)⁹ мужлану, заплатить ему хоть 15. «Такъ-то, братъ Алешка», — сказалъ онъ, приподнимаясь. — «Такъ точно», — отвчалъ Шкаликъ. Посл этаго умнйшій человкъ, не слушая обычныхъ лестныхъ словъ Шкалика насчетъ своего высокаго ума, впалъ въ задумчивость. Плодомъ этой задумчивости были дв бумаги слдующаго содержанія: 1) По титул: такого-то и туда прошенія, а о чемъ тому слдуютъ пункты. 1) Прозжая туда-то и туда-то, нашелъ на полян такой-то и такой-то сно мое расхищеннымъ (ночью должно было разломать два стога и увезти во дворъ); 2) похитителями были хабаровскіе крестьяне, въ чемъ я удостоврился, заставъ ихъ на мст преступленія. 3) Увидавъ, что гнусный и преступный замыселъ ихъ открыть, они возъимли намреніе лишить меня жизни, но всемилостивйшее Провидніе спасло меня незримымъ перстомъ своимъ и т. д.; 4) и потому прошу, дабы съ злоумышленными похитителями онаго сна, и грабителями поступлено было по законамъ. Къ подач надлежитъ туда-то, сочинялъ такой-то и т. д.

2-ая бумага — отзывъ на прошеніе, которое могъ подать Князь.

Въ числ похитителей сна, означенныхъ въ прошеніи моемъ, поданномъ тогда-то, преждевременно разршившаяся безжизненнымъ плодомъ женщина Аенья Болхина не находилась, а поэтому въ несчастіи, ее постигшемъ, я не могъ быть причиненъ. Но, какъ слышно, произошло то отъ побоевъ мужа ея, наказывавшаго ее за распутное поведеніе. Боясь же открыть свое преступленіе помщику своему, студенту, князю Нехлюдову, имвшему къ выше упомянутой Аеньи особенное пристрастіе (что видно изъ того, что она была тотчасъ же взята для пользования на барскій дворъ), вышеупомянутый крестьянинъ Болха ложно показалъ, что она находилась во время покражи моего сна и буйства, произведеннаго хабаровскими крестьянами такого-то числа на Савиной полян, и что я могъ быть причиною несвоевременнаго ея разршенія и т. д.

У[мнйшій] человкъ получилъ тотчасъ же общанные 15 р., изъ которыхъ только полтинникъ, и то съ бранью перешелъ въ руки притащившейся съ дтьми въ слезахъ Марьи Григорьевны, а на остальныя же умнйшій человкъ и министръ продолжалъ быть болнъ, т. е. пить запоемъ. Шкаликъ съ радостной улыбкой получилъ, въ замнъ 15 р., дв краснорчивыя, драгоцнныя бумаги. Эти-то бумаги находились уже въ его кармазинномъ карман, когда онъ посл обдни глубокомысленно говорилъ князю: «Вс подъ Богомъ ходимъ, Ваше Сіятельство».

Юный князь скорыми шагами шелъ къ дому. Прихожане съ любопытствомъ поглядывали на него, замчая отрывистые жесты, которые онъ длалъ, разсуждая самъ [съ] собой. Онъ былъ сильно возмущенъ. «Нтъ! — думалъ Николинька, — безстыдная ложь, отпирательство отъ своихъ словъ, вотъ что возмущаетъ меня. Я не понимаю, даже не могу понять, какъ можетъ этотъ человкъ посл всего, что онъ мн говорилъ, посл слёзъ, которыя казались искренними, такъ нагло отказываться отъ своихъ словъ и имть духу смотрть мн въ глаза! Нтъ, правду говорилъ Яковъ, онъ ршительно дурной человкъ, и его должно наказать. Я буду слабъ, ежели я этаго не сдлаю. — Но правъ ли я? Не виноватъ-ли я въ томъ, что онъ теперь отказывается? Зачмъ я требовалъ эти проклятыя деньги? Мн и тогда что-то говорило, что не годится въ такомъ дл вмшивать деньги! Такъ и вышло. Можетъ, онъ точно раскаявался, но я привелъ это хорошее чувство въ столкиовеніе съ деньгами, съ скупостью, и скупость взяла верхъ. Точно, 50 р. для Болхи значитъ много, и хотя не полное, но все-таки было вознагражденіе, а для него пожертвованіе 15 рублей было доказательствомъ его искренности. — Разумется, ежели-бы я теперь пересталъ требовать деньги, онъ охотно-бы помирился и опять поцловался-бы, — вспомнивъ эту, сдланную имъ смшную сцену между Шкаликомъ и Игнаткой, Князь вздрогнулъ и покраснлъ до ушей, — но что же бы это было за примиреніе? комедія. Довольно и разъ сдлать глупость. — Главное то, — продолжалъ Князь, нахмурившись и прибавляя шагу, — онъ меня одурачилъ. Я могу за это сердиться, могу желать отмстить ему, потомъ могу смяться надъ собой и своимъ сердцемъ, могу забывать и презирать его обиды. Все это будетъ очень любезно, — продолжалъ онъ иронически, — но какое я имю право забывать не свои обиды, а зло, несчастіе, которое онъ причинилъ людямъ, которыхъ я обязанъ покровительствовать, обязанъ, потому что они не имютъ средствъ сами защищаться. Ежели я оставлю дло это такъ, то что-же обезпечитъ не только собственность, но личность, семейство, — самыя священныя права моихъ крестьянъ? Они не могутъ защищать ихъ, поэтому обязанность эта лежитъ на мн. Я самъ не могу защитить ихъ, поэтому я долженъ искать защиты у правительства. Да, я не съ Шкаликомъ буду тягаться, а я буду отстаивать самыя священныя права своихъ подданныхъ. Тутъ нтъ ни меня, ни Шкалика, а тутъ есть справедливость, которой я долженъ и буду служить. Николинька въ первый разъ начиналъ тяжбу. Это тревожило его. Хотя онъ и былъ юристомъ въ Университет, но имлъ самое смутное и непріязненное понятіе о присутственныхъ мстахъ. Поэтому, чтобы ршиться имть съ ними дло, онъ долженъ былъ вызвать въ окружающихъ должное для него понятіе о долг. —

Подходя къ Хабаровк, Князь остановился, вынулъ изъ кармана записную книжку, которую всегда носилъ съ собой, и на одной изъ страницъ прочелъ нсколько крестьянскихъ съ отметками именъ.

«Иванъ Чурисъ — просилъ сошекъ», прочелъ онъ и, взойдя въ улицу, подошелъ къ воротамъ 2-ой избы съ права.

Жилище Ивана Чуриса составляли полусгнившій, подопрлый съ угловъ срубъ, похилившійся и вросшій въ землю такъ, что надъ самой навозной завалиной виднелось одно разбитое оконце — красное волоковое съ полуоторваннымъ ставнемъ и другое — волчье, заткнутое хлопкомъ; рубленные сени, съ грязнымъ порогомъ и низкой дверью, которые были ниже перваго сруба, и другой маленькой срубъ, еще древнее и еще ниже сеней; ворота и плетеная клеть. Все это было когда то покрыто подъ одну неровную крышу, теперь же только на застрехе густо нависла черная гніющая солома, на верху же мстами виденъ былъ ршетникъ и стропила. Передъ дворомъ былъ колодезъ съ развалившимся срубомъ, остаткомъ столба и колеса и съ грязной лужей, въ которой полоскались утки. Около колодца стояли дв старыя, старыя треснувшія и надломленныя ракиты, но все таки съ широкими блдно-зелеными втвями. Подъ одной изъ этихъ ракитъ, свидтельствовавшихъ о томъ, что кто[то] и когда-то заботился о украшеніи этаго мста, сидла 8-лтняя блокурая двчонка и заставляла ползать вокругъ себя другую 2-лтнюю двчонку. Дворной щенокъ, вилявшій хвостомъ около нихъ, увидавъ Князя, опрометью бросился подъ ворота и залился оттуда испуганнымъ дребезжащимъ лаемъ.

— Дома-ли Иванъ? спросилъ Николинька.

Старшая двочка остолбенела и начала все боле открывать глаза, меньшая раскрыла ротъ и сбиралась плакать. — Небольшая старушонка, притаившись въ сняхъ, повязанная блымъ платкомъ, изъ подъ котораго выбивались полусдые волосы, и въ изорванной клетчатой понев, низко подпоясанной старенькимъ, красноватымъ кушакомъ, выглядывала изъ за дверей.

Николинька подошелъ къ снямъ. «Дома, кормилецъ», проговорила жалкимъ голосомъ старушонка, низко кланяясь и какъ будто очень испугавшись. Николинька, поздоровавшись, прошелъ мимо прижавшейся въ сняхъ и подперевшейся ладонью бабы на дворъ. На двор бдно лежалъ клочьями старый почернвшій навозъ. На навоз валялся боровъ, сопрлая колода и вилы. Навсы вокругъ двора, подъ которыми кое-гд безпорядочно лежали кадушки [?], сани, телга, колесо, колоды, сохи, борона, сваленныя въ кучу негодныя колодки для ульевъ, были вовсе раскрыты, и одна сторона ихъ вовсе обрушилась, такъ что спереди переметы лежали уже не на углахъ, а на навоз. Иванъ Чурисъ топоромъ и обухомъ выламывалъ плетень, который придавила крыша. Иванъ Чурисъ былъ человкъ лтъ 50, ниже обыкновеннаго роста. Черты его загорлаго продолговатаго лица, окруженнаго темнорусою съ просдью бородою и такими-же густыми, густыми волосами были красивы и сухи. Его темно голубые, полузакрытые глаза выражали умъ и беззаботность. Выраженіе его рта рзко обозначавшагося, когда онъ говорилъ, изъ подъ длинныхъ рдкихъ усовъ незамтно сливающихся съ бородою, было столько-же добродушное, сколько и насмшливое. По грубости кожи глубокихъ морщинъ и рзко обозначеннымъ жиламъ на ше, лиц и рукахъ, неестественной сутуловатости, особенно поразительной при маленькомъ рост, кривому дугообразному положенію ногъ и большему разстоянію большаго пальца его руки отъ кисти, видно было, что вся жизнь его прошла въ работ — даже въ слишкомъ трудной работ.

Вся одежда его состояла изъ блыхъ полосатыхъ партокъ, съ синими заплатками на колняхъ и такой же рубахи безъ ластовиковъ съ дырьями на спин, показывающими здоровое блое тло. Рубаха низко подпоясывалась тесемкой съ висвшимъ на ней негоднымъ ключикомъ.

— Богъ помочь теб, Иванъ, — сказалъ Князь. Чурисенокъ (какъ называли его мужики), увидавъ Князя, сдлалъ энергическое усиліе, и плетень выпростался изъ подъ стропилъ; онъ воткнулъ топоръ въ колоду и, оправляя поясокъ, вышелъ изъ подъ навса.

— Съ праздникомъ, Ваше Сіятельство, — сказалъ онъ, низко кланяясь и встряхивая головой.

— Спасибо, любезный... вотъ пришелъ твое хозяйство провдать. Ты вдь сохъ просилъ у меня, такъ покажи ка на что он теб?

— Сошки?

— Да, сошки.

— Известно на что сохи, батюшка Ваше Сіятельство, все старо, все гнило, живаго бревна нту-ти. Хоть мало-мальски подперть, сами изволите видть — вотъ анадысь уголъ завалился, да еще помиловалъ Богъ, что скотины въ ту пору не было, да и все то ели ели виситъ, — говорилъ Чурисъ, презрительно осматриваясь. — Теперь и стропила-ти и откосы, и переметы, только тронь, глядишь, дерева дльнаго не выдетъ. А лсу гд нынче возьмешь?

— Такъ для чего-же ты просилъ у меня 5 сошекъ? — спросилъ Николинька съ изумленіемъ.

— Какже быть-то? старыя сохи подгнили, сарай обвалился, надо-же какъ нибудь извернуться...

— Да вдь ужъ сарай обвалился, такъ подпереть его нельзя, а ты самъ говоришь, что коли его тронуть, то и стропилы вс новыя надо. Такъ 5 сохъ теб не помогутъ.

— Какого рожна подпереть, когда онъ на земли лежитъ.

— Теб стало быть, нужно бревенъ, а не сошекъ, такъ и говорить надо было, — сказалъ Николинька строго.

— Вистимо нужно, да взять то гд ихъ возьмешь. Не все-же на барскій дворъ ходить! Коли нашему брату повадку дать, то за всякимъ добромъ на барскій дворъ кланяться, какіе мы крестьяне будемъ? А коли милость ваша на то будетъ насчетъ 2 дубовыхъ макушекъ, что на гумн лежатъ, говорилъ онъ, робко кланяясь и переминаясь, такъ тоже я, которыя подмню, которыя поуржу изъ стараго какъ-нибудь соорудаю. Дворъ-то зиму еще и простоитъ.

— Да и вдь ты самъ говоришь, что все пропащее: нынче этотъ уголъ обвалился, завтра тотъ и весь завалится. Какъ думаешь, можетъ простоять твой дворъ безъ починки года два, или завалится?

Чурисъ задумался и устремилъ внимательные взоры на крышу двора.

— Оно, може, и завалится, — сказалъ онъ вдругъ.

— Ну вотъ видишь ли! чмъ теб за каждой плахой на барскій дворъ ходить (ты самъ говоришь, что это негодится), лучше сдлать твой дворъ заново. Я теб помогу, потому что ты мужикъ старательный. Я теб лса дамъ, а ты осенью все это заново и сдлай; вотъ и будетъ славно.

— Много довольны вашей милостью, — отвчалъ, почесываясь Чурисъ. (Онъ не врилъ исполненію общанія Князя.)

— Мн хоть бревенъ 8 арш., да сошекъ, такъ я совсмъ справлюсь, а который негодный лсъ въ избу на подпорки, да на накатникъ пойдетъ.

— A разв у тебя изба плоха?

— Того и ждемъ съ бабой, что вотъ вотъ раздавитъ кого-нибудь. Намедни и то накатина съ потолка бабу убила.

— Какъ убила?

— Да такъ убила, Ваше Сіятельство, по спин какъ полыхнетъ, и такъ она до ночи, сердешная, за мертво лежала.

— Что-жъ прошло?

— Прошло-то прошло, да Богъ ее знаетъ, все хвораетъ.

— Чмъ ты больна? — спросилъ Князь у охавшей бабы, показавшейся въ дверяхъ.

— Все вотъ тутъ не пущаетъ меня, да и шабашъ, — отвчала баба, указывая на свою тощую грудь.

— Отчего-же ты больна, а не приходила сказаться въ больницу? можетъ быть теб и помогли.

— Повщали, кормилецъ, да недосугъ все. И на барщину, и дома, и ребятишки, все одна. Дло наше одинокое, — отвчала старушонка, жалостно потряхивая головой.

<Учрежденное Княземъ съ такой любовью и надеждою на несомннную пользу деревенское заведеніе для подаянія простыхъ медицинскихъ средствъ больнымъ крестьянамъ не могло принести пользы въ этомъ случа, котораго онъ не только не предполагалъ, но и даже понять не могъ хорошенько. Это озадачило его, онъ поспшилъ перемнить разговоръ>.

<Посмотримъ твою избу, сказалъ онъ, всходя въ нее. — На лво¹³ отъ низкой двери въ углу передъ лавкою на земляномъ неровномъ полу стоялъ кривой столъ; съ той же стороны были примостки около печи, надъ столомъ въ углу стояла деревянная черная, черная икона съ мднымъ внчикомъ, нсколько суздальскихъ картинокъ, истыканныхъ тараканами и покрытыхъ странными славянскими словами, были наклеены возл. Но эти безграмотныя картинки и тараканы не помшали часто возноситься изъ этаго мрачнаго угла чистымъ услышаннымъ молитвамъ.>¹⁴

<За столомъ была широкая лавка, покрытая рогожей и овчинами, около нея и подъ ней стояли свтецъ, кадушки, ушатъ, ведра, ухватъ. Противуположную сторону занимали почернвшая большая смрадная печь и полати.>

Неровныя темно срыя стны были увшаны разнымъ тряпьемъ и хламомъ и покрыты тараканами. Изба была такъ мала, что въ ней буквально трудно было поворотиться, и такъ крива, что ни одинъ уголъ не былъ прямъ. Въ середин потолка была большая щель и несмотря, что въ двухъ мстахъ были подпорки, потолокъ, казалось, не на шутку угрожалъ разрушеніемъ.

— Да, изба очень плоха, — сказалъ Князь, всматриваясь въ лицо Чурису, который потупившись, казалось, не хотлъ начинать говорить объ этомъ.

— Задавитъ насъ и ребятишекъ, задавитъ, — начала приговаривать баба, прислонившись къ стн подъ полатями и, казалось, собираясь плакать.

— Ты не говори, — строго сказалъ ей Чурисъ и продолжалъ, обращаясь къ Князю и пожимая плечами, — и ума не приложу, что длать, Ваше Сіятельство, и подпорки и подкладки клалъ; ничего нельзя исдлать. Какъ тутъ зиму зимовать? Коли еще подпорки поставить да новый накатникъ настлать, да переметъ перемнить, да покрыть хорошенько, такъ, може, какъ-нибудь и пробьемся зиму-то, только избу те всю подпорками загородишь, а прожить можно, а тронь, и такъ щепки живой не будетъ.

Николиньк было ужасно досадно, что Чурисъ не обратился прежде къ нему, тогда какъ онъ никогда не отказывалъ мужику и только того и добивался, чтобы вс прямо приходили къ нему за своими нуждами, — а довелъ себя до такого положенія; онъ очень золъ былъ за это на Чуриса, разсердился даже, пожалъ плечами и покраснлъ, но видъ нищеты и спокойная беззаботность, окружающая его, нетолько смягчили его гнвъ, но даже превратилъ его въ какое-то грустное, но доброе чувство.

— Ну, какже ты, Иванъ, прежде не сказалъ мн этого? — сказалъ онъ тономъ нжнаго упрека, садясь на лавку.

— Не посмлъ, Ваше Сіятельство, — отвчалъ Чурисъ, но онъ говорилъ это такъ смло и развязно, что трудно было врить ему.

— Наше дло мужицкое, какъ мы смемъ, да мы... —начала было всхлипывая баба.

— Не гуторь, — лаконически сказалъ Чурисъ, полуоборачиваясь къ жен.

— Въ этой изб теб жить нельзя, это вздоръ, — сказалъ Николинька, подумавъ нсколько, — а вотъ что мы сдлаемъ: видлъ ты каменныя герардовскія — эти съ пустыми стнами — избы, что я построилъ на Старой Деревн?

— Какъ не видать-съ, — отвчалъ Чурисъ насмшливо улыбаясь, — мы не мало диву дались, какъ ихъ клали — такія мудреныя. Еще ребята смялись, что не магазеи-ли будутъ отъ крысъ въ стны засыпать. Избы важныя — острогъ словно.

— Да, избы славныя, и прочныя, и просторныя, и сухія, и теплыя, и дв семьи въ каждой могутъ жить, и отъ пожара не такъ опасно.

— Не спорю, Ваше Сіятельство.

— Ну такъ вотъ, одна изба чистая сухая десятиаршинная съ снями и пустою клетью совсмъ ужъ готова, я теб ее и отдамъ, ты свою сломаешь, она на амбаръ пойдетъ, дворъ тоже перенесешь, вода тамъ славная, огороды я выржу теб изъ новины. — Земли твои во всхъ трехъ поляхъ тоже тамъ подъ бокомъ выржу. Что-жъ, разв это теб не нравится? — сказалъ Князь, замтивъ, что какъ только онъ заговорилъ о пересленіи, Чурисъ съ тупымъ выраженіемъ лица, опустивъ глаза въ землю, не двигался съ мста.

— Вотъ, Ваше Сіятельство, — отвчалъ онъ, не поднимая глазъ. Старушонка выдвинулась впередъ, какъ будто задтая за живое и желая сказать свое мнніе.

— Вотъ, Ваше Сіятельство, — сказалъ Чурисъ, а на Старой Деревн намъ жить не приходится.

— Отчего?

— Нтъ, Ваше Сіятельство, котъ насъ туды переслить, мы вамъ на вкъ мужиками не будемъ. Тамъ какое житье? Да тамъ и жить-то нельзя.

— Да отчего?

— Раззорнія, Ваше Сіятельство.

— Отчего?

— Какже тамъ жить? мсто не жилое, вода неизвстная, выгона нту-ти, коноплянники у насъ здсь искони навозныя, добрыя, а тамъ что? Да и что тамъ? голь! ни плетней, ни авиновъ, ни сараевъ, ни ничего нту-ти. — Раззоримся мы, Ваше Сіятельство, коли насъ туда погоните. Мсто новое, неизвстное, — повторялъ онъ, задумчиво покачивая головой.

Николинька, нелюбившій слпого повиновенія отъ своихъ крестьянъ, — но худо-ли, хорошо, — считавшій необходимымъ объяснять имъ причины своихъ распоряженій, — особенно, касающихся ихъ собственно, вступилъ съ Чурисомъ въ длинное объясненіе выгодъ пересленія въ вновь устроенный имъ хуторъ. Николинька говорилъ дльно, но Чурисъ длалъ иногда такія неожиданныя возраженія, что Князь приходилъ въ недоумніе. Такъ Чурисъ не предполагалъ возможности примежевать переселенному мужику земли около хутора, предвидя нескончаемыя распри по этому случаю между владльцами земель, онъ находилъ еще, что отрзывать около хутора особый выгонъ будетъ невыгодно и неудобно. Онъ сказалъ еще съ прикрытою добродушною простотою [?] насмшливостью, что по его мннію хорошо бы послить на хутор стариковъ дворовыхъ и Алешу дурачка, чтобъ они бы тамъ хлбъ караулили. «Вотъ бы важно-то было». Но главный аргументъ и который онъ повторялъ чаще другихъ, былъ тотъ, что «мсто нежилое, необнакновенное».

— Да что-жъ, что мсто нежилое, отвчалъ терпливо Николинька, вдь и здсь когда-то мсто было нежилое, а вотъ живутъ, и тамъ вотъ ты только первый послишься съ легкой руки.

— И, батюшка, Ваше Сіятельство, какъ можно сличить, съ живостью отвчалъ Чурисъ, какъ будто испугавшись, чтобы Князь не принялъ окончательнаго ршенія, это мсто съ тамошнимъ: здсь на міру мсто, мсто веселое, обычное и дорога, и прудъ теб блье что ли баб стирать — скотину ли поить и все наше заведенье мужицкое, тутъ и гумно, и огородишки, и ветлы вотъ, что мои родители садили здсь, и ддъ мой, и батька здсь Богу душу отдали, и мн только бы вкъ тутъ свой кончить, Ваше Сіятельство, больше ничего не прошу. Будетъ милость ваша избу поправить, много довольны вашей милостью, a нтъ, такъ и въ старенькой свой вкъ какъ-нибудь доживемъ. Заставьте вкъ Богу молить, — продолжалъ онъ съ чувствомъ и низко кланяясь, не сгоняйте меня съ гнзда нашего. Тутъ гнздо наше, Ваше Сіятельство.

Въ это время старушонка выскочила впередъ и въ слезахъ упала въ ноги совершенно сконфуженному Николиньк. — Не погуби, кормилецъ, ты нашъ отецъ, ты наша мать, куда намъ селиться, мы люди старые одинокіе, какъ Богъ, такъ и ты...

Николинька пришелъ въ сильнйшее волненіе: онъ вскочилъ съ лавки, морщился, краснлъ, не зналъ, куда дваться, и никакъ не могъ уговорить бабу перестать.

— Что ты! встань, пожалуйста. Коли не хотите, такъ не надо, я принуждать не стану, — говорилъ, разчувствовавшись Николинька, и безъ всякой причины махая руками.

Невыразимо грустное чувство овладло имъ, когда онъ слъ опять на лавку, и въ изб водворилось молчаніе, прерываемое только хныканьемъ бабы, удалившейся подъ полати и утиравшей слезы рукавомъ рубахи; онъ понялъ, что значитъ для этихъ людей разваливающаяся избенка, обваленный колодезь съ лужей, гніющія ветлы передъ кривымъ оконцемъ, клевушки и сарайчикъ. Онъ понялъ, что какое бы ни было ихъ гнздо, они не могутъ не любить его. Пускай вся жизнь ихъ прошла въ немъ въ тяжеломъ труд, гор и лишеніяхъ; но все-таки это было ихъ гнздо, въ немъ выражалась вся 50-лтняя трудная ихъ деятельность.

— Какже ты, Иванъ, не сказалъ при мір прошлое Воскресенье, что теб нужна изба, я теперь не знаю, какъ помочь теб. Я говорилъ вамъ всмъ тогда, что я посвятилъ свою жизнь для васъ, что я готовъ самъ лишить себя всего, лишь бы вы были довольны и счастливы. — Слова эти ясно доказывали неопытную молодость Николиньки. Онъ не зналъ, что общанія такого рода не прибавляютъ никакой цны ихъ исполненію, что, напротивъ, благодянія безъ приготовленій гораздо силъне дйствуютъ на душу тхъ, которые ихъ получаютъ; не зналъ, что слова эти запомнются и въ случа неисполненія ихъ, вселятъ недовріе въ его мужикахъ и въ немъ самомъ удвоятъ тяжелое чувство поздняго раскаянія. Онъ не зналъ и того, что такого рода изліянія не способны возбуждать доврія ни въ комъ и въ особенности въ русскомъ человк, любящемъ не слова, a дло и не охотник до выраженія чувствъ, хотя глубоко воспріимчивомъ. — Но простодушный Николинька не могъ не излить благородное чувство, преполнявшее его душу.

Чурисъ погнулъ голову на сторону и медленно моргая, съ принужденнымъ вниманіемъ, слушалъ Николиньку, какъ человка, котораго нельзя не слушать, хотя онъ и говоритъ вещи, совершенно до насъ не касающіяся и нисколько неинтересныя.

— Но вдь я не могу всмъ давать все, что отъ меня требуютъ. Ежели-бы я не отказывалъ всмъ, кто у меня проситъ лса, скоро у меня ничего не осталось, и я не могъ бы дать тому, кто истинно нуждается. Затмъ-то я и отдлилъ заказъ и опредлилъ его для исправленія крестьянскаго строенія. Лсъ этотъ теперь ужъ не мой, а вашъ — крестьянскій, и ужъ я имъ не могу распоряжаться, а распоряжается міръ, какъ знаетъ. Ты приходи нынче на сходку, я міру поговорю о твоей просьб, коли онъ присудитъ теб избу дать, такъ и хорошо, а у меня ужъ теперь лсу нтъ. Я отъ всей души желаю помочь, но дло уже не мое, a мірское.

— Много довольны вашей милостью, — отвчалъ смущенный Чурисъ, — коли на дворъ лску ублаготворите, такъ мы и такъ поправимся.

— Нтъ, ты приходи.

— Слушаю.

Николиньк видно хотлось еще спросить что-то, онъ не вставалъ и посл довольно непріятнаго для него молчанія, онъ робко спросилъ, заглядывая въ пустую нетопленную печь: — Что вы ужъ обдали?

Подъ усами Чуриса обозначилась нсколько насмшливая и вмст грустная улыбка, онъ не отвчалъ.

— Какой обдъ, кормилецъ? — тяжело вздыхая, проговорила баба: — хлбушка посндали, вотъ и обдъ нашъ. За сныткой нынче ходить неколи было, такъ и щецъ сварить не изъ чего, что кваску было тамъ — ребятамъ дала.

— Нынче постъ голодный, Ваше Сіятельство, — вмшался Чурисъ, — хлбъ, да лукъ, вотъ и пища наша мужицкая. Еще слава-ти Господи, хлбушка-то у меня, по милости Вашей, по сю пору хватило, а то сплошь и хлба-то нту, а луку нын взд недородъ, у Михаила Брюхина за пучокъ по грошу берутъ, а покупать нашему брату не откуда. Съ пасхи, почитай, что и въ Церкву не ходилъ: — свчку Микол не на что купить.

Николинька зналъ въ какой бдности живутъ крестьяне, но мысль эта была такъ невыносимо тяжела для него, что онъ противъ воли забывалъ истину и всякій разъ, когда ему напоминали ее, у него на сердц становилось еще грустне и тяжеле.

— Отчего вы такъ бдны? — сказалъ онъ, думая вслухъ.

— Да какъ-же намъ и быть, батюшка, какъ не бднымъ? Земля наша какая? вы сами изволите знать, глина, бугры, да и то, видно, прогнвали мы Бога, вотъ ужъ съ холеры, почитай, хлба не родитъ. Луговъ и угодьевъ опять меньше стало, которыя позаказали, которыя попридрали. Дло мое одинокое, старое..., гд и радъ-бы похлопоталъ — силъ моихъ нту. Старуха моя больная, что ни годъ, то двчонокъ рожаетъ. Вдь всхъ кормить надо. Вотъ одинъ маюсь, а 7 душъ дома. — Гршенъ Господу Богу, часто думаю себ: хоть-бы прибралъ ихъ Богъ поскоре, и мн бы легче было, да имъ то, сердечнымъ, лучше, чмъ здсь горе мыкать. — Вотъ моя подмога, вся тутъ, продолжалъ онъ, указывая на блоголоваго, шаршаваго мальчика лтъ семи, который съ огромнымъ животомъ въ это время робко подошелъ къ нему и, уставивъ изъ подлобья удивленные глаза на Николиньку, сморщился и изо всхъ силъ ковырялъ у себя въ носу. — Вотъ и подсобка, — продолжалъ звучнымъ голосомъ Чурисъ, проводя своей шаршавой рукой по лицу ребенка, — когда его дождешься; a мн ужъ работу не въ мочь. Старость-бы еще ничего, да грыжа меня одолла. Въ ненастье хоть крикомъ кричи; a вдь ужъ мн давно въ старики пора, вонъ Данилкинъ [?] Ермишка — вс моложе меня, а ужъ давно земли сложили. Ну мн сложить не на кого, вотъ бда моя, а кормиться надо, вотъ и бьюсь, Ваше Сіятельство.

— Какъ же быть, вдь міръ не согласится съ тебя земли сложить.

— Извстно дло, коли землей владать, то и барщину править надо, какъ-нибудь малаго дождусь, только будетъ милость ваша насчетъ училища его увольте, а то намедни Земской приходилъ, говорилъ Его Сіятельство гнваться изволятъ, что мальчишки нтъ. — Вдь какой у него разумъ, Ваше Сіятельство, онъ еще и ничего не смыслитъ.

— Нтъ, Иванъ, мальчикъ твой ужъ можетъ понимать, ему учиться пора. — Вдь я для твоего-же добра говорю, ты самъ посуди, какъ онъ у тебя подрастетъ, хозяиномъ станетъ, да будетъ граммоти знать и считать будетъ умть, и въ Церкви читать, вдь все у тебя дома съ Божьей помощью лучше пойдетъ, — договорилъ Николинька, стараясь выражаться какъ можно популярне.

— Не спорно, Ваше Сіятельство, да дома-то побыть некому: мы съ бабой на барщин, онъ хоть и маленекъ, а все подсобляетъ: и скотину загнать, лошадей напоить. Какой ни есть, а все мужикъ, — и онъ съ улыбкой опять провелъ рукою по его лицу.

— Все таки ты присылай его, когда ты самъ дома, и когда ему время, — слышишь.

— Слушаю, — неохотно отвчалъ Чурисъ.

— Да, я еще хотлъ сказать теб, — сказалъ Николинька, — отчего у тебя навозъ не довоженъ?

— Какой у меня навозъ? и возить нечего, 2-хъ кучь не будетъ. Скотина моя какая: кобыла, да коровенка, а телушка осенью изъ телятъ Ш[калику?] отдалъ вотъ и скотина моя.

— Отчего-жъ у тебя скотины мало, а ты осенью ей телку изъ телятъ отдалъ?

— Кормить нечмъ.

— Разв соломы не достанетъ теб на 2-хъ коровъ-то, вдь у другихъ достаетъ.

— У другихъ земли навозныя, а моя земля глина.

— Такъ вотъ ты и навозь, чтобы не было глины и чтобы было чмъ скотину кормить.

— Да и скотины-то нту. Какой будетъ навозъ. — Опять и то сказать, Ваше Сіятельство, не навозъ хлбъ родитъ, а все Богъ. Вотъ у меня лтось на прсномъ осьминник 6 копенъ стало, а съ навозной и крестца не собрали. Никто, какъ Богъ, — прибавилъ онъ со вздохомъ. — Да и скотина мн ко двору нейдетъ, вотъ лтось одна телка сдохла, другую продали, и за прошлый годъ важная корова пала. — Все мое несчастье.

— Ну, братецъ, чтобы ты не говорилъ, что у тебя скотины нтъ отъ того, что корму нтъ, а корму нтъ, оттого, что скотины нтъ, вотъ возьми себ 7 р. с., — сказалъ Николинька, доставая и разбирая скомканную кучку асигнацій изъ кармана шароваръ, и купи себ на мое счастье корову, а кормъ бери съ гумна, я прикажу. Смотри же, чтобы къ будущему Воскресенью у тебя была корова, я зайду.

Чурисъ такъ долго съ улыбочкой переминался, не подвигая руку за деньгами, что привелъ Николиньку въ краску и заставилъ протянутую руку Николиньки дрожать отъ напряженія и положить наконецъ деньги на столъ.

— Много довольны вашей милостью, — сказалъ Чурисъ съ улыбкой, жена-же его опять бросилась въ ноги, начала плакать и приговаривать, «вы наши отцы, вы наши матери кормилицы».

Не въ силахъ будучи укротить ее, Николинька вышелъ на улицу, а за нимъ вслдъ Чурисъ.

— Я радъ теб помогать, — сказалъ Николинька, останавливаясь у колодца и отвчая на благодарности Чуриса, — теб помогать можно, потому что я знаю, ты не лнишься. Будешь трудиться и я буду помогать, съ Божьей помощью и поправишься.

— Ужъ не то что поправиться, только бы не совсмъ раззориться, Ваше Сіятельство. Жили при бачк съ братьями то ни въ чемъ нужды не видали, а вотъ какъ помёръ онъ, да какъ разошлись, такъ все хуже, да хуже пошло. Все одиночество!

— Зачмъ же вы разошлись?

— Все изъ за бабъ вышло, Ваше Сіятельство. Тогда уже ддушки вашего не было, также какъ вы до всего самъ доходилъ. Славный порядокъ былъ, а то при немъ бы и думать не смли бы, запоролъ бы. Не любилъ покойникъ мужикамъ повадку давать. А нами посл вашего ддушки завдывалъ Алпатычъ — не тмъ будь помянутъ — человкъ былъ пьяный, неопстоятельный. Пришли къ нему просить разъ, другой, нтъ, мылъ, житья отъ бабъ, дозволь разойдтись, ну подралъ, подралъ, а наконецъ тому длу вышло, все-таки поставили бабы на своемъ — врозь стали жить. А ужъ одинокій мужикъ — извстно какой. Ну, да и порядковъ то никакихъ не было, орудовалъ нами Алпатычъ, какъ хотлъ. Чтобъ было у тебя все, а изъ чего нашему брату взять, этаго не спрашивалъ. — Тутъ подушные прибавили, столовый запасъ то-же сбирать больше стали, а земель меньше стало, и хлбъ рожать пересталъ. Ну, а какъ межовка прошла, да какъ онъ у насъ наши навозныя земли въ господскій клинъ отрзалъ, злодй, и поршилъ насъ совсмъ, хоть помирай. Батюшка вашъ, Царство Небесное, баринъ добрый былъ, да мы его и не видали, почитай, все въ Москв жилъ, ну, извстно и подводы туды чаще гонять стали. Другой разъ распутица, кормовъ нтъ, а вези. Нельзя-жъ безъ того. А съ опекой-то, — сказалъ онъ на распвъ, ухъ, много горя, много приняли мужички. Онъ махнулъ рукою и замолчалъ.

Ну, какъ теперь, Ваша Милость до своего лица всякаго мужичка допускаете, такъ и мы другіе стали, и прикащикъ-то другой человкъ сталъ. — Мы теперь знаемъ хоша, что у насъ баринъ есть, и ужъ какъ, и сказать нельзя, какъ мужички за это вашей милости благодарны.

Славный народъ и жалкій народъ, подумалъ Николинька, приподнялъ шляпу и пошелъ дальше.

Чурисъ былъ однимъ изъ тхъ мужиковъ, которыхъ Николинька называлъ консерваторами, и которые составляли главный камень преткновенія для всхъ предполагаемыхъ имъ улучшеній въ хозяйств и быт самихъ крестьянъ. Чурисъ с тхъ поръ, какъ отдлился отъ своего брата, сталъ бденъ. Онъ былъ работящій, смтливый, веселый и добрый мужикъ. Хотя немножко болтунъ. Первые года онъ старался поправиться, поднять свое хозяйство; но судьба преслдовала его: то коровенка, то лошадь падетъ, то жена двойняшку родитъ, то на хлбъ незародъ. Управляющій же, радя о барской и преимущественно своей польз, не переставалъ тянуть со всхъ мужиковъ все, что было можно вытянуть. При такихъ обстоятельствахъ безпрерывный трудъ и смтливость Чуриса не осуществляли его надеждъ: прикупить лошадку, другой станъ колесъ завести, землицы принанять, а только, только доставляли возможность буквально не замерзнуть и не умереть отъ голода ему и его семейству. Такъ прошло годъ, два и больше. Съ молодостью проходили тоже и надежды, которыя она породила (у нихъ тоже есть молодость и надежды). Наконецъ Чурисъ привыкъ къ мысли, что вся жизнь его должна пройти такъ, чтобы всевозможнымъ трудомъ добывать едва достаточныя средства къ существованію. Онъ почелъ такое состояніе нормальнымъ, необходимымъ. Странно сказать: онъ привыкъ къ нему и наконецъ полюбилъ свою привычку. — Такъ что ежели бы Чурису дали средства выйдти изъ бдности, въ которой онъ находился, онъ безсознательно не употребилъ бы ихъ, потому что слишкомъ привыкъ къ своему положенію. — Николинька испыталъ это. Вс пособія, которыя онъ давалъ такимъ консерваторамъ, ничего не помогали. И что-же было требовать отъ нихъ? Они продолжали проводить жизнь въ посильномъ труд, но заставить ихъ трудиться не такъ, какъ они трудились всю свою жизнь, было невозможно. — «Богъ послалъ, Богъ не зародилъ, Богу угодно» вотъ аргументы, противъ которыхъ ничего не могли сдлать вс убжденія и совты Николиньки о необходимости порядочнаго, заботливаго хозяйства. И то сказать: какое утшеніе оставалось бы у этихъ людей, ежели бы они не думали, что тяжелый крестъ, который они несутъ, посланъ имъ отъ Бога, и что во всемъ одна воля Его.

«Юхванка мудреный хочетъ лошадь продать», прочелъ Николинька въ записной книжечк и перешелъ черезъ улицу къ двору Юхванки-Мудренаго.

Юхванкина изба была тщательно покрыта соломой съ барскаго гумна и срублена изъ свжаго свтло-сраго осиноваго лса, тоже изъ барскаго заказа, съ двумя выкрашенными красными ставнями у оконъ и крылечкомъ, съ навсомъ, съ затйливыми перильцами, вырзанными изъ досокъ. Снцы и холодная изба были тоже исправны; но общій видъ довольства и достатка, который имла эта связь, нарушался нсколько пригороженной къ воротищамъ кисти съ недоплетенымъ заборомъ и раскрытымъ навсомъ, который виднлся изъ за нея. Въ то самое время, какъ Николинька подходилъ съ одной стороны къ крыльцу, — съ другой подходили дв женщины крестьянки, несшія ушатъ. Одна изъ нихъ была жена, другая — мать Юхванки. Первая была плотная, румяная баба, съ необыкновенно просторно развитой грудью, въ красномъ кумачевомъ платк, въ чистой рубах съ бусами на ше, шитой на ше и рукавахъ занавск, яркой панев и тяжелыхъ черныхъ смазанныхъ котахъ, надтыхъ на толсто намотанныя онучи. Конецъ водоноса не покачивался и плотно лежалъ на ея широкомъ и твердомъ плеч. Легкое напряженіе, замтное въ покраснвшемъ и обильно вспотвшемъ ея лиц, изгиб спины и мрномъ движеніи рукъ и ногъ еще боле выказывали ея силу и здоровье. Другой-же конецъ водоноса имлъ далеко не такую сильную и высокую опору. — Юхванкина мать была одна изъ тхъ старухъ, лта которыхъ невозможно опредлить, потому что он, кажется, дошли уже до послдняго предла разрушенія въ живомъ человк. — Корявый остовъ ея, на которомъ надта была черная изорванная рубаха и безцвтная панева, былъ буквально согнутъ дугою, такъ что водоносъ лежалъ скоре на спин, чмъ на плеч ея. Об руки ея съ искривленными пальцами, которыми она держалась за водоносъ, были какого-то темно-бураго цвта и, казалось, не могли уже разгибаться; понурая, мрно качавшаяся голова, обвязанная какимъ-то тряпьемъ, носила на себ самые тяжелые слды глубокой старости и нищеты. Изъ подъ узкаго лба, съ обихъ сторонъ котораго выбивались остатки желто-сдыхъ волосъ, изрытаго по всмъ направленіямъ глубокими морщинами, тускло смотрли въ землю красные глаза, лишенные рсницъ, длинный носъ казался еще больше и безобразне отъ страшно втянутыхъ щекъ и впалыхъ безцвтныхъ губъ. Одинъ огромный желтый зубъ выказывался изъ подъ верхней губы и сходился почти съ вострымъ подбородкомъ; подъ скулами и на горл висли какіе то мшки, шевелившіеся при каждомъ движеніи; дыханіе ея было громко и тяжело, но босыя, искривленныя ноги — хотя волочась, но мрно двигались одна за другою. —

Юхванка былъ не родной ея сынъ, а пасынокъ. 5 лтъ онъ остался сироткой съ братомъ своимъ Алешой дурачкомъ. Вдов оставили мужнину землю, и она одна своими трудами кормила сиротъ. Управляющій взялъ Юхванку къ себ, научилъ граммот, а потомъ отдалъ на миткалевую фабрику. Вдова осталась одна съ Алешой и, не переставая трудиться, довела хозяйство почти до цвтущаго положенія. Когда Юхванка уже сталъ на возраст, вдова взяла его, женила и передала ему землю и все свое имущество. «Примрная мачиха», сказали бы в нашемъ быту, а у крестьянъ иначе и не бываетъ. Этаго еще мало: когда Юхванка сталъ въ дом хозяинъ, мачиха поняла, что она ему въ тягость — не трудно было ей о томъ догадаться, потому что, что на сердц, то и на язык у простаго человка. Юхванка можетъ быть не разъ намекалъ ей объ этомъ. — Чтобы не сть даромъ хлбъ, мачиха не переставала трудиться по сил, по мочи. «Сноха женщина молодая — надо ее пожалть», говорила она себ и старалась исполнять всю трудную работу въ дом. Но сноха не жалла ее: часто посылала туда, сюда и даже выговаривала ей. — Старуха не думая о томъ, что все, что было въ двор: скотина, лошади, снасть — все было пріобртено ею, безропотно повиновалась и работала изъ послднихъ силъ — «какое примрное самоотверженіе», сказали бы въ нашемъ свт, а у крестьянъ иначе и не бываетъ. У нихъ человкъ цнится по польз, которую онъ приноситъ, и старый человкъ, зная, что онъ уже не зарабатываетъ своего пропитанія, старается тмъ больше, чмъ меньше у него остается силъ, чтобы хоть чмъ нибудь заплатить за хлбъ, который онъ стъ. Зато бездйствіе, желчность, болзни, скупость и эгоизмъ старости неизвстны имъ такъ же, какъ и низкій страхъ медленно приближающей[ся] смерти — порожденія роскоши и праздности. Тяжелая трудовая дорога ихъ ровна и спокойна, а cмерть есть только желанный конецъ ея, въ которомъ вра общаетъ блаженство и успокоеніе. Да, трудъ — великій двигатель человческой природы; онъ единственный источникъ земнаго счастія и добродтели.

Почти столкнувшись съ Княземъ, молодая баба бойко составила ушатъ, потупилась, поклонилась, потомъ блестящими глазами изъ подлобья взглянула на Князя и, стараясь рукавомъ вышитой рубахи скрыть легкую улыбку, быстро, постукивая котами, взошла на сходцы и скрылась въ сняхъ, какъ будто находя неприличнымъ оставаться съ Княземъ на улиц. Скромному герою моему очень не понравились и движенія эти и нарядъ молодой бабы, онъ строго посмотрлъ ей вслдъ, нахмурился и обратился къ старух, которая согнувъ еще боле свой и такъ лтами черезъ чуръ согнутый станъ, поклонилась и хотла сказать что-то, но, приложивъ руки ко рту, такъ закашлялась, что Николинька, не дождавшись ее, взошелъ въ избу. —

Юхванка, увидавъ Князя, бросился къ печи, какъ будто хотлъ спрятаться отъ него, поспшно сунулъ въ печурку какую-то вещь и съ улыбочкой провинившагося школьника остановился посередин избы. Юхванка былъ русый, курчавый парень лтъ 30, худощавый, стройный, съ молодой остренькой бородкой и довольно красивый, ежели бы не бгающіе каріе глазки, непріятно выглядывавшіе изъ подъ запухлыхъ векъ и недостатокъ 2-хъ переднихъ зубовъ весьма замтный, потому что губы были коротки и безпрестанно складывались въ улыбку. На немъ была праздничная, чистая рубаха, полосатые набойчатые портки и тяжелые сапоги съ сморщенными голенищами. Внутренній видъ избы былъ также бденъ, но не такъ мраченъ, какъ той, въ которую мы заглядывали. Дв вещи здсь останавливали вниманіе и какъ-то непріятно поражали зрніе: небольшой, погнутый самоваръ, стоящій на полк, и портретъ какого то архимандрита съ кривымъ носомъ и шестью пальцами въ черной рамк подъ остаткомъ стекла, около образовъ, изъ которыхъ одинъ былъ въ оклад.

Князь недружелюбно посмотрлъ и на самоваръ, и на архимандрита, и въ печурку, въ которой изъ-подъ какой то ветошки торчалъ конецъ трубки въ мдной оправ.

— Здраствуй, Епианъ, — сказалъ онъ, глядя ему въ глаза. Епианъ поклонился, пробормоталъ: «Здравія желаемъ, Ваше Сіятельство», особенно нжно выговаривая послднее слово, и глаза его мгновенно обгали всю фигуру Николиньки, избу, полъ и потолокъ, не останавливаясь ни на чемъ; потомъ онъ торопливо подошелъ къ полатямъ, стащилъ оттуда зипунъ и сталъ надвать его.

— Зачемъ ты одваешься? — сказалъ Князь, сядясь на лавку и слдя за нимъ глазами.

— Какже, помилуйте, Ваше Сіятельство, разв можно? Мы кажется можемъ понимать...

— Поди-ка сюда, — сказалъ Николинька, — замчая, что онъ ни на минуту не остается на мст и указывая на середину избы, — я зашелъ къ теб узнать, зачмъ теб нужно продать лошадь, и много-ли у тебя лошадей, и какую ты лошадь хочешь продать?

— Мы много довольны вашей ласкою, Ваше Сіятельство, что не побрезгали зайдти ко мн къ мужику, — отвчалъ Юхванка, бросая быстрые взгляды на архимандрита съ кривымъ носомъ, на печку, на сапоги Князя и на вс предметы, исключая лица Князя, — мы всегда за васъ Богу молимся...

— Зачмъ теб нужно лошадь продать? — сказалъ Князь, возвышая голосъ.

Юхванка вздрогнулъ, встряхнулъ волосами, взглядъ его опять обжалъ избу и, замтивъ кошку, которая спокойно мурлыкала на полатяхъ, онъ крикнулъ на нее: «Брысь, подлая», и торопливо оборотился къ Князю.

— Лошадь старая, Ваше Сіятельство, негодная... коли-бы животина добрая была, я бы продавать не сталъ...

— А сколько у тебя всхъ лошадей?

— 3 лошади, Ваше Сіятельство.

— А жеребятъ нтъ?

— Какъ можно, и жеребенокъ есть.

— Пойдемъ, покажи мн своихъ лошадей, он у тебя на двор?

— Такъ точно-съ, Ваше Сіятельство. Какъ мн приказано, такъ и сдлано, разв мы можемъ ослушаться. Мн приказалъ Яковъ Ильичь, чтобъ, мылъ, лошадей завтра въ поле не пущать, мы и не пущаемъ. Ужъ мы не смемъ ослушаться...

Покуда Николинька выходилъ въ двери, Юхванка вынулъ трубку изъ печурки и сунулъ ее на полати подъ полушубокъ. Худая сивая кобыленка перебирала старый навозъ подъ навсомъ, 2-хъ мсячный длинноногій жеребенокъ какого то неопредленнаго цвта съ голубоватыми ногами и мордой не отходилъ отъ ея тощаго, засореннаго рпьями желтоватаго хвоста. Посередин двора, зажмурившись и задумчиво опустивъ голову, стоялъ утробистый гндой меренокъ. —

— Такъ тутъ вс твои лошади?

— Никакъ нтъ-съ, вотъ еще кобылка, да вотъ жеребенокъ, — отвчалъ Юхванка, указывая подъ навсъ.

— Я вижу. Такъ какую-же ты хочешь продать?

— А вотъ евту-съ, — отвчалъ онъ, махая полой зипуна на задремавшаго меренка. Меренокъ открылъ глаза и лниво повернулся къ нему хвостомъ.

— Онъ не старъ на видъ и собой лошадка плотная, — сказалъ Князь, — поймай-ка его, да покажи мн зубы.

— Никакъ не можно поймать-съ одному, вся скотина гроша не стоитъ, а норовистая и зубомъ, и передомъ, — отвчалъ Юхванка, плутовски улыбаясь и пуская глаза въ разныя стороны.

— Что за вздоръ! поймай теб говорятъ!

Юхванка долго улыбался, переминался и только тогда, когда Николинька сказалъ: «Ну!» бросился подъ навсъ, принесъ оброть и сталъ гоняться за меренкомъ, пугая его и подходя сзади, а не спереди.

Николиньк надоло смотрть на это.

— Дай сюда оброть, — сказалъ онъ.

— Помилуйте, Ваше Сіятельство... не извольте...

— Дай сюда.

Юхванка подалъ. Николинька прямо подошелъ къ меренку съ головы и вдругъ ухватилъ его за уши и пригнулъ къ земл съ такой силой, что несчастный меренокъ, который былъ самая смирная мужицкая лошадка въ мір — зашатался и захриплъ. Замтивъ, что совершенно напрасно было употреблять такія усилія, Николиньк стало досадно, тмъ боле, что Юхванка не переставалъ улыбаться; онъ покраснлъ, выпустилъ уши бдной лошади, которая никакъ не понимала, чего отъ нее хотятъ, и безъ помощи оброти, преспокойно открылъ ей ротъ и посмотрлъ зубы. Клыки были цлы, чашки полныя; стало быть, лошадь молодая.

Юхванка въ это время нашелъ, что борона лежитъ не на мст, онъ поднялъ и поставилъ ее стоючи, прислонивъ къ плетню.

— Поди сюда, — крикнулъ Николинька. — Что эта лошадь старая?

— Помилуйте, Ваше Сіятельство, вдь такой смоляной зубъ бываетъ, а ужъ я...

— Молчать! Ты лгунъ и негодяй, потому что честный мужикъ не станетъ лгать, ему не зачмъ. Ну на чемъ ты выдешь пахать, когда продашь эту лошадь. Тебя нарочно посылаютъ на пшія работы, чтобы ты поправлялся лошадьми къ пахот, а ты послднюю хочешь продать, вдь другимъ обидно за тебя земляную работу работать, а главное зачмъ ты лжешь?

Юхванка во время этой нотаціи опустилъ глаза внизъ, но и тамъ они ни на секунду не оставались спокойными.

— Мы, Ваше Сіятельство, — отвчалъ онъ, — не хуже другихъ на работу выдемъ.

— Да на чемъ ты выдешь?

— Ужъ будьте покойны, Ваше Сіятельство, голышами не будемъ, — отвчалъ онъ, безъ всякой надобности нукая на мерена и отгоняя его. — Коли-бы не нужда, то сталъ-бы разв продавать.

— Зачмъ-же теб нужны деньги?

— Хлба нту-ти ничего, да и Болхи отдать долгъ надо.

— Какъ хлба нту? Отчего-же у другихъ, у семейныхъ еще сть, а у тебя у безсемейнаго нту? — Куда-жъ онъ двался?

— ли, Ваше Сіятельство, а теперь ни крохи нтъ, лошадь я къ осени передъ Богомъ куплю.

— Лошадь продавать и думать не смй.

— Что-жъ, Ваше Сіятельство, коли такъ, то какая-же наша жизнь будетъ, и хлба нту, и продать ничего не смй, — отвчалъ онъ, кинувъ бглый, но дерзкій взглядъ на лицо Князя.

— Не сдобровать теб, еоан, ежели ты не исправишься, — сказалъ Николинька медленно, — потому что такихъ мужиковъ, какъ ты, держать нельзя.

— На то воля ваша, — отвчалъ онъ спокойно, — коли я вамъ не заслужилъ. А кажется за мной никакихъ качествъ не замчено. Извстно, ужъ коли я вашему Сіятельству не полюбился! только не знаю за что?

— А вотъ за что: за то, что у тебя дворъ раскрытъ, сть нечего, навозъ не запаханъ, плетни поломаны, а ты сидишь дома, да трубочку покуриваешь.

— Помилуйте, Ваше Сіятельство, я и не знаю, какія он трубки то бываютъ.

— Вотъ ты опять лжешь.

— Какъ я смю лгать Ваше Сіятельство.

— Все это: трубки, самоваръ, сапоги, все это не бда, коли достатокъ есть, да и то нейдетъ, a бдному мужику, который послднюю лошадь продаетъ — это не годится. Опять сколько разъ я теб говорилъ, чтобы ты въ городъ не смлъ отлучаться безъ спросу; а ты опять въ Четвергъ здилъ барана продавать и съ фабричными по кабакамъ шляться. Вдь я про тебя все знаю, не хуже твоихъ сосдей. Теб старуха полный дворъ отдала и скотины, и лошадей, всего было довольно, а ты его раззорилъ, такъ что теб 3-хъ душъ кормить нечмъ, да еще и ее почитать не хочешь. И баба твоя тоже, чмъ бы работать, когда у васъ хлба нтъ, только знаетъ, что въ платки, да въ коты наряжается. Ты мужъ, ты за ней смотрть долженъ. Ежели ты мужикомъ хорошимъ хочешь быть, такъ ты свою фабричную жизнь, и трубочки, и самоварчики оставь, да занимайся землей и хозяйствомъ, а не тмъ, чтобы съ объздчиками казенный лсъ воровать, да по кабакамъ зипуны закладывать. Коли теб въ чемъ нужда, то приди ко мн, попроси прямо, что нужно и зачмъ а не лги, тогда я теб не откажу ни въ чемъ, что только могу сдлать.

— Помилуйте, Ваше Сіятельство, мы кажется можемъ понимать, — отвчалъ онъ, улыбаясь, какъ будто вполн понималъ всю прелесть шутки Князя.

Николинька понялъ, какъ мало дйствительны могутъ быть его увщанія и угрозы противъ порока, воспитаннаго невжествомъ и поддерживаемаго нищетой, съ тяжелымъ чувствомъ унынія вышелъ на улицу. На порог сидла старуха и плакала.

— Вотъ вамъ на хлбъ, — прокричалъ Николинька на ухо, кладя въ руку депозитку въ 3 р., только сама покупай, а не давай Юхванк, а то онъ пропьетъ.

Старуха собралась благодарить, голова ее закачалась быстре, но Николинька уже прошелъ дальше.

«Давыдка Козелъ просилъ хлба и кольевъ», значилось въ книжечк посл Юхванки. —

«Какъ опять къ мужику?» скажетъ читатель. Да, опять къ мужику, преспокойно отвтитъ авторъ и прибавитъ: Читатель! Ежели вамъ скучны путешествія моего героя, не перевертывайте страницъ: интересне ничего не будетъ, а бросьте книгу. И вамъ будетъ не скучно, и мн будетъ пріятно. О васъ, читательница, я и не говорю. Не можетъ быть, чтобы вы дочли до этихъ поръ. Но ежели это случилось, то пожалуйста бросьте книгу, тутъ ничего нтъ для васъ <интереснаго> ни Графа богача соблазнителя въ заграничномъ плать, ни маркиза изъ-за границы, ни Княгини съ кораловыми губами, ни даже чувствительнаго чиновника; о любви нтъ, да кажется и не будетъ ни слова, все мужики, мужики, какіе то сошки, мерена[?], сальныя исторіи о томъ, какъ баба выкинула, какъ мужики живутъ и дерутся. — Ршительно нтъ тутъ ничего достойнаго вашего высокаго образованія и тонкихъ чувствъ. Вамъ, я думаю, надоло слушать, какъ супругъ или папенька вашъ возится съ мужиками; а можетъ быть даже вы никогда и не думали о нихъ; притомъ ихъ такъ много ⁹/₁₀ нашего народонаселенія, такъ чтоже это за рдкость: что же для васъ можетъ быть пріятнаго читать такую книгу, въ которой больше ничего нтъ, какъ мужики, мужики и мужики. — А можетъ быть въ васъ больше сердца, чмъ высокаго образованія и тонкихъ чувствъ, тогда читайте, милая добрая читательница, и примите дань моего искренняго къ вамъ удивленья и уваженья. Итакъ, я смло веду васъ вмст съ Николинькой къ Давыдк Блому, избранные читатели, хотя изба его далеко на краю околицы. Но кто этотъ небольшой человкъ съ двумя крошечными, но густыми черными клочками усовъ подъ самымъ носомъ (по мод) съ большимъ брюхомъ, съ тяжелой палкой въ рук, въ клеенчатой глянцовитой фуражк, въ длиннополомъ оливковомъ сертук, изъ кармана котораго торчитъ фуляръ, въ часахъ съ цпочкой и въ голубыхъ узкихъ панталонахъ со стрипками? Онъ медленно величественной походкой идетъ намъ на встрчу и не отвчаетъ на поклоны крестьянъ, которые издали набожно кланяются ему. Ужъ не старый-ли это Князь? Онъ больше похожъ на Князя, чмъ нашъ худощавый Николинька, который вчно торопится и ходитъ не слишкомъ чисто. Такъ по крайней мр думаютъ Хабаровскiе мужички и дворовые при вид часовъ, платковъ, торчащихъ изъ кармана, и пуза, которое отростилъ себ Яковъ Ильичь — прикащикъ. Завидвъ Николиньку, который остановился, чтобы подождать прикащика, Яков Ильичь сбросилъ съ себя величіе, какъ негодящійся при такихъ обстоятельствахъ предметъ, и скорыми шагами, спрятавъ платки въ глубину кармана, тяжело дыша отъ необычайной толщины, подошелъ къ Князю и снялъ блестящую фуражку.

— Наднь Яковъ.

Яковъ надлъ.

— Гд изволили быть, Ваше Сіятельство?

— Былъ у Юхванки. Скажи пожалуйста, что намъ съ нимъ длать?

— А что, Ваше Сіятельство?

Князь разсказалъ ему бдность, въ которую вводитъ себя Юхванка и его нерадніе къ хозяйству, «какъ будто онъ хочетъ отъ рукъ отбиться», прибавилъ онъ.

— Не знаю, Ваше Сіятельство, какъ это онъ такъ вамъ не показался: онъ мужикъ умный, грамотный, при сбор подушныхъ онъ всегда ходить и ничего, честный, кажется, мужикъ, и старостой при моемъ ужъ управленіи 3 года ходилъ, тоже ничмъ не замченъ. Въ третьемъ год опекуну угодно было его ссадить, такъ онъ и на тягл исправенъ былъ. Нешто хмлемъ позашибаетъ, зато аккуратный мужикъ, учтивый, и самоварчикъ у него есть. Становой ли, землемръ, кто бывало задетъ, или офицера поставятъ: все бывало къ нему. Обходительный мужикъ! —

— То-то и бда, — отвчалъ Николинька съ сердцемъ, что онъ никогда мужикомъ работникомъ не былъ, а только вотъ сборщикомъ ходить, фабричничать, старостой мошенничать, трубочки, да грамотки, да самоварчики. Онъ и хочетъ, кажется, чтобы я его съ земли снялъ, да на оброкъ пустилъ. Только я этаго не сдлаю, за что другіе за него работать будутъ? Мать его кормила, выростила, пусть и онъ ее кормитъ. Отпустить его несправедливо, а и длать что съ нимъ, не знаю.

— Вотъ вы съ опекунами, — продолжалъ онъ горячо, — Яковъ Ильичъ снялъ фуражку. — Вмсто того, чтобы этакихъ негодяевъ изъ вотчины вонъ, въ солдаты отдавать — изъ лучшихъ семей брали и хорошихъ мужиковъ раззоряли.

— Да вдь не годится, — тихо отвчалъ Яковъ Ильичъ, — разв не изволили замтить, у него зубъ переднихъ нтъ?

— Врно нарочно выбилъ?

— Богъ его знаетъ, ужъ онъ давно такъ.

— Счастіе, что такихъ негодяевъ мало, а то что бы съ ними длать? — сказалъ Николинька.

— Надо постращать, коли онъ такъ себ попустилъ, — сказалъ, поддлываясь Яковъ Ильичъ.

— И то сходи-ка къ нему, да постращай его, а то я не умю, да мн и противно съ нимъ возиться.

— Слушаю-съ, — сказалъ Яковъ Ильичъ, приподнимая фуражку, — сколько прикажете дать?

— Чего сколько? — спросилъ съ изумленіемъ Николинька.

— Постращать, т. е. сколько розогъ прикажете дать?

— Ахъ, братецъ, сколько же разъ нужно теб говорить, что я не хочу и не нахожу нужнымъ наказывать телсно. Постращать значитъ словами, а не розгами. <Сказать ему, что, ежели онъ не исправится, то его накажутъ, а не бить.>

— По нашему, по деревенскому, не такъ-съ...

— Какой ты несносный человкъ, Яковъ!

— Слушаю-съ, я поговорю, а вы домой изволите?

— Нтъ, къ Давыдк Б[лому].

— Вотъ тоже лядъ-то. Ужъ эта вся порода Козловъ такая; чего-чего съ нимъ не длалъ, ништо не беретъ. Вчера по полю крестьянскому прохалъ, у него и гречиха не посяна. Что прикажете длать съ такімъ народомъ. Хоть бы старикъ-то сына училъ, а то такой-же и себ, и на барщин только черезъ пень колоду валитъ. Въ прошломъ год передъ вашимъ пріздомъ земли вовсе не пахалъ; ужъ я его при сходк дралъ, дралъ.

— Кого? неужели старика?

— Да-съ, такъ врите-ли, хоть бы те что, встряхнулся, пошелъ и то осьминника не допахалъ, и вдь мужикъ смирный и не куритъ.

— Какъ не куритъ?

— Не пьетъ. Эта вся ужъ порода такая, вотъ Митрюшка тоже ихней семьи, такая жъ лядъ проклятый.

— Ну, ступай, сказалъ Князь и пошелъ къ Давыдк Блому.

Давыдкина изба криво и одиноко стоитъ на краю деревни, выстроенной въ линію. Около нея нтъ ни двора, ни авина, ни амбара. Только какіе то грязные клевушки для скотины лпятся около съ одной стороны, съ другой кучею наваленъ лсъ, и высокій, зеленый бурьянъ растетъ на томъ мст, гд когда-то былъ дворъ.

Никого не было около избы кром свиньи, которая лежала у порога; Николинька постучался въ разбитое окно, никто не отзывался, онъ подошелъ къ снямъ и крикнулъ: «хозяева», — тоже самое; потомъ прошелъ сни, заглянулъ въ клевушки и вошелъ въ отворенную избу; тощій, старый птухъ и дв курицы, забравшіяся на столъ и лавку въ тщетной надежд найти какія-нибудь крохи, съ кудахтаньемъ, распустивъ крылья, забились по стнамъ, какъ будто ихъ хотли рзать. 6-аршинную избенку всю занимала съ разломанной трубой печь, ткацкій станъ, который не былъ вынесенъ, потому что некуда было его поставить, почернвшій столъ и грязная лужа около порога, образовавшаяся во время дождя въ прошлую недлю отъ течи въ потолк и крыш. Полатей не было. Трудно было подумать, чтобы мсто это было жилое, такой ршительный видъ запустнія и безпорядка носила на себ, какъ наружность, такъ и внутренность избы; однако тутъ жилъ Давыдка Козелъ и даже въ настоящую минуту, несмотря на жаръ Іюньскаго дня, увернувшись съ головой въ полушубокъ, крпко спалъ, забившись въ уголъ печи. Даже испуганная курица, вскочившая на печь и бгавшая по спин его, нисколько не мшала ему. —

Николинька хотлъ уже выйдти, но сонный, влажный вздохъ изобличилъ хозяина.

— Ей! кто тутъ! — крикнулъ онъ.

Съ печки послышался другой протяжный вздохъ.

— Кто тамъ? поди сюда.

Еще вздохъ, мычанье, звокъ.

— Ну, что-жъ ты?

На печи медленно зашевелилось, наконецъ спустилась одна нога въ лапт, потомъ другая, и показалась вся толстая фигура Давыдки Благо, сидвшаго на печи и протиравшаго глаза. — Медленно нагнувъ голову, онъ, звая, взглянулъ въ избу, и увидавъ Князя, сталъ поворачиваться скоре, чмъ прежде, но все еще такъ лниво, что Николиньк тотчасъ вспомнился зврь Ай, про котораго онъ читалъ въ дтской натуральной исторіи. — Давыдка Блый былъ дйствительно блый; и волоса, и тло, и лицо его: все было чрезвычайно бло. Онъ былъ высокъ ростомъ и очень толстъ, толстъ, какъ бываютъ мужики, — т. е. не животомъ, a тломъ, — но толщина его была какая-то мягкая, нездоровая. Довольно красивое лицо его съ свтлоголубыми спокойными глазами и съ широкой окладистой бородой носило на себ особенный отпечатокъ болзненности: на немъ не было замтно ни загара, ни румянца, оно все было какого-то блдно-желтоватаго цвта съ лиловымъ оттнкомъ, какъ будто заплыло жиромъ или распухло. Руки его были пухлы, желты и сверхъ того покрыты тонкими блыми волосами. — Онъ такъ разоспался, что никакъ не могъ совсмъ открыть глазъ, стоять не пошатываясь и остановить звоту.

— Ну, какъ же теб не совстно, — началъ Николинька, — середь благо дня спать, когда у тебя дворъ разгороженъ, когда у тебя хлба нтъ... и т. д.

Какъ только Давыдка протрезвился и сталъ понимать въ чемъ дло, онъ сложилъ руки подъ животомъ, опустилъ голову, склонивъ ее немного на бокъ и сдлалъ самую жалкую и терпливую мину. Выраженіе его лица можно передать такъ: «знаю! ужъ мн не первый разъ это слышать. Ну, бейте-же, коли хотите. Я снесу». Онъ, казалось, желалъ, чтобы Николинька пересталъ говорить, a поскоре избилъ бы его и оставилъ въ поко. — Замчая, что Давыдка, привыкшій къ однимъ побоямъ и брани, не понимаетъ, къ чему клонятся его убжденія и совты, Николинька разными вопросами старался вывести его изъ апатическаго молчанія.

— Для чего же ты просилъ у меня лсу, когда онъ у тебя вотъ ужъ скоро мсяцъ цлый и самое свободное время, какъ лежитъ? а?

Давыдка моргалъ глазами и молчалъ.

— Ну, отвчай-же.

Давыдка промычалъ что-то.

— Вдь надо работать, братецъ: безъ работы что-же будетъ? вотъ теперь у тебя хлба ужъ нтъ, а все это отчего? оттого, что у тебя земля дурно вспахана, да не передвоена, да не во время засяна — все отъ лни. — И вотъ ты просишь у меня хлба, ну положимъ, я теб дамъ; потому что нельзя теб съ голоду умирать; да вдь этакъ длать не годится. Чей хлбъ я теб дамъ, какъ ты думаешь? а?

— Господскій? — пробормоталъ Давыдка, робко и вопросительно поднимая глаза.

— A господскій то откуда? разсуди-ка самъ, кто подъ него вспахалъ, заскородилъ, кто его посялъ, убралъ? Мужички? такъ? Такъ вотъ видишь-ли, ужъ ежели раздавать хлбъ господскій мужичкамъ, такъ надо раздавать тмъ больше, которые больше за нимъ работали, а ты меньше всхъ — на тебя и на барщин жалуются — меньше всхъ работалъ, — а больше всхъ господскаго хлба просишь. За что-же теб давать? а другимъ нтъ? Вдь коли-бы вс какъ ты на боку лежали, такъ мы давно съ голоду бы померли. — Надо, братецъ, трудиться; а это дурно, слышишь, Давыдъ?

— Слушаю-съ, медленно пропустилъ онъ сквозь зубы.

Въ это время мимо окна мелькнула голова крестьянской женщины, несшей полотна на коромысл, и черезъ минуту въ избу вошла Давыдкина мать, высокая женщина лтъ 50, но довольно еще свжая и живая. — Загорлое, изрытое рябинами и морщинами лицо ея было далеко не красиво, но вздернутый носъ, сжатыя тонкія губы и быстрые, черные глаза, выражали энергію и умъ. — Угловатость плечь, плоскость груди, сухость рукъ и развитіе мышцъ на черныхъ босыхъ ногахъ ея свидтельствовали о томъ, что она уже давно перестала быть женщиной, стала работникомъ. Она бойко вошла въ избу, притворила дверь, обдернула поневу и сердито взглянула на сына. Князь что-то хотлъ сказать ей, но она отвернулась отъ него и начала креститься на почернвшую икону, выглядывавшую изъ за стана. Окончивъ это дло, она оправила сроватый платокъ, которымъ небрежно была повязана ея голова и низко поклонилась Князю.

— Съ праздникомъ Христовымъ, Ваше Сіятельство, — сказала она, — спаси тебя Богъ, отецъ ты нашъ.

Увидавъ мать, Давыдка замтно испугался, согнулся еще более всмъ тломъ и еще ниже опустилъ голову.

— Спасибо, Арина, — отвчалъ Князь, — вотъ я сейчасъ съ твоимъ сыномъ говорилъ объ хозяйств объ вашемъ... Надо...

Арина или какъ ее прозвали мужики еще въ двкахъ — Аришка-бурлакъ, подперла подбородокъ кулакомъ правой руки, которая въ свою очередь опиралась на ладонь лвой и, не дослушавъ Князя, начала говорить такъ рзко и звонко, что вся хата наполнилась звуками ея голоса, что ушамъ становилось тяжело ее слушать и со двора могло показаться, что въ хат горячо спорятъ безчисленное множество бабьихъ голосовъ.

— Чего, отецъ ты мой, чего съ нимъ говорить, вдь онъ и говорить то не можетъ, какъ человкъ. Вотъ онъ стоитъ, олухъ, — продолжала она, презрительно указывая головой на жалкую и смшную фигуру Давыдки. — Какое мое хозяйство? батюшка, Ваше Сіятельство, мы — голь, хуже насъ во всей слобод у тебя нту: ни себ, ни на барщину — срамъ, а все онъ насъ довелъ. Родили, кормили, поили, не чаяли дождаться парня. Вотъ и дождались, хлбъ лопаетъ, а работы отъ него, какъ отъ прлой вонъ той колоды, только знаетъ на печи лежитъ, либо вотъ стоитъ, башку свою дурацкую скребетъ, — сказала она, передразнивая его. — Хоть бы ты его, отецъ, постращалъ что-ли, ужъ я сама прошу, накажи ты его, ради Господа Бога, въ солдаты ли: одинъ конецъ. Мочи моей съ нимъ не стало.

— Ну, какъ теб не гршно, Давыдка, доводить до этаго свою мать, — сказалъ Князь, обращаясь къ нему.

Давыдка не двигался.

— Вдь добро-бы мужикъ хворый былъ, а то вдь только смотрть на него, вдь словно боровъ съ мельницы, раздулся. Есть, кажись, чему-бы и работать — гладухъ какой! Нтъ, вотъ пропадаетъ на печи лодыремъ, возьмется за что, такъ глядть мерзко: коли поднимется, коли передвинется, коли что, — говорила она, растягивая слова и переваливаясь съ боку на бокъ. — Вдь вотъ нынче старикъ самъ за хворостомъ въ лсъ ухалъ, а ему веллъ ямы копать, такъ нтъ вотъ, и лопаты не бралъ! — На минуту она замолчала. — Загубилъ онъ, шельма, меня, сироту, — взвизгнула она, вдругъ размахнувъ кулаками и съ угрожающимъ жестомъ подходя къ нему: — «гладкая твоя морда, лядащая, прости Господи!» — она презрительно отвернулась отъ него и обратилась къ Князю съ тмъ-же одушевленіемъ и съ слезами на глазахъ, продолжая размахивать руками.

— Вдь все одна, кормилецъ, — старикъ-отъ мой хворый, старый, а я все одна, да одна. — Камень и тотъ треснетъ. Хоть бы помереть, такъ легче бы было; одинъ конецъ, а то сморятъ они меня, отецъ ты нашъ, мочи моей ужъ нтъ. Невстка съ работы извелась, и мн тоже будетъ.

— Какъ извелась? отчего?

— Съ натуги, кормилецъ. Взяли мы ее запрошлый годъ изъ Бабурина, — продолжала она слезнымъ голосомъ, — ну баба была и молодая, свжая, смирная: важная была баба, родной. Дома-то у отца за заловками въ хол жила, нужды не видала, а какъ къ намъ поступила, какъ нашу работу узнала, и на барщину, и дома, и взд, она, да я. Мн что? я, баба привышная, она-жъ тяжелая была, да горе стала терпть, а все маялась — работящая была — ну, надорвалась, сердешная. Стала чахнуть, да чахнуть. Лтось петровками еще на бду родила, a хлбушка не было, кой-что, кой-что ли, работа-же спшная подошла. У ней груди и пересохли. Дтенокъ первинькой былъ, коровенки нту-ти, да и дло наше мужицкое, гд рожкомъ выкормить, а кормить нечмъ; ну извстно, бабья глупость, она этимъ пуще убиваться стала. А какъ мальчишка померъ, ужъ она съ этой кручины выла, выла, голосила, голосила, да нужда, да работа, все таже, да такъ извелась, сердешная, что къ Покрову и сама кончилась. Онъ ее поршилъ, бестія. Что я тебя просить хотла, Ваше Сіятельство — продолжала она, низко кланяясь.

— Что?

— Вдь онъ мужикъ еще молодой, отъ меня уже какой работы ждать, нынче жива, а завтра помру. Какъ ему безъ жены быть? Вдь онъ теб не мужикъ будетъ. Обдумай ты насъ какъ нибудь, отецъ ты нашъ.

— То есть ты женить его хочешь? Чтожъ, это дло.

— Сдлай божескую милость, ты нашъ отецъ, ты наша мать, — и, сдлавъ знакъ своему сыну, она съ нимъ вмст грохнулась въ ноги Князя.

— Зачмъ-же ты въ землю кланяешься, — говорилъ Николинька, съ досадой поднимая ее за плечо. — Разв нельзя такъ сказать. Ты знаешь, что я этаго не люблю. Жени сына, пожалуйста, я очень радъ, коли у тебя есть невста на примт.

Старуха поднялась и утирала рукавомъ сухіе глаза. Давыдка послдовалъ ея примру и въ томъ же глупо-апатическомъ положеніи продолжалъ стоять и слушать, что говорила его мать.

— Невсты-то есть, какъ не быть? Вотъ Васютка Михйкина, двка ничего, да вдь безъ твоей воли не пойдетъ.

— Разв она не согласна?

— Нтъ, кормилецъ, коли по согласію пойдетъ?

— Ну, такъ чтожъ длать? Я принуждать не могу, а вы поищите другую: не у себя, такъ у чужихъ, я охотно заплачу 100, 200 р., только бы шла по своей охот, а насильно выдавать замужъ нельзя. И закона такого нтъ, да и грхъ это большой.

— Э-э-эхъ кормилецъ! Да статочное ли дло, чтобы, глядя на нашу жизнь, охотой пошла? Солдатка самая и та такой нужды на себя принять не захочетъ. Какой мужикъ и двку къ намъ въ дворъ отдастъ. Отчаянный не отдастъ. Вдь мы голь, нищета. Одну, скажетъ, почитай, что съ голоду, заморили, такъ и моей тоже будетъ. Кто отдастъ? — прибавила она, недоврчиво качая головой. — Разсуди, Ваше Сіятельство.

— Такъ что же я могу сдлать?

— Обдумай ты насъ какъ нибудь, родненькій, — повторила убдительно Арина, — что намъ длать?

— Да что же я могу обдумать? Я тоже ничего не могу сдлать для васъ въ этомъ отношеніи. Вотъ хлба вы просили, такъ я прикажу вамъ отпустить и во всякомъ дл готовъ помогать; только ты его усовсти, чтобы онъ свою лнь-то бросилъ, — говорилъ Николинька, выходя въ сни, старух, которая кланяясь слдовала за нимъ.

— Что я съ нимъ буду длать, отецъ? Вдь самъ видишь, какой онъ. Онъ вдь мужикъ и умный, и смирный, грхъ напрасно сказать, художествъ за нимъ никакихъ не водится; ужъ это Богъ знаетъ, что это съ нимъ такое попритчилось, что онъ самъ себ злодй. Вдь онъ и самъ тому не радъ. Я, батюшка, Ваше Сіятельство, — продолжала она шопотомъ, — и такъ клала и этакъ прикидывала: неиначе, какъ испортили его злые люди.

— Какъ испортили?

— Да какъ испортили? Долго ли до грха. По злоб вынули горсть земли изъ подъ слду... и навкъ не человкомъ исдлали, вдь всякіе люди бываютъ. Я такъ себ думаю; не сходить-ли мн къ Дындыку старику, что въ Воробьевк живетъ, онъ всякія слова знаетъ и порчу снимаетъ, и съ креста воду пущаетъ; такъ не пособитъ ли онъ!

— Нтъ, онъ не поможетъ; а я подумаю о твоемъ сын, — и Князь вышелъ на улицу.

— Какъ не помочь, кормилецъ, вдь онъ колдунъ, одно слово колдунъ.

Давыдка Блый мужикъ смирный, непьющій, неглупый и честный, онъ лучше многихъ своихъ товарищей, которые живутъ не такъ бдно, какъ онъ. Но несчастный въ высшей степени лимфатическій темпераментъ или апатическій характеръ, или проще[?] наслдственная непреодолимая лнь, сдлали его тмъ, что онъ есть — лодыремъ, какъ выражается его мать. И она совершенно права, говоря, что онъ самъ этому не радъ. Онъ родился лодыремъ и вкъ будетъ лодыремъ, ничто не измнитъ его. Но родись онъ въ другой сфер, въ которой безпрерывный тяжелый трудъ не есть существенная необходимость, кто знаетъ, чмъ-бы онъ былъ? Разв мало встрчаемъ мы этихъ запухшихъ, вялыхъ, лнивыхъ натуръ безъ живости и энергіи, которые были такими-же лодырями, родись они въ бдности? Но средства къ существованію ихъ обезпечены, временный умственный трудъ въ нкоторой степени возможенъ для нихъ, и они спокойно погружаются въ свою безвыходную апатію, часто даже щеголяя ею, и, неизвстно почему, называя славянскою лнью.

Но нищета, трудъ крестьянина, принужденнаго работать изъ всхъ силъ и безпрестанно, невозможны съ такимъ характеромъ. Онъ убиваетъ надежду, увеличиваетъ безпомощность. А безпрестанные брань, побои вселяютъ равнодушіе даже отвращеніе [къ] окружающему [?]. Наконецъ, чтó грустне всего, къ безсилію присоединяется сознаніе безсилія: и бдность, и побои, и несчастія длаются обыкновенными необходимыми явленіями жизни, онъ привыкаетъ къ нимъ, и не думая о возможности облегчить свою участь, ничего не желая, ничего не добиваясь. Давыдку забили. Онъ знаетъ, что онъ лодырь, что ему сть нечего. Что-жъ, пускай, бьютъ, такъ и слдуетъ, разсуждаетъ онъ. —

«Но что мн длать съ нимъ, думаетъ мой герой, грустно наклонивъ голову и шагая большими шагами внизъ по деревн. — Ежели останутся такіе мужики, то мечта моя видть ихъ всхъ счастливыми никогда не осуществится. Онъ никогда не пойметъ, чего я отъ него хочу, онъ отъ меня ничего не ожидаетъ, кром побой. Такъ и быть должно. Его 20 лтъ били, а я только годъ стараюсь совтовать и помогать ему. — Въ солдаты, — подумалъ онъ, — но за что? онъ добрый мужикъ. Да и не примутъ, подсказало ему чувство разсчетливаго эгоизма. Взять во дворъ? Да, вотъ», и онъ съ удовольствіемъ человка, разршившаго трудную задачу, остановился на этой мысли. — «Тамъ онъ будетъ на глазахъ. Я въ состоянии буду всегда слдить за нимъ, и можетъ быть кротостью, увщаніями, выборомъ занятій успю пріучить его къ размышленію и труду. Такъ и сдлаю». — Успокоившись на этотъ счетъ Николинька вспомнилъ, что ему надо зайдти къ Болх и отдать общанные 50 р. — «Хотя Шкаликъ обманулъ меня, — говорилъ онъ самъ себ, — но я долженъ исполнить свое слово, ежели хочу внушить къ себ довріе». И онъ отправился къ Болх.

Болхиныхъ семья большая и дворъ исправный. Во всей вотчин, почитай, первый мужикъ. Лтось другую связь изъ своего лса поставилъ, господъ не трудилъ. Теперь есть, гд съ семьею распространиться. Коней у него, окромя жеребятъ, да подростковъ, троекъ 6 соберется, а скотины, коровъ, да овецъ: какъ съ поля гонятъ, да бабы выйдутъ на улицу загонять, такъ въ воротахъ ихъ то сопрется, что у-у! Бда! до француза старикъ садилъ — тамъ у нихъ пчелы, осикъ важный! Люди говорятъ, что у старика и деньги есть и деньги не маленькія; да онъ про то никому не сказываетъ, и никто, ни дти, ни невстки не знаетъ, гд он у него зарыты. Должно на осик, больше негд. — Да какъ имъ справнымъ не быть? Старикъ-атъ Болха мужикъ умный, разчетливый и порядки всякіе знаетъ. Съ молодыхъ-то лтъ онъ на станціи на 3-хъ тройкахъ лтъ 8 стоялъ. Ну, какъ сошелъ и лошадьми, и снастью справился, и въ мошн то не пусто было, батрака нанялъ, за землю принялся. Пчелами занялся. И назвать, что пчеловодъ! противъ него, другаго мастера по всей окружности нтъ. — Далъ Богъ ему во всемъ счастія и на хлбъ, и на лошадей, и на скотину, и на пчелъ, и сыновья-то ребята знатные выросли, да и баловаться то онъ имъ больно повадки не давалъ, куратный мужикъ! Какъ пришла пора, и сыновей женилъ, одну бабу взялъ у своихъ, а двухъ въ сусдей на свой коштъ[?] откупилъ. Просить тогды некого было — опека была. Ну, извстное дло: какъ настоящій хозяинъ въ дому: да семья большая, невстки-то полаются, полаются, а все ладно живутъ и мужики зажиточные. Старикъ-отъ, годовъ 5 тому будетъ, было лугами по малости займаться сталъ, съ Шкаликомъ въ долю пошелъ, да не посчастливилось. 300 р. на Шкалику пропало, и расписка по сю пору у старика лежитъ, да получить не чаетъ; такъ и бросилъ. Меньшіе ребята — Игнатка, да Илья — теперь каждый годъ на 5 тройкахъ зиму въ извозъ здятъ, а старшего Карпа старикъ хозяиномъ въ дом поставилъ. «Старъ, мылъ, ужъ мн не по силамъ, и мое дло около пчелъ». Карпъ то мужикъ и похвальный, да все проти старика не будетъ: да и хозяинъ-отъ онъ неполный. Неспорно старикъ и передалъ все ему, да деньги не открываетъ, ну, извстно, хоть пока живъ, да деньги у него, въ дому-то все стариковъ разумъ орудуетъ. Этакъ-то они и славно живутъ, коли бы не старикъ. Куды? —

Въ новыхъ тесовыхъ воротахъ, которыя съ скрипомъ отворились, Николиньку встртилъ Илья. Онъ велъ поить 2 тройки крпконогихъ, гривистыхъ и рослыхъ коней. Лошади хотя были сыты и веселы, были уже не совсмъ свжи. У нкоторыхъ широкія копыта, потные колени погнулись, и во многихъ мстахъ видны были старые побои на спин и бокахъ. Лицо Илюшки Болхина, одно изъ красивйшихъ лицъ, которыя когда либо мн удавалось видть. Все, начиная отъ свтло-русой головы, обстриженной въ кружокъ, до огромныхъ тяжелыхъ сапогъ съ сморщенными широкими голенищами, надтыхъ съ особеннымъ ямскимъ шикомъ на его стройныя ноги — все прекрасно.

Онъ средняго роста, но чрезвычайно строенъ. Правильное лицо его свже и здорово; но беззаботное и вмст умное выраженіе ясныхъ, голубыхъ глазъ и свжаго рта, около котораго и пушекъ еще не пробивается, дышитъ какою-то необыкновенно пріятною русскою прелестью. Можетъ быть бываютъ фигуры изящне фигуры Илюшки, но фигуры граціозне и полне въ своемъ род желать нельзя: такъ хорошо его сотворила русская природа и нарядила русская жизнь. Какъ хорошо обхватываетъ косой воротъ блой рубахи его загорлую шею и низко повязанный поясокъ его мускулистый и гибкій станъ. Какая ловкая и увренная походка, несмотря на эти огромные сапоги. Порадовалась душа Николиньки, глядя на него, когда онъ, поклонившись ему, бойко встряхнулъ свтлыми кудрями. На широкомъ двор подъ высокими навсами стоитъ и лежитъ много всякаго мужицкаго добра, телги, колеса, ободья, сани, лубки... Подъ однимъ изъ нихъ Игнатка и Карпъ прилаживаютъ дубовую ось подъ новую троичную телгу. — Игнатъ побольше, поплотне и постарше Ильи; у него рыжеватая бородка клиномъ, и онъ одтъ не по степному: на немъ рубаха пестрая, набойчатая и сапоги, <сапоги рзкая черта въ мужицкомъ быт — они всегда что нибудь да значатъ> но, несмотря на сходство съ братомъ, онъ не хорошъ собой. Карпъ еще повыше, еще поплотне, еще постарше, лицо его красно, волоса и борода рыжія, а на немъ пасконная рубаха и лапти.

— Игнатъ, — сказалъ Князь.

— Чего изволите, — отвчалъ онъ, бросая подушку на землю.

— Вотъ, братецъ, я принесъ теб деньги, — сказалъ Князь, опуская глаза и доставая знакомую намъ смятую пачку ассигнацій, — которыя общалъ дать теб отъ Шкалика. Смотри-же, забудь все, что онъ сдлалъ, и не имй на него больше зла. Кто старое помянетъ, тому глазъ вонъ, — прибавилъ Николинька для популярности рчи.

Игнатъ молчалъ и, улыбаясь глазами, съ любопытствомъ слдилъ за движеніемъ рукъ Николиньки, которыя тряслись, разбирая смявшуюся въ лепешку пачку ассигнацій. Молчание, продолжавшееся все это время, было крайне тягостно для моего застнчиваго героя. По какой-то странной причин онъ всегда терялся и краснлъ, когда ему приходилось давать деньги, но теперь въ особенности онъ чувствовалъ себя въ неловкомъ положеніи. Наконецъ 15 р. отсчитаны, и Николинька подаетъ ихъ, но тутъ Игнатъ начинаетъ улыбаться, чесать затылокъ и говорить: «на что мн его деньги? Ваше Сіятельство, я и такъ попрекать не стану. Съ кмъ грхъ не случается».

Въ это время подходитъ сгорбленный, но еще крпкій старикъ съ багровой плшью посередин блыхъ, какъ снгъ, волосъ съ сдою желтоватою бородою и нависшими бровями, изъ подъ которыхъ весело смотрятъ два умные, прекрасные глаза: это самъ старикъ Болха пришелъ съ осика посмотрть, что ребята работаютъ. Николинька обращается къ нему и сначала объясняетъ все дло. Старикъ внимательно слушаетъ дло и рзко обращается къ Карпу. «Возьми деньги. Благодари Его Сіятельство», говоритъ онъ Игнату и самъ кланяется.

— Меня не за что благодарить.

Сваливъ наконецъ эту тяжелую для него обузу, Николинька по своему обыкновенію вступилъ въ хозяйственный разговоръ съ старикомъ, котораго умные рчи и совты онъ любилъ слушать, и, разговаривая, пошелъ посмотрть съ нимъ новую хату.

Войдя въ избу, старикъ еще разъ поклонился, смахнулъ полой зипуна съ лавки передняго угла и, улыбаясь, спросилъ: «чмъ васъ просить, Ваше Сіятельство».

Изба была блая (съ трубой), просторная, съ полатями и нарами: свжія осиновыя бревны, между которыми виднлся недавно завядшій мохъ, еще не почернли, новыя лавки и полати не сгладились, и полъ еще не убился. Одна молодая, худощавая, хорошенькая крестьянская женщина, жена Ильи, сидла на нарахъ и качала ногой зыбку, прившанную на шест къ потолку, въ которой задремалъ ея ребенокъ, другая, Карпова хозяйка, плотная, краснолицая баба, засучивъ выше локтя сильныя, загорлыя руки, передъ печью крошила лукъ въ деревянной чашк. Аенька была въ огород. Въ изб кром солнечнаго жара было жарко отъ печи, и сильно пахло только что испеченнымъ хлбомъ. Съ полатей поглядывали внизъ курчавыя головки двухъ дтей, забравшихся туда въ ожиданіи обда. — Николинька сълъ кусокъ горячаго хлба, похвалилъ избу, хлбъ, хорошенькую двочку, которая, закрывши глазенки, чуть замтно дышала, раскидавшись въ зыбк и не желая стснять добрыхъ мужичковъ, поторопился выдти на дворъ и въ самомъ пріятномъ расположеніи духа пошелъ съ старикомъ посмотрть его осикъ. — Былъ часъ десятый; прозрачныя блыя тучи только начинали собираться на краяхъ ярко-голубаго неба; теплое, іюньское солнушко прошло ¹/₄ пути и весело играло на фольг образка, стоящаго на середин осика, оно кидало яркія тни и цвты на новую соломенную крышу маленькаго рубленнаго мшенника, стоящаго въ углу оска, на просвчивающіе плетни, покрытые соломой, около которыхъ симетрично разставлены улья, покрытые отрзками досокъ, на старыя липы съ свжей, темной листвой, чуть слышно колыхаемой легкимъ втромъ, на низкую траву, пробивающуюся между ульями, на рои шумящихъ и золотистыхъ пчелъ, носящихся по воздуху и даже на сдую и плешивую голову старика, который съ полуулыбкой, выражающей довольство и гордость, вводилъ Николиньку въ свои исключительныя владнія. Николиньк было весело, онъ видлъ уже всхъ своихъ мужиковъ такими-же богатыми, такими-же добрыми, какъ старикъ Болха, они вс улыбались, были совершенно счастливы и всмъ этимъ были обязаны ему; онъ забылъ даже о пчелахъ, который вились около его.

— Не прикажете-ли стку, Ваше Сіятельство, пчела теперь злая, кусаютъ? Меня не кусаютъ.

— Такъ и мн не нужно.

— Какъ угодно, — отвчалъ Болхинъ, оттыкая одну колодку и заглядывая въ отверстіе, покрытое шумящею и ползающею пчелою по кривымъ вощинамъ. Николинька заглянулъ тоже.

— Что скоро будутъ роиться? — Въ это время одна пчела забилась ему подъ шляпу и билась въ волосахъ, другая — ужалила за ухо. Больно ему было, бдняжк, но онъ не поморщился и продолжалъ разговаривать.

— Коли роиться, вотъ только зачала брать-то, какъ слдуетъ. Изволите видть теперь съ калошкой идетъ, — сказалъ старикъ, затыкая опять улей и прижимая тряпкой ползающую пчелу. — «Лети, свтъ, лети, — говорилъ онъ, огребая нсколько пчелъ съ морщинистаго затылка. Пчелы не кусали его, но зато бдный Николинька едва-едва выдерживалъ характеръ: не было мста, гд-бы онъ не былъ ужаленъ, однако онъ продолжалъ распрашивать...

— А много у тебя колодокъ? — спросилъ Николинька, ступая къ калитк.

— Что Богъ далъ, — отвчалъ Болхинъ, робко улыбаясь. — Вотъ, Ваше Сіятельство, я просить вашу милость хотлъ, — продолжалъ онъ, подходя къ тоненькимъ колодкамъ, стоявшимъ подъ липами, — объ Осип, хоть-бы вы ему заказали въ своей деревн такъ дурно длать.

— Какъ дурно длать?

— Да воть, что ни годъ, свою пчелу на моихъ молодыхъ напущаетъ. Имъ бы поправляться, а чужая пчела у нихъ вощины повытаскиваетъ, да подскаетъ...

— Хорошо, посл, сейчасъ... — проговорилъ Николинька, не въ силахъ уже боле терпть и, отмахиваясь, выбжалъ въ калитку.

................................................................................................................................................

Однимъ изъ главныхъ правилъ Николиньки было во всхъ отношеніяхъ становиться на уровень мужиковъ и показывать имъ примръ всхъ крестьянскихъ добродтелей; но главная изъ этихъ добродтелей есть терпніе, или лучше безропотная и спокойная сносность [?], которая пріобртается временемъ и тяжкимъ трудомъ, а онъ не видалъ еще ни того, ни другаго. Не знаю, смяться-ли надъ нимъ, или жалть его или удивляться ему, но гримасы и прыжки, которые заставила его сдлать пчела, мучили его какъ преступленіе; онъ долго не могъ простить себ такой слабости и, нахмуривши свое молодое лицо, остановился посереди двора.

— Что я насчетъ ребятъ хотлъ просить, Ваше Сіятельство, — сказалъ старикъ, какъ будто или дйствительно не замчалъ грознаго вида барина.

— Что?

— Да вотъ лошадками, слава-те Господи, мы исправны, и батракъ есть, такъ барщина за нами не постоитъ.

— Такъ что-жъ?

— Коли бы милость ваша была, ребятъ отпустить, такъ Илюшка въ извозъ бы на 3 тройкахъ пошелъ. Може, что бы и заработалъ.

— Куда въ извозъ?

— Да какъ придется, — вмшался возвратившійся Илюшка, — Кадминскіе [?] ребята на 8 тройкахъ въ Роменъ здили, такъ, говорятъ, прокормились и десятки по 3 на тройку домой привезли, а то и въ Одестъ, говорятъ, кормы дешевые.

— Разв выгодне здить въ извозъ, чмъ дома хлбопашествомъ заниматься?

— Когда не выгодне, дома-то лошадей кормить нечмъ.

— Ну, а сколько ты въ лто выработаешь?

— Да лтошній годъ, начто кормы дорогіе были, мы въ Кіевъ съ товаромъ здили, да въ Курскомъ опять до Москвы крупу наложили и такъ и сами прокормились и лошади сыты были, да и 15 рублевъ денегъ привезъ.

— Что-жъ, я очень радъ, что вы занимаетесь честнымъ промысломъ, коли хотите опять хать, съ Богомъ, но мн кажется, что выгодъ вамъ мало этимъ заниматься, да и работа эта такая, что шатается малый взд, всякой народъ видитъ — избаловаться можетъ, — прибавилъ Николинька, обращаясь къ старику.

— Чмъ же нашему брату, мужику, заниматься, какъ не извозомъ, създишь хорошо, и самъ сытъ, и лошади сыты, а что насчетъ баловства, такъ они у меня ужъ, слава-те Господи, не первой годъ вдятъ, да и самъ я зжалъ, дурнаго ни отъ кого не видалъ, окромя добраго.

— Нтъ, братъ, какъ ты не говори, а самое пустое это дло, только шляться. Мало ли, чмъ другимъ вы бы могли заняться.

— Какъ можно, Ваше Сіятельство, — подхватилъ Илюшка съ жаромъ, — ужъ мы съ эвтимъ родились, вс эти порядки намъ извстны, способное для насъ дло, самое любезное дло, Ваше Сіятельство, какъ нашему брату съ рядой здить.

— Ну отчего бы вамъ не заняться рощами или лугами.

— Силы нашей нтъ, — отвчалъ старикъ.

— Вдь у тебя есть деньги, — неосторожно сказалъ Николинька, — такъ, чмъ имъ въ сундук лежать, ты ихъ въ оборотъ пусти...

— Какія наши деньги, Ваше Сіятельство, вотъ избенку поставилъ, да ребятъ справилъ, и деньги мои вс... наши деньги мужицкія. Гд одолть рощу купить? Послдній достатокъ потеряешь, да и деньги наши какія? — продолжалъ твердить старикъ.

— Придите въ контору получить билетъ, — рзко сказалъ Николинька, повернулся и пошелъ домой. — Онъ боится открыть мн, что [у] него есть деньги, — подумалъ онъ. Какъ передать мысли Николиньки, когда онъ шелъ по большой алле, которая черезъ садъ вела къ дому. Он такъ были тяжелы для него, что онъ и самъ не съумлъ-бы выразить ихъ. —

Сколько препятствій встрчала единственная цль его жизни, которой онъ исключительно предался со всмъ жаромъ юношескаго увлеченія!

Достигнетъ ли онъ когда нибудь того, чтобы труды его могли быть полезны и справедливы. Одна цль его трудовъ есть счастіе его подданныхъ: но и это такъ трудно, такъ трудно, что кажется легче самому найдти счастіе, чмъ дать его другимъ. Недовріе, ложная рутина, порокъ, безпомощность, вотъ преграды, которыя едва ли удастся преодолть ему. На все нужно время, а юность, у которой его больше всего впереди, не любитъ разсчитывать его, потому что не испытала еще его дйствій. Искоренить ложную рутину, нужно дождаться новаго поколнія и образовать его, уничтожить порокъ, основанный на бдности нельзя — нужно вырвать его. — Дать занятія каждому по способности. Сколько труда, сколько случаевъ измнить справедливости. Чтобы вслить довріе, нужно едва столько лтъ, сколько вселялось недовріе. На чемъ нибудь да основанъ страхъ Болхи открыть свое имущество. Это почти одно горькое вліяніе рабства и то произошло не отъ самаго положенія рабства, а отъ небрежности, непостоянства и несправедливости управленія.

Возвратившись домой, Николинька взошелъ въ одну изъ комнатъ своего большаго дома. Въ небольшой комнат этой стоялъ старый, англійскій рояль, большой письменный столъ и кожанный истертый диванъ, обитый мдными гвоздиками, на которомъ спалъ мой герой, и нсколько такихъ же креселъ, вокругъ комнаты было нсколько полокъ съ книгами и бумагами, и нотами. — Въ комнат было чисто, но безпорядочно, и этотъ жилой безпорядокъ составлялъ рзкую противуположность съ чопорнымъ барскимъ убранствомъ другихъ комнатъ большаго бабуринскаго дома.

Николинька бросилъ шляпу на рояль и слъ за него. Рука его разсянно и небрежно пробжала по клавишамъ, вышелъ какой-то мотивъ, похожій на тройное «Господи помилуй», которое пли въ Церкви.

Николинька подвинулся ближе и въ полныхъ и чистыхъ акордахъ повторялъ мотивъ, потомъ началъ модулировать, гармонія безпрестанно измнялась, изрдко только возвращалась къ первоначальной и повторенію прежняго мотива. Иногда модуляціи были слишкомъ смлы и не совсмъ правильны, но иногда чрезвычайно удачны. Николинька забылся. Его слабые, иногда тощіе, аккорды дополнялись его воображеніемъ. Ему казалось, что онъ слышитъ и хоръ, и оркестръ, и тысячи мелодій, сообразныхъ съ его гармоніей, вертлись въ его голов. Всякую минуту, переходя къ смлому измненію, онъ съ замираніемъ сердца ожидалъ, что выдетъ, и когда переходъ былъ удаченъ, какъ отрадно становилось ему на душ. Въ то же самое время мысли его находились въ положеніи усиленной дятельности и вмст запутанности и туманности, въ которомъ он обыкновенно находятся въ то время, когда человкъ бываетъ занятъ полуумственнымъ, полупрактическимъ трудомъ, напримръ, когда мы читаемъ, не вникая въ смыслъ читаннаго, когда читаешь ноты, когда рисуешь, когда находишься на охот и т. д. Различные странные образы — грустные и отрадные — измнялись одни другими. То представлялись ему отецъ и сынъ въ вид Негровъ, запряженныхъ въ тележку, на которой сидитъ плантаторъ необыкновенной толщины, такъ что никакія силы не могли¹⁶ свезти его; но плантаторъ, который никто иной, какъ Яковъ, безжалостно погоняетъ; то старикъ Болха, который проповдуетъ по всмъ селамъ и деревнямъ, что отъ помщиковъ деньги прятать нужно, а Николинька играетъ и невольно шепчетъ: «отъ помщиковъ деньги прятать нужно». То онъ думаетъ: какова должна быть любовь Чуриса къ своему единственному пузатому сынишк, когда онъ въ немъ кром сына видитъ помощника и спасителя. Вотъ это любовь, шепчетъ Николинька. Потомъ вспоминаетъ онъ о старух Мудренаго, вспоминаетъ о выраженіи терпнія, всепрощенія и доброты, которыя онъ замтилъ на лиц ея, несмотря на уродливыя черты и желтый торчащій зубъ. — Должно быть въ 70 лтъ ея жизни я первый замтилъ это, думаетъ онъ и шепчетъ странно, потомъ вспоминаетъ онъ, какъ боялся Илюшка, чтобы онъ не пустилъ его въ извозъ: и ему представляется срое, туманное утро, подсклизлая шосейная дорога и длинный обозъ огромныхъ нагруженныхъ и покрытыхъ рогожами троичныхъ телгъ на здоровыхъ толстоногихъ коняхъ, которые, выгибая спины и натягивая постромки, дружно тянутъ въ гору и потряхивая бубенчиками по склизкой дорог. Навстрчу обоза бжитъ почта. Ямщикъ съ бляхой издалека поднимаетъ кнутъ, во все горло кричитъ: стой; на переднемъ возу изъ подъ рогожи, покрывающей грядки телги, лниво высовывается красивая голова Илюшки, который на зорьк славно пригрлся и заснулъ подъ рогожей. Онъ сквозь сонъ посмотрлъ на 3 тройки съ чемоданомъ, которыя съ звономъ и крикомъ пронеслись мимо его, слегка, ласкательно хлестнулъ правую пристяжную, и опять спряталъ голову. Николинька мыслью слдитъ за всей жизнью Илюшки въ извоз, онъ видитъ, какъ къ вечеру скрипятъ передъ усталыми тройками широкія тесовыя ворота, Илюшка весело и добродушно калякаетъ съ хозяиномъ и выпрягаетъ коней, какъ онъ идетъ въ жаркую избу, набитую народомъ, крестится, садится за столъ и балагуритъ съ хозяйкой[?], и ведется рчь съ товарищами, какъ скидаетъ армякъ, разувается босый и здоровый, беззаботный и веселый ложится на пахучее сно около лошадей и храпитъ до птуховъ сномъ дтей или праведника. Онъ слдитъ за нимъ и въ кабак, гд онъ идетъ сорвать косуху и затянуть длинную псню своимъ груднымъ теноромъ, и въ Одестъ, въ которомъ онъ видитъ только мсто, въ которомъ кормъ дорогъ, и бываетъ хозяину сдача, и въ Роменъ, и въ Кіевъ, и по всему широкому Р[усскому] Цар[ству], и опять онъ видитъ его на передк телеги на большой дорог и въ ясный вечеръ, и въ знойное утро здоровымъ, сильнымъ, беззаботнымъ. Славно, шепчетъ Николинька, все играетъ, и мысль, зачмъ я не Илюшка, тоже представляется ему.

Сдой княжескій слуга давно на ципочкахъ принесъ кофе на серебрянномъ поднос и, зная по опыту, что одно средство разсердить Князя было помшать ему въ то время, когда онъ играетъ, также осторожно и тихо вышелъ въ высокую дверь. Однако, должно быть весьма важный случай заставилъ его опять воротиться и молча дожидаться у двери, чтобы Князь оглянулся на него. Но звуки, которые вызывала пылкая фантазія, и странныя мысли, которыя, какъ-бы слдуя за ними, возникали въ юной голов моего героя, такъ увлекали все его вниманіе, что онъ не замчалъ ни почтительнаго положенія стараго Фоки, ни даже приближающегося по большой березовой алле звука почтоваго колокольчика, подвшеннаго къ дышлу дорожной коляски. Въ дорожной коляск, на козлахъ, сидли ямщикъ и щеголь, городской (слуга) съ замшевой сумкой черезъ плечо, въ триповомъ пальто и бархатной фуражк, а въ середин молодой человкъ, съ замтнымъ любопытствомъ и нетерпніемъ, выглядывавшій въ садъ и на домъ. Не успли еще кони фыркнуть у подъзда, и лакей соскочить съ козелъ, какъ молодой человкъ, выказывая вс признаки сильнаго волненія и удовольствія, бжалъ уже по лстниц и спрашивалъ у встртившагося Фоки: «Дома-ли Князь?»

— Дома-съ.

— Гд-же онъ? Одинъ? Что онъ длаетъ? — спрашивалъ молодой человкъ, не дожидаясь отвта и улыбаясь отъ внутренняя удовольствія.

— Одни-съ. Какъ прикажете доложить? — говорилъ Фока съ недовольнымъ видомъ, стараясь обогнать безпокойнаго гостя.

— Скажи: Исправникъ, слышишь? — сказалъ молодой человкъ, засмявшись звучнымъ, необыкновенно пріятнымъ смхомъ.

Николинька услыхалъ этотъ смхъ. Онъ многое напоминалъ ему. Образъ человка, который смялся такъ, и котораго онъ любилъ такъ, какъ любятъ только въ его лта, живо предсталъ передъ нимъ. Но видть этаго человка было бы для него слишкомъ большимъ наслажденіемъ для того, чтобы онъ могъ поврить сразу этой мысли. Онъ принялъ слышанныя имъ звуки за одну изъ тхъ мимолетныхъ грезъ, которыя безпорядочно бродили въ его воображеніи, и продолжалъ играть.

— Исправникъ пріхали-съ, — сказалъ Фока почти шопотомъ, съ значительнымъ видомъ зажмуривая глаза.

— Какой Исправникъ? Зачмъ Исправникъ? — сказалъ Николинька, съ озадаченнымъ видомъ оборачиваясь къ нему.

— Не могу знать-съ.

— Ахъ, Боже мой, зачмъ это? что ему нужно? и зачмъ ему нужно, не понимаю.

— Прикажете просить?

— Вотъ пріятно. Проводи его въ гостиную и попроси подождать.

Въ это время изъ за двери показалась веселая и красивая фигура гостя, который съ слезами на глазахъ и хохоча изъ всхъ силъ вбгалъ въ комнату. Увидавъ его, Николинька нсколько секундъ оставался совершенно неподвиженъ, схватилъ себя за голову, зажмурился и прошепталъ: «быть не можетъ», потомъ хотлъ броситься къ гостю, хотлъ что-то сказать ему, но имлъ только силу привстать съ табурета и блдный, остановился [1 неразобр.].

Гость обнялъ его, и они крпко нсколько разъ поцловались. Оба были такъ сильно взволнованы, что они не могли ни минуты стоять на мст, они чувствовали потребность ходить, длать что-нибудь, говорить хоть вещи самыя глупыя, неинтересныя ни для того, ни для другаго.

Въ званіи романиста, обязаннаго разсказывать не только поступки своихъ героевъ, но и самыя сокровенныя мысли и побужденія ихъ, я скажу вамъ, читатель, что ни тотъ, ни другой не чувствовали ни малйшего ни желанія, ни удовольствія обниматься и цловаться, но сдлали это именно потому, что находились въ положеніи напряженной безцльной дятельности, о которой я говорилъ, и потому, что они, встрчаясь въ первый разъ посл дружеской связи, соединившей ихъ 4 года тому назадъ, они, несмотря на сильное волненіе, чувствовали нкоторую неловкость и желали чмъ-нибудь прекратить ее. — Кто не испытывалъ подобнаго тройнаго смшаннаго чувства радости, безпокойства и замшательства при свиданіи съ людьми, которыхъ любишь: какъ-то хочется смотрть въ глава другъ другу, и вмст какъ будто совстно, хочется излить всю свою радость, а выходятъ какія-то странные слова, — вопросы: «когда пріхалъ?» и «хороша-ли дорога?» и т. п. Только долго, долго посл первой минуты успокоишься такъ, что съумешь выразить свою радость и сказать вещи, которыя, Богъ знаетъ, почему, задерживаются и просятся изъ глубины сердца. Такъ сдлалъ и Николинька. Онъ сначала спрашивалъ, не хочетъ ли обдать его другъ, останавливался-ли онъ въ город, ходилъ большими шагами по комнат, садился за рояль, тотчасъ-же вскакивалъ и опять ходилъ по комнат, безпрестанно оглядываясь на гостя; наконецъ, онъ сталъ противъ него, положилъ ему руку на плечо и съ слезами на глазахъ сказалъ:

— Ты не повришь, Ламинскій, какъ я счастливъ, что тебя вижу.

Кто не слыхалъ въ нашъ вкъ остроумныхъ фразъ о устарлости чувства дружбы и шуточекъ надъ Касторомъ и Полюксомъ, и кто въ своей молодости не чувствовалъ страстнаго, необъяснимая влеченія къ человку, съ которымъ не имлъ ничего общаго, кром этаго чувства? Чему же врить: фразамъ, или голосу сердца?

— Какимъ ты помщикомъ, — говорилъ Ламинскій, оглядывая съ головы до ногъ Николиньку.

— А ты право выросъ, — говорилъ Николинька.

— Помнишь ты еще ту польку, подъ которую мы танцовали съ Варенькой? — спрашивалъ Ламинскій.

Николинька садился за рояль и игралъ эту польку.

Въ этомъ, безъ сомннія, не выражается дружба, въ которую вы не хотите врить, но ежели бы можно было выразить словами то, что они чувствовали, я бы сказалъ вамъ многое, и вы поврили бы. Мн кажется, для этаго даже достаточно бы было взглянуть на лицо моего героя. Столько въ немъ было истинной радости и счастія. Даже сдой Фока, остановившись у притолки, съ почтительной, чуть замтной улыбкой одобренія смотрлъ на своего господина и думалъ съ сожалніемъ: «такъ-то и князь, покойникъ, ихъ ддушка, любилъ гостей принимать. Только покойникъ важный былъ, а нашъ молодъ еще, — не знаетъ порядковъ, какъ гостей угостить».

Пускай Фока судитъ по-своему; чистое и ясное чувство любви и радости, озаряющее душу Николиньки, нисколько не померкнетъ отъ этаго.

————

Старый ломберный штучный столъ, съ желобками для бостонныхъ марокъ и съ латунью по краямъ, былъ поставленъ и симметрично накрытъ Фокою въ саду, подъ просвчивающею, колеблющейся тнью темнозеленыхъ высокихъ липъ. Блая старинная камчатная скатерть казалась еще бле, форма старинныхъ круглыхъ ложекъ и выписанныхъ еще старымъ княземъ кіевскихъ тарелокъ еще красиве и старинне, серебряная рзная кружка, въ которой было пиво, одна роскошь стола, которую позволялъ себ Николинька, еще отчетливе и почтенне. Николинька до обда водилъ своего друга по всмъ своимъ заведеніямъ.

Конец 1-ой части.

Посл несвязной сцены перваго свиданья Николинька пригласилъ Ламинскаго пойдти по хозяйству.

Ламинскій зналъ моего героя студентомъ, добрымъ, благороднымъ ребенкомъ, съ тою милою особенностью, которую нельзя иначе выразить, какъ «enfant de bonne maison»;¹⁷ ему трудно было привыкнуть смотрть на него, какъ на хозяина, къ которому одному онъ пріхалъ. Мундиръ съ синимъ воротникомъ и парусинное пальто тоже большая разница. — Ламинскій все шутилъ. «Какимъ ты помщикомъ, — говорилъ онъ, покачивая головой, — точно настоящій» и т. д.

Но когда они пришли въ школу, гд собрались мальчики и двочки для полученія наградъ, и Николинька, хотя съ застнчивостью, но съ благороднымъ достоинствомъ сталъ нкоторыхъ увщевать, а другихъ благодарить за хорошее ученье и дарить приготовленными школьнымъ учителемъ, старымъ длинноносымъ музыкантомъ, волторнистомъ Данилой, пряниками, платками, шляпами и рубахами, онъ увидалъ его совсмъ въ другомъ свт. Одинъ изъ старшихъ учениковъ поднесъ Князю не въ счетъ ученья написанную имъ пропись въ вид подарка. Отличнымъ почеркомъ было написано: «Героевъ могли призвести счастье и отважностей, но великихъ людей!».

Николинька поцловалъ мальчика, но, выходя, подозвалъ Данилу и кротко выговаривалъ ему за непослушаніе. Николинька самъ сочинялъ прописи, который могли понимать ученики (и изъ которыхъ нкоторыя вошли даже въ поговорку между мальчиками, какъ-то: «за грамотнаго 2-хъ неграмотныхъ даютъ» и т. д.), но Данила отвчалъ:

— Я, Ваше Сіятельство, больше далъ переписать насчетъ курсива руки прикащичьяго сына».

— Да вдь смысла нтъ, Данила, этакъ онъ привыкнетъ не понимать, что читаетъ, и тогда все ученье пропало.

— Помилуйте-съ.

Ужъ не разъ бывали такія стычки съ Данилой. Князь противъ тлеснаго наказанія, даже мальчикамъ, и одинъ разъ, разговаривая съ Данилой, увлекся такъ, объясняя ему планъ школы и послдствія, которыя онъ отъ нея ожидаетъ, что слёзы выступили у него на глазахъ, и Данило, отвернувшись почтительно, обтеръ глаза обшлагомъ.

— А, все, Ваше Сіятельство, шпанскую мушку не мшаетъ поставить, коли лнится, — сказалъ онъ, подмигивая съ выразительнымъ жестомъ.

Выходя изъ школы, Ламинскій сдлалъ Николиньк нсколько вопросовъ, которые навели этаго на любимую тему, и онъ, наконецъ, сказалъ ему то же, что нынче утромъ сказалъ Чурису, т. е. что онъ посвятилъ свою жизнь для счастья мужиковъ. Ламинскій понялъ эти слова иначе, чмъ Чурисъ — они тронули его. Онъ зналъ откровенность, настойчивость и сердце Николиньки, и передъ нимъ мгновенно открылась блестящая будущность Николиньки, посвященная на добро, и добро, для котораго только нужно желать его длать. — По крайней мр такъ ему казалось, и поэтому-то онъ такъ сильно завидовалъ Николиньк, несмотря на то, что однаго ныншняго утра достаточно бы было, чтобы навки разочаровать его отъ такого легкаго и пріятнаго способа длать добро.

— Ты ршительно великій человкъ, Николинька, — сказалъ он — ты такъ хорошо умлъ понять свое назначеніе и истинное счастіе.

Николинька молчалъ и краснлъ.

— Зайдемъ въ больницу? — спросилъ онъ.

— Пожалуйста, все мн покажи, — говорилъ Ламинскій съ открытой веселой улыбкой Николиньк, который большими шагами шелъ впереди его.

— Я понимаю теперь твое направленіе, и не можешь себ представить, какъ завидую теб! Ахъ, ежели бы я могъ быть такъ же какъ ты, совершенно свободенъ, врно, я не избралъ бы другой жизни. Что можетъ быть лучше твоего положенія: ты молодъ, уменъ, свободенъ, обезпеченъ, и, главное, — добръ и благороденъ, — не такъ, какъ обыкновенно понимаютъ это слово, а какъ мы съ тобой его понимаемъ — и ты посвятилъ свою жизнь на то, чтобы завести такое хозяйство, какое должно быть, а не такое, какое завела рутина и невжество между нашими помщиками; и я увренъ, что ты успешь совершенно, что хозяйство твое будетъ примрное, что ты образуешь своихъ крестьянъ, что ты пріобртешь этимъ славу и счастіе, которыхъ ты такъ достоинъ. Я ужасно теб завидую. Ежели бы я былъ свободенъ...

— Да разв ты не свободенъ? — перебилъ Николинька, съ участіемъ вглядываясь въ одушевленное и грустное выраженіе лица своего друга. —

— А отецъ? — отвчалъ онъ скороговоркой, — вдь я еще ребенокъ, я ничего не имю. Мое назначеніе шляться по баламъ, длать визиты и числиться въ какомъ-то Министерств, въ которомъ я не умю, не хочу и не могу быть на что-нибудь полезенъ. Отецъ никакъ не хочетъ понять, что мы живемъ ужъ не въ его время, что меня не можетъ удовлетворить то, что удовлетворяло его, когда онъ былъ молодъ, что я не могу жить безъ цли цлый вкъ. Положимъ, что меня никто не принуждаетъ увлекаться тмъ, чмъ я увлекаюсь, но это длается невольно; дайте мн свободу и самостоятельность, а не держите, какъ ребенка, и я бы, можетъ быть, могъ быть такимъ-же хорошимъ и полезнымъ человкомъ, какъ и ты.

Николинька молчалъ: ему пріятно было видть въ своемъ друг это жаркое сочувствіе къ избранной цли его жизни, но, вмст съ тмъ, онъ зналъ, что это сочувствіе только минутное; онъ зналъ, что Ламинскій былъ одинъ изъ тхъ людей, которые влюбляются въ мысли такъ же, какъ другіе влюбляются въ женщинъ. Въ первую минуту увлеченія они не только не сомневаются въ ея безусловной истин, но и не воображаютъ возможности противорчія въ приложеніи ея. Они любятъ ее, какъ женщину, со слезами и полною врою въ ея непогршительность и такъ же, какъ женщин, измняютъ ей для другой и отъ восторга вдругъ переходятъ къ равнодушію. Увлеченіе ихъ бываетъ такъ сильно, что не можетъ быть продолжительно, и такъ отвлеченно, что никогда оно не заставляетъ чмъ-нибудь положительнымъ жертвовать для него. — Такъ Ламинскій приходилъ въ искренній энтузіазмъ отъ каждой новой благородной мысли, которая съ дтства приходила въ его голову, а продолжалъ съ большимъ порядкомъ и успхомъ вести самую свтскую жизнь, противуположную всмъ тмъ мыслямъ, которыя приходили ему. Было ли это сомнніе въ своихъ силахъ, привычка къ разладиц между мыслями и поступками? Богъ знаетъ. Врно только то, что это не было притворство, и Николинька зналъ это.

Съ семи часовъ утра слышался благовстъ съ ветхой колокольни Николакочаковскаго прихода, и пестрыя веселыя толпы народа по проселочнымъ дорогамъ и сырымъ тропинкамъ, вьющимся между влажными отъ росы хлбомъ и травою, приближались къ церкви.

Пономарь пересталъ звонить и, вперивъ старческій, равнодушный взоръ въ пестрыя групы бабъ, дтей, стариковъ, столпившихся на кладбищ и паперти, прислъ на заросшую могилку. Отецъ Поликарпъ, отвчая поднятіемъ шляпы на почтительные поклоны разступавшихся прихожанъ, прошелъ въ церковь; народъ вслдъ за нимъ, набожно кланяясь и крестясь, сталъ проходить въ середнія двери. — Сдой, горбатый дьячокъ пронесъ въ алтарь кофейникъ съ водой и кадило, высокій блоголовый мужикъ, постукивая гвоздями огромныхъ сапоговъ и запахивая новый армякъ, вышелъ изъ толпы и, встряхивая волосами, съ свчкой подошелъ къ икон, грудной ребенокъ заплакалъ на рукахъ у убаюкивающей его молодой крестьянки, въ алтар послышался мрный, изрдка возвышающійся голосъ отца Поликарпа, читающаго молитвы, молодой безбородой крестьянскій парень вдругъ быстро сталъ креститься и кланяться въ поясъ. —

Начались часы. —

Отставной Священникъ, дряхлый Отецъ Пименъ, въ старомъ плисовомъ подрясник, слпой Тихонъ въ желтомъ фризовомъ сюртук, бывшій княжеской дворецкой блый, какъ лунь, Григорій Михайлычь въ палевыхъ короткихъ панталонахъ и синемъ фрак; вс стояли на своихъ обычныхъ мстахъ въ олтар и у боковыхъ дверей.. На правый клиросъ прошли сборные пвчіе. Толстый бабуринскій прикащикъ въ глянцовитомъ сюртук и голубыхъ шароварахъ, его братъ золотарь Митинька, рыжій дворникъ съ большой дороги, Телятинской буфетчикъ и два мальчика въ длинныхъ нанковыхъ сюртукахъ — сыновья Отца Поликарпа, прокашливались и перешептывались на клирос. —

Передъ концомъ часовъ толпа заколебалась около дверей, и изъ за торопливо и почтительно сторонившихся мужичковъ показался высокій лакей въ нанковомъ сюртук, который, лвой рукой поддерживая женскій салопъ, правой толкалъ тхъ, которые не успвали дать ему дорогу. За лакеемъ шли господа: Телятинской помщикъ Александръ Сергевичь Облесковъ, дочь его 12-ти лтняя румяная двочка въ пуколькахъ, панталончикахъ и козловыхъ башмачкахъ со скрипомъ и жена его — высокая, худая и блдная женщина съ добрымъ выраженіемъ лица, <ежели бы къ нему не присоединялось выраженье какой-то апатіи и безсмысленности>. Александръ Сергичь былъ человкъ, на видъ, лтъ 30 (хотя ему было гораздо больше), немного ниже средняго роста, тучный, полнокровный и довольно свжий. — Лицо его было одно изъ тхъ лицъ, которыя кажутся эфектными изъ далека, но которыхъ выраженіе трудно разобрать подъ украшеніями, покрывающими ихъ. Высокій и широкій галстухъ съ пряжкой назади скрывалъ его шею, часть подбородка и скулъ, черноватые бакенбарды, доходившіе отъ зачесанныхъ до самыхъ бровей и загнутыхъ маслянныхъ висковъ до краевъ рта, закрывали его щеки, а золотые очки съ 4 синими стеклами скрывали совершенно его глаза и переносицу. Открытыя же части его физіогноміи: высокій, гладкій и широкій лобъ, небольшой правильный носъ съ крпкими ноздрями и крошечный какъ будто усиленно сложенный ротикъ съ красными тонкими губами, носящими почему-то особенное выраженіе губъ человка, только что обрившаго усы — были не лишены пріятности.

Александръ Сергевичь, оставивъ жену и дочь около амвона, скромной, но и не лишенной достоинства походочкой, прошелъ въ алтарь и, поклонившись Священнику, сталъ около двери. — Часы кончились, и уже много пятаковъ и грошей изъ узелковъ въ клетчатыхъ платкахъ и мошонъ перешло въ потертый коммодъ, изъ котораго сдой отставной солдатъ выдавалъ свчи; и свчи эти вмст съ теплыми молитвами простодушныхъ подателей уже давно свтились передъ иконами Николая Чудотворца и Богоматери, a обдня все не начиналась. Отецъ Поликарпъ ожидалъ молодаго Красногорскаго помщика — Князя Нехлюдова. (Онъ привыкъ ожидать его батюшку и еще стараго князя и княгиню, поэтому не могъ допустить, чтобы красногорский помщикъ, самый значительный помщикъ въ его приход, могъ дожидаться, или опоздать.) Горбатый Дьячокъ, уже нсколько разъ выходившій на паперть посмотрть, не детъ-ли внская голубая коляска, въ которой онъ полвка привыкъ видть Красногорскихъ Князей, снова продрался сквозь толпу и, защитивъ рукою глаза отъ яркаго Іюньскаго солнца, устремилъ взоръ на большую дорогу.

— Началась обдня? — спросилъ его молодой человкъ въ круглой срой шляп и парусинномъ пальто, скорыми шагами, подходившій къ церкви.

— Нтъ, батюшка ваше сіятельство, все васъ поджидали, — отвчалъ Дьячокъ, давая ему дорогу.

— Вдь я просилъ Батюшку никогда не дожидаться, — сказалъ онъ красня, и пройдя въ боковыя двери, сталъ сзади клироса. Вслдъ затмъ послышался благовстъ, и Дьяконъ въ стихар вышелъ на амвонъ.

Началась обдня.

Молодой князь стоялъ совершенно прямо, внимательно слдилъ за службой, крестился во всю грудь и набожно преклонялъ голову. —

Все это онъ длалъ даже съ нкоторою аффектаціею; казалось, что не чувство, a убжденіе руководило имъ. Когда бабуринской мужичокъ, не зная его, дотронулся до его плеча свчкой и просилъ его передать «Микол», онъ съ видимымъ удовольствіемъ взялъ ее и, толкнувъ впереди стоящаго крестьянина, тоже сказалъ «Микол».

Сборные пвчіе пли складно, голоса были хороши, но дребезжащій старческій голосъ стараго дьячка одиноко раздававшийся иногда на лвомъ клирос какъ-то боле соотвтствовалъ спокойной прелести деревенской церкви, боле возбуждалъ отрадно согрвающее религіозное чувство. Къ причастью подошли 2 старушки и нсколько крестьянокъ съ грудными младенцами. Худощавый сгорбленный мужичокъ, помолившись передъ иконостасомъ, кланяясь и звоня колокольчикомъ, сталъ обходить прихожанъ, прося на Церковь Божію. Потомъ среди благоговйнаго молчанія, прерываемаго только пронзительнымъ плачемъ дтей и сдержаннымъ кашлемъ стариковъ, отдернулась завса, и Дьяконъ провозгласилъ священныя слова. Наконецъ Отецъ Поликарпъ благословилъ прихожанъ и вышелъ съ крестомъ изъ Царскихъ дверей.

Александръ Сергевичь, пропустивъ впередъ себя жену и дочь, приблизился къ Священнику; люди значительные: прикащики, дворники, дворовые сдлали тоже, но Отецъ Поликарпій обратился съ крестомъ къ молодому князю, который стоялъ сзади и который подъ обращенными на него со всхъ сторонъ любопытными взорами красня, какъ виноватый, долженъ былъ выйдти впередъ и приложиться прежде всхъ. Торопливо отвтивъ на поздравленіе съ праздникомъ Священника и поклонившись Александръ Сергеевичу, у котораго при этомъ несмотря на приветливую улыбку губы сделались еще тонше, молодой человкъ, красня еще больше, выбрался изъ церкви и, завернувъ за уголъ, вышелъ въ маленькую часовню, построенную на кладбище.

Красногорскій помщикъ Князь Нехлюдовъ, котораго знакомые звали еще M-r Dmitri, а родные просто Митя и Дмитрий, и котораго мы впредь будемъ называть также, былъ третій сынъ извстнаго Князя Нехлюдова и Княгини Нехлюдовой, урожденной графини Блорцкой. Княгиня умерла отъ родовъ дочери, меньшой сестры, Дмитрія, а старый Князь пережилъ ее только 4 года, такъ что четверо дтей, изъ которыхъ старшему Николаю было тогда 9 лтъ, а дочери 5, и большое, но отягченное долгами имнье остались на рукахъ опекуновъ. Опекунами были: бывшій адъютантъ покойнаго Князя, отставной Штабъ-Ротмистръ Рыковъ, помщикъ Т-ой губерніи и Графиня Блорцкая, вдова брата Княгини, искренній другъ покойнаго Князя. Первый принялъ на себя управленіе длами, вторая управленіе воспитаніемъ малолтнихъ. Но потому ли, что одно трудне другаго, или потому что неодинаковыя чувства руководили опекунами, управленіе и воспитаніе шли не одинаково успешно. Черезъ 12 лтъ дти получили прекрасное свтское и нравственное воспитаніе, и уменьшенное во время опеки изъ 3 до 2 тысячъ душъ растроенное имніе. Старшій братъ Николай, окончивъ кандидатомъ курсъ въ Московскомъ Университете, поступилъ на службу въ Министерство Иностранных Длъ и, достигнувъ совершеннолтія, по совту родныхъ, принялъ отъ Г-на Рыкова опеку. Память отца, оказывавшаго доверенность Г-ну Рыкову, была достаточная причина для сына, чтобы безотчетно принять отъ него дла и дать ему отъ себя и братьевъ удостовреніе въ исправности и верности счетовъ, очевидно безчестныхъ. Князь Николай однако скоро почувствовалъ свою неспособность управлять разстроенными длами, и побоявшись ответственности передъ братьями, предложилъ имъ съехаться въ Красныхъ Горкахъ и разделить именіе. Ваня, средній братъ, служившій на Кавказе, прислалъ доверенность Николаю и, полагаясь во всемъ на него, просилъ объ одномъ, чтобы сестре дать ровную часть именія, что точно также уже было решено между Николаемъ и Митей. Братья пріехали въ деревню, уравняли, какъ умели, 4 части, бросили жеребій, и Мите, который былъ еще въ третьемъ курсе Университета, достались Красныя Горки. Митя въ то время еще былъ очень, очень молодъ. Несмотря на выше обыкновенная, высокій ростъ, сильное сложеніе, и на выраженіе гордости и смелости въ походке, только издалека можно было принять его за взрослаго человека, вглядевшись же ближе, сейчасъ видно было, что онъ еще совершенный ребенокъ. Это замтно было и по плоскости груди и по длин рукъ и по слишкомъ неопредленнымъ очертаніямъ около глазъ и по свтлому пушку, покрывавшему его верхнюю губу и щеки, а въ особенности, по совершенно дтски-добродушной неутвердившейся улыбк. Онъ былъ нехорошъ собой, но пріятный контуръ лица, открытый выгнутый надъ бровями лобъ и узкіе необыкновенно-блестящіе срые глаза давали всей его физіогноміи, общій благородный характеръ ума и ршительности. Кром того (несмотря на неряшество и бдность, которыя онъ какъ будто любилъ или считалъ нужнымъ выказывать въ одежд) въ выраженіи рта, въ изгиб спины, въ расположеніи волосъ и въ особенности въ прекрасной мужской рук, было что-то изобличавшее въ немъ человка неспособнаго подчиняться чужому вліянію, а рожденнаго для того, чтобы оказывать его. Что же касается до его характера, то ежели бы я могъ описать его, мой романъ тутъ бы и кончился.

Посл раздла Князь Николай ухалъ въ Петербургъ, а Митя до конца ваканцій одинъ оставался въ деревн, и вотъ отрывокъ письма, которое онъ за годъ передъ тмъ воскресеньемъ, съ котораго начинается нашъ разсказъ, писалъ въ Москву Графин Блозерской.

J’ai pris une résolution, qui doit décider de mon sort: je quitte l'université pour me vouer à la vie de campagne, pour laquelle je me sens fait. — Au nom du Ciel, chère maman, ne vous moquez pas de moi. Je suis jeune, peut-être qu’en effet je suis encore enfant; mais cela ne m’empêche de sentir ma vocation de vouloir faire le bien et de l’aimer.

Comme je vous l’ai déjà écrit, j’ai trouvé les affaires dans un état de délabrement impossible à décrire. En voulant y mettre de l’ordre j’ai trouvé que le mal principal était dans le misérable état des paysans et que l’unique moyen d’y remédier était le tems et la patience <terrible misère dans laquelle se trouvent des paysans> et <que pour y remédier au mal il n’y a pas d’autres moyens, que> du tems et du travail.

Si vous aviez pu voir seulement Давыдка Козелъ et Иванъ Блый — deux de mes paysans — et la vie qu’ils mènent avec leurs familles je suis sûr que la vue seule de ces deux malheureux vous aurait mieux convaincu que tout ce que je pourrai dire pour vous expliquer ma résolution. N’est-ce pas mon devoir le plus sacré que de travailler au bonheur de ces 700 personnes, dont je dois être résponsable devant Dieu? N’est-ce pas une horreur, que d’abandonner ces pauvres et honnêtes gens aux fripons d’Упpaвляющie et старосты, pour des plans de plaisir ou d’ambition? Si je continue mes études, si je prends du service comme Nicolas, si même avec le tems (je que vous faites des plans d’ambition pour moi) j’occupe une place marquante, de quoi cela m’avancera-t-il? Les affaires dérangés à présent sans ma présence se dérangeront à un tel point, que peut être je serais obligé de perdre Красные Горки, qui nous sont à tous tellement chers, ma vocation manquée, je ne pourrais jamais être bon à rien et toute ma vie je ne cesserai de me reprocher d’avoir été la cause du malheur de mes sujets. Tandis que si je reste à la campagne, avec de la pérsévérance et du travail, j’éspère bientôt payer mes dettes, devenir indépendant, peut-être servir aux élections et le principal, faire le bonheur de mes paysans et le mien. Et pourquoi chercher ailleurs l’occasion d’être utile et de faire du bien, quand j’ai devant moi une carrière si belle et si noble.

Je me sens capable d’être un bon хозяинъ (c’est à dire d’être le bienfaiteur de mes paysans) et pour l’être je n’ai besoin ni du diplôme de candidat, ni des rangs, que vous désirez tant pour moi. Chère maman! cessez de faire pour moi des plans d’ambition, habituez-vous à l’idée que j’ai choisi un chemin extraordinaire; mais qui est bon et qui, je le sens, me menera au bonheur.

Ne montrez point cette lettre à Nicolas, je crains son persif-flage et vous savez qu’il a pris l’habitude de me dominer et moi celle de l’être. Pour Jean je sais, que s’il ne m’aprouve, du moins il me comprendra...²²

«Я принялъ ршеніе, отъ котораго должна зависть участь моей жизни: я выхожу изъ Университета, чтобы посвятить себя жизни въ деревн, потому что чувствую, что рожденъ для нея. Ради Бога, милая maman, не смйтесь надо мной. Я молодь, можетъ быть точно, я еще ребенокъ; но это не мшаетъ мн чувствовать мое призваніе, желать длать добро и любить его.

Какъ я вамъ писалъ уже, я нашелъ дла въ неописанномъ разстройств. Желая ихъ привести въ порядокъ и вникнувъ въ нихъ, я нашелъ, что главное зло заключается въ самомъ жалкомъ бдственномъ положеніи мужиковъ, и зло такое, которое можно исправить только трудомъ и терпніемъ. Ежели-бы вы только могли видть двухъ моихъ мужиковъ: Давыда и Ивана и жизнь, которую они ведутъ съ своими семействами, я увренъ, что одинъ видъ этихъ двухъ несчастныхъ убдилъ-бы васъ больше, чмъ все то, что я могу сказать вамъ, чтобы объяснить мое намреніе.

Не моя ли священная и прямая обязанность заботиться для счастія этихъ 700 человкъ, за которыхъ я долженъ буду отвчать Богу. Не подлость-ли покидать ихъ на произволъ грубыхъ старость и управляющихъ изъ-за плановъ наслажденія или честолюбія. И зачмъ искать въ другой сфер случаевъ быть полезнымъ и длать добро, когда мн открывается такая блестящая, благородная карьера. Я чувствую себя способнымъ быть хорошимъ хозяиномъ; а для того, чтобы быть хозяиномъ, какъ я разумю это слово, не нужно ни кандидатскаго диплома, ни чиновъ, которые вы такъ желаете для меня. Милая maman, не длайте за меня честолюбивыхъ плановъ, привыкните къ мысли, что я пошелъ по совершенно особенной дорог, но которая хороша и, я чувствую, приведетъ меня къ счастью. Не показывайте письма этаго Николиньк, я боюсь его насмшекъ: онъ привыкъ первенствовать надо мной, а я привыкъ подчиняться ему. Ваня, ежели и не одобритъ мое намреніе, то пойметъ его».

«Ta lettre, cher Dmitri, ne m’a rien prouvé si ce n'est ton excellent coeur, chose dont je n’ai jamais douté, — писала ему Графиня Блорцкая. — Mais, mon cher, les bonnes qualités nous font dans la vie plus de tort, que les mauvaises. Je ne compte point influencer ta conduite, te dire, que tu fais des extravagances, que ta conduite m’afflige, mais je tacherai de te convaincre. Raisonnons, mon ami. Tu dis que tu te sens de la vocation pour la vie de campagne, que tu veux faire le bonheur de tes sujets et que tu espères devenir un bon хозяинъ. I-mo il faut que je te dise: qu’on ne sent sa véritable vocation, qu’après l’avoir manquée; 2-do qu’il est plus facile de faire son propre bonheur que celui des autres et 3-io, que pour être un bon хозяинъ, il faut être <raisonable> froid et sévère, ce que tu ne pourras jamais être. Tu crois tes raisonnements peremptoires et ce qui plus et tu veux les prendre pour régies de conduite; mais à mon âge, mon ami, on ne croit qu’à l’expérience: et l’expérience me dit que ton projet n’est qu’un enfantillage. Je frise la cinquantaine, j’ai connu dans ma vie beaucoup de gens de mérite et cependant jamais je n’ai entendu parler d’un jeune homme bien né et de capacités, qui de gaieté de coeur s’allât enterrer à la campagne sous pretexte de faire du bien. Vous avez toujours affecté d’être original, tandis que votre originalité n’est qu’un excès d’amour propre. Hé! mon cher, suivez les chemins battus; ce sont ceux dans lesquels on réussit et il faut réussir pour acquérir les moyens de faire du bien. La misère de quelques paysans est un mal indispensable, ou un mal auquel il est possible de remédier sans oublier tous ses devoirs, envers l’état, ses parents et soi même.

Avec ton esprit, ton coeur et ton enthousiasme pour la vertu il n’y a point de carrière dans laquelle tu ne réussisse; mais choisis en au moins une qui te vaille et qui te fasse honneur. Je te crois sincère, quand tu dis que tu n’as point d’ambition; mais tu te trompes, mon ami: tu en a plus que tout autre. A ton âge et avec tes moyens l’ambition est une vertu et n’est plus qu’un travers et un ridicule quand on n’est plus en état de la satisfaire. — Tu l’éprouveras si tu persiste dans ta résolution. —

Adieu, cher Dmitri, il me parait, que je t’aime encore plus pour ton projet qui, quoiqu’extravagant, est noble et généreux. Tu n’as qu’à faire selon ta volonté; mais, je t’avoue que je ne l’aprouve pas».²³

«Твое письмо, милый Дмитрій, ничего мн не доказало, кром того, что у тебя прекрасное сердце, въ чемъ я никогда не сомнвалась. — Но, милый другъ, наши добрыя качества больше вредятъ намъ въ жизни, чмъ дурныя. Я не хочу руководить твоими поступками — не стану говорить теб, что ты длаешь глупость, что поведете твое огорчаетъ меня, но постараюсь подйствовать на тебя однимъ убжденіемъ. Будемъ разсуждать, мой другъ. Ты говоришь, что чувствуешь призваніе къ деревенской жизни, что хочешь сдлать счастіе своихъ подданныхъ, и что надишься быть добрымъ хозяиномъ. 1-mo, я должна сказать теб, что мы чувствуемъ свое призваніе только тогда, когда ошибемся въ немъ; 2-do, что легче сдлать собственное счастіе, чмъ счастіе другихъ и З-o, что для того, чтобы быть добрымъ хозяиномъ, нужно быть холоднымъ и строгимъ, чмъ ты никогда не будешь. Ты считаешь свои разсужденія непреложными, и даже принимаешь ихъ за правила въ жизни; но въ мои лта, мой другъ, не врятъ въ разсужденія, a врятъ только въ опытъ; а опытъ говоритъ мн, что твои планы — ребячество. Мн уже подъ 50, и я много знавала достойныхъ людей; но никогда не слыхивала, чтобы молодой человкъ съ именемъ и способностями, подъ предлогомъ длать добро, зарылся въ деревн. Ты всегда хотлъ казаться оригиналомъ; а твоя оригинальность ничто иное, какъ излишнее самолюбіе. И! мой другъ, выбирай лучше торныя дорожки; он ближе ведутъ къ успху, a успхъ необходимъ, чтобы имть возможность длать добро. —

Нищета нсколькихъ крестьянъ есть зло необходимое, или такое зло, которому можно помочь, не забывая всхъ своихъ обязанностей къ государству, къ своимъ роднымъ и къ самому себ. Съ твоимъ умомъ, твоимъ сердцемъ и любовью къ добродтели нтъ карьеры, въ которой бы ты не имлъ успха, но выбирай по крайней мр такую, которая бы тебя стоила и сдлала бы теб честь. —

Я врю въ твою искренность, когда ты говоришь, что у тебя нтъ честолюбія; но ты самъ обманываешь себя. Честолюбіе добродтель въ твои лта и съ твоими средствами, но она длается недостаткомъ и пошлостью, когда человкъ уже не въ состояніи удовлетворить ему. И ты испытаешь это, ежели не измнишь своему намренію. Прощай, милый Митя, мн кажется, что я тебя люблю еще больше за твой несообразный, но благородный и великодушный планъ. Длай какъ знаешь, но признаюсь, не могу согласиться съ тобой».

Митя вышелъ из Университета и остался въ деревн.

Помолившись надъ прахомъ отца и матери, вмст похороненныхъ въ часовн, Митя вышелъ изъ нея и задумчиво направился къ дому; но, не пройдя еще кладбища, онъ столкнулся съ семействомъ Телятинскаго помщика.

— А мы вотъ отдавали визитъ дорогимъ могилкамъ, съ привтливой улыбкой сказалъ ему Александръ Сергичь. Вы врно тоже были у своихъ, Князь?

Но на Князя, находившагося еще подъ вліяніемъ искренняго чувства, испытаннаго въ часовн, повидимому непріятно подействовала шуточка сосда; онъ, не отвчая, сухо взглянулъ на него.

— Признаюсь вамъ, Князь, — продолжалъ Александръ Сергичь, пріятнымъ, вкрадчивымъ голосомъ, — въ нашъ вкъ такъ рдко видишь въ молодыхъ людяхъ это похвальное религіозное чувство, что особенно бываетъ пріятно встрчать...

— Извините, Князь, что я васъ задерживаю, — прибавилъ онъ, замтивъ, что Митя хотлъ раскланяться съ нимъ, — у меня до васъ есть нижайшая просьба... Изволите видть, когда я еще весной утруждалъ васъ своимъ посщеніемъ, я имлъ въ виду переговорить съ вами объ этомъ обстоятельcтв; но ваша любезность заставила меня тогда совершенно забыть о дл, да притомъ, сознаюсь вамъ, Князь, я надялся, что вы не пренебрежете мной и что удостоите постить и мой скромный домикъ, — сказалъ, необыкновенно тонко складывая свои крошечныя губы.

— Я очень виноватъ передъ вами, — сказалъ Митя краснея, — но поврьте, что это произошло нисколько не отъ пренебреженія, я, напротивъ, очень благодаренъ за честь, которую вы мн сдлали; но откровенно скажу вамъ, что, живя въ деревн и занимаясь хозяйствомъ, я взялъ себ за правило избгать всхъ, даже пріятныхъ знакомствъ.

— Помилуйте, князь, я и не смю претендовать, очень хорошо понимая, какъ много много трудовъ у васъ должно быть теперь по хозяйству. Имнье ваше, Князь, действительно золотое дно, но между нами, во время опеки оно сильно поразстроилось. Я, какъ ближайшій сосдъ, могу судить объ этомъ. Не знаю, какъ теперь, но прежде не только запасовъ, но поврите-ли, Князь, — съ сладкой улыбочкой сказалъ Александръ Сергичь, — у меня мелкопомстнаго сколько разъ брали на обсмененіе и теперь еще есть за вашей экономіей.— Вдь не акты же совершать — взаимныя одолженія!

— Сдлайте одолженіе, я вовсе не къ тому говорю, — продолжалъ онъ, перебивая Князя, хотвшаго сказать что-то, — вы извольте спросить своего прикащика; но главное, усердные трудолюбцы наши — мужички, откровенно скажу, раззорены были у васъ, Князь; а это главное, главное...

— Итакъ, — продолжалъ Александръ Сергичь, придавая своему лицу вдругъ дловое выраженіе, — нижайшая просьба, съ которой я обращаюсь къ вамъ, относится къ церковному длу. Изволите видть, Князь, ежели вы потрудитесь бросить на него внимательный взглядъ, общій нашъ деревенскій храмъ годъ отъ году приходитъ въ большую ветхость и упадокъ, такъ что не только чувству больно смотрть на это разрушеніе, но разрушеніе это представляетъ даже нкоторую опасность для прихожанъ. Во избжаніе такого несчастія, я, какъ постояннейший поститель здшней Церкви, позволилъ себ обратить вниманіе нашихъ прихожанъ на это обстоятельство, и предложить имъ содействовать общими силами, не употребляя на это церковныхъ суммъ, которыя у насъ слишкомъ незначительны, и вс наши дворяне, принявъ мое предложеніе и принеся посильныя лепты на общее душеспасительное дло, удостоили меня быть сборщикомъ и возобновителемъ нашего храма. Поэтому надюсь, что и вы, Князь, какъ главный нашъ. помщикъ, не откажете содействовать общему душеспасительному длу.

— Какже-съ я очень радъ, — сказалъ Митя. — И непременно подпишу то, что въ состояніи...

— Истинная жалость, — продолжалъ Александръ Сергичь тмъ же пвучимъ голосомъ, — допустить до разрушенія этотъ скромный домъ Божій, въ которомъ силшкомъ сто лтъ приносились теплыя молитвы Всевышнему. Не такъ-ли. Князь? Согласитесь, что единственная радость и утшеніе для всхъ этих трудолюбцовъ, — сказалъ онъ, указывая на крестьянъ выходившихъ изъ церкви, — составляетъ религія и Церковь, и поврьте, что ежели бы не это чувство руководило мной, я никогда не взялъ бы на себя такую хлопотливую обязанность.

<Съ праздникомъ Христовымъ, батюшка Александръ Сергичь, — сказалъ въ это время невысокій, плотный мужичокъ въ синемъ армяк и поярковой шляп, которую онъ ловко снялъ, проходя мимо разговаривающихъ.

— Изволите знать этаго молодца? — сказалъ Александръ Сергичъ, обращаясь къ князю. — Это банкиръ нашъ — я всегда его такъ называю — дворникъ съ большой дороги.

— Къ несчастію знаю и даже на дняхъ подалъ на него прошеніе.

— Ахъ какъ это непріятно. Врно по случаю этой гнусной ссоры съ вашими крестьянами, какъ это непріятно!

— Напротивъ, я очень радъ, что имю случай разъ навсегда избавить здшній край отъ этаго вреднаго человка.

— Да-съ это совершенная правда; но извините меня, Князь, — съ этими людьми трудно, да и какъ то... глу... непріятно судиться. — Вотъ вамъ отецъ Петра Николаича Болхова умлъ съ ними ладить, разспроситъ, дознается, призоветъ къ себ, да и расправится съ нимъ въ 4-хъ стнахъ безъ свидтелей. И прекрасно!>.²⁴

— Однако, не смю задерживать васъ доле, — сказалъ онъ, посмотрвъ на жену, которая съ покорнымъ выраженіемъ лица стояла около экипажа. — Позвольте надяться, что до пріятнаго свиданія.

————