# Письма. 1856 г.

Толстой Л.Н.

## Лев Николаевич Толстой. Письма. 1856


Государственное издательство

художественной литературы

Москва — 1949


Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»


Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY


Подготовлено на основе электронной копии 60-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной

Российской государственной библиотекой


Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru


Предисловие и редакционные пояснения к 60-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании


Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

## Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.


Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая


Перепечатка разрешается безвозмездно.


ГРУППА ПИСАТЕЛЕЙ, февраль, 1856 г.

Стоят: Л. Н. Толстой, Д. В. Григорович

Сидят: И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, А. В. Дружинин, А. Н. Островский

## ПИСЬМА. 1856

ПОДГОТОВКА ТЕКСТА

И КОММЕНТАРИИ

М. А. ЦЯВЛОВСКОГО

О. В. ВОРОНЦОВОЙ-

ВЕЛЬЯМИНОВОЙ

и Н. С. РОДИОНОВА

### 1856

#### * 1. П. И. Юшковой.

1856 г. Февраля 2. Петербург.


Chère tante!

Ce n’est qu’aujourd’hui, que je viens de recevoir votre lettre du 3 décembre.[1] — J’ai eu conscience en la lisant de ne pas être allé chez vous de Moscou où j’ai passé 2 semaines.[2] Bien certainement si je l’avais reçu avant, cela ne serait pas arrivé — pas parce que je vous aurais aimé plus; mais parce que votre souvenir m’aurait été plus présent et j’aurais plus pensé à mon devoir. Je vous dirai[s], chère et excellente tante, franchement les idées [qui] me sont venus en lisant votre lettre. — Votre résolution de passer votre vie auprès d’un couvent me parait un parti pris à cause de quelque chose qui vous aurait déplu en nous — une arrière pensée que vous n’avouerez pas, je suis sûr; mais permettez moi d’espérer que s’il m’arrive de cesser ma vie de garçon et d’en commencer une autre, qu’il vous sera peut-être agréable de partager, vous quitterez la vie de couvent pour la vie de famille que vous savez rendre agréable mieux que toute autre. — Quoique je sois tout-à fait de votre avis que le plan dont vous parle Влад[имир] Иван[ович]3 с. à. d. celui de venir partager votre solitude à Троица,[4] puisse vous donner le bonnheur le plus grand, celui de se sacrifier pour un autre. Je crois connaître un peu votre excellent coeur, qui trouve le bonheur dans l’abnégation de soi-même. Quoique je sois convaincu que cela vous donnerait le bonheur, — je doute que Влад[имир] Иван[ович] remplisse jamais son intention; à cause de son habitude à être toute sa vie, sans s’en douter, sous l’influence de quelqu’un et, le plus souvent, sous une influence pernicieuse. — Cependant ce n’est pas pour faire des phrases que je vous dis tout cela. Voilà la question à laquelle je voudrais que vous me répondiez. Si je me marie[s] jamais, puis-je espérer, que vous viendrez vous établir avec moi? Je crains cependant, que cette question ne vous fasse croire que je suis sur le point de me marier et que j’ai quelqu’un en vue même... Cela ne serait pas vrai, mais je vous avoue franchement que depuis quelque temps je pense sérieusement au mariage, que j’envisage toutes les demoiselles que je rencontre involontaireme[nt] sous le point de vue du mariage et que j’y pense si souvent, que si cela ne m’arrive cet hiver, cela ne m’arrivera jamais. Vous savez probableme[nt] déjà la triste nouvelle de la mort de Dmitri.[5] — Quand je l’ai vu, c’était une chose déjà à laquelle je m’étais préparé, et je dirai[s] même, qu’il etait impossible de ne pas désirer. Je n’ai jamais vu un homme souffrir autant que lui et souffrir pattiemment en priant Dieu de lui pardonner ses péchés. Il est mort en bon Chrêtien, voilà une grande consolation pour nous tous; mais malgré tout vous ne sauriez croire combien pour moi, имянно для меня, c’est une perte pénible. Adieu, chère Tante, je baise vos mains.


Адрес. В Петербург. На Офицерской, в доме Якобса.

Дорогая тетенька!

Только сегодня получил ваше письмо от 3 декабря.[1] — Читая его, мне стало совестно, что не съездил к вам из Москвы, где я провел 2 недели.[2] Получи я его раньше, этого бы не случилось — не потому, что я полюбил бы вас сильнее, но потому, что воспоминание о вас было бы живее и я больше бы думал о своих обязанностях. Скажу вам откровенно, дорогая и бесценная тетенька, какие мысли вызвало во мне ваше письмо. — Принятое вами решение жить при монастыре должно быть вызвано чем-нибудь, что вам в нас неприятно, — вы не выскажете этой затаенной мысли, я уверен; но ежели кончится моя холостая жизнь и я вступлю в другую, которую вам, быть может, будет приятно разделить, позвольте мне надеяться, что вы покинете монастырь для жизни в семье, которую никто не сможет украсить так, как вы. Я согласен с вами, что намерение Влад. Иван.[3] разделить ваше одиночество у Троицы[4] доставит вам величайшее счастье — для другого жертвовать собой. Знаю, что с вашим сердцем вы находите счастье в самоотречении. Убежденный в этом, я, однако, сомневаюсь, чтобы Влад. Иван. исполнил свое намерение, потому что, и сам не подозревая этого, он всю жизнь находится под чьим-нибудь влиянием и, чаще всего, под влиянием пагубным. — Но пишу всё это я вам не для фраз. Есть вопрос, на который я хотел бы, чтобы вы мне ответили. Если случится, что я женюсь, могу ли я надеяться, что вы поселитесь со мной? Не думайте, однако, что я уже собрался жениться, что имею кого-нибудь в виду... Этого нет, но сознаюсь вам откровенно, что с некоторых пор я серьезно подумываю о женитьбе, что невольно смотрю на всех встречаемых мною девушек с точки зрения женитьбы, что думаю об этом часто и что ежели это не совершится нынешней зимой, то не будет никогда. До вас уже дошла, вероятно, печальная весть о смерти Митеньки.[5] — Я уже подготовлен был к этому, когда увидел его и, скажу даже, что нельзя было этого не желать. Я никогда не видел сильнее страданий, и он переносил их терпеливо и молил Бога отпустить ему его грехи. Умер он как христианин, и это всем нам большое утешение; и все-таки вы себе представить не можете, как для меня, именно для меня, тяжела эта утрата. Прощайте, дорогая тетенька, целую ваши ручки.


Отрывок напечатан в книге H. Н. Гусева «Толстой в расцвете художественного гения», изд. Толстовского музея, М. 1927, стр. 278. Датируется содержанием и записью в Дневнике 2 февраля.

Пелагея Ильинична Юшкова (1801—1875) — родная тетка Толстого. В 1841 г., после смерти бар. Александры Ильиничны Остен-Сакен (1797—1841), старшей тетки и опекунши Толстого, его братьев и сестры, опека перешла к ее сестре, П. И. Юшковой, которая перевела детей Толстых в Казань, чем и объясняется поступление братьев Толстых в Казанский университет. Там Толстые жили до 1847 г., когда срок опеки кончился. П. И. Юшкова после смерти мужа жила под Оптиной пустынью, затем в Тульском женском монастыре. Последние два года своей жизни провела в Ясной Поляне, где и умерла.


1 Письмо это не сохранилось.

2 В 1856 г. Толстой получил двадцативосьмидневный отпуск с военной службы. 1 января он выехал из Петербурга в Москву, а через неделю в Орел, где навещал умиравшего брата Дмитрия. Пробыв в Орле дня два-три, Толстой снова вернулся в Москву, а оттуда в Петербург, куда прибыл 29 января.

3 В. И. Юшков — муж П. И. Юшковой (см. т. 59, стр. 110).

4 Троице-Сергиевская лавра (Сергиев посад) — в 71 километре от Москвы, ныне город Загорск Московской области.

5 Гр. Дмитрий Николаевич Толстой (1827—1856) — брат Толстого. Подробнее о нем см. в т. 59, стр. 260—261. Д. Н. Толстой умер в Орле (похоронен в Кочаках, близ Ясной Поляны). См. запись в Дневнике под 9—10 января 1856 г. (т. 48).

Смерть его Толстой позднее изобразил в «Анне Карениной», описывая смерть Николая Левина (ч. V, гл. XVII).

О смерти брата Толстой узнал из письма Константина Александровича Иславина от 1 февраля 1856 г. — К. А. Иславин (1827—1903) — младший сын А. М. Исленьева (см. т. 59, стр. 34—35).

#### * 2. Гр. А. И. Толстой.

1856 г. Февраля 7. Петербург.


На беду мою, завтра я должен целый день дежурить по службе; я надеюсь вырваться на время обеда; но ежели не успею, то надеюсь Вы извините меня, многоуважаемая Графиня, и поверите, что меня могла лишить удовольствия быть у Вас только совершенная невозможность и что чувства уважения и преданности, с которыми имею честь быть Вашим покорнейшим слугою, совершенно искренни —

Гр. Л. Толстой.

7 Февраля.


На четвертой странице:

Ее Сиятельству Графине Толстой. В Академию Художеств.


Год определяется содержанием. В 1856 г. Толстой состоял на службе в Петербургском ракетном заведении.

Гр. Анастасия Ивановна Толстая, рожд. Иванова (1817—1889) — вторая жена двоюродного дяди Толстого — гр. Федора Петровича Толстого (1783—1873), художника-медальера, в 1828—1859 гг. вице-президента Академии художеств. Вечера у Толстых в Академии художеств, на которых бывали художники, артисты, писатели, музыканты, ученые, описаны в «Воспоминаниях» дочери Толстых Е. Ф. Юнге, изд. «Сфинкс», М., без обозначения года, стр. 68.

#### 3. Н. А. Некрасову.

1856 г. Февраля конец. Петербург.


Кое что я переделал, переписал и сократил, но признаюсь, еще переписывать бы не хотелось. Ежели не слишком дурно написано, особенно последний лист, то отдавайте в типографию. — Я постараюсь зайти к вам утром. До свиданья.

Гр. Л. Толстой.


На четвертой странице:

Николаю Алексеевичу Некрасову.


Впервые опубликовано в «Современнике», 1913, 8, стр. 266. Датируется содержанием.

Николай Алексеевич Некрасов (1821—1877) — см. т. 59, стр. 194.

В письме речь идет о рассказе Толстого «Метель».

7 февраля 1856 г. Некрасов писал о «Метели» В. П. Боткину: «Вернулся Толстой и порадовал: уж он написал рассказ и отдает его мне на 3-ью книжку. Это с его стороны так мило, что я и не ожидал» («Печать и революция», 1928, кн. 1, стр. 51). 25 февраля Толстой читал рассказ у кн. П. А. Вяземского — в то время товарища министра народного просвещения. На чтении, кроме Тургенева, присутствовал и А. В. Никитенко. 27 февраля Тургенев сообщил С. Т. Аксакову, что Толстой «написал превосходный рассказ под названием «Метель».

#### * 4. Т. А. Ергольской.

1856 г. Марта 16. Петербург.


Chère tante!

Pardon si je ne vous écris que quelques môts, j’écrirai plus longuement une autre fois, à présent je tâche de ne pas tarder à la poste. La посылка que vous recevrez avec cette lettre est un portrait de Dmitri, que j’ai fait faire pour vous, m’étant rappelé, que c’est une chose, que vous désiriez avoir.[1] — Ma santé a été mauvaise pendant près de 2 semaines. У меня были приливы к сердцу, которые меня было напугали, но теперь Доктор сказал, что это гемороидальное, я перестал пить кофе и водку, и мне стало гораздо лучше. Je tâche d’aller le moins possible dans le monde et de travailler autant que possible. И охоты и мыслей много, да не знаю что выйдет.

Je fais des plans pour aller au printemps à l’etranger. Dieu sait si cela me réussira. Si on me laissera aller et si j’aurais l’argent nécessaire pour cela. — Que faites vous, chère tante, et comment va votre santé. Adieu, je baise vos mains. Dans tous les cas au mois de Mai je vous verrais à Ясное.[2]

Votre Léon.

16 Mars.

Ayez la bonté de donner la записочка ci-jointa au староста.[3]


На конверте:

Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской. В Тулу. Сельцо Ясные Поляны.

Дорогая тетенька!

Простите, что пишу только несколько слов, в следующий раз напишу длиннее, тороплюсь сегодня, чтобы поспеть на почту. Посылка, которую вы получите с этим письмом, — портрет Митеньки; я заказал его для вас, вспомнив, что вы желали его иметь.[1] — Я проболел около 2-х недель. У меня были приливы к сердцу, которые меня было напугали, но теперь Доктор сказал, что это гемороидальное, я перестал пить кофе и водку, и мне стало гораздо лучше. Стараюсь как можно меньше ездить в свет и работать как можно больше.

И охоты и мыслей много, да не знаю, что выйдет.

Строю планы ехать весной за границу. Бог знает, удастся ли мне. Пустят ли меня, и будут ли необходимые на то деньги. — Что вы поделываете, милая тетенька, и как ваше здоровье? Прощайте, целую ваши ручки. Во всяком случае в мае мы увидимся в Ясном.[2]

Ваш Лев.

16 марта.

Будьте добры, передайте старосте прилагаемую записку.[3]


Год определяется содержанием и почтовым штемпелем.

Татьяна Александровна Ергольская (1792—1874) — троюродная тетка Толстого и его воспитательница. О ней см. т. 59, стр. 12—13, и «Воспоминания» Толстого.


1 Этот портрет Д. Н. Толстого неизвестен.

2 17 мая Толстой, получив одиннадцатимесячный отпуск, выехал в Москву, а 28-го приехал в Ясную Поляну (см. п. № 12).

3 Старостой в Ясной Поляне в то время был Василий Ермилович Зябрев (1824—1885, отпущен на волю в 1859 г.). Толстой описал его в отрывке «Лето в деревне» (т. 5, стр. 264) и в записи под 28 мая 1856 г. «Дневника помещика» (там же, стр. 249).

Записка Толстого, упоминаемая в настоящем письме, не сохранилась.

#### * 5. Гр. С. Н. Толстому.

1856 г. Марта 25. Петербург.


О мире тебе нечего и говорить, уж ты знаешь.[1] Насчет твоего полка[2] — что с ним будет, я ничего еще не узнал, но узнаю и напишу. — Впрочем, ежели ты намерен, как я полагаю, выдти в отставку, то тебе всё равно. — Как вам не совестно было с Васинькой[3] не написать мне, что вы не приедете — я вас всё ждал, а то бы я сам приехал. — Волконского[4] тут нет, и я, признаюсь, не помню, как наши счеты. Я был должен ему 230, ежели ты взял еще 200 и прислал 230, следовательно еще ему остаемся должны 200, которые, ежели ты можешь, пожалуйста, заплати. — Я, не беря карты в руки и умеряя себя во всём, не могу проживать меньше 200 р. в месяц. Но дело в том, что издание моих рассказов военных[5] и Дет[ство] и Отр[очество],[6] которые мне могут принести, ежели я сам их издам, тысячи четыре, не дадут мне больше 1,000 р., ежели я их продам; поэтому мне теперь хотелось бы не только поменьше издерживать, но и занять, ежели бы можно было. Я прошусь за границу на 8 мес[яцев], ежели пустят, то поеду. Я писал об этом Ник[оленьке]7 и звал его ехать. Ежели бы мы все три устроились ехать вместе, — это было бы отлично. Ежели каждый возьмет по 1000 руб., то можно съездить отлично. — Пиши пожалуйста мне. Как понравилась тебе Метель? Я ей недоволен — серьезно. А теперь писать многое хочется, но решительно некогда в этом проклятом Петербурге. Во всяком случае, пустят ли меня или нет за границу, а в Апреле намерен взять отпуск и быть в деревне. — Боюсь только, что тебе нельзя будет еще продолжить отпуск и придется ехать к полку. Это было бы скверно. — Прощай, до свиданья, пожалуйста напиши поскорее и поподробнее.

Твой брат Г. Л. Толстой.

25 Марта.


Отрывок из письма напечатан в Б. I, 1, стр. 291—292. Год определяется содержанием.

Гр. Сергей Николаевич Толстой (1826—1904) — брат Льва Николаевича. О нем см. т. 59, стр. 31—32.


1 18/30 марта был подписан Парижский мирный договор, закончивший Восточную войну (1853—1856).

2 В марте 1855 г. С. Н. Толстой поступил в Стрелковый полк императорской фамилии, сформированный 20 июля 1855 г. 11 сентября 1855 г. полк выступил из Москвы в Одессу через Тулу—Орел—Курск—Николаев. В начале декабря 1855 г. полк прибыл в Одессу. За полтора месяца стоянки полка под Одессой от тифа умерло больше 1000 человек. 14 апреля 1856 г. полк выступил обратно тем же маршрутом в Москву, назначенный участвовать при коронации Александра II, бывшей 26 августа. 19 сентября 1856 г. полк был распущен. В марте 1856 г. С. Н. Толстой находился в отпуску.

3 Василий Степанович Перфильев (1826—1890) — товарищ братьев Толстых. О нем см. т. 59, стр. 20.

4 Кн. Александр Алексеевич Волконский — троюродный брат Толстого по матери, камер-юнкер. Изображен Толстым в «Истории вчерашнего дня» (см. т. I, стр. 279).

5 «Военные рассказы» Толстого вышли отдельным изданием в начале октября 1856 г. Сюда вошли «Набег», «Рубка леса» и три севастопольских рассказа.

6 Печатание «Детства и отрочества» отдельной книгой Толстой передал Д. Я. Колбасину. Вышло «Детство и отрочество» в начале октября 1856 г.

7 Гр. Николай Николаевич Толстой — старший брат Толстого. О нем см. т. 59, стр. 121—122. Письмо к нему Толстого не сохранялось.

#### 6. H. А. Некрасову.

1856 г. Марта 29—30. Петербург.


Не можете ли вы дать мне деньги за Метель теперь, а чтоб долг 400 р. оставался до следующего писанья. — Вы бы меня очень обязали. До свиданья. Ваш Толстой.


Впервые опубликовано в «Современнике», 1913, 8, стр. 267. Датируется на основании пометы, сделанной рукой неизвестного на письме Толстого: «За Метель заплачено. 30-го марта произведен счет, — за Толстым осталось: 400 рублей. [1 неразобр.] 500: Итого к 1-му апреля за Толстым 900».

#### * 7. Т. А. Ергольской.

1856 г. Апреля 12? Петербург.


Chère tante.

Je ne vous écris qu’un petit mot pour vous remercier pour votre bonne lettre[1] et vous dire, que je me porte bien, que j’ai présenté une supplique en congé pour 11 mois; 3 mois à la campagne et 8 à l’étranger et qu’aujourd’hui je vais tâcher de recevoir un petit congé pour les fêtes. Je n’attends que cela pour partir. Hier j’ai fini une petite nouvelle[2] que je donnerai je crois aux Отечественные записки[3] et je me trouve pour le moment dans cette bonne humeur que vous donne la fin d’un travail de quelques mois. — J’espère au revoir, chère tante. Самое последнее на фоминой надеюсь расцеловать ваши ручки. —

Léon.

Sur cette même feuille j’écris pour affaires un petit mot au «староста».[4] Donnez le lui, chère tante, et insistez je vous en prie pour qu’il paye plus vite ces deux petites dettes. En venant à la campagne j’espère ne pas avoir besoin d’argent.


Дорогая тетенька!

Пишу несколько слов, чтобы поблагодарить вас за ваше доброе письмо,[1] сказать вам, что я здоров, что я подал прошение об отпуске на 11 месяцев —

3 месяца в деревню и 8 месяцев за границу — и что сегодня я попытаюсь получить коротенький отпуск на праздники. Только этого и жду, чтобы уехать. Вчера окончил небольшой рассказ,[2] который думаю отдать в Отечественные записки,[3] и в эту минуту я в том хорошем расположении духа, которое бывает по окончании работы, над которой трудился несколько месяцев. — Надеюсь, что до свиданья, дорогая тетенька. Самое позднее на фоминой надеюсь расцеловать ваши ручки. —

Лев.

На этом же листке пишу по делу несколько слов «старосте».[4] Передайте это ему, дорогая тетенька, и настойте, пожалуйста, чтобы он поскорее уплатил эти два небольшие долга. По приезде в деревню надеюсь не нуждаться в деньгах.


Датируется содержанием: «Два гусара» опубликованы с датой 11 апреля 1856 г.


1 Письмо Т. А. Ергольской к Толстому не сохранилось.

2 Речь идет о повести «Два гусара», первоначальное название которой было «Отец и сын». Задумана повесть 12 марта, о чем есть запись в Дневнике. В письме от 17 апреля 1856 г. Некрасов писал Боткину: «Толстой написал превосходную повесть «Два гусара», она у меня и будет в № 5 «Современника». Милый Толстой! как журналист, я ему обязан в последнее время приятными минутами, да и человек он хороший, а блажь уходится» («Печать и революция», 1928, 1). 19 апреля 1856 г. Толстой записал в Дневнике: «Кончил даже поправки «Отца и сына», который по совету Некрасова назвал Два гусара — лучше».

3 «Отечественные записки» — журнал А. А. Краевского (см. т. 59, стр. 337). Рассказ в «Отечественные записки» отдан не был. См. т. 3.

4 Письмо не сохранилось.

#### 8. Министру внутренних дел С. С. Ланскому. Черновое.

1856 г. Апреля 25. Петербург.


Г-ну Министру Ланскому.

Желая выпустить на волю крестьян моих в имении, заложенном в Опекунском Совете, я избрал способ выкупа за землю, которой они владеют, и который продолжится 30 лет, срок необходимый для выплаты долга Опекунского Совета.[1] —

С этой целью я написал проект условия между мною и крестьянами или обязательства с моей стороны, которое ставило бы тотчас же крестьян в положение свободного сословия, не уничтожая вместе с тем связи между землею и ими.[2] —

Осмеливаясь предложить сей проект на рассмотрение Вашего Высокопр[евосходительства], имею честь покорнейше просить, по новизне этого случая, о разрешении составления и утверждения у крепостных дел3 такового условия. —

Вопросы. От Опек[унского] С[овета]: Можно ли выпустить без земли, оставив долг на земле? Moжно ли выкупаться нескольким: с землею, взнося свою часть Опекунскому Совету? Можно ли выпустить всех со всею землею на волю с переводом на них долга? И по сколько для того должно быть при каждой душе земли?

От Мин[истерства] В[нутренних] Д[ел]: Можно ли заключить условие с мужиками? Можно ли завещать волю и завещать одному?[4] —

Вопросы в М[инистерство] В[нутренних] Д[ел]:

Можно ли заключить контракт с крестьянами и дворовыми в именьи, находящемся в залоге, состоящий в том, что, со дня заключения контракта, я отпускаю крестьян и дворовых от всех повинностей к помещику, отдаю им в полное распоряжение общины по 4 1/2 дес[ятины] земли на тягло и обязую их платить мне в продолжении 30 лет по 5 рублей с десятины? В продолжении этих 30 лет имение выходит из залога, и я обязуюсь не перезакладывать его. По истечении же 30 лет крестьяне свободны и поступают в государственные с землею. — Можно ли при заключении контракта написать вольную, действительную по истечении 30 лет — или в контракте только положить условием, что по истечении срока, крестьяне свободны? —

В случае недоимки, имение может быть продано только в государственные имущества.

Можно ли, ежели нельзя заключить контракта у крепостных дел, совершить таковое же домашнее условие и утвердить его завещанием?

Ежели это новый вопрос, то можно ли о том подать докладную записку М[инистр]у В[нутренних] Д[ел]? —

Вопросы Оп[екунскому] С[овету].

Можно ли разделить долг: часть на крестьян, часть на землю, к[оторая] останется у помещика?

Можно ли выкупаться отдельно крестьянам с землею, выплачивая за себя отдельно долг Совету? —

Можно ли всех отпустить с переводом на них долга, и какой для того minimum земли? —


Впервые опубликовано в т. 5 настоящего издания, стр. 245—247. Дата определяется содержанием. См. Дневник, т. 47, записи от 22 до 25 апреля, стр. 69.

Гр. Сергей Степанович Ланской (1787—1862) — сначала губернатор во Владимире и Костроме, в 1850 г. член Государственного совета, в 1855 г. министр внутренних дел; занимал этот пост до апреля 1861 г.


1 В Опекунском совете было заложено имение Ясная Поляна на сумму около 20 000 р.

2 См. т. 47, стр. 50, и т. 5, стр. 243—245.

3 «У крепостных дел» — то есть в крепостной экспедиции гражданской палаты.

4 На следующей странице Толстым сделана выписка из IX тома «Свода законов», относящаяся к «Положению об обязанных крестьянах» (статьи 761 и 764 законов о состояниях); за этой выпиской следует продолжение вопросов Министерству внутренних дел и Опекунскому совету.

#### * 9. Д. В. Григоровичу.

1856 г. Мая 5. Петербург.


Давно, давно собирался вам писать, во первых о впечатлении чрезвычайно выгодном, которое произвел ваш Пахарь,[1] и что я знаю об этом впечатлении, а во вторых о впечатлении прекрасном, которое произвела на меня ваша апрельская часть «Переселенцев».[2] Теперь ничего не напишу исключая того, что ужасно вас люблю и желаю вас поскорей видеть. Я и Дружинин сбираемся ехать в Москву 8-го числа и пробыть у Боткина с недельку.[3] Приезжайте, душенька, пожалуйста. Мы проведем время отлично, и, может, можно будет вас увезти к нам на недельку, т. е. ко мне, к сестре и к Тургеневу.

Ваш Гр. Л. Толстой.


Письмо Толстого является припиской к коллективному письму, посланному 5 мая 1856 г. из Петербурга Д. В. Григоровичу от Дружинина, Панаева, Некрасова и Гончарова. Внизу помета Григоровича: «Получено письмо 15 мая 1856 г. из Петербурга. Л. Н. Толстой (Детство и отрочество). Дружинин, Панаев, Некрасов, Гончаров». Повидимому, это письмо было написано на прощальном обеде у Тургенева перед его отъездом в свое имение Спасское.

Дмитрий Васильевич Григорович (1822—1899). О его знакомстве с Толстым см. Д. В. Григорович, «Литературные воспоминания», «Academia», Л. 1928, стр. 249—254. От переписки между обоими писателями сохранилось лишь одно письмо Толстого и одно Григоровича. Знакомство их поддерживалось и позднее: Григорович бывал в 1880—1890 гг. у Толстого в его хамовническом доме.


1 «Пахарь» — роман Григоровича, напечатанный в № 3 «Современника» за 1856 г.

2 «Переселенцы» — роман Григоровича, печатавшийся в «Отечественных записках» в 1855 г., №№11 и 12, и в 1856 г., №№ 4—8.

3 Толстому удалось выехать в Москву только 17 мая. У В. П. Боткина, жившего в это время на даче в Кунцеве под Москвой, Толстой был два раза: в день приезда (переночевав у него) и 23 мая. Пробыв в Москве 10 дней, 27 мая после обеда Толстой выехал в Ясную Поляну.

#### * 10. T. A. Ергольской.

1856 г. Мая 10. Петербург.


10 Mai.

Chère tante!

Je crois que vous vous inquiétez déjà au sujet de mon silence et de ce que je n’arrive pas jusqu’à présent, ayant promis de venir la seconde semaine après Pâques. Figurez vous, que voilà plus de deux mois, que j’ai présenté mon rapport et que pendant un mois on m’assure, que dans quelques jours j’aurais mon congé et que je ne puis l’avoir jusqu’à présent. J’ai présenté avant hier un second rapport et je suppose que dans tous les cas je pourrais partir tout au plus dans une semaine; ce qui fait que dans deux semaines je serai chez vous à Ясное; car je compte passer quelques jours à Moscou et aller à Troitza.[1] Je ne puis vous dire combien ce retard m’est désagréable, à présent que commence la plus belle saison de l’été que je suis obligé de la passer ici. Я кончил своих гусаров (повесть) и ничего нового не начал, да и Тургенев уехал, которого я чувствую теперь, что очень полюбил, несмотря на то, что мы всё ссорились.[2] Так что мне бывает ужасно скучно. Dans tous les cas au revoir, chère tante, et écrivez moi un petit mot où êtes-vous? Que font Marie et les frères?

Léon.


На конверте:

Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской. В г. Тулу.

10 мая.

Дорогая тетенька!

Вы, наверное, беспокоитесь, что я давно не пишу и не приезжаю, обещав быть на второй неделе после Пасхи. Представьте себе, уже более двух месяцев тому назад я подал рапорт, и целый месяц меня уверяют, что я получу отпуск через несколько дней, а его нет и до сих пор. Позавчера подал вторичный рапорт и думаю, что смогу уехать не позже, как через неделю; значит, через две недели я буду у вас в Ясном; в Москве собираюсь пробыть несколько дней и съездить к Троице.[1] Не сумею выразить, как неприятна мне эта задержка; начинается лучшая пора лета, а я принужден ее проводить здесь. Я кончил своих гусаров (повесть) и ничего нового не начал, да и Тургенев уехал, которого я чувствую теперь, что очень полюбил, несмотря на то, что мы всё ссорились.[2] Так что мне бывает ужасно скучно. Во всяком случае, до свиданья, дорогая тетенька, и напишите мне несколько слов, где вы? Как поживает Машенька и братья? —

Лев.


Цитата из письма (русский текст) впервые напечатана в Б. I, 1, стр. 291.


1 В Москве Толстой пробыл 10 дней — с 18 по 28 мая (см. прим. 3 к п. №9). У тетки Пелагеи Ильиничны Юшковой, жившей в Сергиевом посаде, Толстой провел два дня: 19 и 20 мая.

2 И. С. Тургенев уехал из Петербурга 5 мая 1856 г. в Спасское.

#### * 11. М. А. Иславину.

1856 г. Мая 29. Я. П.


Что с вами случилось, милейший Михаил Александрович? — Все ваши в Москве в том же неведении и недоумении, как и я. Для меня же, кроме недоумения, есть важный вопрос о квартере, в которой у меня осталась мебель и за которую, за квартеру, за май я не платил еще. Согласны ли вы все-таки удержать ее (за май вы вычтете) и взять мебель кроме кабинетной? — У меня там остался господин Горбунов,[1] который всё передаст вам. Лучше всего бы было, ежели бы вы заехали ко мне на обратном пути. Передайте пожалуйста мой душевный поклон Ал[ександру] Мих[айловичу] и С[офье] Ал[ександровне]2 и до свиданья. —

Вам преданный

Гр. Л. Толстой.

29 Мая.


На четвертой странице:

Его Высокоблагородию Михаилу Александро[вичу] Иславину.


Год определяется содержанием.

На 4-й странице письма, свернутого и запечатанного сургучом, написано рукой неизвестного: «Очень бы желал вас видеть — я ожидаю на-днях к себе Веру и сам поеду ее проводить до Тулы — как-нибудь и вас авось увижу. — Письмо отсылаю вам назад, потому что Михаила Александровича здесь не было и нет, и я совершенно не знаю, где он обретается».

Михаил Александрович Иславин (1819—1905) — второй сын приятеля отца Толстого Александра Михайловича Исленьева, чиновник Министерства государственных имуществ. Толстой впоследствии женился на его племяннице Софье Андреевне Берс.

Толстому 10 июня 1856 г. Иславин написал письмо с отказом сохранить петербургскую квартиру Толстого за собой.


1 Иван Федорович Горбунов. См. прим. к п. № 15.

2 Александр Михайлович Исленьев (1794—1882) (о нем см. т. 59, стр. 671) и его вторая жена Софья Александровна, рожд. Жданова (1812—1880), дочь одоевского исправника. Она изображена в «Детстве» в лице «belle Flamande».

#### * 12. Гр. C. Н. Толстому.

1856 г. Мая 29. Я. П.


Я пишу несколько слов из Ясной, куда приехал вчера. Надо такое несчастье. Нат[алья] Петр[овна]1 еще больше заставляет меня жалеть рассказами про тебя: как будто ты говоришь: что, Наташа, разложи-ка карты: «приедет Левочка или нет?» Дело в том, что ты на меня не сердись. Я получил только и то посредством разных ухищрений отпуск в половине Мая, несмотря на то, что мне его обещали каждый [день]. В Москве же я пробыл 10 дней уже по своей вине, но за то чрезвычайно приятно — без шампанского и цыган, а немножко влюбленный — в кого, расскажу тебе после.[2] Я пробуду в Ясной до Августа, следовательно, встречу и провожу тебя.[3] — В Августе же, ежели будут деньги (отпуск уж вышел теперь), поеду за границу. —

Я пишу тебе в Курск и, признаюсь, главная цель моего письма — Щербачовка,[4] что вы намерены делать с ней? Я намерен непременно продать свою часть и хоть на 10 пр[оцентов] дешевле, но чтобы получить поскорее деньги. Желал бы и надеюсь, что и ты будешь согласен. Из нас никто купить не в состоянии, управлять тоже за 500 верст, а денег у нас тоже никогда ни у кого не было. Я особенно желаю этого не для того, чтобы платить долги — у меня их почти нету, чтоб проживать тоже не желаю, но чтобы быть в независимом и не стесненном положении. Хотел я хоть от тетиньки узнать твое мнение о моих «гусарах», но говорят ты не читал еще. Напиши, сколько ты мне ставишь за это: 1, 2, 3, 4 или 5. Я нынче поеду к Маше,[5] вернусь к Троицыну дню и безвыездно 2 месяца сижу в Ясной.—

Пожалуйста отвечай. До свиданья, милый друг. —

Твой Гр. Л. Толстой.

29 Мая.


Впервые отрывок из письма напечатан в Б. I, 1, стр. 294; несколько полнее напечатано в ПТС, I, стр. 53. Год определяется содержанием: Толстой приехал в Ясную Поляну «вчера», то есть 28 мая.


1 Наталья Петровна Охотницкая — обедневшая дворянка, проживавшая у Толстых.

2 Толстой имеет в виду свое увлечение кн. Александрой Алексеевной Оболенской, рожд. Дьяковой — сестрой своего приятеля Д. А. Дьякова.

3 См. прим. 6 к п. № 17.

4 Щербачевка — имение Д. Н. Толстого, Курской губ., Суджанского уезда, доставшееся ему по раздельному акту 1847 г. и перешедшее после его смерти его братьям: Николаю, Сергею и Льву.

5 М. Н. Толстая жила с мужем гр. В. П. Толстым в имении его матери Покровском, Чернского уезда Тульской губернии, в 90 километрах от Ясной Поляны.

#### 13. Гр. М. Н. Толстой.

1856 г. Июня 5. Я. П.


Посылаю тебе фортепьяно, пришли мне рояль и Дон-Жуана,[1] как ты обещала, и еще что-нибудь из Бетховенских или Моцартовских вещей, которые может быть тебе не нужны. Да еще я помню, что проездом с Кавказа[2] или из Крыма[3] я оставил у тебя мое старое писанье, ежели оно действительно у тебя, то пришли его мне. — Я слова своего не изменю и после Петрова дня4 приеду, но не лучше ли бы вам вздумать и приехать ко мне теперь на несколько дней, а потом опять можно. В Ясном до того хорошо, что невозможно выехать. Купанье на реке отличное, я только что оттуда приехал. Я бы тебе тоже устроил там купальню. Подумайте. Может, и Ив[ан] Серг[еевич]5 тоже с вами приедет? Тетинька[6] и я целуем всех вас и не отчаиваемся, что вы приедете. —

Вариньке скажи от меня Уаааа! А Николиньке скажи Уииии! а преступнице скажи Уууу — а![7]

Пожалуйста до скорого свиданья. Дело мое с мужиками идет плохо,[8] тем более, я не могу уехать. Я приехал домой в 4 часа утра,[9] все спали, и я, усевшись на балкон, прочел Пушкинского ДонЖуана[10] и до того был в восторге, что хотел тотчас писать Тургеневу об своем впечатлении.

Целую тебя. Твой брат

Гр. Л. Толстой.

5 Июня.[11]


На четвертой странице:

Ее Сиятельству Графине Марье Николаевне Толстой.


Впервые опубликовано в книге «Лев Николаевич Толстой. Юбилейный сборник», Гиз, 1929, стр. 40—41. Год определяется содержанием и записью в Дневнике под 3 июня 1856 г. (т. 47, стр. 78).

Гр. Мария Николаевна Толстая (1830—1912) — cестра Толстого. Была замужем за своим троюродным братом гр. Валерианом Петровичем Толстым (1813—1865). См. т. 59, стр. 97 — 98.


1 «Дон-Жуан» — опера Моцарта.

2 В последних числах февраля — первых числах марта 1854 г. Толстой был в Покровском, откуда поехал в Бухарест.

3 О том, что Толстой заезжал в Ясную Поляну проездом из Крыма в Петербург в ноябре 1855 г., свидетельствует запись в Дневнике под 21 ноября 1855 г.

4 Толстой приехал в Покровское 3 июля.

5 И. С. Тургенев в Ясную Поляну не приезжал.

6 Т. А. Ергольская.

7 Маленькие дети М. Н. Толстой.

8 Речь идет о деле освобождения крестьян. 29 мая, в первый же день по приезде в Ясную Поляну из Петербурга, Толстой созвал сходку крестьян и произнес речь, объявив те условия, на которых предлагал крестьянам выйти на волю. Черновик этой речи был написан еще в Петербурге. Речь эта не произвела на крестьян того действия, которого ожидал Толстой. См. запись в Дневнике под 3 июня (т. 47, стр. 78) и 9 июня (т. 47, стр. 80), а также п. № 26.

9 31 мая 1856 г. в 5 часов утра Толстой поехал верхом к Тургеневу в Спасское-Лутовиново (Орловской губ., Мценского уезда). В тот же день вечером Толстой вместе с Тургеневым поехали в Покровское. 3 июня «в 5-м часу» утра Толстой вернулся в Ясную Поляну (Дневник под 31 мая — 3 июня 1856 г., т. 47, стр. 77—78).

10 Дон-Жуан — «Каменный гость» Пушкина, текст которого Толстой читал в IV т. Собрания сочинений Пушкина под редакцией П. В. Анненкова, 1855 г.

11 Цифра 5 переправлена из 4.

#### 14. Д. Н. Блудову. Председателю департамента законов Государственного совета. Неотправленное.

1856 г. Июня 9. Я. П.


Ваше Сиятельство,

Граф Дмитрий Николаевич!

Уезжая из Петерб[урга], я, кажется, имел честь сообщать Вам цель моей поездки в деревню. Я хотел разрешить для себя в частности вопрос об освобождении крестьян, занимавший меня вообще 1 Перед отъездом моим я даже подавал докладную записку Т[оварищу] М[инистра] В[нутренних] Д[ел],[2] в которой излагал те основания, не совсем подходящие к законам о вольных хлеб[опашцах] и обяз[анных] крест[ьянах], на кот[орых] я намерен б[ыл] сделать это. Г-н М[инистр]3 передал мне словесно через своего товарища, что он одабривает мой план, рассмотрит и постарается утвердить подробный проект, к[оторый] я обещал прислать из деревни. — Приехав в деревню, я предложил крестьянам итти вместо барщины на оброк вдвое меньший, чем оброк в соседних деревнях. Сходка отвечала, что оброк велик, и они не в состоянии будут уплатить его. Я предлагал заработки — несогласие.[4] Я предложил им выйти в обяза[нные] кр[естьяне] работой по 3 дня в неделю, с прибавком земли, с тем, чтобы, по истечении 24 лет, срока выкупа именья из залога, они получили вольную с полной собственностью на землю. К удивлению моему они отказались и еще, как бы подтрунивая, спрашивали, не отдам ли я им еще всю и свою землю. — Я не отчаявался и продолжал почти месяц каждый день беседовать на сходках и отдельно. Наконец я узнал причину отказа, прежде для меня непостижимого. Крестьяне, по своей всегдашней привычке к лжи, обману и лицемерию, внушенной многолетним попечительным управлением помещиков, говоря, что они за мной счастливы,[5] в моих словах и предложениях видели одно желание обмануть, обокрасть их. Именно: они твердо убеждены, что в коронацию[6] все крепостные получат свободу, и смутно воображают, что с землей, может быть, даже и со всей — помещичьей; в моем предложении они видят желание связать их подпиской, которая будет действительна даже и на время свободы.

Всё это я пишу для того только, чтобы сообщить вам два факта, чрезвычайно важные и опасные: 1) что убеждение в том, что в коронацию последует общее освобождение, твердо вкоренилось во всем народе, даже в самых глухих местах, и 2) главное, что вопрос о том, чья собственность — помещичья земля, населенная крестьянами, чрезвычайно запутано в народе и большей частью решается в пользу крестьян, и даже со всей землею помещичьею. Мы ваши, а земля наша.[7] Деспотизм всегда рождает деспотизм рабства. Деспотизм корол[евской] власти породил деспотизм власти черни. Де[с]потизм помещ[иков] породил уже деспотизм крестьян; когда мне говорили на сходке, чтобы отдать им всю землю, и я говорил, что тогда я останусь без рубашки, они посмеивались, и нельзя обвинять их, так должно было быть. Виновато правительство, обходя везде вопрос, первый стоящий на очереди. Оно теряет свое достоинство (dignité) и порождает те деспотические толкования народа, которые теперь укоренились. Инвентари.[8] Пускай только Прав[ительство] скажет, кому принадлежит земля. Я не говорю, чтобы непременно должно было признать эту собственность за помещиком (хотя того требует историческая справедливость), пускай признают ее часть за крестьянами или всю даже. Теперь не время думать о исторической справедливости и выгодах класса, нужно спасать всё здание от пожара, к[оторый] с минуты на минуту обнимет. Для меня ясно, что вопрос помещикам теперь уже поставлен так: жизнь или земля. И признаюсь, я никогда не понимал, почему невозможно определение собственности земли за помещиком и освобождение крестьянина без земли? Пролетариат! Да разве теперь он не хуже, когда пролетарий спрятан и умирает с голоду на своей земле, к[оторая] его не прокормит, да и к[оторую] ему обработать нечем, а не имеет возможности кричать и плакать на площади: дайте мне хлеба и работы. У нас почему-то все радуются, что мы будто доросли до мысли, что освобождение без земли невозможно, и что история Европы показала нам пагубные примеры, к[оторым] мы не последуем. Еще те явления истории, к[оторые] произвел пролетариат, произведший революции и Наполеонов, не сказал свое последнее слово, и мы не можем судить о нем как о законченном историческом явлении. (Б[ог] знает, не основа ли он возрождения мира к миру и свободе). Но главное, в Европе не могли иначе обойти вопроса, исключая Пруссии, где он был подготовлен. У нас же надо печалиться тому общему убеждению, хотя и вполне справедливому, что освобождение необходимо с землей. Печалиться потому, что с землей оно никогда не решится. Кто ответит на эти вопросы, необходимые для решения общего вопроса, по скольку земли? или какую часть земли помещичьей? Чем вознаградить помещика? В какое время? Кто вознаградит. его? Это вопросы неразрешимые или разрешимые 10 лет[ними] трудами и изысканиями по обширной России. —

А время не терпит, не терпит потому, что оно пришло исторически, политически и случайно. Прекрасные, истинные слова Г[осударя], сказанные, в М[оскве], облетели всё Государство, все слои, и запомнились всем, во-первых, потому что они сказаны были не о параде и живых картинах, а о деле, близком сердцу каждого, во-вторых, что они откровенно-прямо-истинны. — Невозможно отречься от них, опять потому что они истинны, или надо уронять в грязь prestige трона, нельзя откладывать их исполнения, потому что его дожидают люди страдающие.[9]

Пусть только объявят ясно, внятно, законом обнародованным: кому принадлежит земля, наход[ящаяся] в владении крепостных, и пусть объявят всех вольными, с условием оставаться в продолжение 6 м[есяцев] на прежних условиях, и пусть под надсмотром чин[овников], назначен[ных] для этого, прикажут составить условия, на к[оторых] останутся отношения крест[ьян] с помещ[иками], пусть допустят даже свободное переселение с земель и определят по губерниям minimum его. Нет другого выхода, а выход необходим. — Ежели в 6 месяцев креп[остные] не будут свободны — пожар. Всё уже готово к нему, не достает изменнической руки, к[отор]ая бы подложила огонь бунта, и тогда пожар везде. Мы все говорили: это много труда, обдумыванья, времени. Нет! время приспело. Есть 3 выхода: деньги! Их нет. Расчетом уплатой — время нет. И 3 — без земли. Можно после утвердить.[10] Первая пригото[вительная] мера — объявление, нечего скрываться, все знают. —

Впервые полностью опубликовано в т. 5 настоящего издания, стр. 255— 257 (текст письма записан в «Дневнике помещика» под 7 июня 1856 г.). Датируется записью в Дневнике Толстого под 9 июня 1856 г. Судя по тому, что письмо носит черновой характер, не окончено и в дальнейшем записей: в Дневнике Толстого о нем нет, видно, что оно не было отправлено.

Гр. Дмитрий Николаевич Блудов (1785—1864) — занимал ряд видных постов: в 1832—1839 гг. — министр внутренних дел; в 1839— 1862 гг. — главноуправляющий II отделения собственной канцелярии царя, а с 1862 г. — председатель Государственного совета; 25 ноября 1855 г. был назначен президентом Академии наук.


1 См. Дневники Толстого за 1854—1856 гг. (т. 47, стр. 4—5, 50—58). В 1856 г. Толстой поехал в Ясную Поляну с проектом освобождения своих крестьян и в «Дневнике помещика» вел подробные записи о том, как он на сходках убеждал крестьян пойти на его условия, и о том недоверии, с которым встретили предложение Толстого крестьяне (см. прим. 8 к п. № 13 и т. 5, стр. 249 — 258).

2 Об Алексее Ираклиевиче Левшине и докладной записке к нему см. п. № 270 и прим. к нему, а также записи в Дневнике под 11 и 13 мая (т. 47, стр. 70—71).

3 Гр. С. С. Ланской (см. п. № 8).

4 Эта фраза вписана карандашом между строк.

5 Со слов: говоря вписано карандашам между строк.

6 Коронация Александра II состоялась 26 августа 1856 г.

7 Эта фраза вписана карандашом между строк.

8 Разумеется закон 2 апреля 1842 г. об «обязанных» крестьянах.

9 Слова манифеста 19 марта 1856 г., изданного по поводу заключения Парижского мира, о законах, равно для всех справедливых, всем равно покровительствующих, возбудили тревогу в дворянстве: ходили даже слухи, что в секретном договоре с Францией царь обязался освободить крестьян. В том же марте месяце, при проезде через Москву, Александр II сказал депутации московского дворянства следующие слова: «Слухи носятся, что я хочу объявить освобождение крепостного состояния. Это несправедливо, а от этого было несколько случаев неповиновения крестьян помещикам... Я не скажу вам, чтобы я был совершенно против этого: мы живем в таком веке, что со временем это должно случиться. Я думаю, что и вы одного мнения со мною; следовательно, гораздо лучше, чтобы это произошло свыше, нежели снизу».

10 Со слов: Мы все написано карандашом.

#### 15. Н. А. Некрасову и И. Ф. Горбунову.

1856 г. Июня 12. Тула.


Николай Алексеевич!

Это письмо назначалось Горбунову, но вышло удобнее адресовать его вам. Этим объясняется следующее. —

Ужасно вам благодарен и совестно мне перед вами, любезный Горбунчик, за хлопоты, к[оторые] я нечаянно навалил на вас. Сделайте вот как: ежели Иславин не явится, сдайте квартиру, заплатите за то время, к[оторое] она была за мной, и мебель перевезите куда-нибудь, хоть в залог на это время, или куда-нибудь к знакомому. Пишу вам не из деревни, а из Тулы, где получил ваше письмо[1] и где денег у меня нет, но я следующей почтой вышлю 50 р. * Сапоги вышлите. За границу я до октября не поеду.[2] В деревне прелестно. Приезжайте ко мне.

Ваш гр. Л. Толстой.

12 июня.


На обороте:

Второй поллистик передайте Некрасову.

Второй листок:

Во-первых, непременно ответьте мне хоть строчку, потому что главная цель моего письма знать про вас. Как ваша болезнь, и едете ли вы и когда?[3] Живете вы в городе или на даче? Продолжаете ли вы играть и потягиваясь посмеиваться и находить, что «чего вам еще желать, лекарства довольно...», и писали ли и пишете ли? — Я уехав от вас провел дней 10 в Москве очень хорошо,[4] потом почти прямо поехал к сестре и к Тургеневу.[5] — Его надо показывать в деревне. Он там совсем другой, более мне близкой, хороший человек. У них пробыл с недельку и, ежели бы не мои дела с крестьянами, никогда бы не уехал. Дела мои с крестьянами так пошли плохо, что я до октября не еду за границу. Можете вообразить, что слова Государя об освобождении[6] с разными пополнениями и украшениями дошли [до] них и с смутным их понятием о том, кому принадлежит помещичья земля, делает то, что они не приняли моих самых выгодных предложений, под предлогом того, что их старики подписок не делали и они не хотят. Уж поговорю я с Славянофилами о величии и святости сходки мира. Ерунда самая нелепая. Я Вам покажу когда-нибудь протоколы сходок к[оторые я записывал?].[7] Ну поэтому мне у себя не совсем хорошо. Дело не удалось, и от писанья меня отбило, так что я еще ни за что не принимался. На беду еще 4 дня тому назад устроил я у себя гимнастику, да несовсем ловко стал прыгать и свихнул себе поясницу, так что насилу хожу и приехал нынче в Тулу советоваться с докторами. У меня с моей квартирой и мебелью произошла путаница страшная. Помогите мне пожалуйста, ваш Василий[8] всё устроит, и ссудите рублей 50 денег. Я счетов с вами путать не хочу и с следующей почтой их вышлю. Прощайте. От души обнимаю вас.

Гр. Л. Толстой.

* или попрошу Некрасова ссудить мне.


Впервые опубликовано в «Современнике», 1913, 8, стр. 267—268. Год определяется содержанием.

Иван Федорович Горбунов (1831—1893) — рассказчик, драматический актер и писатель.


1 Письмо И. Ф. Горбунова неизвестно.

2 Толстой выехал за границу из Москвы 29 января 1857 г.

3 Н. А. Некрасов уехал лечиться за границу 11 августа 1856 г.

4 Толстой пробыл в Москве с 18 по 27 мая.

5 О посещении Толстым И. С. Тургенева и М. Н. Толстой см. прим. 9 к п. № 13.

6 См. прим. 9 к п. № 14.

7 Под «протоколами сходок» Толстой подразумевает записи переговоров с крестьянами деревни Ясная Поляна об освобождении их от крепостной зависимости, озаглавленные «Дневник помещика» (см. т. 5).

8 Василий Матвеевич — слуга Н. А. Некрасова.

#### 16. Н. А. Некрасову.

1856 г. Июня 29. Я. П.


Пишу вам, чтоб только не пропустить почту ответить на ваше[1] и попросить о следующем. Дм. Колбасину[2] нужно бумаги на издание Дет[ства] и Отроч[ества] рублей на 800, как он пишет.[3] Не можете ли у своего поставщика взять эту бумагу на 2 под мою росписку месяца, после кот. я вышлю ему или Вам деньги? Зубы болят жестоко, поэтому так дико это письмо. Последнее маленькое стихотворение ваше мне очень понравилось.[4] Сестру не видал еще, но увижу на днях и покажу. Получил я от брата Николая Записки Охотничьи его — листа 3 печатных. На днях покажу Тургеневу, но по моему прелестно. Я писал брату, чтобы он разрешил мне напечатать, и тогда вам к 9-му номеру будет славная вещь.[5] Сам к стыду моему ничего не пишу. Вчера начал.[6] Пожалуйста не хандрите так и пишите мне хоть бы так же нелепо, как я; впрочем в субботу напишу аккурат[нее].[7] Прощайте, дай Бог вам физически и морально здороветь и румяниться.

Ваш гр. Л. Толстой.

29 Июня.


Впервые опубликовано в «Современнике», 1913, 8, стр. 268—269.


1 Это письмо Некрасова неизвестно. Судя по записи Дневника, оно было получено 26 июня 1856 г.

2 Дмитрий Яковлевич Колбасин (ум. после 1895 г.) — брат беллетриста и историка литературы Елисея Яковлевича Колбасина (1831—1885). Д. Я. Колбасин был близок к кругу сотрудников «Современника» 1850-х гг., исполняя их поручения по издательской части (см. т. 47, стр. 322).

3 В письме от 21 июня 1856 г. Д. Я. Колбасин просил прислать на покупку бумаги рублей 300, чтобы разделаться с поставщиком (а не 800, как пишет Толстой).

4 Какое стихотворение прислал Некрасов в своем письме, на которое отвечает Толстой, не установлено.

5 «Охота на Кавказе», очерки гр. H. Н. Толстого, были напечатаны в «Современнике», 1857, кн. 1, стр. 169—232.

Об этом рассказе своего брата Толстой написал Тургеневу (письмо не сохранилось), на что последний ответил в письме от 18 июня 1856 г. (ТТП, стр. 14).

6 Толстой подразумевает начатую им обработку «Юности». См. запись в Дневнике под 28 июня (т. 47, стр. 84).

7 Толстой написал Некрасову в субботу 2 июля (см. п. № 18).

#### 17. Гр. М. Н. и В. П. Толстым.

1856 г. Июня 30. Я. П.


Любезные друзья!

К великому удивлению и радости получил ваше...... письмо.[1]Точки означают наиприятнейший эпитет. Спина моя только удержала легкое воспоминание о неловком прыжке в виде шишки и маленькой боли. Что твоя рука?[2] Во вторник я выеду к вам, проеду к Дьякову,[3] напишу к Сереже в Войны,[4] чтоб он к 5 — своим имянинам выезжал во Мценск, и поеду ему навстречу, на что надеюсь уговорить и одну молодую даму[5] и Дьякова, и мы можем славную сделать вещь. — После же свиданья с Сережей[6] — весь ваш... — У-у-и-и-а!

Тетиньки[7] целуют вас и детей, равно и я. Нат[алья] Петровна[8] фунит вам в честь разными любезностями.

У-у-у-и-а.


Любочке[9] милейшей душевный поклон. — Раисе Львовне[10] У-и! Ольге Петровне И-У11; а еще няню Татьяну[12] целую в задние ноги. — И-а-У! —

Долго ль жить нам в огорченьи,

Люты скорби пренося.

Потому ты в нови?


Некрасов прислал мне письмо и стихи, которые просил показать тебе с поклоном. Я их привезу. Потому Миколай Микитичь.[13] Ну что хорошего папеньке придут и мы одни, пожал... А-ах!


Распечатываю письмо, чтобы прибавить поклон Мавре Андревне.[14] —

А Груше желаю вырости.

Марье Герасимовне[15] желаю кушать булку в свое удовольствие, а что она меня презирает, то за это я выстрелю в нее из мушкетона.


Впервые напечатано в сборнике «Толстой. Материалы, статьи. 1850—1860», Л. 1927, стр. 13—15 (с ошибочной датой: 29 июня 1856 г.). Датируется записью в Дневнике Толстого под 30 июня 1856 г. (т. 47, стр. 87).


1 Письмо от М. Н. и В. П. Толстых, полученное Толстым 30 июня 1856 г. (о чем отмечено в Дневнике), не сохранилось.

2 М. Н. Толстая в течение ряда лет страдала болью в руке.

3 Имение Д. А. Дьякова Черемошня, Тульской губ., Новосильского уезда, в 20 километрах от Никольского-Вяземского и в 126 километрах от Ясной Поляны.

4 Воины — почтовая станция в 19 километрах к юго-западу от Мценска.

5 Под «молодой дамой» разумеется сама М. Н. Толстая.

6 7 июля Толстой приехал к Тургеневу в Спасское-Лутовиново, а на следующий день к нему приехал возвращавшийся со своим полком из Одессы в Москву С. Н. Толстой.

7 Т. А. Ергольская и П. И. Юшкова.

8 Н. П. Охотницкая.

9 Любовь Антоновна Дельвиг — младшая сестра друга Пушкина, поэта бар. Антона Антоновича Дельвига (1798—1831) и Александра Антоновича Дельвига (1816—1882), соседа по имению и друга М. Н. Толстой.

10 Раиса Львовна — родственница Дельвигов, молодая, красивая женщина. За ней ухаживал гр. В. П. Толстой (сообщено Е. В. Оболенской).

11 Зачеркнуто: а еще кланяюсь (далее не разобрано).

12 Татьяна Филипповна — няня дочерей М. Н. Толстой (см. «Воспоминания» Толстого, гл. VIII).

13 Николай Никитич Де-Тейльс — тульский помещик.

14 Мавра Андреевна — послушница Тульского монастыря.

15 Марья Герасимовна — монашенка из Тульского женского монастыря, крестная мать Марии Николаевны Толстой.

#### 18. H. A. Некрасову.

1856 г. Июля 2. Я. П.


2 Июля.

Держу слово и пишу еще, тем более, что мне хочется сообщить вам мои впечатления по случаю 6 книжки «Современника». Ну, уж повесть моего казанского товарища[1] осрамилась, да и «Совр[еменник]» осрамился; я воображаю, как «Пет[ербургские] Вед[омости]» нападут на несчастного Б[ерви], да и есть на что. Не даром вы всё скрывали это произведение и улыбались своей кошачьей улыбкой, когда об нем была речь. Мне кажется, никогда не было в «Совр[еменнике]» напечатано такой дряни, да что в «Совр[еменнике]» — ни на русском, ни на каком другом языке, вот как мне кажется. Может, и преувеличиваю, но такое было мое впечатление. В роде жезла правоты, только язык хуже. Мне хотелось смеяться, но больно, как над близким родственником. Вы прочтите, я уверен, что вы не читали. Однократный и многократный вид в одном предложении сплошь да рядом и производит такое неприятное, немецкое впечатление. Ну, да содержание и всё, чорт знает что такое. Только одно я узнал из всего, что наш любезный товарищ жил в Мордовской деревни, и у него [[2]] на белесую мордовку, которая не [[1]] ему, и на горничную. Это единственное чувство, к[оторым] проникнуто всё сочинение. Вы прочтите, имея это в виду, и вам всё будет понятно. Зачем! Непонятно.

Тоже статья о Русской Беседе,[2] к[оторую] писали вы, ужасно мне не понравилась. Хотя совершенно согласен с мыслью статьи, выраженной однако неясно и неловко, за что скверно-матерно обругали Филиппова[3] да и всех, да еще говорят: мы хотим, чтобы спор был благородный. Это похоже на то, что: «честью тебя прошу [[3]]». И потом я совершенно игнорирую и желаю игнорировать вечно, что такое постуляты и категорические императивы. Нет, вы сделали великую ошибку, что упустили Дружин[ина]4 из вашего союза.[5] Тогда бы можно было надеяться на критику в «Совр[еменнике]», а теперь срам с этим клоповоняющим господином. Его так и слышишь тоненький, неприятный голосок, говорящий тупые неприятности и разгорающийся еще более от того, что говорить он не умеет и голос скверный. — Всё это Белинский.[6] Он то говорил во всеуслышание, и говорил возмущенным тоном, потому что бывал возмущен, а этот думает, что для того, чтобы говорить хорошо, надо говорить дерзко, а для этого надо возмутиться. И возмущается в своем уголке, покуда никто не сказал цыц и не посмотрел в глаза. Не думайте, что я говорю о Б[елинском], чтобы спорить. Я убежден, хладнокровно рассуждая, что он был, как человек, прелестный и, как писатель, замечательно полезный; но именно от того, что он выступал из ряду обыкновенных людей, он породил подражателей, которые отвратительны. У нас не только в критике, но в литературе, даже просто в обществе, утвердилось мнение, что быть возмущенным, желчным, злым очень мило. А я нахожу, что очень скверно. Гоголя любят больше Пушкина. Критика Белинского верх совершенства, ваши стихи любимы из всех теперешних поэтов. А я нахожу, что скверно, потому что человек желчный, злой, не в нормальном положении. Человек любящий — напротив, и только в нормальном положении можно сделать добро и ясно видеть вещи. — Поэтому ваши последние стихи[7] мне нравятся, в них грусть и любовь, а не злоба, т. е. ненависть. А злобы в путном человеке никогда нет и в вас меньше, чем в ком-нибудь другом. Напустить на себя можно, можно притвориться картавым, и взять даже эту привычку. Когда это нравится так. А злоба ужасно у нас нравится. Вас хвалят, говоря: он озлобленный человек, вам даже льстят вашей злобой, и вы поддаетесь на эту штуку. — Хотя это не может быть, чтобы я не узнал автора статьи о Р[усской] Б[еседе], но мне приходит в мысль, что ежели вы ее (не писали наверно), но пополняли и были очень довольны. Так сердитесь на меня, если не согласны со мной, сколько хотите, но я убежден в том, что написал, это не словесный спор, и еще о многом по этому случаю хотел бы с вами потолковать, да некогда.

Я пишу «Юность»,[8] но плохо, лениво. Зато мне так хорошо, что век бы не выехал. О бумаге, что я просил вас, теперь не нужно, я получил деньги. То есть нужно, но деньги могу прислать сейчас же. Прощайте, отвечайте пожалуйста.

Можете себе представить, что только теперь, в деревне, вспомнил историю с Лонгиновым[9] и убедился, до какой степени я глупо и нехорошо поступил во всем этом деле. И теперь от души прошу у вас извинения и то же сделаю с Лонгиновым, как только его увижу. И хотел бы ему рассказать всю историю. Согласны ли вы, чтобы я сказал ему про письмо? Теперь этого я прошу вовсе без кровожадных замыслов.

Еще проездом в Москве, я проходил мимо него, величественно глядя ему в глаза. Странная вещь, как мог я в два месяца не понять всей глупости, коли не гораздо хуже, этой штуки, так я теперь это делаю. Ньюкомов[10] по англ. 4 и дальнейшие части, ежели есть, у меня 3 части, и Крошку Доррит.[11] Пожалуйста отвечайте. Дружинина от меня расцелуйте и скажите, что я собираюсь всё ему написать, а может он напишет, да не можете ли вы мне сказать, что делается с Островским и как ему писать?

Ежели вы будете видеться с Лонгиновым, то вы меня одолжите, объяснив ему дело и показав ему хоть то, что я вам пишу.


Впервые напечатано в «Современнике», 1913, 1, стр. 239—241. Год определяется содержанием и записью в Дневнике под 2 июля.


1 В «Современнике», 1856, 6 (стр. 164—228, отд. I), напечатана повесть «В глуши», подписанная «В. Б-ви» (в оглавлении: «В. В. Б-и»), принадлежащая перу Василия Васильевича Берви (1829—1918), более известному под псевдонимом Н. Флеровский. Он учился в Казанском университете в одно время с Толстым, почему последний и называет его своим казанским товарищем. Берви был популярен в революционных кружках 1860—1870 гг. как автор запрещенных книг: «Азбука социальных наук» (1871), «Положение рабочего класса в России» (1872), «Исследования по текущим вопросам» (1872). Ему принадлежит крайне резкий разбор «Войны и мира», напечатанный под псевдонимом С. Навалихин в журнале «Дело», 1868, № 6, под заглавием: «Изящный романист и его изящные критики».

О повести из мордовской жизни Берви, так зло осмеянной Толстым, весьма низкого мнения был и Панаев («Красная нива», 1928, 9, стр. 226).

2 Речь идет о статье Н. Г. Чернышевского (не подписанной) в № 6 «Современника» 1856 г. (стр. 244—256) «Заметки о журналах. Май 1856. «Русская беседа» и ее направление» (перепечатана в Полном собрании сочинений Чернышевского, 1906, т. II, стр. 421—431). Статья написана по поводу 1 книги «Русской беседы». Чернышевский отрицательно отнесся к статье Т. И. Филиппова «Не так живи, как хочется».

3 Тертий Иванович Филиппов (1825—1899) — реакционный журналист, крупный чиновник, с 1889 г. — государственный контролер.

4 Александр Васильевич Дружинин.

5 В 1856 г. Дружинин, стоя на позициях так называемого «чистого искусства» и враждебно относясь к революционно-демократическому направлению Чернышевского и Некрасова, оставил «Современник» и с сентября начал свою деятельность в новой роли, взяв на себя отдел критики журнала «Библиотека для чтения». Некрасов, желая удержать в «Современнике» лучших сотрудников, предоставил им право участвовать в доходах журнала. В 1856 г. группа писателей — Тургенев, Толстой, Григорович и Островский — соединилась как бы в союз и решила печататься только в «Современнике». Помимо уведомлений об этом на обложках журнала «Современник» за 1856—1857 гг., в ноябрьской и декабрьской книжках 1856 г. за подписями Панаева и Некрасова, и в «Московских ведомостях» 1856 г., октября 22, № 114, об этом «обязательном» соглашении было сказано: «Все новые беллетристические произведения названных писателей (романы, повести, комедии и т. п.), начиная с 1857 г., будут появляться исключительно в «Современнике» — кроме тех статей, которые обещаны этими писателями (в др. журналы) до заключения этого условия. Впрочем, обещание каждого не превышает одной статьи». Но идея этого соглашения оказалась нежизненной, и в начале 1858 г. союз распался (см. пп. №№ 104 и 105).

6 В Дневнике под 2, 3 и 4 января Толстой отмечает чтение статей Белинского о Пушкине.

7 Какие стихи — не установлено.

8 «Юность» была окончена 24 сентября и напечатана в № 1 «Современника» за 1857 г.

9 Михаил Николаевич Лонгинов (1823—1875) — библиограф. Лонгинов был дружен с кружком Некрасова, Панаева и Дружинина. С 1867 г. был орловским губернатором; в 1871 г. назначен начальником Главного управления по делам печати. О вызове на дуэль Толстым Лонгинова см. т. 47, стр. 68 и 308.

10 Ньюкомы («Newcomes») — роман Теккерея. См. т. 47, стр. 346.

11 «Крошка Доррит» («Little Dorrit») — роман Диккенса, печатался с декабря 1855 г. по апрель 1857 г. в журнале, основанном Диккенсом в 1850 г., «Household words». В этом издании и читал ее Толстой. О чтении этого романа Толстой отметил в Дневнике под 25 августа 1856 г. См. т. 47, стр. 90.

На это письмо (а также и на письмо от 29 июня) Толстого Некрасов отвечал письмом от 22 июля. Приводим отрывок: «О том, что в ваших письмах, хотел бы поговорить на досуге. Но ни с чем я не согласен. Особенно мне досадно, что вы так браните Чернышевского. Нельзя, чтоб все люди были созданы на вашу колодку. И коли в человеке есть что хорошее, то во имя этого хорошего не надо спешить произносить ему приговор за то, что в нем дурно или кажется дурным. Не надо также забывать, что он очень молод, моложе всех нас, кроме вас разве. Вам теперь хорошо в деревне, а вы не понимаете, зачем злиться, вы говорите, что отношения к действительности должны быть здоровыми, но забываете, что здоровые отношения могут быть только к здоровой действительности. Гнусно притворяться злым, но я стал бы на колени перед человеком, который лопнул бы от искренней злости — у нас ли мало к ней поводов? И когда мы начнем больше злиться, тогда будем лучше, т. е. больше будем любить — любить не себя, а свою родину. — Напишу вам еще на-днях» (опубликовано в альманахе «Круг», книга шестая, М. 1927, стр. 199—200).

#### * 19. В. В. Арсеньевой.

1856 г. Августа 17. Я. П.


Многолюбезные Судаковские барышни! Пожалуй «c’est ne pas convenable»[1] писать вам; но ведь нынешний вечер никогда не возвратится, а в нынешний вечер и в сию минуту мне доставит точно удовольствие писать вам. Так Бог с ним совсем с «convenable», как говорит Гимбут[2] — доставляю себе точно удовольствие. Хотел с своей глупой манерой подтрунивать над чем-то, написать, что я умираю с тоски без вас и вырвал все волосы и до крови разбил грудь, но это говорится из трусости, из боязни чего-то, а теперь я в спокойном состоянии, тетинька[3] сидит, тасует карты, делает губами кроткое: эте, эте! часы постукивают, ноги у меня выше головы, потому скажу, что думаю, мне, без шуток, к удивлению моему, грустно без вас. Особенно ежели бы В[алерия] В[ладимировна] оставила последнее впечатление неблагополучное, а то, по вашему выражению, с которым я в последний день согласился, милой девушки, которую все любят. Ну, что Москва? Николай Дмитрев[4] пишет, что там белые грибы дешевы, я у вас не об этом спрашиваю. —

Как Аверьянов,[5] милая тетинька,[6] полковая командирша, кружева, Мортье?[7] Не изменился ли с вашим приездом взгляд на какой-нибудь из этих предметов? Начала ли милая Madame Quixebauch[8] чулок, который она будет вязать по длинным ночам, дожидаясь Ее Высочество? Напишите, пожалуйста, всё. Ежели я буду в том же расположении духа, в котором теперь, то три раза перевернусь колесом, получив письмо ваше. M-lle Vergani[9] и Вал[ерия] Влад[имировна], пишите, кроме тетушки, и мне, что за путаница! Я не верю Гимбуту et je ne crains de me comprometre en recevant vos lettres. Faites de même.[10] Мортье вы, верно, уже от меня поцеловали, поцелуйте и Костиньку[11], что он, бедный, милый малый? Увезите его из Москвы, уговорите; по крайней мере, вы сделаете одно хорошее дело, исключая представления ко двору и покупки кружева, про что и говорить нечего, как важно. — Впрочем, меня утешает в вашем отсутствии та мысль, что вы вернетесь постарше немного; а то молодость, впадающая в ребячество, есть недостаток, хотя и очень милый, а другое еще утешенье, что вы, авось, вернувшись будете играть поменьше с душой и побольше с тактом. Как остался вами доволен Мортье? Вижу, как вы, сделав болезненную улыбку, говорите: и тут не мог без морали. Что делать? взял дурную привычку учить других тому, в чем сам хромаю. Кстати тоже мораль, которую вспомнил: что забыл сказать вам, уезжая. Вы поставлены в очень счастливое положение в денежном отношении. Другому, промотавшись, надо обращаться к жидам — это скверно; но вам еще хуже, — вы можете быть вынуждены обратиться к дяде.[12] А это было бы очень плохо. Пожалуйста, ежели вы удостоите меня ответом, об шишке поподробнее. Здоровье, разумеется, вам беречь нечего, M-lle Vergani слушать тоже не надо, ежели вы это будете соблюдать, то всё пойдет хорошо. Прощайте. Дай вам Бог всего лучшего. Тетенька вас целует.

Ваш Гр. Л. Толстой.


Датируется содержанием и записью в Дневнике (см. т. 47, стр. 90).

Валерия Владимировна Арсеньева (1836—1909). После смерти ее отца Владимира Михайловича (1810—1853) Толстой был назначен опекуном оставшихся детей: Валерии, Евгении и Николая. В качестве опекуна Толстой часто бывал в Судакове — имении Арсеньевых, находившемся в 7 километрах от Ясной Поляны. Увлекшись Валерией Владимировной, Толстой задумал жениться на ней. Свой роман с Арсеньевой он отчасти изобразил в «Семейном счастье» (см. т. 5). Сохранилось восемнадцать писем Толстого к Арсеньевой за 1856—1857 гг. Девиц Арсеньевых с их компаньонкой Вергани Толстой в письмах часто называл «судаковскими барышнями».


1 [это неприлично]

2 Карл Федорович Гимбут (1815—1881), служил лесничим подгородного лесничества близ Ясной Поляны; в ГТМ имеется письмо К. Ф. Гимбута к Толстому от 18 декабря 1852 г.

3 Т. А. Ергольская.

4 Сведений об этом лице не имеется.

5 Аверьянов — ошибка: нужно — Апреянинов Сергей Александрович, женатый на кн. Евгении Дмитриевне Долгоруковой (ум. 1864), дочери посланника в Тегеране, затем сенатора кн. Дмитрия Ивановича Долгорукова.

6 Щербачева — тетка В. В. Арсеньевой по матери.

7 Луи-Анри-Станислав Мортье де Фонтен (1816—1883) — пианист и композитор. В 1837 г. Мортье выступал с Листом в Милане. В 1853— 1880 гг. Мортье концертировал в Петербурге и в Москве.

8 Повидимому, героиня одного из английских романов.

9 О Вергани см. прим. к п. № 22.

10 [и не боюсь скомпрометировать себя, получая ваши письма. Делайте так же.]

11 Константин Александрович Иславин.

12 Имеется в виду Николай Васильевич Киреевский (1797—1870), родственник Арсеньевых, живший в своем имении Шаблыкино, Карачевского уезда Орловской губернии. Известен изданный Киреевским «Альбом села Шаблыкина». В 1856 г. издал свои воспоминания об охоте под заглавием: «Сорок лет постоянной псовой и ружейной охоты», М. 1856; второе издание — М. 1875. Толстой в «Воспоминаниях» называет Киреевского товарищем по охоте и приятелем своего отца.

#### 20. Гр. С. Н. Толстому.

1856 г. Августа 18. Я. П.


Посылаю тебе, любезный друг Сережа, письмо Валериана[1] ко мне, из которого ты узнаешь о Николинькиных планах, которые я нахожу между прочим ужасно нелепыми. Впрочем отвечай как знаешь, я буду на всё согласен. В Москву я еще приехать не сбираюсь. Нешто 25-го и то едва ли; хочется дописать первую половину Юности и привезти ее с собой. — Собак мне привели, лошадь я купил славную, но два раза ездил в наездку,[2] не видал ни одного. На днях поеду с Афросимовым.[3] Мы уже ездили с ним в засеку и распугали там выводок волков. — Мы с тетинькой[4] то, что тебе нужно многое сказать,[5] перевели так, что ты думаешь жениться, но Нат[алья] Петр[овна],[6] приехав из Тулы, объяснила нам, что ты вызываешь к себе Машу[7], и мы разочаровались. — Прощай, очень кланяйся Волконским[8] и Трусону[9] и отпиши, в Москве ли Толстые;[10] да действуй уже теперь, что[бы] уехать в конце месяца, а то нескоро вырвешься. Охота же уж с неделю как ушла.

Твой Г. Л. Толстой.

18 Августа.


Впервые опубликовано в Б. I, 3, стр. 323—325. Год определяется содержанием и записью в Дневнике под 17 августа 1856 г. (т. 47, стр. 90).


1 Письмо гр. В. П. Толстого неизвестно (см. т. 47, стр. 90).

2 Наездка — осенняя охота верхом с борзыми на лежащего в поле зайца.

3 Павел Александрович Офросимов (1799—1877) — сын тульского помещика. С П. А. Офросимовым Толстого сближала охота.

4 Т. А. Ергольская.

5 «нужно многое сказать» — слова из несохранившегося письма С. Н. Толстого из Москвы.

6 Н. П. Охотницкая.

7 Тульская цыганка Мария Михаиловна Шишкина (1832—1919). впоследствии жена С. Н. Толстого (см. т. 61).

8 Троюродный брат Толстого по матери кн. Александр Алексеевич Волконский (о нем см. прим. 4 к п. № 5) и его жена Луиза Ивановна (рожд. Трузсон) — прототип в «Войне и мире» маленькой княгини Болконской.

9 Федор Иванович Трузсон, брат кн. Л. И. Волконской.

10 Александра Андреевна и ее сестра Елизавета Андреевна Толстые.

#### 21. В. В. Арсеньевой.

1856 г. Августа 23. Я. П.


1856 г. 23 Августа.

Судаковские барышни.

Сейчас получили милое письмо ваше,[1] и я в первом письме, объяснив, почему я позволяю себе писать вам, — пишу, но теперь совершенно под противуположным впечатлением тому, в котором я писал первое. — Тогда я всеми силами старался удерживаться от сладости, которая[2] так и лезла из меня, а теперь от тихой ненависти, которое в весьма сильной степени пробудило во мне чтение письма вашего к тетиньке, и не тихой ненависти, а грусти и разочарованья в том, что chassez le naturel par la port, il revient pas la fenêtre.[3] Неужели какая-то смородина de toute beauté haute volée[4] и флигель-адъют[анты] останутся для вас вечно верхом всякого благополучия? — Ведь это жестоко! Для чего вы писали это? Меня, вы знали, как это подерет против шерсти. Для тетеньки? Поверьте, что самый дурной способ дать почувствовать другому: «вот я какова!» это придти и сказать ему: вот я каков! Во-первых, коли молчать о всех тех вещах, которые льстят нашему тщеславию, выгода одна та, что предполагают гораздо больше и выгодней того, что вы расскажете; во-вторых, ежели это расскажет посторонний, то еще получаешь новую заслугу — скромности. Это не поэзия и философия, а чистый расчет в делах, которые действительно лестны. — Вы должны быть были ужасны в смородине de toute beauté и, поверьте, в миллион раз лучше в дорожном платье. Любить haute volée, а не человека, нечестно, потом опасно, потому что из нее чаще встречается дряни, чем из всякой другой volée, а вам даже и невыгодно, потому что вы сами не haute volée, а поэтому ваши отношения, основанные на хорошеньком личике и смородине, не совсем то должны быть приятны и достойны — dignes. Насчет Флигельадъютантов — их человек 40, кажется, а я знаю положительно, что только два не негодяи и дураки, стало быть, радости тоже нет. — Как я рад, что измяли вашу смородину на параде, и как глуп этот незнакомый барон, что спас вас. Я бы на его месте с наслаждением превратился бы в толпу и размазал бы смородину по всему белому платью. Это я говорю потому, что верно вы не были в серьезной опасности. Это только Пиквик,[5] которого историю вы не читали, чуть было не погиб на параде, а чтоб барышня, приехавшая учиться музыке на коронации, погибла от столь невинной и приятной забавы, как парад, этого я никогда не слыхивал с тех пор как живу, поэтому этого и быть не могло. —

У нас в деревне погода чудная, и я нынче с 6 часов утра и до 8 вечера шлялся на охоте, и так наслаждался, как не удастся ни одному обер-камер-фурьеру и ни одной барыне в платье broché[6] чем-то. — Поэтому-то, хотя мне и очень бы хотелось приехать в Москву позлиться, глядя на вас, я не приеду, а, пожелав вам всевозможных тщеславных радостей с обыкновенным их горьким окончанием, останусь ваш покорнейший, но неприятнейший слуга

Гр. Л. Толстой.

Avec des sentiments distingués,[7] виноват, забыл вклеить эту милую фразу, в которой так много смысла. —

Нет, без шуток, ежели вы простите мне это письмо, то вы добрый человек. M-lle Vergani, заступитесь за меня. —


Впервые опубликовано в Б. I, 3, стр. 323—325. Год определяется содержанием.


1 Письмо В. В. Арсеньевой не сохранилось. Оно было адресовано Т. А. Ергольской.

2 В автографе: которую

3 [гони природу в дверь, она влетит в окно.]

4 [высший сорт, высший свет]

5 Пиквик — герой романа Диккенса «Замогильные записки Пиквикского клуба», на английском языке впервые печатавшегося отдельными выпусками, выходившими с апреля 1836 г. по ноябрь 1837 г. Первый перевод (И. Введенского) романа на русский язык печатался в «Отечественных записках», 1849, №№ 11 и 12, и 1850, №№ 1—5, 7, 8, 11 и 12. В письме Толстой говорит об эпизоде, описанном в IV главе.

6 [отделанное]

7 [С наилучшими пожеланиями,]

#### * 22. В. В. Арсеньевой и Ж. Вергани.

1856 г. Сентября 8. Судаково.


1856 года. — 8 сентября.

Милые и безъценоя.[1]

Я сейчас приехал в Судаково и попросил Н[аталью] П[етровну] позволить мне вписать две строчки в ее письме, но это заглавие так смутило меня, что не умещусь в двух строчках. Главное, я хотел просить вас написать тетиньке или мне два слова, а то меня мучает и то, что я написал вам без позволенья, и то, что написал глупо, грубо, скверно. Напишите два слова, сердитесь ли вы за это и как вы сердитесь. А то я думаю и передумываю и даже приехал в Судаково, чтоб разрешить себе этот вопрос. Но Судаково сказало мне много очень хороших, приятных вещей, но всё я остаюсь в неприятном положении сомнения. — Н[аталья] П[етровна], разумеется, показала мне ваше письмо, и я совершенно согласен с Катей,[2] что надо плакать читая его, и с Н[атальей] П[етровной], которая находится в восхищеньи, доходящем до отчаяния: как она может в ее года обо всем вспомнить, мне же особенно нравится то, что вы разрубили гордьев узел сплетен, который заварила рыжая барышня. Брависсимо. Но как это случилось? Продолжаете ли вы также веселиться? Совсем не иронически дай Бог вам побольше. — Как музыка? И вернетесь ли вы и когда? Счастье наше, что есть дети,[3] а то бы вы, я боюсь, совсем исчезли. — Главное, мучает меня то, что я, беспутный человек, осмеливаюсь давать советы кому же? вам, которые приводите Н[аталью] П[етровну] в отчаянье своей практичностью, а меня в умиление деятельной любовью, которая выражается в ваших письмах. — Прощайте, от души жму вашу руку с шишкой (о которой все таки ничего не знаю) и все таки в беспокойном сомнительном состоянии остаюсь ваш

Гр. Л. Толстой.

Тетинька здорова и наверное знаю, что вас обнимает всегда мысленно изо всех сил.

Как вы поживаете, милые и бесценные M-lle Vergani? Vous ne nous donnez pas signe de vie, et sans plaisanter comme vous savez comme on vous aime à Ясное, vous savez aussi combien de plaisir nous ferait un petit mot de vous. D’après plusieurs sources indirectes nous savons à peu près du moins ce que fait M-lle Valѐriе, mais de votre genre de vie et de vos occupations, je ne puis me faire aucune idée,[4] исключая деятельной любви, выражающейся в проймах и фестончиках. — Но немногие на это способны. Прощайте, Христос с вами. Флинта, краска, лакакунья. Tu! — Пожалуйста не будируйте меня, а будьте паиньки такие же, как я в эту минуту. — Не только не хорошо добрым людям притворяться злым, но даже злым людям лучше притворяться добрыми. —

Александр Петрович[5] кланяется и приказал написать, чтобы ему непременно были привезены из Москвы сапоги с каблуками и на пробках, работы Брюно. Мерка его при сем прилагает[ся].[6]


Женни Вергани — итальянка, служившая гувернанткой и воспитательницей М. Н. Толстой (в 1840-х гг., в Казани), а с 1850 г. — у Арсеньевых.


1 Дата и обращение написаны рукой Н. П. Охотницкой.

2 Вероятно, соседка Арсеньевых Екатерина Васильевна (фамилия неизвестна), упоминаемая в сохранившейся записке В. В. Арсеньевой к Толстому.

3 Младшие сестра и брат В. В. Арсеньевой: Евгения и Николай.

4 [Вы не подаете нам признака жизни, а без шуток, так как вы знаете, как вас любят в Ясной, вы знаете также, какое удовольствие доставило бы нам маленькое словечко от вас. Из многих косвенных источников мы знаем приблизительно о том, что делает m-lle Валерия, но о вашем образе жизни и ваших занятиях я не могу составить никакого представления,]

5 Александр Петрович — неизвестен.

6 См. вклейку между стр. 88 и 89.

На это письмо, а также и на два предыдущие письма Толстого (от 17 августа и 23 августа) В. В. Арсеньева ответила письмом от 12 сентября.

#### 23. Гр. С. Н. Толстому.

1856 г. Сентября 10. Я. П.


Теперь только в 9 часов вечера сегодня — понедел[ьник] могу тебе дать хороший ответ; а то всё было хуже и хуже, привозили 2-х докт[оров], пускали еще 40 пиявок, но сию минуту только я заснул и, проснувшись, почувствовал себя значительно лучше. — Раньше дней 5, 6 все-таки и думать нельзя мне ехать. Так до свиданья, пожалуйста уведомь, когда ты уедешь и точно ли есть большие упущения у тебя в хозяйстве и не очень без меня выбивай места. Собак может быть пошлю завтра.[1] —

Твой Гр. Л. Толстой.


АВТОТИПИЯ С ПИСЬМА ТОЛСТОГО К В. В. АРСЕНЬЕВОЙ и Ж. ВЕРГАНИ ОТ 8 СЕНТЯБРЯ 1856 ГОДА


Впервые опубликовано в Б. I, 4, стр. 295.

Письмо датируется содержанием и записью в Дневнике о болезни.


1 Толстой собирался с братом на охоту в Курскую губернию, но из-за болезни осуществить этого ему не удалось. См. п. № 24.

К настоящему письму Толстого сделана приписка П. И. Юшковой (подлинник по-французски) о здоровье Льва Николаевича и о ее тревогах, когда братья уезжают на охоту.

#### * 24. Гр. С. Н. Толстому.

1856 г. Сентября 16. Я. П.


16 Сентября.

Любезный друг Сережа!

Здоровье мое и поправилось и нет. Боли той нет и воспаленья нет, но какая-то тяжесть в груди, покалывает и к вечеру болит. — Может быть, оно и пройдет по немногу само собой, но я нескоро решусь ехать в Курск, а ежели нескоро, то и совсем нечего ехать. Скорее, ежели недели две не будет лучше, я съезжу в Москву.[1] Пожалуйста не сердись на меня и не думай, чтобы я желал тебе изменить. Мне, напротив, страшно хотелось ехать, и собак я вернул почти с дороги. А кто знает, ежели очень скоро совсем пройдет, то я приеду, собак посажу с собой. А лошадь там, надеюсь, достанем. Но вообще ежели через неделю, т. е. до 23 Сентября, я не приеду, значит не приеду совсем, и тогда, может быть, ты вернешься, ежели тебе там будет скучно.[2] — Но хорошо бы было, ежели бы ты там кончил с Щербачовкой. Право, это неподходящее дело с Николинькой,[3] а запродай там этому соседу или кому-нибудь, ежели цена не слишком малая и превосходно бы было, а деньги ведь нам всем нужны и очень. По крайней мере, мне нынешний год очень нужны. Я еще не выхожу из комнаты, тетинька[4] здорова и целует тебя. Прощай, будь здоров и затрави там 10 лисиц и приезжай к нам.

Твой бр.

Отвечай пожалуйста.


Впервые отрывки из письма напечатаны в Б. I, 1, стр. 295, в ПТС, 1, стр. 54, и Бир. XXI, 1913, стр. 146.


1 В Москву Толстой выехал 1 ноября 1856 г.

2 См. прим. 1 к п. № 23.

3 H. Н. Толстой предполагал купить Щербачовку.

4 П. И. Юшкова.

#### 25. А. В. Дружинину.

1856 г. Сентября 21. Я. П.


Письмо ваше[1] очень обрадовало меня, милейший Александр Васильевич; особенно потому, что я с каждым днем всё собирался писать вам и, без фразы, почти каждый день думал о вас. — Во-первых, я думал о вас потому, что я вас очень люблю и уважаю, тоже без фразы, а во-вторых, потому, что хотел просить вас о помощи. Ваше желание я надеюсь исполнить и исполнил бы его сейчас же, ежели бы меня не связывало обещание, которое я дал Краевскому, дать ему первое, что буду печатать. Ведь к последней книжке значит к Декабрю? а для Краевского у меня уже готовится,[2] для вас же почти готово, был написан для имевшего издаваться Воен[ного] Ж[урнала],[3] правда, крошечный эпизодец Кавказский, из кот[орого] я взял кое-что в Руб[ку] Леса и к[оторый] поэтому надо переделать.[4] Не для того, чтобы вас задобрить к услуге, которую от вас прошу, но просто мне ужасно приятно сделать вам что-нибудь приятное и, получив ваше письмо, да и прежде я раскаивался в этом поспешном условии с Современником.[5] Вот в чем моя просьба. Я написал 1-ю половину Юности,[6] кот[орую] обещал в Современник. Я никому ее не читал и писал пристально, так что решительно не могу о ней судить — всё у меня в голове перепуталось. Кажется мне однако, без скромности, что она очень плоха — особенно по небрежности языка, растянутости и т. д. Кажется мне это потому, что когда я пишу один, никому не читая, то мне обыкновенно одинаково думается, что то, что я пишу, превосходно и очень плохо, теперь же гораздо больше думается последнее. Но я совершенно с вами согласен, что раз взявшись за литературу, нельзя этим шутить, а отдать ей всю жизнь, и поэтому я, надеясь впредь написать еще хорошее, не хочу печатать плохое. Так вот в чем просьба. Я к вам пришлю рукопись, — вы ее прочтите и строго и откровенно скажите свое мнение, лучше она или хуже Детства и почему и можно ли, переделав, сделать из нее хорошее или бросить ее. Последнее мне кажется лучше всего, потому что, раз начав дурно и проработав над ней 3 месяца, она мне опротивела до нельзя. —

Ну да довольно об этом. Адрес мой в Тулу просто. Живу я в деревне, жду денег, чтоб ехать в Петерб[ург] и за границу. Охотился, писал, читал много, ездил кое-куда по деревням, немножко влюбился в одну деревенскую барышню,[7] но теперь сижу дома, потому что болен и очень серьезно. У меня было воспаление в груди, от кот[орого] я не вылечившись, простудился снова, и теперь нехорош. Прощайте, любезный Александр Васильевич, я с удовольствием думал со вчерашнего дня, что я напишу вам и было что-то много, но теперь я так устал и так болит грудь, что кончаю. Напишите пожалуйста, а Юность я с этой почтой вам вышлю, вы ее храните у себя, не показывайте никому и только ежели ваше решение хорошо и я напишу еще вам, тогда отдайте Панаеву.

Истинно любящий вас Гр. Л. Толстой.

21 Сентября.

Кланяйтесь милому Генералу[8] и всем, кто меня помнит. Ежели бы, против чаяния, в Юн[ости] только нужно бы было вымарать кое-что, то марайте, где вам это покажется нужным.


Впервые опубликовано не вполне точно в статье «Молодой Толстой» — «Звезда», 1930, № 3, стр. 160—161.

Датируется содержанием и записью в Дневнике под 21 и 22 сентября 1856 г.

Александр Васильевич Дружинин (1824—1864) — критик, проповедник «чистого искусства», переводчик и беллетрист. Толстой находился с ним одно время в дружеских отношениях. Подробнее см. предисловие к настоящему тому и т. 47, стр. 323—324.


1 Письмо Дружинина от 15 сентября 1856 г. было получено Толстым 21 октября. Опубликовано в книге К. Чуковский, «Люди и книги шестидесятых годов», Изд-во писателей в Ленинграде, 1934, стр. 256. Дружинин просил Толстого дать ему в «Библиотеку для чтения» «хоть самую крошечную статейку, отрывок, эпизод из севастопольских воспоминаний».

2 Толстой готовил для «Отечественных записок» «Утро помещика», напечатанное в № 12 за 1856 г. См. прим. к п. № 48.

3 Во время пребывания в Крыму на военной службе Толстому пришла мысль организовать общество содействия просвещению и образованию среди войск и издавать журнал, но последовал запрет со стороны Николая I, и намерение Толстого не осуществилось. См. т. 47, стр. 26 и 268.

Текст проекта журнала и заметки о военном журнале см. в т. 4, стр. 281—285.

4 Речь идет об очерке «Поездка в Мамакай Юрт» (см. т. 3, стр. 215). Впоследствии Толстой заимствовал кое-что из этого рассказа для «Рубки леса». Намерение переработать и дополнить для Дружинина этот рассказ было оставлено, и Толстой написал для Дружинина совершенно новый рассказ «Разжалованный» (т. 3, стр. 75 и 312), который, под названием «Встреча в отряде с московским знакомым», был напечатан в «Библиотеке для чтения» за 1856 г., № 12.

5 Об условии, заключенном Толстым и группой писателей с «Современником», см. прим. 5 к п. № 18.

6 Историю писания «Юности» см. в т. 2 настоящего издания, стр. 374— 380. Толстой отправил «Юность» А. В. Дружинину 24 сентября 1856 г.

7 В. В. Арсеньева.

8 Под «Генералом» Толстой подразумевает Ег. П. Ковалевского. О нем см. прим. к п. № 26.

А. В. Дружинин ответил на это письмо 6 октября 1856 г. (см. прим. к. п. № 28).

#### 26. Ег. П. Ковалевскому.

1856 г. Октября 1. Я. П.


Многоуважаемый Егор Петрович! Давно подумывал я о вас и собирался написать вам — так, чтобы напомнить о себе и чтобы вызвать вас на словечко, но частью от лени, частью от занятий не делал этого; теперь кроме этого присоединилась еще просьба к вам. — Не пугайтесь и не думайте, что я прошу зачислить меня куда-нибудь в посольство, просьба вот в чем: я с этой же почтой посылаю Константинову[1] рапорт об отставке, то пожалуйста скажите словечко в Инспект[орском] Депар[таменте],[2] чтобы дело это сделалось поскорее, и ежели увидите моего милейшего начальника[3] и ему скажите, чтобы он не задерживал отставки. А то он раз отговаривал меня и теперь как бы не сделал этого. Вы меня знаете больше его, поэтому, ежели случится с ним говорить об этом, можете сказать ему, что я от службы ждать ничего не могу благоразумно, да и просто неспособен к ней, так из чего же мне связываться. А занятий у меня действительно довольно, в которых эта мнимая служба все-таки стесняет меня. Планы мои об обязанных крестьянах не удались до сих пор, но я не теряю надежды и, может быть, сделаю таки скоро почти так, как хотел. Не удалось главное, от убеждения, откровенно распространенного в народе, что в коронацию, а теперь к новому году, будет свобода всем с землей и со всей землею. — У нас главная беда: не столько дворяне привыкли с закрытыми дверями и по-французски говорить об освобождении, но правительство уж так секретничает, что народ ожидает освобождения, но на данных, которы[е] он сам придумал. Имея самое смутное понятие о собственности земли и желая иметь ее, народ везде решил, что освобождение будет со всею землею. И это убеждение вросло сильно и ежели будет резня с нашим кротким народом, то только вследствие этого незнания своих настоящих отношений к земле и помещику, а правительство секретничает изо всех сил и воображает, что это внутренняя политика, и ставит помещиков в положении людей интеромпирующих, заслоняющих[4] от народа милости свыше. И кончится тем, что нас перережут. Как я занялся делом в подробности и увидал его в приложении, мне совестно вспомнить, что за гиль я говорил и слушал в Москве и Петербурге от всех умных людей об эманципации. Когда-нибудь расскажу вам всё и покажу журнал моих переговоров с сходкой.[5] — Вопрос стоит вовсе не так, как полагают умные: как решить лучше? (ведь мы хотим сделать лучше, чем во Франции и Англии), а как решить скорее? Слова, сказанные Императором в Москве,[6] облетели всю Россию, — запомнились всеми теми, до кот[орых] они касаются, и помещиками и крепостными, а они касаются слишком важного и натруженного вопроса, что об них можно было забывать. Можно сказать, чтоб в полку было 4 бат[ареи], а потом, чтоб было 30 бат[арей], это не беда, а сказать, что нужно подумать о свободе, а потом забыть — нельзя. Но я хотел еще сказать, почему мне нужно в отставку. Я был очень, очень болен воспалением в груди, кот[орое] 2 раза возвращалось, и главная причина болезни страданья печени, от которых мне нужны воды. Нынешний год я уже опоздал, а на будущий надо бы было, ежели бы я не вышел в отставку, опять брать отпуск. Несмотря на неудачу и болезнь, я отлично прожил в деревне эти 3 месяца. И право, сердитесь не сердитесь, чудеснейший Егор Петрович, а отлично жить на свете. — Занимался я хозяйством, охотой, природой, с каким-то особенным наслаждением, кажется даже влюблен был в одну соседку милейшую деревенскую барышню и написал Юн[ость], но без скромности говоря, уверен, что плохо, жду суда одного Г[осподи]на, кот[орому] послал ее и кот[орому] очень верю.[7] — Что вы делали? Неужели все грустили и всё были недовольны той деятельностью, кот[орая] вам досталась на долю, всё старались видеть дурным для того, чтобы иметь гордое удовольствие возмущаться, и даже себя старались видеть нехорошим, чтобы возмущаться и на себя и на Бога немножко: зачем он вас сотворил? Вы верно часто видите Блудовых, передайте им, особенно А[нтонине] Д[митриевне],[8] мое искренное уважение и скажите ей, чтобы она тоже не возмущалась. Я открыл удивительную вещь (должно быть, я глуп, потому что, когда мне придет какая-нибудь мысль, я ужасно радуюсь); я открыл, что возмущение — склонность обращать внимание преимущественно на то, что возмущает, есть большой порок и именно нашего века. Есть 2, 3 человека, точно возмущенные, и сотни, кот[орые] притворяются возмущенными и поэтому считают себя в праве не принимать деятельного участия в жизни. Разумеется, я говорю не про вас и про Блудову, но из литературного кружка есть много таких наших общих знакомых. Но даже, ежели человек искренно возмущен, так был несчастлив, что всё наталкивался на возмутительные вещи, то одно из двух: или, ежели душа не слаба, действуй и исправь, что тебя возмущает, или сам разбейся, или, что гораздо легче и чему я намерен держаться, умышленно ищи всего хорошего, доброго, отворачивайся от дурного, а право, не притворяясь, можно ужасно многое любить не только в России, но у Самоедов. — Пожалуйста через Блудовых узнайте, где мои кузины Толстые,[9] и попросите им очень от меня поклониться, ежели они в Петербурге. —

Я чувствую, что это письмо нелепо, но, пожалуйста, не сердитесь на меня за это и ответьте мне хоть буквально два слова. Я не умею как-то писать благоразумно и прежде всегда рвал свои письма, а теперь уже думаю, видно я такой. Пусть все и знают меня таким. Не беда, ежели они меня немного любят. А я надеюсь, что вы меня немного любите, потому что я вас очень люблю и уважаю.

Ваш Гр. Л. Толстой.

1 Октября.


Впервые опубликовано в «Литературном вестнике», 1903, кн. 6, стр. 119—121 (напечатано как письмо гр. А. К. Толстого). Год определяется содержанием и записью в Дневнике под 1 октября 1856 г. (см. т. 47, стр. 93).

Егор Петрович Ковалевский (1811—1868) — писатель, путешественник, позднее сенатор. Окончил курс Харьковского университета; в 1829 г. поступил на службу в горный департамент; до 1837 г. служил на алтайских и уральских заводах горным инженером. В 1837 г. был отправлен в Черногорию для отыскания и разработки золотоносных песков. В 1839 г. участвовал в хивинской экспедиции гр. Перовского. В 1847 г. по приглашению египетского вице-короля Мегмет-Али произвел геологические изыскания в северо-восточной Африке. В 1849 г. сопровождал духовную миссию в Пекин и настоял на пропуске русских караванов по удобному «купеческому тракту» вместо почти непроходимых аргалинских песков. В 1851 г. при посредстве Ковалевского был заключен Кульджинский трактат, положивший начало правильной торговле России с западным Китаем. В начале 1853 г. был отправлен в Черногорию комиссаром. Во время осады Севастополя Ковалевский оставался в штабе М. Д. Горчакова до октября 1855 г. и собирал материалы для истории этой осады. В 1856 г. кн. А. М. Горчаков поручил ему управление азиатским департаментом. В 1861 г., в чине ген.-лейтенанта, был назначен сенатором и членом Совета министра иностранных дел. В 1856—1862 гг. был помощником председателя Императорского Географического общества.

Толстой близко познакомился с Е. П. Ковалевским в Севастополе, а затем часто встречался с ним в Петербурге. Читал ему свой рассказ «Севастополь в мае» (см. запись в Дневнике под 27 июня 1855 г., т. 46).


1 Константин Иванович Константинов.

2 Инспекторский департамент военного министерства ведал укомплектованием войск, учетом и надзором за благоустройством войск в строевом отношении.

3 К. И. Константинова.

4 Слово: заслоняющих написано над словом: интеромпирующих, очевидно, для объяснения этой руссификации французского: interrompre.

5 Толстой имеет в виду «Дневник помещика» (см. т. 5, стр. 255—257).

6 О речи Александра II московскому дворянству см. прим. 9 к п. № 14.

7 Речь идет об А. В. Дружинине. 6 октября Дружинин послал Толстому обстоятельный отзыв об этом произведении (см. п. № 25 и прим. к п. № 28).

8 Гр. Д. Н. Блудов и жившая с ним его дочь Антонина Дмитриевна Блудова (1812—1891). Воспоминания Блудовой печатались в «Заре» в 1871—1872 гг. и «Русском архиве» в 1872—1875 и в 1878—1888 гг.

9 Дочери гр. Ф. П. Толстого, троюродные сестры Толстого: Марья Федоровна (1817—1898), с 1837 г. замужем за писателем П. П. Каменским, и Екатерина Федоровна (1843—1913), впоследствии замужем за Э. А. Юнге.

#### 27. И. И. Панаеву.

1856 г. Октября 6. Я. П.


Я отвечал на ваше первое письмо,[1] любезный Иван Иванович, на другой день как получил его, что я имею привычку делать в отношении всяких писем, а не только ваших и об деле. Хотя странно бы было, что оно пропало. Отвечу еще раз на ваши вопросы и повторю те, которые я вам делал. Первая часть Юности объемом такая же или побольше, чем Детство; я уже недели две, как совершенно кончил, но, никому не читав из нее ни строчки, я нахожусь в сильном сомнении, стоит ли она того или нет, чтоб печатать ее, и послал ее одному господину, на суд которого я положился;[2] ежели получу удовлетворительный ответ, то тотчас же пришлю ее вам, в противном случае тоже уведомлю вас очень скоро. Вопросы, которые я вам делал, заключались в следующем. Можете ли вы из редакции дать 300 р. сер. (в том письме было 250) Д. Колбасину, с получением Юности? и за Юность могу ли я расчитывать на дивиденд?[3] Простите пожалуйста, что пишу два слова, лошади оседланы, погода прелестная, и я после болезни в первый раз выезжаю в поле. — Красная буква,[4] которую вы хвалили, мне ужасно не нравится, а в Авгу[стовской] книжк[е] о деревне и городе[5] очень мне понравились. Прощайте, вам истинно преданный

Гр. Л. Толстой.

6 Октября.

Ясная.


Впервые опубликовано факсимильно П. Н. Полевым в его «Истории русской словесности», т. 3, изд. А. Ф. Маркса, Спб. 1900, стр. 517—519. Год определяется содержанием и записью в Дневнике под 6 октября 1856 г. (т. 47, стр. 94).

Иван Иванович Панаев (1812—1862) — писатель. Подробнее о нем см. т. 59, стр. 316—317.

Письмо является ответом на два письма И. И. Панаева: от 16 августа и 25 сентября 1856 г. (опубликованы в «Красной нови», 1928, кн. 9, стр. 225—227).


1 Ответ Толстого на письмо Панаева от 16 августа 1856 г. не сохранился.

2 А. В. Дружинин.

3 Толстой имеет в виду данное им, Григоровичем, Островским и Тургеневым обязательство помещать свои новые произведения исключительно в «Современнике», участвуя в прибылях от журнала (см. прим. 5 к п. № 18).

4 «Красная буква» — роман американского писателя Натаниэля Готорна (в «Современнике» назван Готсорном), печатался в сентябрьской и октябрьской книжках «Современника» за 1856 г.

5 «о деревне и городе» — статья Панаева «Заметки нового поэта» в № 8 «Современника», 1856, стр. 182—204.

На это письмо Панаев ответил 13 октября (см. «Красная новь», 1928, 9, стр. 228—229).

#### 28. А. В. Дружинину.

1856 г. Октября 19. Тула.


Чрезвычайно благодарен я вам, милейший Александр Васильевич, за ваше славное, искреннее и дружеское письмо и слишком лестный суд, который мне всё кажется, что я подкупил хитрым выражением беспомощности и особенной любви к вам, в чем я не лгал, но которую мог бы выразить в другой раз. — Как бы то ни было, мне ужасно хочется, и я почти верю всему, что вы мне говорите, поэтому непременно хочу исправить всё, что можно. Уж ежели есть хорошее в ней, то я хочу сделать всё, что могу, чтобы это хорошее представить в наилучшем свете. Рукопись не давайте никому, на это, кроме того, что я хочу переправить, есть другие причины, а я недели через две надеюсь быть в Петербурге[1] и надеюсь по вашим указаниям переправить, что можно. — Я пишу из ненавистной мне Тулы, куда приехал на минутку, и тороплюсь.[2] Не знаю, что значит обещание Григоровича печататься у вас в Феврале, но по смыслу условия это невозможно.[3] Сестра, которую вы знаете и у которой я получил ваше письмо, после того, как мы, прочтя ваше письмо, много говорили о вас, просила меня написать вам, что она гордится тем, что, сказав с вами только несколько слов в Спасском, она раскусила вас и поняла именно таким, каким я вас описывал ей. Каким, вы сами знаете.[4] Прощайте, до свиданья, любезнейший друг. Мне ужасно приятно и лестно вас назвать так. —

Безобразие Чернышевского, как вы называете, всё лето тошнит меня.[5] Ежели бы вы отдали до моего приезда переписать Юность, с большими полями, это было бы отлично. —

Ваш Гр. Л. Толстой.


Впервые опубликовано в статье «Молодой Толстой» — «Звезда», 1930, № 3, стр. 162, с редакторской датой: «Октябрь 1856. Тула». Датируется содержанием и записью в Дневнике.

Ответ на письмо Дружинина от 6 октября 1856 г., в котором последний давал отзыв о «Юности» (см. К. Чуковский, «Люди и книги шестидесятых годов», стр. 257—258).


1 1 ноября 1856 г. Толстой выехал из Ясной Поляны в Москву, а оттуда 6 ноября в Петербург.

2 Толстой приехал в Тулу для подачи рапорта К. И. Константинову (см. пп. №№ 261 и 262).

3 По договору, заключенному с «Современником» группой писателей (см. прим. 5 к п. № 18), Григорович не имел права печататься в каком-либо другом органе, в том числе и в «Библиотеке для чтения». Григорович с договором не считался, за что Некрасов называл его «клятвопреступником».

4 Сестра Толстого М. Н. Толстая познакомилась с А. В. Дружининым еще весной 1855 г., когда Дружинин вместе с Боткиным и Григоровичем был у Тургенева в Спасском.

5 Толстой здесь имеет в виду свое недовольство статьями Н. Г. Чернышевского «Очерки гоголевского периода русской литературы». См. предисловие к настоящему тому.

#### 29. И. И. Панаеву.

1856 г. Октября 26. Я. П.


Виноват, любезный Иван Иванович, что пишу два слова. Письмо Ваше получил и распоряжением Вашим поместить Юн[ость] в Январе весьма доволен. Она одобрена моим критиком, чему я очень счастлив, и стало быть на нее Вы можете [рассчитывать] наивернейше. Передам же я Вам ее сам, потому что недели через 2 буду в Петер[бурге]. До свиданья. Пожалуйста извините, что так мало пишу. Денег не нужно.

Ваш Гр. Л. Толстой.

26 Октября.


На четвертой странице:

Его Высокоблагородию Ивану Ивановичу Панаеву. В Петербург. В редакцию Современника.


Впервые опубликовано в журнале «Красная новь», 1928, 9, стр. 229—230. Год определяется почтовыми штемпелями.

Ответ на письмо Панаева от 13 октября 1856 г. (см. заключительное прим. к п. № 27).

#### * 30. Т. А. Ергольской.

1856 г. Июнь — октябрь. Я. П.


Je me porte tout à fait bien, chère tante, vous pouvez donc être complètement tranquille sur mon compte; je vous envoye une lettre de Pauline,[1] que j’ai eu l’indiscrétion de décacheter, croyant qu’il y avait une réponse à celle que je leur ai écrit. — Quand reviendrez vous? — J’ai reçu sans vous deux visites féminines celle de M-me Brandt[2] et de M-elle Vergani.[3] Le moine[4] est revenu. — Au revoir.

Léon.


На четвертой странице:

Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской. В Пирогово.


Я совершенно здоров, дорогая тетенька, можете не беспокоиться обо мне; посылаю вам письмо Полины,[1] которое позволил себе вскрыть, думая, что в нем может быть ответ на то, которое я ей написал. — Когда вы возвращаетесь? — У меня были без вас две гостьи: г-жа Брандт[2] и м-ль Вергани.[3] Монах[4] вернулся. — До свидания.

Лев.


Предположительно относим письмо к 1856 г.


1 Пелагея Федоровна Перфильева. Письмо ее к Т. А. Ергольской неизвестно.

2 Брандт — жена Фомы Ивановича Брандта, владельца имения Бабурино (в 4 километрах от Ясной Поляны).

3 О Вергани см. вступительное прим. к п. № 22.

4 Николай Сергеевич Воейков — сын тульского помещика. Подробнее см. т. 59, стр. 22.

#### 31. В. В. Арсеньевой.

1856 г. Ноября 2. Москва.


2-е Ноября.

Москва.

Вчера приехал ночью,[1] сейчас встал и с радостью почувствовал, что первая мысль моя была о вас и что сажусь писать не для того, чтобы исполнить обещание, а потому что хочется, тянет. — Ваш фаворит, глупый человек во всё время дороги совершенно вышел из повиновения, рассуждал такой вздор и делал такие нелепые, хотя и милые планы, что я начинал бояться его. Он дошел до того, что хотел ехать назад с тем, чтобы вернуться в Судаково, наговорить вам глупостей и никогда больше не расставаться с вами. К счастью, я давно привык презирать его рассужденья и не обращать на него никакого внимания. — Но когда он пустился в рассуждения, его товарищ, хороший человек, которого вы не любите, тоже стал рассуждать и разбил глупого человека в дребезги. Глупый человек говорил, что глупо рисковать будущим, искушать себя и терять хоть минуту счастия. «Ведь ты счастлив, когда ты с ней, смотришь на нее, слушаешь, говоришь? — говорил г[лупый] ч[еловек], — так зачем же ты лишаешь себя этого счастия, может, тебе только день, только час впереди, может быть, ты так устроен, что ты не можешь любить долго, а все-таки это самая сильная любовь, которую ты в состоянии испытывать, ежели бы ты только свободно предался ей. Потом, не гадко ли с твоей стороны отвечать таким холодным, рассудительным чувством на ее чистую, преданную любовь». — Всё это говорил г[лупый] ч[еловек], но хороший человек, хотя и растерялся немного сначала, на всё это отвечал вот как: «Во первых, ты врешь, что с ней счастлив; правда, я испытываю наслаждение слушать ее, смотреть ей в глаза, но это не счастье и даже не хорошее наслаждение, простительное для Мортье,[2] а не для тебя; потом, часто даже мне тяжело бывает с ней, а главное, что я нисколько не теряю счастия, как ты говоришь, я теперь счастлив ею, хотя не вижу ее. Насчет того, что ты называешь моим холодным чувством, я скажу тебе, что оно в 1000 раз сильнее и лучше твоего, хотя я и удерживаю его. Ты любишь ее для своего счастия, а я люблю ее для ее счастия». Вот как они рассуждали, и хороший человек 1000 раз прав. Полюбите его немного. Ежели бы я отдался чувству глупого человека и вашему, я знаю, что всё, что могло бы произойти от этого, это месяц безалаберного счастия. Я отдавался ему теперь перед моим отъездом и чувствовал, что я становился дурен и недоволен собой; я ничего не мог говорить вам, кроме глупых нежностей, за которые мне совестно теперь. На это будет время, и счастливое время. Я благодарю Бога за то, что он внушил мне мысль и поддержал меня в намереньи уехать, потому что я один не мог бы этого сделать. Я верю, что он руководил мной для нашего общего счастья. Вам простительно думать и чувствовать как гл[упый] ч[еловек], но мне бы было постыдно и грешно. Я уже люблю в вас вашу красоту, но я начинаю только любить в вас то, что вечно и всегда драгоценно — ваше сердце, вашу душу. Красоту можно узнать и полюбить в час и разлюбить так же скоро, но душу надо узнать. Поверьте, ничто в мире не дается без труда — даже любовь, самое прекрасное и естественное чувcтво. Простите за глупое сравнение. Любить, как любит гл[упый] чел[овек], это играть сонату без такту, без знаков, с постоянной педалью, но с чувством, не доставляя этим ни себе, ни другим истинного наслаждения. Но для того, чтобы позволить себе отдаться чувству музыки, нужно прежде удерживаться, трудиться, работать, и поверьте, что нет наслаждения в жизни, кот[орое] бы давалось так. Всё приобретается трудом и лишениями. Но зато, чем тяжелее труд и лишения, тем выше награда. А нам предстоит огромный труд — понять друг друга и удержать друг к другу любовь и уважение. — Неужели вы думаете, что, ежели бы мы отдались чувству гл[упого] чел[овека], мы теперь бы поняли друг друга? Нам бы показалось, но потом мы бы увидали громадный овраг и, истратив чувство на глупые нежности, уж ничем его бы не заравняли. Я берегу чувство, как сокровище, потому что оно одно в состоянии прочно соединить нас во всех взглядах на жизнь; а без этого нет любви. — Я в этом отношении очень много ожидаю от нашей переписки, мы будем рассуждать спокойно; я буду вникать в каждое ваше слово, и вы делайте то же, и я не сомневаюсь, что мы поймем друг друга. Для этого есть все условия — и чувство и честность с обеих сторон. — Спорьте, доказывайте, учите меня, спрашивайте объяснений. — Вы, пожалуй, скажете, что мы и теперь понимаем друг друга. Нет, мы только верим друг другу (я иногда, глядя на вас, готов согласиться, что il n’y a rien de plus beau au monde, qu’une rob brochée d’or3), но не согласны еще во многом. Я дорогой перебирал 1000 предметов, писем или разговоров. В следующем письме напишу вам планы образа жизни Храповицких,[4] потом о ваших родных, о Киреевск[ом],[5] с кот[орым] ваши отношения для меня неприятнее, чем бывшие с М[ортье], о Vergani и миллион вопросов, которые не столько важны потому, как мы их решим, как потому, как мы будем соглашаться, толкуя о них.

Нынче видел вас во сне, что Сережа[6] вас сконфузил чем-то, и вы от конфузу делаетесь рябая и курносая, и я так испугался этого, что проснулся. Теперь даю волю глупому человеку. Вспомнил я несколько недоконченных наших разговоров.

1) Какая ваша особенная молитва? 2) зачем вы у меня спрашивали, случается ли мне просыпаться ночью и вспоминать, что было? Вы что-то хотели сказать и не кончили. — Я вас вспоминаю особенно приятно в 3-х видах: 1) когда вы на бале попрыгиваете как-то наивно на одном месте и держитесь ужасно прямо; 2) когда вы говорите слабым, болезненным голосом, немножко с кряхтеньем и 3) как вы на берегу Грумантского пруда в тетинькиных вязаных огромных башмаках злобно закидываете удочку. Глупый человек всегда с особенной любовью представляет вас в этих 3-х видах. Нет ли у M-lle Vеrgani вашего лишнего портрета, или нельзя [ли] отобрать назад у тетиньки, я бы очень желал иметь его. — Про себя писать нечего, потому что никого не видал еще. Пожалуйста, ежели ваше здоровье нехорошо, то напишите мне о нем подробно; последние два дня вы бы[ли] плохи. Ежели бы милейшая Женичка написала мне несколько строчек об этом предмете и о вашем расположении духа с своей всегдашней правдивостью, она бы меня очень порадовала. Пожалуйста ходите гулять каждый день, какая бы ни была погода. Это отлично вам скажет каждый доктор, и корсет носите и чулки надевайте сами и вообще в таком роде делайте над собой разные улучшения. Не отчаивайтесь сделаться совершенством. Но это всё пустяки. Главное, живите так, чтоб, ложась спать, можно сказать себе: нынче я сделала 1) доброе дело для кого-нибудь и 2) сама стала хоть немножко лучше. Попробуйте, пожалуйста, пожалуйста, определять себе вперед занятия дня и вечером поверять себя. Вы увидите, какое спокойное, но большое наслаждение, — каждый день сказать себе: нынче я стала лучше, чем вчера. Нынче я добилась делать ровно триоли на четверти, или поняла, прочувствовала хорошее произведение искусства или поэзии, или, лучше всего, сделала добра тому[-то] и заставила его любить и благодарить за себя Бога. Это наслаждение и для себя одной, а теперь вы знаете, что есть человек, который всё больше и больше, до бесконечности будет любить вас за всё хорошее, что вам нетрудно приобретать, преодолев только лень и апатию. Прощайте, милая барышня, глупый человек любит вас, но глупо, хороший человек est tout disposé[7] любит вас самой сильной, нежной и вечной любовью. Отвечайте мне подлиннее, пооткровеннее, посерьезнее, кланяйтесь вашим. Христос с вами, да поможет он нам понимать и любить друг друга хорошо. — Но чем бы всё это ни кончилось, я всегда буду благодарить Бога за то настоящее счастье, которое я испытываю, благодаря вам — чувствовать себя лучше и выше и честнее. Дай Бог, чтобы вы так же думали.


Впервые опубликовано в Б. I, 3, стр. 325—330. Об этом письме см. Дневник от 2 ноября, т. 47, стр. 97.


1 Толстой приехал в Москву ночью 1 ноября.

2 О Мортье см. прим. 7 к п. № 19.

3 [ничего нет на свете более прекрасного, чем вытканное золотом платье]

4 Храповицкими Толстой называл в письмах себя и В. В. Арсеньеву, изображая историю их отношений.

5 Николай Васильевич Киреевский. О нем см. прим. 12 к п. № 19.

6 Сергей Николаевич Толстой.

7 [вполне расположен]

#### 32. В. В. Арсеньевой. Неотправленное.

1856 г. Ноября 8. Петербург.


8 Nоября. Петербург.

Любезная Валерия Владимировна.

Вот уже неделя, что я уехал от вас и всё не получил еще от вас ни строчки. Получили ли вы мое сладенькое письмо из Москвы?[1] Мне за него совестно. Нынче я приехал в Петербург,[2] не совсем здоровый и в страшной тоске не столько от того, что я не вижу вас, сколько от расстройства желудка. В Москве я видел очень мало людей и скучал. О вас я говорил с Машей,[3] которая, как кажется, очень расположена любить вас, с Костинькой, который......,[4] и с Волконским,[5] который вас не знает, но спрашивал у меня, правда ли, что я влюблен в одну барышню, кот[орую] он видел у Tremblai[6] без шляпы и про которую слышал следующий разговор двух сестер Кислинских — они говорили: «какая гадкая женщина Щербачева[7] — она выписала свою племянницу, хорошенькую, молоденькую девушку, и решительно губит ее, сводит и влюбляет в какого-то музыканта, от кот[орого] эта барышня уже без ума и даже в переписке с ним». Вы сами можете догадаться, какое приятное чувство я испытал при этом разговоре. Поверьте, любезная В[алерия] В[ладимировна], как это ни грустно, ничто не проходит и ничто не забывается. Когда я с вами, я так слаб, что готов верить тому, что вы никогда не были влюблены в М[ортье] и что вы имеете ко мне серьезное чувство дружбы; но когда я рассуждаю спокойно, всё мне представляется в другом, более справедливом свете. Будь, что будет, я обещал вам и буду с вами совершенно и неприятно откровенен. — То, что я говорил об глупом и хорошем человеке, справедливо, но всё это яснее вот как: До вашего отъезда на коронацию[8] я уважал вполне ваше доброе, чистое сердце, верил вам совершенно и чувствовал к вам спокойную, тихую и чистую дружбу — после истории М[ортье] я просто люблю вас, влюблен в вас, как сказала В. H.,[9] но простите меня за злую откровенность, я не уважаю вас столько, как прежде, и не верю вам. Я стараюсь принудить себя верить вам и уважать вас, но против моей воли сомневаюсь. Виноват ли я в этом, судите сами. Вы знали меня уже 3 месяца, видели мою дружбу, только не знали, хочу ли я или нет сделать вам предложение, и влюбились в М[ортье], в чем вы сами признавались в то время, потому что вы честны и не могли не признаться в том, что было, потом вы перестали видеть М[ортье], [но] не перестали думать о нем и писать ему, узнали, что я имел намерение предложить вам руку, и вы влюбились в меня и говорите тоже искренно, что вы никогда не любили М[ортье]. Но которое же чувство было истинно, и разве это чувство? Вы говорите, что в то время, как вы увлекались М[ортье], вы не переставали чувствовать ко мне расположение, а что теперь М[ортье] вам неприятен. Это только доказывает, что М[ортье] давал вам читать Вертера,[10] и поэтому внушает презрение, а я нравственно кокетничал с вами и выказывался всегда самой выгодной стороной, так что вам не за что презирать меня, и ежели вы сами захотите быть искренни, то вы согласитесь, что оба чувства были равны: одно — прежде и с ужасающей для всякой нравственной девушки будущностью, другое — после, с нравственной и приятной будущностью. А оба были равны, как и те, которые были прежде, и третье и тридцать третье, которое будет после. — Любили ли вы истинно М[ортье]? до чего доходили ваши отношения? целовал ли он ваши руки? Я видел во сне, что он целует вас Валериановск[ими] губами,[11] и с ужасом проснулся; ежели бы это была действительность, и вы бы признались в ней, я бы был рад. Да, я влюблен в вас и от этого я беспрестанно колебаюсь между чувствами к вам — или страстной любви или ненависти и боюсь, и борюсь с этим чувством и до тех пор не увижу вас, пока оно не пройдет, а то иначе я сделаю ваше несчастие и свое. Что бы я дал, чтобы возвратилось то доверие и уважение и спокойная дружба, которую я испытывал прежде, но нет, ничего не забывается.

Может, оно возвратится, но для этого нужно время. А вы с вашим характером не выдержите время, и я боюсь, что потеряю вашу дружбу, которая мне теперь дороже всего на свете. Чувствую, что письмо грубо, но не перечитывая посылаю его. Знайте меня, каким я есть, и очень нехорошим. Миллион вещей сделали меня таким, и я не могу притворяться. С самого моего выезда мне во всем неудачи и досады. Оказывается, что я под присмотром тайной полиции,[12] здоровье скверно, книги плохо идут,[13] денег нет, а тут в Москве милые известия про вас, а от вас ничего, и, главное, никого из людей, которых я люблю, здесь нет. Грустно, гадко, скверно жить на свете. В Москве видел вашу мерзейшую тетиньку, милую и Апрениных,[14] из кот[орых] один женится на Долгорукой.[15] Кланяйтесь всем вашим и постарайтесь простить меня за это письмо.

Ваш Гр. Л. Толстой.

За ваши комиссии примусь нынче и в следующем письме отвечу вам и пошлю книги.[16]


Над текстом письма рукою С. А. Толстой карандашом написано: «непосланное». Впервые опубликовано в Б. I, 3, стр. 330—332. См. запись в Дневнике под 8 ноября, т. 47, стр. 98, и следующее письмо, № 33.


1 Письмо от 2 ноября, № 31.

2 Толстой приехал в Петербург, по записи Дневника, не 8, а 7 ноября.

3 М. Н. Толстая.

4 К. А. Иславин. Многоточие в автографе.

5 А. А. Волконский.

6 Трамбле — кондитерская в Москве.

7 Тетка В. В. Арсеньевой по матери.

8 В. В. Арсеньева уехала в Москву 12 августа 1856 г.

9 В. Н. — инициалы не поддаются раскрытию.

10 «Страдания молодого Вертера» — повесть Гёте.

11 Речь идет о В. П. Толстом, муже М. Н. Толстой.

12 Толстой находился под надзором тайной полиции за сочиненную им севастопольскую песню «Как четвертого числа» (см. прим. 3 и 4 к п. № 35).

13 Речь идет о вышедших отдельными книжками в начале октября 1856 г. «Детстве и отрочестве» и «Военных рассказах». Е. Я. Колбасин писал Тургеневу 18 октября: «Отрочество и детство» — чорт бы подрал русскую публику — пока в продаже идет плохо» («Тургенев и круг «Современника», «Academia», стр. 291). Д. Я. Колбасин писал Тургеневу 28 сентября: «Военные рассказы уже вышли, но идут не очень шибко!» (там же, стр. 268).

14 Об Апреяниновых см. прим. 5 к п. № 19.

15 Евгения Дмитриевна Долгорукова. См. там же.

16 В качестве опекуна младшего брата В. В. Арсеньевой Николая Владимировича Толстой хлопотал о поступлении его в Училище правоведения (см. п. № 36) и по поручению В. В. Арсеньевой должен был купить для него книги и достать программу испытаний для поступления в приготовительный класс.

#### 33. В. В. Арсеньевой.

1856 г. Ноября 8. Петербург.


Любезная Валерия Владимировна!

«Что было, того уже не будет вновь»,[1] сказал Пушкин. Поверьте, ничто не забывается, и не проходит, и не возвращается. Уж никогда мне не испытывать того спокойного чувства привязанности к вам, уважения и доверия, которые я испытывал до вашего отъезда на коронацию. Тогда я с радостью отдавался своему чувству, а теперь я его боюсь. Сейчас я написал было вам длинное письмо, которое не решился послать вам, а покажу когда-нибудь после. Оно было написано под влиянием ненависти к вам. В Москве один господин, кот[орый] вас не знает, рассказывал мне, что вы влюблены в Мортье, что вы каждый день были у него, что вы в переписке с ним. — Мне очень неприятно было это слышать, и многое, многое я холодно передумал, и написал по этому случаю в письме, кот[орое] не посылаю. — То, М[ортье], было увлеченье натуры холодной, которая еще не способна любить, и это тоже; одно уж прошло немного под влиянием времени и другого увлечения, другое еще нет, но любви еще вы не способны испытывать. Даже, ежели подумать хорошенько, которое было истиннее и сильнее, то вы сами сознаетесь, ежели захотите быть искренни, что первое было сильнее и гораздо. В первом вы жертвовали многим и все-таки признавались себе и другим в своей любви; во втором, напротив, вы ничем не жертвуете. Одно спасенье есть время и время. Как бы хорошо было, ежели бы пожили в Москве!.... Жду ваших писем с жадностью. Мне скучно, грустно, тяжело, во всём неудачи, всё противно. Но ни за что не увижусь с вами до тех пор, пока не почувствую, что совсем прошло чувство глупого человека, и что я совершенно верю вам, как прежде. Видел вашу милую тетушку[2] и макрасю [?]3 и Долгорукую,[4] кот[орая] выходит замуж за Апренина.[5] Непостижимо, как вы могли без отвращения жить с этими людьми. — Я чувствую злость на вас за то, что не могу не любить вас, и поэтому не хочу писать больше. Ваши комиссии исполню нынче и книги пошлю завтра.[6] Кланяйтесь всем вашим. Прощайте так, просто, и прощайте мне мою неровность, не я один виноват в ней! О двух вещах умоляю вас: трудитесь, работайте над собой, думайте пристальней, отдавайте себе искренний отчет в своих чувствах и со мной будьте искренни самым невыгодным для себя образом. Рассказывайте мне всё, что было и есть в вас дурного. Хорошего я невольно предполагаю в вас слишком много. Например, ежели бы вы мне рассказали всю историю вашей любви к М[ортье] с уверенностью, что это чувство было хорошо, с сожалением к этому чувству и даже сказали бы, что у вас осталась еще к нему любовь, мне бы было приятнее, чем это равнодушие и будто бы презрение, с кот[орым] вы говорите о нем, и которое доказывает, что вы смотрите на него не спокойно, но под влиянием нового увлечения. Вы говорите и думаете, что я холоден, рассудителен, да не дай Бог вам столько и так тяжело перечувствовать, сколько я перечувствовал в эти 5 месяцев. Ну-с, прощайте-с, Христос с вами; постарайтесь не сердиться на меня за это письмо. Я не боюсь выказываться таким, каким я есть, хотя и очень плохим с этой нерешительностью, сомнением и всякой гадостью; делайте и вы так же. Ведь главный вопрос в том, можем ли мы сойтись и любить друг друга; для этого-то и надо высказывать всё дурное, чтоб знать, в состоянии ли мы помириться с ним, а не скрывать его, чтобы потом неожиданно не разочароваться. Мне бы больно, страшно больно было потерять теперь то чувство увлеченья, которое в вас есть ко мне, но уж лучше потерять его теперь, чем вечно упрекать себя в обмане, который бы произвел ваше несчастие. — Ежели вас интересуют дамы и барышни Петерб[ургские] и Московские, то могу вам сказать, что их до сих пор решительно для меня нет.

Ваш Гр. Л. Толстой.


Впервые опубликовано в Б. I, 3, стр. 330—332. См. предыдущее письмо.


1 Строка из поэмы Пушкина «Цыганы».

2 Щербачева — тетка В. В. Арсеньевой по матери.

3 Что значит «макрасю», неизвестно.

4 Евгения Дмитриевна Долгорукова.

5 Сергей Александрович Апреянинов. В автографе ошибочно: за Апренину.

6 См. прим. 16 к предыдущему письму.

#### 34. В. В. Арсеньевой.

1856 г. Ноября 9. Петербург.


9 Nоября.

Мне так больно подумать о вчерашнем моем письме к вам, милая Валерия Владимировна, что теперь не знаю, как приняться за письмо, а думать о вас мне мало — писать так и тянет. Посылаю вам книги, попробуйте читать, начните с маленьких, с сказок — они прелестны; и напишите свое искреннее мнение.[1] Насчет Николиньки[2] еще не успел сделать и книгу ему пришлю с след[ующей] почтой. — Белавин положительно тот самый, и есть мерзавец неописанный, и грешно думать равнодушно, что за него выйдет хорошая девочка. Напишите, ежели правда эта сватьба, я напишу тогда Лазаревичевой.[3] — Видел во всё это время только моих приятелей литературных,[4] из кот[орых] люблю немногих, общественных же знакомых избегаю и до сих пор не видал никого. Работал нынче целый вечер с Ив[аном] Ив[ановичем]5 в первый раз и тем очень доволен. Да что я пишу про себя, может быть, вы под влиянием того письма не только питаете ко мне тихую ненависть, но не питаете ровно ничего. Посылаю вам еще Повести Тургенева,[6] прочтите и их, ежели не скучно — опять, по моему, почти всё прелестно, а ваше мнение все-таки катайте прямо, как бы оно ни было нелепо. — Wage nur zu irren zu träumen![7] — Шиллер сказал. Это ужасно верно, что надо ошибаться смело, решительно, с твердостью, только тогда дойдешь до истины. Ну, да для вас это еще непонятно и рано. Отчего вы мне не пишете, хоть бы такие же мерзкие письма, как я, отчего вы мне не пишете? Костинька[8] вас не любит, это правда, т. е. не не любит, а мало ценит, но Кост[инька] хорош, как я не ожидал его найти. В нем произошла большая перемена, тексты из Свящ[енного] писания не шутка, он понял недавно великую вещь, что добро — хорошо; помните, я у вас спрашивал часто. И вы поймете это, но со временем, и — грустно сказать — эту великую истину понять нельзя иначе, как выстрадать, а он выстрадал; а вы еще не жили, не наслаждались, не страдали, а веселились и грустили. Иные всю жизнь не знают ни наслаждений, ни страданий — моральных, разумеется. Часто мне кажется, что вы такая натура, и мне ужасно это больно. — Скажите, ежели вы ясно понимаете вопрос, такая вы или нет? Но во всяком случае вы милая, точно милая, ужасно милая натура. Отчего вы мне не пишете? Всё, что я хотел вам писать об образе жизни Х[раповицких],[9] я не решаюсь писать без отголоска от вас и особенно на второе письмо. Однако, по правде сказать — руку на сердце — я теперь уже много меньше и спокойнее думаю о вас, чем первые дни, однако все-таки больше, чем когда-нибудь я думал о какой-нибудь женщине. Пожалуйста, на этот вопрос отвечайте мне, сколько можете искренно в каждом письме: в какой степени и в каком роде вы думаете обо мне? Особенное чувство мое в отношении вас, кот[орое] я ни к кому не испытывал, вот какое: как только со мной случается маленькая или большая неприятность — неудача, щелчок самолюбию и т. п., я в ту же секунду вспоминаю о вас и думаю — «всё это вздор — там есть одна барышня, и мне всё ничего». Это приятное чувство. Как вы живете? работаете ли вы? ради Бога, пишите мне. Не смейтесь над словом работать. Работать умно, полезно, с целью добра — превосходно, но даже просто работать вздор, палочку строгать, что-нибудь, — но в этом первое условие нравственной, хорошей жизни и поэтому счастия. Например — я нынче работал, совесть спокойна, чувствую маленькое не гордое самодовольство и чувствую от этого, что я добр. Нынче я бы ни за что не написал вам такого злого письма, как вчера, нынче я чувствую ко всему миру приязнь и к вам именно то чувство, кот[орое] я бы желал именно весь век чувствовать. — Ах, ежели бы вы могли понять и прочувствовать, выстрадать так, как я, убеждение, что единственно возможное, единственно истинное, вечное и высшее счастье дается тремя вещами: трудом, самоотвержением и любовью! Я это знаю, ношу в душе это убеждение, но живу сообразно с ним только каких-нибудь 2 часа в продолжение года, а вы с вашей честной натурой, вы бы отдали себя этому убеждению так, как вы способны себя отдавать людям — M-llе Vergani и т. д. А 2 человека, соединенные этим убеждением, да это верх счастия. Прощайте, словами это не доказывается, а внушает Бог, когда приходит время. Христос с вами, милая, истинно милая Валерия Владимировна. Не знаю, чего до сих пор вы мне больше доставили: страданий моральных или наслаждений. Но я так глуп в такие минуты, как теперь, что и за то и другое благодарен. —

Да пишите же, ради Бога, каждый день. Впрочем, ежели нет потребности, не пишите, или нет: когда не хочется писать, напишите только следующую фразу: Сегодня такого-то числа не хочется вам писать, и пошлите. Я буду рад. Ради Бога, не придумывайте своих писем, не перечитывайте, вы видите, — я — который мог бы щегольнуть этим перед вами — а неужели вы думаете, что мне не хочется кокетничать с вами — я хочу щеголять перед вами одной честностью, искренностью; а уж вам надо тем паче — умнее вас я знаю много женщин, но честнее вас я не встречал. Кроме того, ум слишком большой противен, а честность чем больше, полнее, тем больше ее любишь. Видите, мне так сильно хочется любить вас, что я учу вас, чем заставить меня любить вас. И действительно, главное чувство, которое я имею к вам, это еще не любовь, а страстное желание любить вас изо всех сил. —

Пишите же, ради Бога, поскорее, побольше и как можно понескладнее и побезобразнее, поэтому искреннее.

Отлично можно жить на свете, коли уметь трудиться и любить, трудиться для того, что любишь, и любить то, над чем трудишься. Душку Женичку[10] обнимаю изо всех сил. Пинди[га]шек11 тоже немножко. О[льге] В[ладимировне]12 жму руку изо всех сил. Н[аталье] П[етровне] скажите, что О. Тургенева[13] не думала выходить замуж. Ежели вам случится хотеть написать что-нибудь мне и не решиться, то пожалуйста намекните о чем. Надо все вопросы разъяснять смело. Я вам делаю много и грубых, а вы никогда. —


Впервые опубликовано в Б. I, 3, стр. 333—336.


1 Книги, посланные Толстым В. В. Арсеньевой, неизвестны.

2 Николай Владимирович Арсеньев.

3 Соседка Толстого и Арсеньевых, Екатерина Сергеевна Лазаревич, рожд. Игнатьева (ум. в 1868 г.).

4 Судя по записям Дневника, Толстой за это время видел из своих «литературных приятелей» в Москве Боткина, Островского, Григорьева, а в Петербурге — Дружинина, Анненкова, Панаева, Гончарова, Краевского и Ковалевского.

5 И. И. Сахаров — переписчик Толстого.

6 3 ноября вышли в свет «Повести и рассказы» Тургенева в трех частях, изд. П. В. Анненкова.

7 [Дерзай заблуждаться и мечтать!] — строка из стихотворения Шиллера «Тэкла». Приведена в рассказе «Поликушка».

8 К. А. Иславин.

9 См. прим. 4 к п. № 31.

10 Женни Вергани.

11 Пиндигашками Толстой называл маленьких детей вообще, а в данном случае малолетних детей Арсеньевых: Евгению и Николая.

12 Ольга Владимировна Арсеньева (1838—1867) — сестра В. В. Арсеньевой.

13 Ольга Александровна Тургенева (1836—1872) — единственная дочь Александра Михайловича Тургенева (1772—1862), крестница Жуковского.

#### * 35. Гр. С. Н. Толстому.

1856 г. Ноября 10. Петербург.


Извини, любезный друг Сережа, что пишу два слова — всё некогда. — Мне всё неудача с моего отъезда, никого нет здесь, кого я люблю. В От[ечественных] З[аписках], говорят, обругали меня за В[оенные] Р[ассказы],[1] я еще не читал, но, главное, Константинов[2] объявил мне, только что я приехал, что Вел. Князь Михаил[3], узнав, что я, будто бы, сочинил песню, недоволен особенно тем, что, будто бы, я учил ее солдат. Это грустно, я объяснялся по этому случаю с Нач[альником] Штаба.[4] — Хорошо только то, что здоровье мое хорошо, и что Шипулинской[5] сказал, что у меня грудь здоровешенька. Тет[еньке] целую ручки. —

Твой друг и брат

Гр. Л. Толстой.

Книги идут плохо. Продано и тех и других экземпляров 900. —

10 Nоября.

Вели сказать старосте моему, чтобы он не торопился продавать дрова.


Отрывки из письма впервые напечатаны в Б. I, 1, 1906, стр. 295—296, и в ПТС, I, стр. 54—55.


1 В № 11 «Отечественных записок» 1856 г. (отд. III, стр. 11—18) появилась статья С. С. Дудышкина о «Военных рассказах Толстого». Критик находил рассказы однообразными и наблюдения Толстого — поверхностными.

2 К. И. Константинов.

3 Вел. кн. Михаил Николаевич (1832—1909) — четвертый сын Николая I.

«Песня», о которой говорит Толстой в этом письме, это песня, сочиненная в Севастополе кружком офицеров, во главе с Толстым, собиравшихся у начальника штаба артиллерии Н. А. Крыжановского, о сражении 4 августа 1855 г. «Как четвертого числа» (см. т. 4, стр. 307—308).

4 Толстой ездил объясняться по поводу песни «Как четвертого числа» не с начальником штаба, как сказано в письме, а с помощником начальника, которым в то время был Алексей Абрамович Якимах (см. Дневник, т. 47, стр. 98 и 368).

5 Павел Дмитриевич Шипулинский (1808—1872) — петербургский врач. В 1848—1864 гг. был ординарным профессором терапевтической клиники Медико-хирургической академии. Шипулинский постоянно лечил Некрасова, через которого и обратился к нему Толстой.

#### 36. В. В. Арсеньевой.

1856 г. Ноября 12—13. Петербург.


Чувствую, что я глуп, но не могу удержаться, милая барышня, и, не получив все-таки от вас ни строчки, опять пишу вам. Теперь уж за 12 часов ночи, и вы сами знаете, как это время располагает к нежности и, следовательно, глупости. — Напишу вам о будущем образе жизни Храповицких, ежели суждено им жить на свете. — Образ жизни мущины и женщины зависит 1) от их наклонностей, а 2) от их средств. Разберем и то и другое. Храповицкой, человек морально старый, в молодости делавший много глупостей, за которые поплатился счастьем лучших годов жизни, и теперь нашедший себе дорогу и призвание — литературу, — в душе презирает свет, обожает тихую, семейную, нравственную жизнь и ничего в мире не боится так, как жизни рассеянной, светской, в которой пропадают[1] все хорошие, честные, чистые мысли и чувства, и в которой делаешься рабом светских условий и кредиторов. — Он уж поплатился за это заблуждение лучшими годами своей жизни, так это убеждение в нем не фраза, а убеждение, выстраданное жизнью. Милая Г-жа Дембицкая[2] еще ничего этого не испытала, для нее счастье: бал, голые плечи, карета, брильянты, знакомства с Камергерами, Генерал-Адъютантами и т. д. Но так случилось, что Х[раповицкий] и Д[ембицка]я как будто бы любят друг друга (я, может быть, лгу перед самим собой, но опять в эту минуту я вас страшно люблю). — Итак эти люди с противуположными наклонностями будто бы полюбили друг друга. Как же им надо устроиться, чтобы жить вместе? Во-первых, они должны делать уступки друг другу; во-вторых, тот должен делать больше уступок, чьи наклонности менее нравственны. Я бы готов был жить всю свою жизнь в деревне. У меня бы было 3 занятия: любовь к Д[ембицкой] и заботы о ее счастии, литература и хозяйство — так, как я его понимаю, т. е. исполнение долга в отношении людей, вверенных мне. При этом одно нехорошо — я бы невольно отстал от века, а это грех. — Г-жа Д[ембицкая] мечтает о том, чтоб жить в Петербурге, ездить на 30 балов в зиму, принимать у себя хороших приятелей и кататься по Невскому в своей карете. Середина между этими двумя требования[ми] есть жизнь 5 месяцев в Петербурге, без балов, без кареты, без необыкновенных туалетов с гипюрами и point d’Alençon[3] и совершенно без света, и 7 мес[яцев] в деревне. У Храп[овицкого] есть 2000 сер. дохода с именья (т. е. ежели он не будет тянуть последнее, как делают все, с несчастных мужиков, как делают все), есть у него еще около 1,000 р. сер. за свои литературные труды в год (но это неверно — он может поглупеть или быть несчастлив и не напишет ничего). У Г-жи Д[ембицкой] есть какой-то запутанный вексель в 20,000, с кот[орого], ежели бы она получила его, она бы имела процентов 800 р. — итого, при самых выгодных условиях, 3,800 р. — Знаете ли вы, что это такое 3,800 р. в Петербурге? Для того, чтобы с этими деньгами прожить 5 мес[яцев] в Пет[ербурге], надо жить в 5-м этаже, иметь 4 комнаты, иметь не повара, а кухарку, не сметь думать о том, чтобы иметь карету и попелиновое платье с point Alençon, или голубую шляпку, потому что такая шляпка jurera[4] со всей остальной обстановкой. — Можно с этими средствами жить в Туле или Москве, и даже изредка блеснуть перед Лазаревичами,[5] но за это merci. Можно тоже и в Петербурге жить в 3-м этаже, иметь карету и point Alençon и прятаться от кредиторов, портных и магазинщиков, и писать в деревню, что всё, что я приказал для облегчения мужиков, — это вздор, а тяни с них последнее, и потом самим ехать в деревню и с стыдом сидеть там годы, злясь друг на друга, и за это — merci. Я испытал это. — Есть другого рода жизнь на 5 этаже (бедно, но честно), где всё, что можно употребить на роскошь, употребляется на роскошь домашнюю, на отделку этой квартирки на 5 этаже, на повара, на кухню, на вино, чтоб друзьям радостно было придти на этот 5 этаж, на книги, ноты, картины, концерты, квартеты дома, а не на роскошь внешнюю для удивления Лазарев[ичей], холопей и болванов (12 Nоября). Прощайте, ложусь спать, жму вашу милую руку и слишком, слишком много думая о вас. Завтра буду продолжать. Теперь же буду писать в желтую книжечку и опять о вас6. Я дурак.

13 Nоября. Буду продолжать это письмо в другой раз, получив от вас; а теперь как-то это не занимает, и в голове другое. — Последний раз пишу вам. Что с вами? Больны вы? или вам снова совестно отчего-нибудь передо мной, или вы стыдитесь за те отношения, которые установились между нами? Но что бы то ни было, напишите строчку. Сначала я нежничал, потом злился, теперь чувствую, что становлюсь уже равнодушен, и слава Богу. Какой-то инстинкт давно говорит мне, что кроме вашего и моего несчастия, ничего из этого не выйдет. Лучше остановиться во время. Посылаю вам программу о вступлении в приготов[ительный] класс Правоведения.[7] Там всё есть. Когда будете подавать в Мае прошение, напишите в нем, что документы, посланные мной тогда-то, уже находятся в Совете Правоведения. Заметьте, что Николиньке нужно для поступления выучиться читать и писать по-немецки, чего он, кажется, не знает. Поручительство даст тот, кто его повезет. — Когда я люблю вас, мне часто хочется приехать к вам и сказать вам всё, что чувствую; но в такие минуты, как теперь, когда я злюсь на вас и чувствую себя совершенно равнодушным, мне еще больше хочется видеть вас и высказать вам всё, что накипело, и доказать вам, что мы никогда не можем понимать и поэтому любить друг друга, и что в этом никто не виноват, кроме Бога и нас, ежели мы будем обманывать себя и друг друга. —

Во всяком случае, ради истинного Бога, памятью вашего отца и всего, что для вас есть священного, умоляю вас, будьте искренны со мной, совершенно искренны, не позволяйте себе увлекаться. —

Прощайте, дай вам Бог всего хорошего.

Ваш Гр. Л. Толстой.


Впервые полностью опубликовано в Б. I, 3, стр. 336—340. См. записи в Дневнике Толстого под 12 ноября (т. 47, стр. 100).


1 В автографе: пропадает

2 Дембицкой Толстой называл В. В. Арсеньеву, изображая в письмах историю их отношений.

3 Кружева из французского города того же названия.

4 [не будет гармонировать]

5 О Лазаревичах см. прим. 3 к п. № 34.

6 В Записной книжке Толстого 1856 г. после записи от 25 октября идет сразу 18 ноября, но следует принять во внимание, что часть записей сделана без дат; к тому же часть записи от 18 ноября написана не в Ясной Поляне, а позже. Запись о В. В. Арсеньевой см. в т. 47, стр. 199.

7 Императорское училище правоведения — привилегированное закрытое учебное заведение, учрежденное в 1835 г. (см. прим. 16 к п. № 32).

#### 37. В. В. Арсеньевой и Ж. Вергани.

1856 г. Ноября 17. Петербург.


17 Nоября.

Я не лгал в последнем письме говоря, что чувствую себя совершенно к Вам равнодушным. Т. е. равнодушным совсем я не был, а думал реже и когда думал, то думал со злобой, что именно и доказывало, что я не был равнодушен. И во всем виновата отвратительная почта! Я нынче получил ваши оба письма,[1] оба письма милые, добрые, честные, в которых многое меня сильно душевно порадовало и кой-что не понравилось, о чем я и говорить не стану. Простите меня за мое последнее и предпоследнее письма; они оба писаны[2] под влиянием глупого чувства, от которого во мне теперь осталось только воспоминание. Они выражены с злостью, но от содержания их я не отрекаюсь. Я теперь совершенно спокойно и благоразумно смотрю на вас (не сердитесь за это) и все-таки вижу в вас очень и очень хорошую барышню, с которой я бы был счастлив, ежели бы мог быть другом. — Мне кажется иногда, что уже и теперь я имею право назвать вас милый друг Валеринька (как вам подписала Женичька),[3] но ежели это неправда, ведь это грех и бесчестно. — Ежели я скажу, что эта соната хороша, а потом скажу, что она гадкая, от этого никому никакой беды не будет; но ежели я скажу вам, что вы мне друг, и это неправда, а вы поверите этому, то ведь вам нехорошо будет, и мне тоже будет нехорошо, ежели я буду верить вашим словам, которым вы цену и значенье которых вы сами не знаете. —

Но будет об этом, скажу вам, что меня особенно заняло в ваших письмах. Ваши письма очень, очень мне были радостны, повторяю вам, и они были такие, какие я ожидал — прямые, честные; продолжайте так, не бойтесь самым нелепым образом выразить мне мысль, которая придет вам. Всё, что вы скажете, я растолкую себе гораздо лучше, чем то, про что вы промолчите. Вы знаете мой характер сомнения во всём, который не есть следствие характера, но известной степени развития. Знаете, что ничто не дается даром. Ежели я понимаю больше вещей, чем Гимбут,[4] то зато уж я не имею той свежести чувства, как он. У меня невольно во всякой вещи существуют pour et contre.[5] Я во всём в мире сомневаюсь, исключая в том, что добро — добро, и этим одним меня можно держать на веревочке. Ежели бы Иисус Христос меня жарил на огне, я бы богохульствовал, может быть, но никогда бы не посмел сказать, что И[исус] Х[ристос] нехорош. Нравственное добро, т. е. любовь к ближнему, поэзия, красота, что всё одно и то же — одно, в чем я никогда не сомневаюсь и перед чем я преклоняюсь всегда, хотя почти никогда не пратикирую. И я к вам имею влеченье, потому что мне кажется, что вы можете быть добры, как я понимаю это слово. Но вам скучна эта философия. Напрасно вы сердитесь на тетиньку.[6] Это доказывает, что вы молоды и неопытны и не можете быть беспристрастны. Ее сухость к вам меня тронула. Я вам говорил не раз, что она вас любит и спит и видит, чтобы назвать вас своей племянницей. Но перед отъездом я ей говорил, какие наши отношения — чисто дружеские, ничем не связанные, и что я еду, чтобы испытать себя. Она сердилась, зачем я еду в Петер[бург], а не в Церковь, и говорила: encore des épreuves.[7] Но она любит и меня и вас, и ей больно бы было, чтобы я поступил бесчестно по ее понятиям, в отношении вас, т. е. monter la tête a une jeune personne,[8] и больно, что вас это заставит страдать; вследствие этого она, не надеясь на мое постоянство, хочет вам сделать менее чувствительным удар, по ее понятиям, который вас ожидает. — Она душка! надо только вникнуть в ее простодушные и милые расчеты с самой собой, которые она всю свою жизнь делает на основании любви и самоотвержения. Она прелесть. А вы восторгаетесь Наташей.[9] Наташа добрая, но пустая голова, немножко подленькая натурка и без правил, с которой вы можете находить удовольствие только потому, что она льстит вашему чувству, но которой contact я бы не желал вам. — Занятия ваши радуют меня, но мало, ей Богу мало, вечера пропадают, принуждайте себя................. точки означают разные нежные имена, которые я даю вам мысленно, умоляя вас больше работать. Вы мельком говорите в одном месте, что вы читали с наслаждением. Что с наслаждением? и как понимали? Это мне ужасно интересно. На середной бал,[10] однако, вам бы не мешало поехать. Вам самим должно быть интересно испытать себя. Сделайте это, г.......,[11] и напишите искренно ваши впечатления. Я почти не испытывал себя, т. е. никого не видал женщин, нигде не был и la main sur la consciens,[12] могу сказать, что в эти 3 недели ни одна женщина не обратила моего внимания нисколько. Зато вашей главной соперницей — литературой — во всё это время я занимался много и с удовольствием. Написал маленький рассказ в Библиотеку[13] и готовлю другой в О[течественные] З[аписки]. У меня хорошенькая, тихая квартерка, стоят фортепьяно, и наши перья с И[ваном] И[вановичем]14 скрыпят от утра до вечера. Хотел я вам продолжать письмо о образе жизни Храп[овицких], но мне пришло в голову — продолжайте вы: как, где, что они должны делать, а я все-таки напишу свое мнение. Г......., не бойтесь говорить свое мнение. Ежели вы ошибаетесь, то мило, как честная, любящая натура. Портрет[15], боюсь, не скоро придет из Москвы, но целую ручки за него у тех, кому я обязан. Свою рожу изображу и пошлю завтра[16]. Прощайте, Христос с вами . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Женичку обнимаю, ежели она позволяет сделать это мысленно, а на ее иероглифы, которые я в одну минуту разобрал по слову Valérie, которое мне несколько знакомо, я отвечаю: Ah, si je pouvais croire!!!!!!![17]

Здоровье мое хорошо.

Адрес: на углу б. Мещанской и Вознесенской, д[ом] Блуме. —

Chère et délicieuse, triple délicieuse M-lle Vergani, écrivez mois encore sur le sujet qui m’intéresse: la santé, la disposition d’esprit de M-lle D. et surtout les hyérogliphes, c’a fait tant de bien à M-r Chrap. d’autant plus que ce M-r s’imagine que vous avez un peu d’affection pour lui et que vous connaissez à fond M-lle D. Chrap. vous assure de sa véritable et sincère affection.[18]


Впервые опубликовано в Б. I, 3, стр. 340—343.


1 Эти письма В. В. Арсеньевой неизвестны.

2 В автографе ошибочно: писано.

3 Евгения Владимировна Арсеньева.

4 Карл Федорович Гимбут.

5 [за и против.]

6 Т. А. Ергольская.

7 [еще испытания.]

8 [вскружить голову молодой девушке,]

9 Н. П. Охотницкая.

10 Бал, повидимому, был в Туле в Благородном собрании.

11 Судя по последующим письмам, расшифровывается: голубчик.

12 [положа руку на сердце,]

13 «Библиотека для чтения» — ежемесячный журнал, основанный в 1834 г. О. И. Сенковским и сначала издававшийся А. Ф. Смирдиным. Редакторами его после Сенковского были А. В. Сарчевский и А. В. Дружинин.

14 Переписчик И. И. Сахаров.

15 В письме от 2 ноября Толстой просил В. В. Арсеньеву прислать ему свой портрет.

16 Какой портрет Толстого был послан В. В. Арсеньевой, не установлено.

17 [Ах, если бы я мог верить!!!!!!!]

18 [Дорогая и прелестная, трижды прелестная г-жа Вергани, напишите мне еще о предмете, который меня интересует: здоровье, расположение духа г-жи Д[ембицкой] и особенно иероглифы, которые принесли столько добра г-ну Храп[овицкому], тем более, что этот господин воображает, что вы его немного любите и что вы в совершенстве знаете г-жу Д[ембицкую]. Храп[овицкий] уверяет вас в своей истинной и искренней привязанности.]

#### * 38. В. В. Арсеньевой.

1856 г. Ноября 19. Петербург.


19 Nоября.

Благодарствуйте, голубчик, за ваши письма. Я получил три,[1] портрета не получал, но не бойтесь: никто ни писем, ни портрета смотреть не будет и не может. Я пишу это письмо 7-е.[2] Ваше последнее письмо очень и очень меня тронуло, и стыдно стало за то, что сделал вам больно. Что делать, все-таки лучше, чем ежели бы я в самом себе спрятал это сомненье. Буду отвечать по пунктам. 1) О Киреевском[3] вы судите хорошо, но не совсем искренно — боитесь понять мою мысль, которая состоит в том, что он богат, а вы бедны, он ваш дядюшка и крестный отец и поэтому может думать, что вы надеетесь получить от него деньги. Ежели бы я был на вашем месте, я бы твердо взял решение никогда не получить от него ничего, и тогда бы уж любил и уважал его, ежели он стоит того. — 2) Вы говорите, что за письмо от меня готовы жертвовать всем. Избави Бог, чтобы вы так думали, да и говорить не надо. В числе этого всего есть добродетель, которой нельзя жертвовать не только для такой дряни, как я, но ни для чего на свете. — Подумайте об этом. Без уважения, выше всего, к добру нельзя прожить хорошо на свете. 3) Ваша привычка просыпаться по ночам хороша и мила очень. 4) Отчего нагнала на вас мрак комедия Островского? —

5) Женичкина[4] приписка жестокая. Неужели, в самом деле, вы так монтируетесь, что доходите до гаданий и таких вздоров? Избегайте всех этих монтирующих средств и особенно праздности. Не говорите, что пропадает золотое время. Напротив, мы живем оба и живем таким хорошим чувством, каким дай Бог жить когда-нибудь после. 6) Не думайте, голубчик, чтобы никогда никто не любил вас так, как любил вас ваш отец. Вы стоите большой и сильной любви и поэтому будете иметь ее. Так свет устроен. — 7) Не пишите и не делайте глупостей приезжать в Петербург, а ежели богаты деньгами, поезжайте хоть месяц прожить в Москве, а потом, пожалуй, и в Петербург. —

8) Ради Бога, не думайте, что я такой отличный, вы меня смущаете этим ужасно. Ежели я умен, то это не заслуга, зато сердце у меня испорчено сомнением, недоверием и разной мерзостью. Ежели есть во мне, что можно любить, так это честность в деле чувства. Я никогда не обманывал и не обману вас. Вы — другое дело, вы натура свежая, неиспорченная сомнениями, вы любите, так любите, ненавидите, так ненавидите; многого, что занимает меня, вы не поймете никогда, но зато я никогда не дойду до той высоты любви, до которой вы можете дойти, ежели только не будете себя форсировать и обманывать. — Так мне надо чувствовать себя недостойным вас, а не вам, мой голубчик. И я чувствую это. — Но эта-то разница наших характеров, которая уж не переменится и которая, ежели бы переменилась, было бы тем хуже, эта-то разница и страшна для нашей будущности. Нам надо помириться вот с чем: мне — с тем, что большая часть моих умственных, главных в моей жизни интересов останутся чужды для вас, несмотря на всю вашу любовь, вам — надо помириться с мыслью, что той полноты чувства, которое вы будете давать мне, вы никогда не найдете во мне. Хотя порывами, временно мое чувство может быть и гораздо сильнее вашего, а уважение и признательность к вашей любви, покуда она будет существовать, ни на секунду не ослабнут. Одно, что может прочно соединить нас, это истинная любовь к добру, до которой я дошел умом, а вы дойдете сердцем. Мне так кажется, а впрочем дай Бог, чтобы было так, как вы мечтаете, ходя по зале с заложенными за спину руками. Моя сила, за кот[орую] вы меня любите — ум, ваша сила — сердце. И то и другое вещи хорошие, и будем стараться развивать с взаимной помощью и то и другое: вы меня выучите любить, я вас выучу думать. — Как это вы понимаете необходимость труда и любви в жизни, а не понимаете самоотвержения. Разве труд не самоотвержение? А любовь? Вы сами в предпоследнем письме говорите, что вы чувствуете, что любили меня с эгоизмом. Это очень верно; только, значит, вы вовсе не любили. Любить для своего наслаждения нельзя, а любят для наслаждения другого. Да что вам толковать то, что лежит в вашем отличном сердце. Пожалуйста, не переставайте писать мне о своих занятиях и поподробнее, что читали, что играли, и сколько часов. Вечера, пожалуйста, не теряйте. Возьмите на себя. Не столько для того, что вам полезны будут вечерние занятия, сколько для того, чтобы приучить себя преодолевать дурные наклонности и лень. — Я здесь остановился и долго думал о вашем характере. Ваш главный недостаток это слабость характера, и от него происходят все другие мелкие недостатки. Вырабатывайте силу воли. Возьмите на себя и воюйте упорно с своими дурными привычками. Журжиньку[5] скучно учить, тут-то и принуждайте себя непременно. Без труда ничего и — главное — счастие невозможно. А я буду подпрыгивать от радости, читая ваши успехи над самой собой. Ради Бога, гуляйте и не сидите вечером долго, берегите свое здоровье. Женичка говорит, что вы худеете, это нехорошо. — Я приеду к Январю, почти наверно.[6] Что хочется мне и ужасно хочется сейчас приехать и никогда не уезжать, этому верьте, потому что я никогда не лгу вам в этом смысле, скорее в противуположном. — Дня три тому назад провел я вечер у Тургеневой О[льги] А[лександровны], она милая девушка, и невольно я сравнивал ее с другой знакомой мне девушкой. Нет, до сих пор лучше этой другой девушки я не знаю; и собой она лучше, и сердце у нее лучшее на свете, и играет она лучше, только та девушка больше читала, больше развита и больше любит и понимает поэзию.[7] Я спрашиваю себя беспрестанно: влюблен ли я в вас или нет, и я отвечаю: нет, но что-то тянет к вам, всё кажется, что должны мы быть близкими людьми, и что вы лучший мой друг. — Вот как, я думаю, должны жить Храп[овицкие].

Средства у них малые, такие, что с трудом и с уменьем практическим жить, которого нет вовсе у него и кот[орого] мало у неё (что бы очень желательно, чтобы она в себе развивала), Храповицкие могут жить 5 мес[яцев] в городе и 7 м[есяцев] в деревне и там и здесь бедно, но честно. Зимние 5 м[есяцев] они могут проводить один год за границей, другой в Пет[ербурге], потом опять за гр[аницей] и т. д. Но непременно в Пет[ербурге] или за границей, для того, чтобы ни тому, ни другому не отставать от века, не опровинцияливаться, что в своем роде несчастие. И не отставать от века не в том смысле, чтобы знать, какие носят шляпки и жилеты, а знать, какая вышла новая замечательная книга, какой вопрос занимает Европу, не продавать и покупать людей и сбирать баранов с мужиков, когда уже всякой студент знает, что это постыдно, и т. д. — В Петербурге, не ездивши в свет, Хр[аповицкие] могут иметь маленькой круг знакомых, избранных не из людей comme и только il faut, кот[орых] как собак, но из людей умных, образованных и хороших. Это статья особенно важна для Г-жи Хр[аповицкой], кот[орая] по молодости своей любит много новых знакомых, не требуя от них ничего, кроме того, чтобы они были comme il faut и не болваны. Г-н Хр[аповицкий] в этом отношении, напротив, убежден, что этого мало, а следует как можно быть осторож[нее] в выборе знакомых, потому что беды нет, что знаком с одним пустым человеком, но ежели знаком с 30, то они, не делая вам никакого зла, одними своими посещениями и приглашениями лишат вас свободы loisir[8] и отравят вам жизнь. Притом Г-н Х[раповицкий] думает, что ему с литературой и милой Г-жей Хр[аповицкой], и Г-же Хр[аповицкой] с музыкой и Г-ном Хр[аповицким] не будет одним скучно дома. Храп[овицкие] все свои средства, как они не прибавятся, будут употреблять на внутреннюю роскошь, на устройство комнат, на картины, на музыку, на еду и вино, чтоб радостнее всего было дома, и этим преимущественно будет заниматься Г-жа Хр[аповицкая]. Во время Петербургской или заграничной жизни Храповицкие будут мало видеться, потому что и общество и занятия будут развлекать и того и другого; и от этого не так скоро надоедят друг другу; зато в деревне, где они постараются не видать ни одной души посторонних, они вдоволь будут надоедать друг другу. Но тихой ненависти не будет, потому что и тут будут занятия у обоих. Это главное, главное. Г-н Храв[овицкий] будет исполнять давнишнее свое намерение, в котором Г-жа Хр[аповицкая] наверное поддержит его, сделать сколько возможно своих крестьян счастливыми, будет писать, будет читать и учиться и учить Г-жу Храп[овицкую] и называть ее «пупунькой». Г-жа Храп[овицкая] будет заниматься музыкой, чтением и, разделяя планы Г-на Х[раповицкого], будет помогать ему в его главном деле. — Я воображаю ее в виде маленького Провиденья для крестьян, как она в каком-нибудь попелин[овом] платье с своей черной головкой будет ходить к ним в избы и каждый день ворочаться с сознанием, что она сделала доброе дело, и просыпаться ночью с довольством собой и желанием, чтобы поскорее рассвело, чтобы опять жить и делать добро, за которое всё больше и больше, до бесконечности, будет обожать ее Г-н Храповицкой. А потом снова они поедут в город, снова поведут умеренную, довольно трудную жизнь с лишениями и сожалениями, но зато с сознанием того, что они хорошие и честные люди, что они изо всех сил любят друг друга, и с добрыми друзьями, которые их будут сильно любить обоих, и каждый с своим любимым занятием. — Может быть, им случится когда-нибудь в извощичьей старой карете, возвращаясь от какого-нибудь скромного приятеля, проехать мимо освещенного дома, в кот[ором] бал и слышен оркестр Страуса,[9] играющий удивительные вальсы. Может быть, Г-жа Хр[аповицкая] при этом глубоко вздохнет и задумается, но уж она должна привыкнуть к мысли, что это удовольствие никогда уж ей не испытывать. Зато Г-жа Х[раповицкая] может быть твердо уверена, что редкой, редкой, а может ни один из всех, кому она завидует на этом бале, ни один никогда не испытывал ее наслаждений, спокойной любви, дружбы, прелести семейной жизни, дружеского кружка милых людей, поэзии, музыки и главного наслаждения — сознания того, что не даром живешь на свете, делаешь добро и ни в чем не имеешь упрекнуть себя. У каждого свои наслаждения, но высшие наслаждения, которые даны человеку — наслаждения добра, к[оторое] делаешь, чистой любви и поэзии (l’art).[10] Но избрав раз эту дорогу, надо, чтобы Храп[овицкие] твердо верили, что это лучшая дорога, и что по другой им не нужно ходить, чтобы они поддерживали один другого, останавливали, указывали бы друг другу овраги и с помощью религии, к[оторая] указывает на ту же дорогу, никогда бы не сбивались с нее. Потому что малейший faux pas11 разрушает всё, и уж не поймаешь потерянное счастье. A faux pas этих много: и кокетство, вследствие его недоверие, ревность, злоба, и ревность без причины, и фютильность, уничтожающая любовь и доверие, и скрытность, вселяющая подозрение, и праздность, от которой надоедают друг другу, и вспыльчивость, от к[оторой] говорят друг другу вещи, порождающие вечных мальчиков, и неакуратность и непоследовательность в планах, и главное — нерасчетливость, тароватость, от которой путаются дела, расположение духа портится, планы разрушаются, спокойствие пропадает, и рождается отвращение друг к другу — и прощай!

Трудная дорога, да; но она прелестна и одна ведет к истинному счастию; поэтому стоит того, чтобы поработать над собой и уничтожить все те подчеркнутые причины, от кот[орых] делаются «faux pas». —

А ежели слишком трудно, то я советую Храп[овицким] поступить вот как: жить в Петерб[урге] не в 4-м этаже, а в бельэтаже, сделать Г-же Хр[аповицкой] 30 платьев, ездить на все балы, принимать у себя всех Генерал- и флигель-адъютан[тов] и гордиться этим, кататься по Невск[ому] в своей карете. Г-же Х[раповицкой] кокетнич[ать], Г-ну Хр[аповицкому] играть в карты, потом, осрамившись, бежать от долгов в деревню, потом опротиветь друг другу, и...... Всё это очень и очень легко, только стоит не принуждать себя, это само собой так сделается, и, сбившись с первой дороги, Х[раповицк]им очень легко попасть на эту. И даже они непременно попадут, ежели собьются, потому что Г-н Х[раповицкий] натура не практическая и бесхарактерная и Г-жа Х[раповицкая] тоже. — Но первая дорога, что это за счастливая, прелестная мечта! Ежели бы я теперь сидел с вами в Судакове в уголке у гостиной, я много, много рассказал вам. Впрочем, может быть, вы сами понимаете прелесть этой мечты. Ежели да, то не забудьте одно — я говорю, обдумав серьезно и из опыта жизни, — середины нет, выбирайте одно из двух: или со всей строгостью первое, каждый день, каждую минуту повторяя себе, что я хочу идти по этой дороге, или вы невольно попадете во вторую, в омут, в кот[ором] грязнут 999 из 1,000. Долго я засиделся над этим письмом, не столько писал, сколько думал, уж 2 ч[аса] ночи. Про себя скажу вам, — я здоров, работаю, что? — вас еще не интересует, вижу людей очень мало и всё еще визитов никому не делал и не буду делать до Декабря. Портрет не успел сделать нынче. Завтра. — Прощайте, мой голубчик, работайте над собой, крепитесь, мужайтесь, учитесь и любите меня всё так же, только немножко поспокойнее. Я так счастлив мыслью, что есть вы, которая меня любит, что не знаю, что бы со мной было, ежели бы вы вдруг мне сказали, что вы меня не любите. Пожалуйста, не пробуйте этого. — Женичку обнимаю, Олиньке[12] жму руку, Наташу[13] целую в задние ноги. И[ван] И[ванович]14 вчера был в Гугенотах,[15] ему не понравилось очень, а Алешка[16]нашел, что славно!

Ваш друг Иван Иванович виноват, что книги опоздали 2-мя днями. В повестях Тургенева не читайте Жид и Петушков: барышням нельзя; особенно из них рекомендую: Андрей Колосов, Затишье и Два приятеля.[17] Nicols Nickleby[18] и La Foir aux vanites[19] из Английских. — Шмигаро[20] и Журжиньке каждому по книжке. Пов[ести] Тургенева, когда прочтете, отошлите тетиньке. — Соната эта та, про которую я говорил вам не раз — она не трудна. Особенно хорошо Rondo и Largo. Писать мне вам ужасно хочется, и много есть чего, но не решаюсь, всё жду от вас. Не выходите ли уж вы замуж за Громова?[21] Тогда бы это совсем было похоже на французский роман. Я нынче переехал на квартиру: на углу Большой Мещанской и Вознесенской, в доме Блума № 14. Ежели вас интересует знать, в каком положении находятся мои мысли о вас, то о прискорбием должен донести, что пошло, было, после Москвы diminuendo, а теперь опять идет crescendo. — Да пишите же мне ради Бога. Отчего вы не пишете? Прощайте, милая барышня, Христос с вами. —

Гр. Л. Толстой.


Отрывки из письма опубликованы H. Н. Гусевым в его биографии «Жизнь Льва Николаевича Толстого. Молодой Толстой», М. 1927, стр. 264 и 379. См. запись в Дневнике под 19 ноября 1856 г. (т. 47, стр. 101).


1 Письма эти не сохранились.

2 Сохранилось пять писем Толстого к В. В. Арсеньевой со времени его отъезда из Ясной Поляны по 19 ноября, но, судя по записи в Дневнике, было еще одно письмо, написанное из Петербурга 11 ноября. Таким образом это письмо действительно является седьмым.

3 Николай Васильевич Киреевский.

4 Вергани.

5 Журжинькой в семье Арсеньевых называли Евгению Владимировну Арсеньеву.

6 Толстой выехал из Петербурга в Москву 12 января 1857 г., а 29 января из Москвы в мальпосте уехал за границу.

7 У О. А. Тургеневой Толстой был 10 ноября, записав в Дневнике: «Ольга Тургенева право, не считая красоты, хуже Валерии. — Много о ней думаю» (т. 47, стр. 93).

8 [досуга]

9 Иоганн Штраус (1825—1899) — немецкий композитор и дирижер.

10 [искусства]

11 [ложный шаг]

12 Ольга Владимировна Арсеньева.

13 Н. П. Охотницкая.

14 И. И. Сахаров — переписчик.

15 «Гугеноты» — опера Мейербера.

16 Алексей Степанович Орехов (ум. в 1882 г.) — из яснополянских крепостных. А. С. Орехов, в качестве камердинера, был с Толстым на Кавказе, на Дунае и в Севастополе.

17 Новые повести Тургенева. См. прим. 6 к п. № 34.

18 «Жизнь и приключения Николая Никльби» — роман (1838—1839) Чарльза Диккенса.

19 «Ярмарка тщеславия» — роман (1846) Теккерея.

20 Шмигаро — прозвище младшего брата В. В. Арсеньевой — Николая. Шмигаро был в Туле врач (см. Кузминская, «Моя жизнь дома и в Ясной Поляне»).

21 Федор Васильевич Громов — тульский губернский архитектор.

#### 39. В. В. Арсеньевой.

1856 г. Ноября 23—24. Петербург.


23 Nоября.

Сейчас получил ваше чудесное, славное, отличное письмо от 15 N.[1] Не сердитесь на меня, голубчик, что я в письмах так называю вас. Это слово так идет к тому чувству, которое я к вам имею. Именно голубчик. И сколько раз, разговаривая с вами, мне ужасно хотелось вас назвать так, не каким-нибудь другим именем, а именно так. Письмо это должно быть коротко, ежели я не увлекусь, потому что у меня дела пропасть и самого спешного и мучительного, от кот[орого] я несколько дней не сплю ночи. Вы знаете, что мы заключили условие с Современ[ником] печатать свои вещи только там с 1857 года[2], а я обещал Друж[инину]3 и Краевскому[4] в О[течественные] 3[аписки], и надо написать это к 1-му Декабрю. Друж[инину] я написал кое-как маленький рассказ, но Краевскому нейдет на лад; я написал, но сам недоволен, чувствую, что надо переделать, некогда и не в духе, а все-таки работаю. С одной стороны, надо сдержать слово, с другой — боюсь уронить свое литературное имя, которым я, признаюсь, дорожу очень, почти так же, как одной вам известной Госпожей. — Я в гадком расположении духа, недоволен собой, поэтому всем на свете, злюсь, зачем я давал слово, хочу работать над старым — отвращение, и как на беду лезут в голову новые планы сочинений, которые кажутся прелестны[5]. В таком настроении застало меня ваше последнее письмо и утешило меня во всём. Бог с ними со всем, только бы вы меня любили и были такие, какой я вас желаю видеть, т. е. отличной; а по письму мне показалось, что вы и любите меня и начинаете понимать жизнь посерьезнее и любить добро и находить наслаждение в том, чтобы следить за собой и идти всё вперед по дороге к совершенству. Дорога бесконечная, которая продолжается и в той жизни, прелестная и одна, на которой в этой жизни находишь счастье. Помогай вам Бог, мой голубчик, идите вперед, любите, любите не одного меня, а весь мир Божий, людей, природу, музыку, поэзию и всё, что в нем есть прелестного, и развивайтесь умом, чтобы уметь понимать вещи, которые достойны любви на свете. Любовь главное назначение и счастье на свете. Хотя, что я скажу, нейдет вовсе к нашему разговору, но вот еще великая причина, по которой женщина должна развиваться. Кроме того, что назначенье женщины быть женой, главное ее назначенье быть матерью, а чтоб быть матерью, а не маткой (понимаете вы это различие?) нужно развитие. — Не сердитесь, голубчик (ужасно весело мне вас так называть), за замечания, которые я вам сделаю. 1) Вы всегда говорите, что ваша любовь чистая, высокая и т. д. По-моему, говорить, что моя любовь высокая и т. д., это всё равно что говорить: у меня нос и глаза очень хорошие. Об этом надо предоставить судить другим, а не вам. —

2) В отличном вашем дополнении плана жизни Хр[аповицких] нехорошо то, что вы хотите жить в деревне и ездить в Тулу. Избави, Господи! Деревня должна быть уединением и занятием, про кот[орые] я писал в предпоследнем письме, и больше ничего, но такой деревни вы не выдержите, а тульские знакомства порождают провинциялизм, который ужасно опасен. Х[раповицк]ие сделаются оба провинциялами и будут тихо ненавидеть друг друга за то, что они провинциялы. Я видал такие примеры. Да я к тетиньке[6] испытывал тихую ненависть за провинциялизм главное. Нет-с, матушка, Х[раповицкие] или никого не будут видеть, или лучшее общество во всей России, т. е. лучшее общество не в смысле царской милости и богатства, а в смысле ума и образованья. У них комнаты будут в 4 этаже, но собираться в них будут самые замечательные люди России. Избави Бог вследствии этого быть грубыми с тульскими знакомыми и родными, но надо удаляться их, их не нужно; а я вам говорил, что сношения с людьми ненужными всегда вредны.

3) Увы! Вы заблуждаетесь, что у вас есть вкус. Т. е., может быть, есть, но такту нет. Например, известного рода наряды, как голубая шляпка с белыми цветами — прекрасна; но она годится для барыни, ездящей на рысаках в аглицкой упряжке и входящей на свою лестницу с зеркалами и камелиями; но при известной скромной обстановке 4-го этажа, извощичьей кареты и т. д. эта же шляпка ридикюльна, а уж в деревне, в тарантасе, и говорить нечего. — Потом есть известного рода женщины, почти в роде Щербачевой[7] и даже гораздо хуже, которые в этом роде élégance,[8] ярких цветов, взъерошенных куафюр и всего необыкновенного, горностаевых мантилий, малиновых салопов и т. д., — всегда перещеголяют вас, и выйдет только то, что вы похожи на них. И девушки и женщины, мало жившие в больших городах, всегда ошибаются в этом. Есть другого рода élégance — скромная, боящаяся всего необыкновенного, яркого, но очень взыскательная в мелочах, в подробностях, как башмаки, воротнички, перчатки, чистота ногтей, акуратность прически и т. [д.], за которую я стою горой, ежели она не слишком много отнимает заботы от серьезного, и которую не может не любить всякий человек, любящий изящное. — Élégance ярких цветов и т. д. еще простительна, хотя и смешна для дурносопой барышни, но вам с вашим хорошеньким личиком непростительно этак заблуждаться. Я бы на вашем месте взял себе правилом для туалета — простота, но самое строгое изящество во всех мельчайших подробностях. —

И 4) ПРОГУЛКИ ПО ГОСТИНОМУ ДВОРУ!!!![9] Боже мой! Но это всё ничего, ежели бы вы мечтали даже ездить учиться музыке на Тульской оружейный завод, и это было бы ничто в сравнении с чудной искренностью и любовью, которыми дышат ваши письма. Ради Бога, чтоб замечанья мои не испортили ваше лучшее качество — искренность. — В кого влюблена Олинька?[10] Нельзя ли сказать? Это она, глядя на вас, и на себя дурь напустила. Прощайте до завтра. Получил объявленье на 1 р., должно быть, портрет, и завтра, получив его, боюсь сделаться глупым, еще глупей, чем я теперь. Виноват, что своего всё не сделал, некогда. Когда уж писать много некогда, а писать вам для меня огромное удовольствие. Прощайте, голубчик, голубчик, 1000 раз голубчик, — сердитесь или нет, а я все-таки написал. Христос с вами.

23 Nоября.

Сейчас, окончив работу на нынешний день, которая меня мучит и про которую писал вам, открыл книгу и прочел удивительную вещь — Ифигению Гёте[11]. Вам это непонятно (может, будет понятно со временем), то неописанное великое наслаждение, которое испытываешь, понимая и любя поэзию; но дело в том, что сильное наслаждение, кот[орое] я испытал, почему-то заставило меня вспомнить о вас, и хочется написать вам: голубчик, и больше ничего. — Портрета вашего не получил еще, свой же посылаю[12], уж передал И[вану] И[вановичу]13. — Вот скоро месяц, что не вижу вас, а почти всё так же думаю о вас, иногда с недоверием и злобой, большей частью с глупой любовью. Впрочем, я ничего не делаю, чтобы испытать свое чувство. С тех пор, как я уехал, я веду жизнь гораздо более уединенную, чем в Ясной. С 1-го Декабря пущусь во все рассеяния и посмотрю, что будет. Приеду же к вам на вас посмотреть, и то не наверное, не раньше праздников. Теперь я работаю всё для Декабрьских книжек, главное же свое дело — переделывать «Юность» — я еще не начинал, это займет весь Декабрь. Ездили ли вы на бал?[14] Не поедете ли вы в Москву взять несколько уроков у Мортье? Эти обе вещи очень, очень необходимы, и тысячу раз советую вам их сделать. Пожалуйста, голубчик, сделайте это. Что музыка? Я часто мечтаю, что, приехав в милое Судаково через недель 5 и поболтав с вами на печке, вы сядете за фортепьяно и вдруг поразите меня необыкновенными успехами. Ежели вы не ленитесь, то можете это сделать. Прощайте, голубчик, милейшая барышня, жму вашу милую руку, Христос с вами. Должно быть, напишу еще завтра. Пишите, пишите, как прежде, только о ваших занятиях поподробнее, что вы читаете, и как и что нравится? —

Прелестная Женичка, Уа!

Пиндигашки, Уи!

Влюбленная Олинька, О-ох!

Долго ль жить нам в огорченьи,

Люты скорби пренося?[15]

Как вы думаете? Я думаю, недолго.

Я вспоминаю — вчерашнее мое письмо глупо, я что-то ужасно возгордился. —


Впервые опубликовано в Б. I, 3, стр. 343—346. См. запись в Дневнике под 23 и 24 ноября 1856 г., т. 47, стр. 101.


1 Письмо это не сохранилось.

2 См. прим. 5 к п. № 18.

3 Для А. В. Дружинина в «Библиотеку для чтения» Толстой готовил «Разжалованного».

4 Для А. А. Краевского в «Отечественные записки» Толстой готовил «Утро помещика».

5 Под 23 ноября в Дневнике Толстого записано: «Как хочется поскорее отделаться с журналами, чтобы писать так, как я теперь начинаю думать об искусстве, ужасно высоко и чисто» (т. 47, стр. 101).

6 Т. А. Ергольская.

7 Тетка В. В. Арсеньевой (см. п. № 19).

8 [изящество]

9 Гостиный двор — ряды в Москве на Ильинке (теперь улица Куйбышева).

10 О. В. Арсеньева.

11 «Ифигения в Тавриде» — трагедия (1779—1787) Гёте.

12 Какой свой портрет послал Толстой В. В. Арсеньевой, выяснить не удалось.

13 И. И. Сахаров.

14 См. прим. 10 к п. № 37.

15 Ср. с письмом к М. Н. Толстой от 30 июня 1856 г., №17. Там Толстой приводит этот же стих.

#### 40. В. В. Арсеньевой.

1856 г. Ноября 27—28. Петербург.


Вчера получил ваше второе письмо после говения, а нынче первое.[1] Не знаю, потому ли, что письма нехороши, или потому, что я начинаю переменяться, или потому, что в последнем вы упоминаете о Мортье, письма не произвели на меня такого приятного впечатления, как первые. — Поздравляю вас от души и радуюсь, что вы так серьезно на это смотрите. Одно нехорошо — надо меньше говорить, чтобы больше чувствовать. И не надо слишком увлекаться надеждой, что всё пойдет новое, и что этим таинством вы разрываете связь с прошедшим. — Оно помогает много и в жизни и духовно очищает, но не так, как вы думаете. Наприм[ер], что вы говорите, что после говенья вы будете наблюдать за собой, и трудиться и работать (это я прибавляю за вас) — это отлично и поддержи вас Бог в этих мыслях, но история М[ортье] остается история М[ортье]. Первое нехорошо, что у вас время, как я вижу, проходит праздно. Это плохо. Вчера я был у О. Тургеневой и слышал там Бетховенское трио[2], которое до сих пор у меня в ушах, восхитительно. Я не могу видеть женщину, чтобы не сравнивать ее с вами. Эта Госпожа отличная во всех отношениях, но она мне просто не нравится; но должно отдать ей справедливость. Можете себе представить, я узнал от ее тетки, что она встает в 7 часов в Пет[ербурге] и до 2-х каждый день играет, а вечера читает, и действительно в музыке она сделала громадные успехи; хотя у нее таланта меньше, чем у вас. Второе нехорошо, и ужасно нехорошо, что вы не пригласили М[ортье] приехать в Тулу и Судаково. Я говорил, говорил и вам и Женичке[3], что для вас необходимо видеться с ним, чтобы прекратились ваши отношения, но мне не хотят верить. — Постарайтесь не досадывать, не воображать, что я ревную, а просто спокойно постарайтесь влезть в мою шкуру и видеть моими глазами. Г-жа Д[ембицкая] была влюблена в Passe-p[asse]4, она сама признавалась в этом Женичке. Не ахайте, это не беда, это даже мило. Passe-passe, как Г-жа Д[ембицкая] убеждена, страстно влюблен в нее. Их отношения прервались, но не прекратились. Поймите меня, я убежден совершенно, что вы теперь не имеете ничего к Passe-p[asse], но ему это не доказано, он остановился на том, что вы ему показывали расположение. — Понимаете ли вы, что половина пути самая трудная уж пройдена для него. Помните, мы с вами говорили у фортепьян: что будет, ежели вы влюбитесь, и вы сказали, что это не может быть, потому что вы не допустите себя дойти до интимности и взаимности, которые необходимы для того, чтобы любовь была опасна. Это правда. И понимаете — вы с М[ортье] дошли до этого, что он имеет право думать: — или что вы имели к нему любовь, или что вы такая госпожа, к[оторая] способна иметь ее к многим, и вследствие этого разлука и сухое письмо с выдумками не уничтожают отношений и не могут успокоить Хр[аповицкого]. — И именно только ваши отношения с М[ортье] беспокоят Хр[аповицкого]. — Отчего ему весело и приятно говорить с вами про вашу любовь к милейшему Иславину,[5] отчего, ежели он будет мужем Г-жи Д[ембицкой], он (ежели встретится в том необходимость) совершенно спокойно отправит Г-жу Хр[аповицкую] на 2 года путешествовать с Иславиным и т. п., но М[ортье] — другое. Г-жа Д[ембицкая] убеждена, что он ее любит, а он, Г-н Хр[аповицкий], к[оторый] жил больше ее на свете, знает, что значит эта высокая любовь, — это больше ничего, как желание целовать ручки хорошенькой девушки, понимаете? Это доказывает и Вертер, и то, что он никогда не думал о том, чтоб было лучше Г-же Д[ембицкой], а даже в музыке, в одном, в чем он мог быть полезен, он глупой лестью и т. д. путал и вредил ей. Кроме того, это такой род любви, который от подобострастия ужасно быстро переходит к дерзости. Я мущина, и всё

28 Nоября.[6]


это знаю. Разумеется, я никому не могу запретить иметь к моей жене любовь такого рода, но она не опасна, когда между ей и им нет ничего общего; но когда пройдена эта первая половина дороги, тогда опасно. И опасно вот в каком смысле: что, ежели бы Г-н М[ортье] написал моей жене любовное письмо или поцеловал бы ее руку, и она скрыла бы это от меня (а кто ему мешает теперь), то ежели бы я любил жену, я бы застрелился, а нет, то сию секунду бы развелся и убежал бы на край света из одного уважения к ней, к своему имени и из разочарованья в моих мечтах будущности. И это не фраза, а клянусь вам Богом, что это я знаю, как себя знаю. От этого-то я так боюсь брака, что слишком строго и серьезно смотрю на это. Есть люди, кот[орые] женясь думают: «ну, а не удалось тут найти счастье — у меня еще жизнь впереди», — эта мысль мне никогда не приходит, я всё кладу на эту карту. Ежели я не найду совершенного счастия, то я погублю всё, свой талант, свое сердце, сопьюсь, картежником сделаюсь, красть буду, ежели не достанет духу — зарезаться. А вам это шуточки, приятное чувство, нежное, высокое и т. д. Я не люблю нежного и высокого, а люблю честное и хорошее. Постарайтесь спокойно стать на мое место и подумать, призовите и Женичку на совет, прав ли я или нет, желая, чтобы вы стали с М[ортье] в отношения музык[ального] учителя и ученицы. Может быть, это трудно, но что ж делать, а повторяю, — лгать ему в письмах (как вы не чувствовали этого говея?) это — унижать себя, бояться его. Очень весело будет Храп[овицкому] бегать от М[ортье], чтоб его жена вдруг не растаяла перед выражением его страсти. Храп[овицкий] имеет правилом и держится его — не иметь врагов, не иметь во всем мире ни одного человека, с кот[орым] бы ему тяжело было встретиться; а вы, любя его, хотите поставить в это гнусное, унизительное положение. Постарайтесь стать на мою точку зрения, у вас хорошее сердце, и если вы меня любите, как же вам не понять этого. Ревновать уж унизительно, а к М[ортье] каково? —

Вы думаете, что кончены нотации, нет, дайте всё высказать. — Три дня вы не решились сказать мне вещи, которая, вы знаете, как меня интересует, и высказываете ее, как будто гордясь своим поступком. Да ведь это первое условие самой маленькой дружбы, а не высокой и нежной любви! Я не шутя говорил, что ежели бы моя жена делала бы мне сюрприз — подушку, ковыряшку какую-нибудь, и делала бы от меня тайну, я бы на другой день убежал бы от нее на край света, и мы бы стали чужие. Что делать, я такой, и не скрываю этого и не преувеличиваю. Думайте хорошенько, можете ли вы любить такого урода, а в вещи, такой близкой вашему и моему сердцу, вы задумываетесь. Поверьте, что я не так поступаю в отношении вас. С тех пор, как я уехал, нет вещи, которой бы я не мог прямо сказать вам, и говорю и скажу всё, что может вам быть интересно. За это-то я и люблю, главное, мои отношения к вам, что они поддерживают меня на пути всего хорошего. — Что вы спрашиваете меня о попах, напомнило мне то, что я давно хотел сказать вам. Какие бы ни были наши будущие отношения, никогда не будем говорить о религии и всё, что до нее касается. Вы знаете, что я верующий, но очень может быть, что во многом моя вера расходится с вашей, и этот вопрос не надо трогать никогда, особенно между людьми, которые хотят любить друг друга. Я радуюсь, глядя на вас. Религия великое дело, особенно для женщины, и она в вас есть. Храните ее, никогда не говорите о ней и, не впадая в крайность, исполняйте ее догматы. Занимайтесь больше и больше, приучайте себя к труду. Это первое условие счастия в жизни. Прощайте, милая Валерия Владимировна, изо всех сил жму вашу милую руку. Перед получением ваших последних писем я думал о том, что вместо того, чтобы испытывать себя, мы нашими письмами еще более монтируем друг друга. Ну, это письмо, кажется, не такого рода. На-днях кончаю работу и пускаюсь в свет.[7]

Прощайте, Христос с вами, милая барышня.


Впервые опубликовано в Б. I, 3, стр. 346—351. В начале первой страницы рукой С. А. Толстой карандашом помечено: «28 Ноября». Письмо датируется записью в Дневнике 27 ноября 1856 г. На следующий же день Толстой продолжает письмо, датируя продолжение 28 ноября.


1 Эти письма не сохранились. Получение их отмечено в Дневнике Толстого 26 и 27 ноября.

2 Трио Бетховена ор. 70 (фортепьяно, скрипка и виолончель).

3 Вергани.

4 Под Passe-passe Толстой подразумевает Мортье.

5 К. А. Иславин.

6 Дата стоит в начале пятой страницы, начинающейся словами: «это знаю».

7 «Утро помещика» было окончено Толстым 29 ноября (см. т. 47, стр. 102).

#### * 41. В. В. Арсеньевой и Ж. Вергани.

1856 г. Декабря 1. Петербург.


1 Декабря.

Сейчас приехал из Гугенотов — нехорошо, сел к столу и, нечаянно взяв в руки перо и бумагу, думаю: дай, напишу милейшей барышне, вот и пишу. Получил вчера ваше страховое письмо, в кот[ором] вы пишете о Тургеневе; всё, что вы пишете об этом — хорошо. Разговор на большой дор[оге] и не должен был вам понравиться, во-первых, потому, что он слаб, а во-вторых, потому, что это сатира на помещичий быт, всю пустоту и безнравственность которого вы еще не совсем понимаете.[1] Пишите мне, пожалуйста, свои мнения смело, но не старайтесь выдумать какое-нибудь мнение, а ежели произведение ничего не возбудило в вас, ничего и не говорите. Ваши мнения всегда для меня будут чрезвычайно интересны. Когда всё прочтете, напишите мне, я доставлю еще. Еще столько есть прелестных вещей, которые всю жизнь не перечитаете. Я, как вам писал, работал много это время, теперь кончил, но начинаю новое;[2] кроме того, у меня пропасть книг, кот[орые] хочется прочесть, пропасть нот, к[оторые] хочется разыграть, пропасть мыслей, к[оторые] хочется записать, так что, просидев иногда целый день дома, я, ложась спать, жалею, что день кончился, и я не успел насладиться многими вещами, к[оторые] у меня дома и всегда под рукой. Я не говорю: «Убил еще одного каналью!», а говорю: «Увы! Еще один голубчик прошел». Даже к приятелям, в оперу (ее-то я не люблю вообще) меня, ежели вытащат, так я поеду, так мне хорошо дома. А ежели бы еще в прибавку был всегда с тобой милый человек! говорю я себе иногда. Тогда бы еще лучше, иногда отвечаю я; а иногда приходит в голову: а ежели именно этот милый человек, не разделяя твоих вкусов, расстроит весь «charme»[3] твоей жизни? Но эти мысли я отгоняю. И говорю себе вот что: ежели ты, свинья и каналья, и болван, желаешь всегда видеть с собой милого человека для своего счастья, то, разумеется, ты ошибешься, и тебе будет хуже; а ежели ты желаешь любить милого человека для того, чтобы ему было всегда хорошо и счастливо жить на свете, тогда тебе будет лучше, у тебя будет лишний труд, и чудесный труд. А коли труд этот будет бесплодный? опять говорит другой голос. Для этого ты изучай его, убеждайся. Вот и я убеждаюсь, но всё это вздор. Вы правы, милая Валерия Владимировна, все рассуждения помогут мало, ежели Бог хочет или не хочет моего или вашего счастья или несчастья. После ваших 2-х писем после говенья,[4] Бог знает почему, я воспитал к вам злобу, а потом равнодушие, продолжавшееся 2 дня. Может быть, от того, что я был очень увлечен работой это время, может быть, от того, что человек — и молодой — больше всего любит свободу, — и я стал тяготиться моими к вам отношениями. А теперь снова без всякой причины я чувствую к вам тихую, спокойную дружбу, и так и тянет думать о вас, писать вам и быть с вами. В конце Декабря я непременно приеду и приехал бы сейчас, ежели бы не задерживала переделка Юности и отставка, за кот[орую] надо похлопотать, хотя она уже есть в приказе.[5] Но я ужасно боюсь за наше свиданье. Вот где нам надо снова подтвердить слово быть друг с другом как можно искреннее. Вот чего я боюсь: в переписке, во-первых, мы монтируем друг друга разными нежностями, во-вторых, надуваем друг друга, т. е. не скрываем, не выдумываем, но рисуемся, выказываем себя с самой выгодной стороны, скрываем каждый свои дурные и особенно пошлые стороны, которые заметны сейчас при личном свиданьи. Я воображаю, что думаю всё, и, думая о моей персоне, вы невольно стараетесь видеть в ней одно хорошее, а когда при личном свидании увидите вдруг в физическом отношении — гнилую улыбку, нос в виде луковицы и т. д. и в моральном отношении — мрак, переменчивость, скучливость и т. д., про которые вы забыли, это вас удивит, как новость, больно поразит и вдруг разочарует; но вам совестно будет в этом признаться и передо мной и перед самой собою, и вы невольно начнете лицемерить. Тогда беда! И со мной случиться может то же самое. Надо дать слово 3 дня после нашего свиданья откровенно сказать, каково будет это новое впечатление. Скажите, ежели бы случилось теперь, чтобы вы влюбились в кого-нибудь, или просто я бы вам опротивел, решились бы вы это прямо сказать мне и как бы вы это сказали? Портрета вашего я всё не получаю, напишите в Москов[ский] почтамт, что[бы] такую-то посылку за таким-то № переслали в Петербург или к вам обратно. Что ваши планы насчет поездки к Киреевскому[6] и в Москву? Что ваш образ жизни? Ездите ли на балы? Очень не мешает. Главное — музыка что? Удивите ли вы меня успехами, когда я приеду, или нет? Прощайте, Христос с вами, милая отличная Валерия Владимировна, изо всех сил жму вашу руку без костей. Ваш

Гр. Л. Толстой.

Je vous remercie un million de fois, chérissime M-lle Vergany, pour les deux petits mots que vous avez mis dans les lettres de V. Les nouvelles que vous me donnez sur cette jeune personne ne sont pas trop bonnes: elle s’ennuie, elle est triste, elle marche — tout ça est triste. Ne pourriez vous pas, sans dire quelque chose qui ne soit pas tout-à-fait orai, me dire qu’elle est d’une humeur qui n’est pas follement gaie, mais qui n’est pas triste, qu’elle est de l’humeur d’une personne qui est contente d’elle même, qu’elle est occupée presque toute la journée, que sa santé est bonne, que son caractère qui a été excellent, est devenu encore meilleur, qu’elle a beaucoup changé à son avantage, qu’elle vous aime plus que jamais et qu’il lui arrive quelquefois de penser à un certain Monsieur Chrap. et à d. s. Ce serait d’excellentes nouvelles qui m’auraient rendu heureux. Adieu, chère et délicieuse Женичка, à revoir plutôt; car dans quelques semaines j’éspere vous voir, vous embrasser, et vous prier de me donner du thé, qui ne soit pas trop fort[7].

Милым пиндигашкам Куа!


Отрывок письма впервые напечатан Н. Н. Гусевым в его книге «Молодой Толстой», стр. 265, другой отрывок (цитата) — им же в подстрочном прим. к статье «Последние слова Л. Н. Толстого», ТТ, 1, стр. 79. См. т. 47, стр. 103.

Письмо Толстого является ответом на несохранившееся письмо В. В. Арсеньевой, полученное им 30 ноября и отмеченное в Дневнике (т. 47, стр. 103).


1 Повести Тургенева были посланы Толстым В. В. Арсеньевой 9 ноября (см. п. № 34).

2 Начала двух комедий или двух редакций одной комедии: «Дворянское семейство» и «Практический человек», см. т. 7, стр. 376, и т. 47, стр. 103, и прим. 577 и 1237.

3 [прелесть]

4 Письма эти не сохранились.

5 Об отставке Толстой узнал 28 ноября. См. запись в Дневнике (т. 47, стр. 102).

6 Н. В. Киреевский.

7 [Благодарю вас миллион раз, дражайшая г-жа Вергани за два словца, вложенные вами в письма В[алерии]. Новости, которые вы мне сообщаете об этой молодой особе, не очень хороши: она скучает, она грустна, она ходит — всё это очень грустно. Не могли ли бы вы, не говоря ничего такого, что не было бы совершенная правда, сказать мне, что она — в настроении, которое не слишком веселое, но не грустное, что она — в настроении человека, который доволен собой, что она почти весь день занята, что ее здоровье хорошо, что ее характер, который был превосходен, сделался еще лучше, что она много изменилась к лучшему, что она нас любит больше, чем когда-либо, и что ей случается иногда думать об известном господине Храп[овицком] и т. д. Это были бы отличные новости, которые сделали бы меня счастливым. Прощайте, дорогая и прелестная Женичка, или, лучше, до свидания; потому что через несколько недель я надеюсь вас увидеть, обнять и просить нас дать мне чаю, но не слишком крепкого.]

#### 42. М. Н. Каткову. Черновое.

1856 г. Декабря 1. Петербург.


М. Г.

Михаил Никифорович!

Напечатанное в М[осковских] ведомостях объявление от Русского вестника о исключении Г. Тургенева и меня из числа его сотрудников весьма удивило меня. В 1855 году вам угодно было сделать мне честь письменно пригласить меня в число сотрудников Русского вестника. Я имел неучтивость, в чем совершенно сознаюсь и еще раз прошу у вас извинения, по рассеянности и недостатку времени, не ответить на лестное письмо ваше. В том же году Г. Корш[1] лично приглашал меня принять участие в Русском вестнике. Не имея ничего готового, я отвечал и совершенно искренно[2] Г-ну Коршу, что весьма благодарен за лестное приглашение, и что, когда у меня будет что-нибудь готовое, я за удовольствие почту напечатать статью в вашем журнале. Весной[3] Г. Мефодий Никифорович Катков,[4] встретив меня у Г. Тургенева, сообщил мне, что я почему-то уже5 честным словом обязан в нынешнем году доставить повесть в редакцию Р[усского] в[естника]. Я ответил <Г-ну Каткову> вашему брату то, что я мог ответить, не имея ничего готового и прежде не обещанного, я ответил[6] теми же общими фразами полуобещания и благодарности за лестное приглашение. Вот все мои отношения с Редакцией Русского вестника. Конечно, было бы лучше с моей стороны отвечать Гг-м Коршу и Каткову резким отказом, и только тогда, когда моя статья была бы готова, прислать ее к вам. Без сомнения это было бы логичнее, а главное, выгоднее и безопаснее для меня во всех отношениях, но кто из нас не отвечал общими учтивыми полуобещаниями даже на приятные приглашения, которые сам не знаешь, в состоянии ли будешь выполнить, хотя и желаешь этого. Я не считал и не7 считаю себя обещаньем[8] обязанным перед Русским вестником, хотя имя мое без моего на то согласия и было напечатано в списке сотрудников журнала. Сама Редакция Русского вестника, как мне кажется, не считала меня своим сотрудником, судя по тому, что после разговора с Г. Коршем ни разу не обращалась ко мне, не изъявила желания узнать моих условий при печатании моих статей, не спрашивала, какие будут это статьи[9] и не исполняла в отношении меня обыкновенных условий редакторской учтивости к своим сотрудникам, т. е. не посылала мне книжек своего журнала. Но ежели вам угодно буквально понимать мои ответы Г[оспода]м Коршу и Каткову,[10] что я почту за удовольствие печататься в Русском вестнике и принимать их за положительное обещание, то и в этом случае[11] позвольте вам заметить, что, никогда не означав времени, когда я отдам свою статью, я ничем не доказал, что я не хочу исполнить своего обещания. Я могу прислать статью через месяц, через год, через два, одним словом по истечении срока условия с Современником, вызвавшего ваше объявление. Ежели редакция Русского вестника нашла необходимым оговориться перед публикою в преждевременном напечатании моего имени в списке сотрудников, то, обвиняя в этом меня, она поступила, мне кажется, не совсем справедливо. Представляя на ваше усмотрение дать или не дать этому письму ту же публичность, которая дана была вашему объявлению[12] <Потому-то объявление ваше удивило меня и скажу искренно оскорбило меня. Мне было неприятно и больно[13] видеть, что человек, которого я уважаю, как редактора>14 одного из лучших[15] наших журналов, позволил себе публично, безопасно[16] и несправедливо оскорбить своих товарищей и собратиев по литературе, имея право их обвинить только в слишком большом[17] расположении, которое они принимали в вашем издании, и в неуместной учтивости. На ваше усмотрение предоставляя напечатать или нет это письмо в М[осковских] в[едомостях], имею честь быть[18] ваш покорнейш[ий] слуга Гр. Л. Толстой.[19]


Печатается по копии (сделанной неизвестной рукой с поправками Толстого). Впервые опубликовано (не полностью) в «Литературном наследстве», № 37/38, изд. Академии наук СССР, М. 1939, стр. 189—190. Датируется записью в Дневнике под 1 декабря 1856 г. (т. 47, стр. 103).

Михаил Никифорович Катков (1818—1887) — реакционный публицист. В конце 1830 г. был в кружке Станкевича, где сошелся с Белинским и Бакуниным. В 1845 г. по защите диссертации Катков получил кафедру философии в Московском университете, а в 1850 г. стал редактором «Московских ведомостей» и чиновником особых поручений при Министерстве народного просвещения. С 1856 г. — издатель «Русского вестника». Отойдя в 1858 г. от «Современника», Толстой напечатал в журнале Каткова в 1859—1877 гг. пять своих произведений («Семейное счастье» в 1859 г., «Казаки» и «Поликушку» в 1863 г., «Тысяча восемьсот пятый год» в 1865— 1866 гг. и «Анну Каренину» в 1875—1877 гг.). Относясь всегда отрицательно к Каткову, Толстой общался с ним исключительно на деловой почве. Расхождение же во взглядах на славянский вопрос повлекло в 1877 г. к бурному разрыву между ними. Подробнее см. т. 47, стр. 382—383.


1 Евгений Федорович Корш, соредактор «Русского вестника» и сотрудник «Московских ведомостей». См. вступ. прим. к п. № 116.

2 Слова: и совершенно искренно вставлены Толстым.

3 Зачеркнуто Толстым: В нынешнем году и написано: Весной.

4 Мефодий Никифорович Катков (1820—1875) — брат М. Н. Каткова.

5 Слова: почему-то уже вставлены Толстым.

6 Зачеркнуто Толстым: Г-ну Каткову и вставлена фраза, начинающаяся словами: Вашему брату.

7 Зачеркнуто Толстым: ничем и написано: не считал и

8 Слово: обещаньем вставлено Толстым.

9 Слова: не спрашивала, какие будут это статьи вставлены Толстым.

10 Слова: и Каткову вставлены Толстым и Г переправлено на: Г-м.

11 Слова: и в этом случае вставлены Толстым.

12 Слова: Представляя на ваше усмотрение кончая: объявлению вписаны Толстым.

13 Слова: и больно вставлены Толстым.

14 Зачеркнуто со слов: Потому-то объявление кончая: как редактора, конец этого слова и дальнейшее написано на полях и осталось незачеркнуто.

15 Вписано Толстым: полезнейших и наилучше направленных и им же зачеркнуто.

16 Слово: безопасно вставлено Толстым.

17 Зачеркнуто: участии.

18 Зачеркнуто: с уважением.

19 Со слов: имея право и до конца письма написано Толстым.

#### 43. Т. А. Ергольской.

1856 г. Декабря 5. Петербург.


5 Декабря.

Виноват, что дня три не отвечал на ваше письмо. Я ужасно был занят всё это время. Я написал в один месяц совершенно новый рассказ для Библ[иотеки] для Чт[ення] и переделал старое для О[течественных] З[аписок].[1] — Я вам пришлю их. Зато этот месяц я провел прекрасно так, как то время перед болезнью, когда я писал Юность с утра до вечера. Кроме того, у меня фортепьяно и ноты, новые книги и изредка Дружин[ин], Боткин, Анненков, с которыми мы иногда проводим вечера часов 6, болтая о пустяках и рассуждая о деле, так что не видим, как летит время. У светских моих знакомых я ни у кого не был и желаю быть как можно меньше. Так мне хорошо одному дома. Здоровье мое хорошо, чему я обязан, как мне кажется, не столько Шапулинскому,[2] сколько гимнастике,[3] которую я делаю каждый день. Только продолжаются бессонницы. Никак не могу спать больше 6, 7 часов в день. Вы мне пишете[4] про В[алерию]5 опять в том же тоне, в котором вы всегда мне говорили про нее, и я отвечаю опять так же, как всегда. Только что я уехал и неделю после этого, мне кажется, что я был влюблен, что называется, но с моим воображением это не трудно. Теперь же и после этого, особенно, как я пристально занялся работой, я бы желал и очень желал мочь сказать, что я влюблен, или просто люблю ее, но этого нет. — Одно чувство, которое я имею к ней — это благодарность за ее любовь и еще мысль, что из всех девушек, которых я знал и знаю — она лучше всех была бы для меня женою, как я думаю о семейной жизни. Вот в этом-то я и желал бы знать ваше откровенное мнение — ошибаюсь я, или нет. И желал бы слышать ваши советы, во-первых, потому, что вы знаете и ее и меня, а, главное, потому что вы меня любите, а люди, которые любят, никогда не ошибаются. — Правда, я очень дурно испытывал себя, потому что с тех пор, как уехал, вел жизнь скорее уединенную, чем рассеянную, и видел мало женщин, но, несмотря на это, часто мне приходили минуты досады на себя, что я сошелся с ней и что я раскаивался в этом. Все-таки я говорю, что, ежели бы я убедился, что она натура постоянная и будет любить меня всегда, — хоть не так, как теперь, — а больше, чем всех, то я ни минуты не задумался бы жениться на ней. Я уверен, что тогда моя бы любовь к ней всё увеличивалась бы и увеличивалась, и что посредством этого чувства из нее бы можно было сделать хорошую женщину. — Adieu, chère tante, je baise vos mains.[6] Сереже я напишу с этой же почтой.[7]


Впервые полностью напечатано в Бир. XXI, стр. 147. Год определяется записью в Дневнике под 5 декабря 1856 г. (т. 47, стр. 103).


1 Рассказы «Разжалованный» и «Утро помещика».

2 Павел Дмитриевич Шипулинский — петербургский врач.

3 В Петербурге Толстой посещал гимнастическое заведение.

4 Письмо Т. А. Ергольской не сохранилось.

5 В. В. Арсеньева.

6 [До свидания, милая тетенька, целую ваши ручки.]

7 См. следующее письмо № 44.

#### * 44. Гр. С. Н. Толстому.

1856 г. Декабря 5. Петербург.


Любезный друг Сережа!

Из письма к тетиньке, которая я полагаю живет у тебя, ты узнаешь разные подробности обо мне и моих отношениях с гостями[1], которые я писал и на твой счет. Признаюсь, мне больно твое ужасное и несправедливое возмущение против гостей. Аргументы твои насчет обстановки сильны и справедливы, но вопрос в том, что есть ли внутренние достоинства, которые выкупают это? Ты говорить, что нет, и говорить на основании личной несимпатии и наблюдений поверхностных над гостями в самый невыгодной период. А несмотря на то, я очень близок к тому, чтобы взять да и жениться на госте, хотя не сделаю этого никак прежде Июня месяца. Одно, что может удержать меня, это, чтобы она влюбилась в кого-нибудь, или чтобы я влюбился в кого-нибудь до этого время. Потому что то чувство, которое я имею к ней, как оно ни шатко и ни нецельно, оно остается точно тем же здесь, каким оно было и летом и осенью. Главное мое чувство это сильная любовь к известному роду семейной жизни, к которой эта девушка подходит лучше всех тех. которых я знал. Ты напрасно думаешь, что эта любовь к семейной жизни мечта, которая мне опротивеет. Я семьянин по натуре, у меня все вкусы такие были и в юности, а теперь подавно. В этом я убежден так, как в том, что я живу. Вопрос только в том, такая ли она, как я думаю, а этого ты теперь сказать не можешь, потому что ты не только не наблюдал ее, а, кроме твоей всегдашней презрительной манеры с женщинами, относился к ней еще с антипатией. По-твоему — хоть это смешно сказать — складки на шее и какой-нибудь паук решительно мешают ей быть хорошей женой. Ты произносишь сразу приговор без апелляции за паука, а этакой приговор есть тоже паук в своем роде. Но довольно об этом, о других делах, кот[орые], знаю, тебя интересуют. Издание В[оенных] Р[ассказов] Давыдовым[2] не дало еще мне ничего. Давыд[ов] плут, и это мне урок; он говорит, что оно еще не окупилось, тогда как Д[етство] и О[трочество]3 уже окупилось, и я получил больше 300 р. и через месяц получу еще стольк[о] и т. д. до 3,000. Отставка моя вышла, и на-днях надеваю фрак. Это стоит мне рублей 350; но, благо, я написал 4 листа с 1/2 в Б[иблиотеку] для Ч[тения] и О[течественные] 3[аписки],[4] которые мне дадут эти деньги. На-днях узнал, что Государь читал вслух своей жене мое Детство и плакал.[5] Кроме того, что это мне лестно, я рад, что это исправляет ту клевету, которую на меня выпустили доброжелатели и довели до Величеств и Высочеств, что я, сочинив Севастопольскую песню, ходил по полкам и учил солдат ее петь. Эта штука в прошлое царствованье пахла крепостью, да и теперь, может быть, я записан в 3-е Отделенье и меня не пустят за границу. Едешь ли ты на Кавказ и когда? Пожалуйста ответь мне. Прощай. — У меня теперь еще недели на две спешных занятий за поправкой Юности.


На конверте:

Его Сиятельству Графу Сергею Николаевичу Толстому. В Тулу. В село Пирогово.


Датируется почтовым штемпелем: «С.П.Бург 7 дек. 1856».


1 «Гостями» Толстой называет здесь В. В. Арсеньеву.

2 Алексей Иванович Давыдов — книгопродавец. См. т. 47, стр. 319.

Сохранились три письма А. И. Давыдова к Толстому. Давыдову Толстой поручил издание своих «Военных рассказов» отдельной книгой.

3 См. прим. 6 к п. № 5.

4 См. прим. 1 к пред. письму.

5 Александр II — своей жене Марии Александровне. См. записи в Дневнике под 25 и 30 ноября (т. 47, стр. 102 и 103).

#### * 45. В. В. Арсеньевой.

1856 г. Декабря 7. Петербург.


Получил вчера вдруг ваши 2 письма: от 1 Дек[абря] и 29 Октября, и оба письма перечел несколько раз.[1] Эти письма, в кот[орых] вы советуете мне съездить в Андалузию и говорите, что я должен любить вас с вашими слабостями, и что кокетничать и нравиться вы любите, и что на мою дорогу может стать 14 или 35-тил[етняя] женщина и т. д., и т. д., эти письма прелестны. Ежели бы я был женат, или вы бы были замужем, или ваш отец ни за что бы не хотел отдать вас за меня, тогда (это я говорю не шутя, а перед Богом) я бы дал волю своему чувству, для меня бы не было ни прошедшего, ни будущего, и я бы страстно, так страстно, что вы бы сами стали говорить: потише! влюбился бы в вас. — Но вникните хорошенько в это; ведь наша цель не одна — наслаждаться любовью, для этого нужно отдать волю своему чувству и ни о чем не думать. Наша цель, кроме того, чтобы любить, еще в том, чтобы прожить жизнь вместе и исполнить все обязанности, которые налагает брак; а для этого много и много нужно поработать над собой и поломать себя и прежде и после. Я эгоист, положим, но вот уж 6-й месяц, как я постоянно борюсь сам с собою, как я изменяю свои любимые привычки; а вы не эгоист, но вы только хотите любить, наслаждаться этим лучшим благом на свете, и для него не только не поработать над собой, но не пожертвовать даже маленьким удовольствием. Неужели вы думаете, что я не съумел бы на вашем месте делать то, что вы, т. е. распуститься лапшей, наслаждаться лучшим чувством на свете, а там, что будет после, «это твое дело». Но несмотря на то, вы все-таки милы, ужасно милы своей честностью и нежностью, которую я, хотя ценю мало, но люблю больше всего на свете. — Опять о будущем. Занятия хозяйством, музыкой, мужиками, чтением это только советы, которые я даю для того, чтобы жизнь была вам хороша, но, может быть, вы найдете другие, более вам приятные занятия, может быть, многие вам не по вкусу... это всё дело ваше, вы можете быть отличной Храповицкой, даже и гуляя на Гост[ином] Дворе; но дело Храповицкого, к[оторый] любит ее и больше жил, указать ей на то, что дает счастье, а не оставить ее искать самую — и делать все те ошибки, к[оторые] он сам делал. Но это только советы, потому что будет ли она читать или гулять по лавкам, ему будет ни лучше, ни хуже, а ей; но что касается света, то это другое дело. Тут уж Храп[овицк]ому хуже и очень. Он должен водиться с людьми, которых он не уважает, с к[оторыми] ему противно, скучно, должен терять время, переменить весь свой образ жизни, бросить то, что в нем есть лучшего — свои занятия. Положим, Храп[овицкий] эгоист, но он никогда подобного не требовал и не будет требовать от Демб[ицкой]. Вы во многом правы, что «одеваться старухой» какое мне дело? что я требую совершенства невозможного и задаю всё задачи, одну труднее другой, и слишком пугаю этими faux pas.[2] Но все-таки хорошо не выпускать из головы той дороги и стараться не сбиваться с нее. А свет, какой бы то ни было, хоть тульской, и та дорога — две вещи несовместные. Свет — это наверное faux pas с прелестной дороги; и это я буду говорить en connaissance de cause,[3]хотя бы меня жгли за это. — Подумайте об этом серьезно и так же, как всегда, откровенно напишите, отличнейший голубчик мой. — Положим, что вы теперь согласитесь на эту жертву как на жертву, а я уверен, что, ежели только вам доступны другие, высшие наслаждения, вы забудете думать про эту жертву и будете смеяться над ней. — Вы правы, смотря в ваши года и с вашим развитием на жизнь, как на приятное увеселение, и я прав, смотря на нее, как на труд, в котором зато бывают минуты высокого наслаждения, ежели вы не пустая госпожа, то и вы придете к этому, но придете скоро ли? Может быть, тогда, когда я буду уже смотреть на жизнь, как на обузу (почти так, как смотрит Женичка).[4] А как же любить друг друга с различными взглядами на жизнь? Можно любить вот ежели бы я был женат, но нельзя жить вместе и не страдать каждую минуту. Одно из двух: или вам надо потрудиться и догнать меня, или мне вернуться назад для того, чтобы идти вместе. — А я не могу вернуться, потому что знаю, что впереди лучше, светлее, счастливее. Валяйте на почтовых, я вам буду помогать, сколько могу; вам будет тяжеленько, но зато как счастливо, спокойно и с любовью (уж ежели вам это нужно) мы пройдем до конца дороги. Даже и по той стороне дороги будет так счастливо, покойно и любовно.

Что это вы молчите про Дикенса и Текерея, неужели они вам скучно, а какую это дичь вы читали: Notices sur les opéras?[5]И зачем вы свели дружбу с милой Сашенькой? Экая вы слабохарактерная госпожа! Она ничего, и отлично, что вы не злитесь ни на кого, но этот contact вам не хорош. Вследствие этого контакта в вас укореняются те мысли и убеждения, которые должны со временем из вас выскочить. — Стало быть, только труднее будет вам с ними расставаться. С прошедшей почтой послал вам книгу, прочтите эту прелесть.[6] Вот где учишься жить. Видишь различные взгляды на жизнь, на любовь, с которыми можешь ни с одним не согласиться, но зато свой собственный становится умнее и яснее. Я опять преподаю; но что делать, я не понимаю без этого отношений с человеком, которого люблю. И вы мне иногда преподаете, и я радуюсь ужасно, когда вы правы. В этом-то и любовь. Не в том, чтоб у пупунчика целовать руки (даже мерзко выговорить), а в том, чтобы друг другу открывать душу, поверять свои мысли по мыслям другого, вместе думать, вместе чувствовать. — Прощайте, мой голубчик, жму вашу руку, обнимаю Женичку и Пиндигашек.

7 Декабря.


Впервые отрывок письма опубликован в Б. I, 3, стр. 353—354. См. запись в Дневнике под 7 декабря, т. 47, стр. 104.


1 Эти письма В. В. Арсеньевой неизвестны. См. т. 47, стр. 104.

2 [ложный шаг]

3 [с знанием дела,]

4 Вергани.

5 [Замечания на оперы.]

6 «Обыкновенная история» И. А. Гончарова. См. Дневник от 5 декабря, т. 47, стр. 103.

#### 46. В. В. Арсеньевой.

1856 г. Декабря 12. Петербург.


Вот уже 2-й день, что я получил ваше последнее письмо и всё был в нерешительности, отвечать ли на него или нет, и как отвечать на него. — Чем заболел, тем и лечись, клин клином выгоняют. Буду опять искренен, сколько могу. Подумав хорошенько, я убедился, что мое письмо действительно было грубо и нехорошо, и что вы могли и должны были оскорбиться, получив его. Но все-таки я от него не отрекаюсь. Это был не припадок ревности, а убеждение, которое я выразил слишком грубо и которое я сохраняю до сих пор. Насчет вашего письма я думал вот как: или вы никогда не любили меня, что бы было прекрасно и для вас и для меня, потому что мы слишком далеки друг от друга; или вы притворились и под влиянием Жен[ички], к[оторая] посоветовала вам холодностью разжечь меня. — Мне кажется, что тут il у a du Женичка. Mais c’est un mauvais moyen со мной, jʼenvisage la chose trop sérieusement pour que ces petits moyens naifs puissent avoir prise sur moi. Je sois depuis longtemps le had de votre coeur,[1] и эти маленькие хитрости для меня не скрывают, а засоряют его. — То, что я говорю, что было бы прекрасно, ежели бы вы никогда не любили меня, я тоже говорю искренно и тоже, хотя и прежде я чувствовал это, меня особенно навело на мысль последнее письмо. — Вы гневаетесь, что я только умею читать нотации. Ну вот, видите ли, я вам пишу мои планы о будущем, мои мысли о том, как надо жить, о том, как я понимаю добро и т. д. Это всё мысли и чувства самые дорогие для меня, которые я пишу чуть не с слезами на глазах (верьте этому), а для вас это нотации и скука. Ну что же есть между нами общего? Смотря по развитию, человек и выражает любовь. Олинькин жених выражал ей любовь, говоря о высокой любви; но меня, хоть убейте, я не могу говорить об этих вздорах. Верьте еще одному, что во всех моих с вами отношениях я был искренен, сколько мог, что я имел и имею к вам дружбу, что я искренно думал, что вы лучшая из всех девушек, кот[орых] я встречал, и которая, ежели захочет, я могу быть с ней счастлив и дать ей счастье, как я понимаю его. — Но вот в чем я виноват и в чем прошу у вас прощенья: это, что не убедившись в том, захотите ли вы понять меня, я как-то невольно зашел с вами в объясненья, которые не нужны, и, может быть, часто сделал вам больно. В этом я очень и очень виноват; но постарайтесь простить меня и останемтесь добрыми друзьями. Любовь и женитьба доставили бы нам только страдания, а дружба, я это чувствую, полезна для нас обоих. И я не знаю, как вы, но я чувствую в себе силы удержаться в границах ее. — Кроме того, мне кажется, что я не рожден для семейной жизни, хоть люблю ее больше всего на свете. Вы знаете мой гадкой, подозрительной, переменчивый характер, и Бог знает, в состоянии ли что-нибудь изменить его. — Нечто сильная любовь, которой я никогда не испытывал и в которую я не верю. Из всех женщин, которых я знал, я больше всех любил и люблю вас, но всё это еще очень мало. —

Прощайте, Христос с вами, милая Валерия Владимировна, бы хоть в Ясную дайте знать, могу ли я все-таки приехать посмотреть на вас в Январе месяце.

Ваш Гр. Л. Толстой.

12 Декабря.


Впервые опубликовано в Б. I, 3, стр. 354—356. См. запись в Дневнике Толстого под 12 декабря 1856 г., т. 47, стр. 104.


1 [есть влияние Женички. Но это плохое средство со мной, я смотрю на дело слишком серьезно для того, чтобы этими маленькими наивными способами можно было на меня подействовать. Я уже давно вижу сущность вашего сердца,]

#### * 47. Т. А. Ергольской.

1856 г. Декабря 21. Петербург.


21 Дек.

Pardonnez moi, chère tante, si je ne vous écris dans cette lettre que quelques môts.

J’ai reçu votre seconde lettre,[1] l’idée que vous vous êtes faite je ne sais pourquoi de ce que j’ai changé envers vous me chagrine beaucoup. — Je me porte bien,[2] занимаюсь Юностью; к новому году думаю поехать в Москву и к вам, может быть. С В[алерией] у нас переписка прекратилась, чему я очень рад по правде сказать. Едет ли Сережа на Кавказ? Может быть, и я поехал бы. — Adieu, chère tante, je baise vos mains et vous prie d'excuser cette путаница de lettre. Je sais que toujours ça vaut mieux que rien.[3]


На четвертой странице:

Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской. — В Тулу. В сельцо Ясную Поляну.


Датируется записью в Дневнике под 21 декабря 1856 г. (т. 47, стр. 106) и почтовыми штемпелями.


1 Письмо Т. А. Ергольской неизвестно.

2 [Простите, дорогая тетенька, что пишу вам только несколько слов. Получил ваше второе письмо и очень огорчен, что вы думаете, не знаю почему, что я изменился к вам. — Я здоров,]

3 [Прощайте, дорогая тетенька, целую ваши руки и прошу извинить за это письмо-путаницу. Знаю, что это всё же лучше, чем совсем не писать.]

#### * 48. А. А. Краевскому.

1856 г. Декабря 31? Петербург.


Милостивый Государь

Андрей Александрович!

Благодарю Вас за аккуратность и посылаю росписку. Сожалеть, что эта моя статья, надеюсь, будет последняя, право не чем Вам, скорее сожалеть мне. Я вчера непременно хотел быть у Вас, но меня задержал концерт. Ежели этот номер О[течественных] 3[аписок] не послан ко мне в деревню, то пожалуйста велите его принести мне. Да еще я бы был очень благодарен, ежели бы Вы прислали мне оттисков штучки 3 и позволили бы заплатить, что они стоят. Я сам виноват, что не сказал Вам этого прежде.

С истинным уважением и преданный остаюсь Ваш покорнейший слуга

Гр. Л. Толстой.


Датируется содержанием. Номер «Отечественных записок» с произведением Толстого «Утро помещика» вышел 11 декабря 1856 г.; концерт, помешавший Толстому зайти к А. А. Краевскому, был 30 декабря в университете, а письмо написано на другой день.

Андрей Александрович Краевский (1810—1889) — журналист, издатель и редактор «Отечественных записок», «Голоса» и ряда других печатных органов. Подробнее см. т. 47, стр. 306—307.

#### * 49. А. Н. Островскому.

1856 г.


Что ты поделываешь, любезный Островский? Я был в Петербурге и потом был болен, потому и не видал тебя. Назначь день и час когда бы нам свидеться у тебя или у меня. Я на днях еду в деревню надолго и не желал бы уехать, не повидавшись с тобой. —

Твой Гр. Л. Толстой.

Ежели Горбунов у тебя, скажи ему, что я никак не пойму, за что он меня знать не хочет.


Датируется предположительно 1856 г., так как в это время И. Ф. Горбунов жил на квартире Толстого в Петербурге и последний неоднократно обращался к нему по делам, касающимся своей квартиры. См. пп. №№ 11 и 15.

Александр Николаевич Островский (1823—1886) — писатель-драматург. Толстой находился с Островским в дружественных отношениях. См. т. 47, стр. 366—367.

## ДЕЛОВЫЕ БУМАГИ. И ОФИЦИАЛЬНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

### 272. Товарищу министра внутренних дел А. И. Левшину. Черновое.

1856 г. Мая 10. Петербург.


Г-ну Товарищу Министра Внутренних дел Левшину.[1]

От помещика Тульской губернии

Поручика Артиллерии,

Графа Толстого.

Докладная записка.

Имея желание уволить в свободные хлебопашцы крестьян, полученных мною по наследству от отца, в имении моем Тульской губернии Крапивенского уезда, сельце Ясной Поляне, имею честь представить на рассмотрение Вашего Превосходительства следующий проэкт контракта, основанный на статьях 760, 761, 762 и 763 из Свода законов о состояниях.

«Мы, нижеподписавшиеся, крестьяне и помещик, заключаем сие условие в том, что, 1) я, помещик, со дня совершения условия, освобождаю крестьян и дворовых от всех ко мне повинностей: сборов, оброков, барщины и т. д.; 2) отдаю крестьянам и дворовым по полдесятины на душу в полную и вечную собственность всей общины; 3) отдаю в полную собственность общины всю ту землю в пахатных полях и лугах находящуюся, которой в настоящее время пользуются крестьяне.

Мы, крестьяне, обязываемся: 1) платить помещику с той земли пахотной и сенокосной, которой мы пользуемся в настоящее время, ежегодно по 4 рубля серебром наемной платы с десятины, что по ценности земель составляет 10 процентов с капитала. —

2) Крестьянская община обязана выкупить землю.

3) <Выкуп сей зависит от воли крестьян. Они могут выкупить ее единовременно или на года, с соблюдением того рассчета, что, какая бы ни была сумма и через сколько бы то ни было времени взнесена помещику сверх 10-процентной платы, сумма эта вычитается из суммы капитала земли, рассчитывая по 40 р. за десятину, а на остаток продолжается 10-процентная плата. Так что ежели бы крестьяне вносили по 5 р. с десятины ежегодно, то в первый год они бы уплатили по 1 с капитала, в 2-й — 110, в 3 — 121, 4 — 132, 5 — 147, 6 — 162, 7 — 178, 8 — 195, 9 — 215, 10 — 236, 11 — 260, 12 — 286, 13 — 315, 14 — 346, 15 — 381, 16 — 419 и наконец в 17 год они бы заплатили всего 397, из которых 358 на погашение остального капитала, и получили бы в полную собственность землю.

(Прим. Процент выкупа должен быть больше процента залога. 10 проц. есть средний употребительный в гражданских сделках процент.)>2

4) Выход с земли разрешается помещиком. —

5) В случае недоплаты процентов крестьянской общиной, она обязана по справочной цене выставлять для заработков означенной суммы работников по требованию помещика.

6) Крестьянская община сама принимает меры для прокормления старых и бездомных.

7) Повинности правительству: подати, рекрутчина справляются общиной.

8) К[рестьяне] поступают в ведение М[инистерства] В[нутренних] Д[ел]».[3]

Так как имение мое состоит в залоге [в] М[осковском] О[пекунском] С[овете] — то осмеливаюсь просить В[аше] П[ревосходительство] о исхода[тай]ствовании посредничества Правительства М[инистерства] В[нутренних] Д[ел] между мной и Кредитным установлением. —

Долг состоящий на имении пусть по числу земли будет разделен на крестьянскую и мою землю. — Плату, как наемную, так и выкупную, с крестьян я предоставляю всю сполна, ежели она не будет превышать долга, получать прямо Правительству. —


Впервые опубликовано в т. 5 настоящего издания, стр. 247—248. Дата определяется записью в Дневнике под 11 мая 1856 г. См. т. 48 и прим. 1 к п. № 14.

Алексей Ираклиевич Левшин (1798—1879). В 1823—1826 гг. служил в Одессе (одно время вместе с Пушкиным) секретарем генерал-губернатора гр. М. С. Воронцова. В январе 1856 г. вступил в должность товарища министра внутренних дел, в которой находился до 1859 г. По мысли Левшина в 1857 г. был образован особый секретный комитет, названный потом Главным комитетом по крестьянскому делу. Им же был составлен для Александра II исторический обзор крепостного права в России. Историю своего участия в деле крестьянской реформы Левшин изложил в записке «Достопамятные минуты в моей жизни» («Русский архив», 1885, № 8).


1 В подлиннике: Левшина,

2 Пункт 3 зачеркнут, кончая словами: «Сумма эта вычитается», которыми заканчивается первая страница, продолжение же фразы, перенесенное на оборот листа, очевидно, ошибочно осталось незачеркнутым.

3 Пункт 8 вписан между строк, причем вся фраза осталась незаконченной.

Повидимому, записка эта в перебеленном виде была вручена Толстым А. И. Левшину при его посещении Министерства внутренних дел 11 мая 1856 г.

### * 273. Отпускная на волю.

1856 г. Июнь. Я. П.


1856 года июня[1] дня я, нижеподписавшийся, поручик и кавалер граф Лев Николаев сын Толстой, отпустил крепостную свою крестьянскую женщину вдову Василису Федоровну, положенную за мною по сказкам 9 ревизии Тульской губернии Крапивенского уезда по сельцу Ясной Поляны вечно на волю, которая по получении сей отпускной вольна она, где пожелает, иметь жительство или избрать род жизни, какой пожелает, до которой мне, так и наследникам моим дела нет и не почему не вступаться, в чем ей — Федоровой, сию отпускную за подписом моим и благородных свидетелей выдал. Приметами она, Федорова, от роду сорок один год, росту два аршина три с половиною вершка, волосы на голове и бровях русые, глаза карие, нос и рот посредственный, подбородок круглый, лицо чистое, особых примет не имеет. К сей отпускной граф Лев Николаев сын Толстой руку приложил, у сей отпускной свидетелем был в том и руку приложил коллежский регистратор Иван Николаев Рожнов, в том же свидетелем и руку приложил губернский Секретарь Евграф Кириллов Спасский.


1856 года июня 10 дня по указу его императорского величества при прошении крестьянской женки вдовы Василисы Федоровой представлена в Тульскую палату гражданского суда к утверждению отпускная, выданная ей помещиком ее графом Львом Николаевым Толстым из имения его Тульской губернии Крапивенского у. с. Ясной Поляны, вследствие чего по собрании об имении графа Толстого и других нужных сведений сею палатою 14 ноября 1856 года определено: представленную от женки Василисы Федоровой отпускную утвердить и по записке в книгу выдать ей с распискою, о чем уведомить Московский опекунский совет и Тульскую казенную палату. Маия 17 дня 1857 года подписом заседатель Курдяков, секретарь Матвеев, за повытчика Дмитриевский и печать палаты. Отпускная писана на листе девяносто копеек серебром. Подлинную отпускную получила вольноотпущенная от графа Толстова Василиса Федорова, по безграмотству ее и личной просьбе Тульский мещанин Яков Федоров Лебедев расписался.


Печатается по копии, хранящейся в Тульском архивном бюро в «Крепостной книге Тульской палаты гражданского суда на записку отпускных (1 половина 1857 года)». Первый абзац публикуемого крепостного акта, напечатанный корпусом, представляет собою засвидетельствованную крепостным порядком копию с подлинной отпускной, подписанной Толстым в июне 1856 г. и врученной им яснополянской крестьянке Василисе Федоровой, которая, как видно из акта, 10 июля того же года представила эту отпускную при прошении в Тульскую гражданскую палату для утверждения. После внесения текста отпускной в крепостную книгу и утверждения ее, подлинник отпускной был выдан под расписку обратно Василисе Федоровой 17 мая 1857 г.


1 После слова июня оставлено место для даты.

### * 274. Отпускная на волю.

1856 г. Июня 30. Я. П.


1856 года июня 30 дня я, нижеподписавшийся, поручик и кавалер граф Лев Николаев сын Толстой, отпустил крепостных дворовых девок Анну и Авдотью Ивановых Банниковых,[1] положенных за мною по сказкам 9 ревизии Тульской губ., Крапивенского уезда по Сельцу Ясной Поляне вечно на волю, которые по получении сей отпускной вольны они, где пожелают, иметь жительство, избирать род жизни, какой пожелают, до которых как мне, так и наследникам нашим дела нет и не по чему не вступаться, в чем им, Банниковым, сию отпускную за подписом моим, свидетелей и выдан.

Приметами она, Анна Иванова, росту небольшого, от роду четырнадцати лет, волосы на голове, и бровях русые, глаза серые, нос прям, рот средний, подбородок круглый, лицо чистое, особых примет не имеет. Приметы Авдотьи Ивановой: от роду пяти лет, росту малого, волосы на голове и бровях русые, глаза серые, нос прям, рот средний, подбородок круглый. Лицо чистое, особых примет не имеет. К сей отпускной граф Лев Николаев сын Толстой руку приложил. У сей отпускной свидетелем был и руку приложил Губернский секретарь Николай Тихомиров, Губернский секретарь Михаил Иванов Рудаков свидетелем был и руку приложил, Губернский секретарь Павел Иванов Ненарокомов свидетелем был и руку приложил. Что сия отпускная действительно подписана рукою графа Льва Николаева Толстого, в чем и удостоверяю подписом и приложением казенной печати 1856 года июня 14 дня. Подписал пристав Голоушев.[2]


1856 года ноября 8 дня при прошении дворовой женки графа Льва Николаева Толстого Анны Петровой Банниковой представлена в Тульскую палату гражданского суда к явке отпускных, данная графом Толстым родным дочерям ее, дворовым, дочерям ее Анне и Авдотье Ивановым Банниковым о предоставлении им свободы из имения его Тульской губернии Крапивенского у. сельца Ясной Поляны. Вследствие чего по собрании сею палатою нужных сведений 12 декабря 1856 года заключено: представленную дворовою женкою Анною Банниковою отпускную, данную графом Львом Толстым малолетним дочерям ее Анне и Авдотье Банниковым, согласно 1059 ст. IV прод. к 14 т. утвердить, на которой сделать о явке надпись, записав в книгу, и на основании 1064 ст. XV прод. I части к 14 т. отослать оную для хранения в Тульский приказ общественного Призрения впредь до достижения ими узаконенных лет. Февраля 1 дня 1857 г. подписали: Заседатель Курдяков, секретарь Сахаров, за повытчика Дмитриевский и печать палаты. Отпускная писана на листе девяносто копеек серебром и отослана в Тульский приказ 5 февраля.


Печатается по копии, хранящейся в Тульском архивном бюро в «Крепостной книге Тульской палаты гражданского суда на записку отпускных (1 половина 1857 года)», под №9. Первый абзац публикуемого крепостного акта представляет собою засвидетельствованную копию с подлинной отпускной, подписанной Толстым.

Отпускная была выдана двум дворовым малолетним крепостным, Анне и Евдокии, по просьбе их матери, Анны Петровны Банниковой, которая, получив подлинник отпускной, направила его при своем прошении в Тульскую гражданскую палату, откуда по утверждении отпускной акт был передан 5 февраля 1857 г. в Тульский приказ общественного призрения на хранение, а после достижения совершеннолетия выдан на руки Анне и Евдокии Банниковым.


1 Анна и Евдокия Ивановны Банниковы — дочери Ивана Филипповича и Анны Петровны Банниковых. А. П. Банникова служила продолжительное время скотницей в Ясной Поляне, а ее дочь Евдокия (Душка) впоследствии была помощницей горничной С. А. Толстой — Евдокии Николаевны Банниковой (Дуняши).

2 Николай Алексеевич Голоушев — пристав 2 стана Крапивенского уезда.

### * 275. Командиру ракетного заведения К. И. Константинову

1856 г. Октября 19. Тула.


Всепресветлейший, Державнейший Великий Государь Император Александр Николаевич, самодержец всероссийский, государь всемилостивейший!

Просит прикомандированный к С.Петербургскому Ракетному Заведению Поручик 12-й Артиллерийской бригады Лев Николаев сын Граф Толстой о нижеследующем:

В службу Вашего Императорского Величества вступил в 1852-м году и продолжая оную и находясь в делах противу неприятеля на Кавказе и под Севастополем[1] расстроил свое здоровье до того, что при всем желании продолжать далее не могу, а потому, представляя при сем реверс[2] и медицинское свидетельство,[3] всеподданнейше прошу к сему.

Дабы повелено было сие мое прошение принять и меня именованного по болезни от службы уволить. Г. Тула. Октябрь

19 дня4 1856 года. К поданию надлежит Командиру Ракетного Заведения Генерал Маиору Константинову в С. Петербурге. Прошение сие с чернового на бело переписывал Коллежский Регистратор Иван Иванович Сахаров, прошение мною сочиненному Поручик 12-й артиллерийской бригады Лев Николаев сын Граф Толстой руку приложил.[5]


Печатается по подлиннику, хранящемуся в Военно-историческом архиве (в Москве). Публикуется впервые. Рапорт написан рукою коллежского регистратора И. И. Сахарова на специальном бланке с печатным заголовком: «Всепресветлейший, державнейший великий государь...» и т. д. В левом углу рукой неизвестного помечено: «По отношению его императорского высочества генерал-фельдцейхместера об увольвении от службы поручика графа Толстого, штабс-капитана Бриммера и поручика Яковлева 2-го».

Константин Иванович Константинов (1819—1871) — артиллерийский генерал. См. т. 47, прим. 674.


1 Толстой был зачислен на военную службу на Кавказе, согласно формулярному списку, 13 февраля 1852 г. фейерверкером 4-го класса с старшинством с 14 января. С конца февраля до 3 сентября 1854 г. Толстой находился на службе в Дунайской армии; с конца сентября 1854 г. — в Крыму. С 27 декабря 1855 г. прикомандирован к С.-Петербургскому ракетному заведению.

2 См. следующий документ, № 276.

3 К настоящему рапорту приложено следующее медицинское свидетельство тульского врача А. Троицкого:

«Дано сие прикомандированному к С.-Петербургскому Ракетному заведению г. поручику 12-й артиллерийской бригады графу Льву Николаевичу Толстому в том, что от роду ему 27 лет, телосложения среднего, сухощав, — находясь во время военных действий против неприятеля на Кавказе и под Севастополем при бивачной жизни, подвергаясь влиянию сырой и холодной погоды, несколько раз был болен воспалением легких с ревматическим страданием в руках и ногах, при врачебном пособии и обильными кровопусканиями болезнь уничтожалась; кроме сего был одержим крымскою лихорадкою, после коей осталась отверделость печени, обнаруживающаяся тупою болью в правом боку с расстройством пищеварения. В сентябре месяце текущего года возобновилось жестокое воспаление в легких с поражением сердечной сумки (plevropnevmonia cum pericarditite rheumatica), каковое болезненное состояние обнаруживалось сильным жаром в теле, тяжким дыханием с стреляющею болью по преимуществу в левом боку груди, кашлем, беспокойством, тоскою, обмороками и сухим треском маскирующим дыхание; при предпринятом мною деятельном медицинском пособии, как то: обильном кровопусканием, пьявками и врачебными внутренними и наружными средствами, скоротечная его болезнь была побеждена; но осталось биение сердца, сопровождаемое одышкою, особенно ожесточающееся при возмущении и движении; сверх сего вследствие отверделости печени, оставшейся после крымской лихорадки — аппетит его слабый, пищеварение неправильное с упорными запорами, сопровождаемыми приливами крови к голове и кружением в оной; при сырой же погоде появляются летучие ревматические боли в конечностях. Для поправления расстроенного здоровья необходимо продолжительное лечение при покойном образе жизни и употребление натуральных минеральных вод; почему он по настоящему болезненному состоянию не может продолжать службы. — В чем сим удостоверяю моим подписом с приложением печати. Город Тула. Октября 19 дня 1856 г.

Тульский губернский врач ведомства государственных имуществ коллежский советник и кавалер А. Троицкий».

Рукой Троицкого написана только подпись.

4 Число месяца вписано рукой Толстого.

5 Со слов: «прошение мною сочиненному» написано рукой Толстого.

Это второй рапорт Толстого об отставке от военной службы; первый не сохранился. Он был написан 30 сентября 1856 г., о чем отмечено в Дневнике 1 октября 1856 г. (т. 47, стр. 93). См. п. № 26.

18 октября в Дневнике отмечено: «Отставку воротили» (т. 47, стр. 95).

Получив отказ, Толстой на другой же день поехал в Тулу и отправил вторичный рапорт об отставке от военной службы с приложением медицинского свидетельства о болезни. В Дневнике 28 ноября Толстой отметил: «Отставка вышла» (т. 47, стр. 102). По формулярному списку отставка Толстому была дана 26 ноября 1856 г.

### * 276. Командиру ракетного заведения К. И. Константинову.

1856 г. Октября 19. Тула.


Реверс.

Я, нижеподписавшийся, даю сей реверс в том, что если по всеподданнейшей моей просьбе разрешите мне увольнение от службы по расстроенному здоровью, то о казенном пропитании просить нигде не буду. Жительство по отставке буду иметь в С. Петербурге. — Октября 19 дня 1856 года г. Тула.

Прикомандированный к С. Петербургскому ракетному заведению Поручик 12-й артиллерийской бригады Лев Николаев сын Толстой.


Печатается по подлиннику, хранящемуся в Военно-историческом архиве (в Москве).

Настоящий реверс был отправлен Толстым К. И. Константинову вместе с рапортом 19 октября (см. № 275), написан рукою переписчика и только со слова: «Прикомандированный» — рукой Толстого.

### 277. Начальнику С.-Петербургского ракетного заведения К. И. Константинову.

1856 г. Декабря 29. Петербург.


Его Превосходительству г. начальнику С.-Петербургского ракетного заведения, генерал майору и кавалеру Константинову.

Уволенного от службы

поручика графа Толстого.

Рапорт.

Имею честь довести, что свидетельство, присланное при подписании вашего превосходительства от 28 сего декабря за № 2569 для свободного жительства в России и заграницей, впредь до получения указа об отставке, мною 29 числа сего же декабря получено.

Поручик граф Толстой.

№ 59.

29 декабря 1856 г.


Печатается по тексту, опубликованному Н. С. в «Одесском листке» в номере от 30 марта 1913 г. Автограф Толстого, по словам газеты, был найден в начале 1913 г. в г. Николаеве при ликвидации ракетного завода и передан в городской музей. Настоящий рапорт Толстого написан из Петербурга на другой день после получения свидетельства об отставке от военной службы, а не в тот же день, как указано в тексте. В Дневнике Толстого 28 декабря 1856 г. отмечено: «Получил свидетельство» (т. 47, стр. 107).

## СПИСОК ПИСЕМ ТОЛСТОГО, НЕ ИМЕЮЩИХСЯ В РАСПОРЯЖЕНИИ РЕДАКЦИИ

### 1856

1. В. Е. Зябреву. Февраля 2. Петербург. Упоминается в Дневнике под 2 февраля (т. 47, стр. 65).

2. Л. В. Михальскому. Март 3. Петербург. Упоминается в неопубликованном письме Михальского к Толстому от 29 марта 1856 г.

3. В. Е. Зябреву. Марта 16. Петербург. Упоминается в письме Толстого к Т. А. Ергольской от 16 марта 1856 г., № 4.

4. М. Н. Лонгинову. Марта 19. Петербург. Письмо с вызовом на дуэль. См. Дневник от 21 марта (т. 47, стр. 68).

5. В Ракетное заведение рапорт об отпуске. Марта середина. Петербург. Упоминается в письме к Т. А. Ергольской от 10 мая, № 10.

6. Гр. Н. Н. Толстому. Январь — март 25. Упом. в п. к С. Н. Толстому от 25 марта. См. № 5.

7. В. Е. Зябреву. Апреля 12. Петербург. Упом. в п. к Т. А. Ергольской от 12 апреля. См. № 7.

8. В Ракетное заведение вторичный рапорт об отпуске с военной службы. Мая 9. Петербург. Упом. в письме к Т. А. Ергольской от 10 мая, № 10.

9. В. С. Перфильеву. Мая 13. Петербург. Упом. в Дн. под 14 мая (т. 47, стр. 71).

10. М. Ф. Каменской. Мая 26. Петербург. Упом. в Дн. под 27 мая (т. 47, стр. 76).

11. Гр. Н. Н. Толстому. Мая 29. Я. П. Упом. в Дн. под 29 мая (т. 47, стр. 77).

12. В. С. Перфильеву (Москва). Мая 29. Я. П. Упом. в Дн. под тем же числом.

13. И. С. Тургеневу. Мая 30. Покровское. Упом. в Дн. под тем же числом (т. 47, стр. 77).

14. Дуровой (?). Июня 10. Я. П. Неотправленное. Упом. в Дн. под 10 июня (т. 47, стр. 80).

15. И. С. Тургеневу. Июня 12—16. Я. П. Упом. в п. И. С. Тургенева от 18 июня 1856 р. из Покровского: «Я Ваше письмо получил только вчера, любезный Л[ев] Н[иколаевич]... Чрезвычайно заинтересовали Вы меня тем, что Вы мне говорите о записках Вашего брата». Записки Н. Н. Толстого («Охота на Кавказе») были получены Толстым 12 июня (отмечено в Дн., т. 47, стр. 81).

16. Н. С. Римскому-Корсакову. Июня первая половина. Я. П. Упом. в неопубликованном письме В. С. Перфильева к Толстому от 21 июня из Москвы.

17. Д. Я. Колбасину (Петербург). Июля 28. Я. П. Упом. в Дн. под 28 июля (т. 47, стр. 88).

18. Командиру Петербургского Ракетного заведения К. И. Константинову. Рапорт. Июля 28. Я. П. Упом. в Дн. под тем же числом.

19. Л. В. Михальскому. Июля 28. Я. П. Упом. в Дн. под тем же числом. Письмо это было, повидимому, ответом на письмо Михальского от 10 июня.

20. Н. А. Некрасову. Августа начало. Я. П. Упом. в п. Некрасова к Толстому от 3 сентября.

21. Д. Я. Колбасину. Августа 19. Я. П. Упом. в Дн. (т. 47, стр. 89).

22. И. И. Панаеву. Августа конец. Я. П. Упом. в п. Толстого от 6 октября. См. п. № 27.

23. Кн. С. С. Урусову. Август. Я. П. Упом. в ответном письме С. С. Урусова от 19 сентября.

24. И. С. Тургеневу. Августа вторая половина — сентября начало. Я. П. Упом. в ответном письме Тургенева от 13/25 сентября (ТТП, стр. 16—18). И. И. Панаев писал Толстому 25 сентября: «Письмо Ваше к Тургеневу послано ему» («Красная новь», 1928, 9, стр. 227). Повидимому, речь идет об этом письме Толстого.

25. Командиру Петербургского Ракетного заведения К. И. Константинову. Рапорт. Сентября 30. Я. П. Упом. в Дн. под 1 октября (т. 47, стр. 93).

26. Н. А. Некрасову. Сентябрь. Я. П. Упом. в п. Н. А. Некрасова от 31 марта — 1 апреля.

27. Ж. Вергани. Октября 2. Я. П. Упом. в Дн. под 2 октября (т. 47, стр. 93).

28. Н. А. Некрасову. Октября 6. Я. П. Упом. в Дн. под 6 октября: «Написал ответ Некрасову и Панаеву» (т. 47, стр. 94). Письмо Панаеву см. № 27; письмо Некрасова и ответное письмо Толстого не сохранились.

29. И. С. Тургеневу. Октября 15. Покровское. Упом. в Дн. под 15 октября (т. 47, стр. 95). Настоящее письмо, повидимому, является ответом на то письмо Тургенева, получение которого Толстой отметил в Дн. под 14 октября (т. 47, стр. 95).

30. Гр. М. Н. Толстой. Ноября 10. Спб. Упом. в Дн. под 10 ноября (т. 47, стр. 99).

31. К. И. Константинову. Ноября 10. Спб. Упом. в Дн. под 10 ноября (т. 47, стр. 99).

32. В. В. Арсеньевой. Ноября 11. Спб. Упом. в Дн. под 11 ноября (т. 47, стр. 99).

33. В. В. Арсеньевой. Ноября 20. Спб. Упом. в Дн. под 20 ноября (т. 47, стр. 101).

34. В. В. Арсеньевой. Ноября 22. Спб. Упом. в Дн. под 22 ноября (т. 47, стр. 101).

35. И. С. Тургеневу. Декабря 1. Спб. Упом. в п. Тургенева к Толстому от 8/20 декабря 1856 г.: «Милый Толстой, вчера мой добрый гений провел меня мимо почты, и я вздумал зайти, справиться, нет ли мне писем poste restante — хотя по моему расчету все мои друзья уже давно должны знать мой парижский адрес — и нашел ваше письмо, где вы мне говорите о моем «Фаусте» (ТТП, стр. 23—25). См. запись в Дн. под 1 декабря (т. 47, стр. 103).

36. Л. Д. Шевич. Декабря 2. Спб. Упом. в Дн. под 2 декабря (т. 47, стр. 103).

37. И. С. Тургеневу. Декабря первая половина. Спб. Упом. в п. Тургенева к Толстому от 16/28 декабря — 23 декабря/4 января: «Получил я, любезный Толстой, Ваше письмо, в котором Вы пеняете мне, что я Вам не отвечаю; но Вы уже с тех пор, вероятно, получили мои два письма — и убедились, что я у Вас не в долгу» (ТТП, стр. 27—29). На письмо Толстого от 1 декабря 1856 г. (неизвестное) Тургенев отвечал 8/20 декабря. Судя по содержанию письма Тургенева от 16—23 декабря (ст. ст.), Толстым было написано еще одно письмо Тургеневу в первых числах декабря, в котором он писал о Чернышевском.

38. И. С. Тургеневу. Декабря 21. Спб. Упом. в Дн. под 21 декабря (т. 47, стр. 106).

39. Гр. H. Н. Толстому. Декабря 21. Спб. Упом. в Дн. под 21 декабря: «Написал письма Тургеневу и по два слова Ник[оленьке], тет[еньке] и Маше» (т. 47, стр. 106).

40. Гр. М. Н. Толстой. Декабря 21. Спб. Упом. в Дн. под 21 декабря. См. предыдущий номер.

## ПРЕДИСЛОВИЕ К ШЕСТИДЕСЯТОМУ ТОМУ

Среди богатейшего эпистолярного наследия Л. Н. Толстого письма, собранные в шестидесятом томе, займут значительное место. Они охватывают семилетний период (1856—1862), один из важнейших в жизни великого писателя. Эти годы насыщены напряженными идейными и творческими исканиями Толстого, исход которых в значительной мере определил дальнейшую судьбу писателя.

Со страниц настоящего тома как бы возникает образ живого Толстого, ибо письма наряду с Дневником по самому своему жанру отличаются предельной безыскусственностью, они в наибольшей степени запечатлевают черты живой личности писателя. Толстой предстает здесь во всем богатстве своих общественных, литературных, семейно-дружеских отношений и связей. Письма родственникам и друзьям, литературным единомышленникам и министрам, писателям и политическим деятелям, посвященные актуальным общественным и литературным вопросам, содержащие ценные признания о своей творческой работе и жизни, впечатления от современности, сменяются одно другим, отражая многие грани богатой личности их автора.

Исследователь найдет в томе письма, имеющие исключительное значение для изучения литературно-эстетических взглядов писателя, его идейной эволюции, а также творческой истории «Люцерна», «Альберта», «Юности», рассказа «Три смерти», романов «Семейное счастье» и «Декабристы».

В томе впервые собрана воедино разбросанная по разным изданиям многообразная переписка Толстого с Н. А. Некрасовым, И. И. Панаевым, И. С. Тургеневым, А. И. Герценом, A. Н. Островским, Д. В. Григоровичем, В. П. Боткиным, Е. П. Ковалевским, А. А. Фетом, Б. Н. Чичериным, Д. А. Колбасиным и с другими лицами, ярко раскрывающая характер его отношений с современниками и круг его литературных и общественных интересов.

### 1

В конце 1855 г. Толстой приезжает из Севастополя в Петербург прославленным писателем и сразу же попадает в атмосферу предреформенного общественного оживления. Поражение царизма в Крымской войне развязало мощное крестьянское движение в стране. На очередь дня стал вопрос об освобождении крестьян. Бывшие защитники Севастополя не хотели оставаться на положении «крещеной собственности».

И не случайно именно в Севастополе у Толстого возникает мысль об освобождении крестьян. Помимо гуманных чувств, вызванных у него широким общением с крепостными крестьянами в солдатских шинелях и матросских бушлатах, решающее значение имели мотивы социального характера. Толстой проницательно судит о причинах поражения русской армии, видя главную из них в существовании крепостнического строя. Он весь охвачен предчувствием больших общественных перемен, ожидающих Россию. Поэтому вполне естественно в его Дневнике появляются записи о невозможности «жизни правильной помещика образованного нашего века с рабством».[1] Здесь одновременно выражены чувства большого гуманиста и социально мыслящего писателя.

30 марта 1856 г. Александр II, опасаясь нараставшего в народе возмущения против крепостничества, заявил московским дворянам о неизбежности освобождения крестьян. «Лучше отменить крепостное право сверху, — сказал он, — нежели дожидаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу».[2] Вскоре после этой речи «царя-освободителя» Министерство внутренних дел приступило к разработке частных проектов освобождения крестьян.

С этим совпала кипучая деятельность Толстого по подготовке своего проекта освобождения яснополянских крестьян.

22 апреля 1856 г. он записывает в Дневнике: «Ничего не пишу. Мое отношение к крепостным сильно тревожит меня». На следующий день новая запись: «Вечер у Кавелина... Вопрос о крепостных уясняется. Приехал от него веселый, надежный, счастливый. — Поеду в деревню с готовым писаным проектом». 24-го утром Толстой «набросал конспекты проектов», а вечером слушал проект Кавелина и назвал его «прелестным». 25-го днем он уже у Милютина, который объяснил ему «многое и дал проект о крепостном праве... Написал для себя проект проекта и докладной записки».[3]

«Докладная записка» — это черновое письмо, адресованное министру внутренних дел С. С. Ланскому, в котором Толстой излагал условия освобождения своих крестьян. Его беспокоило то обстоятельство, что имение было заложено в Опекунском совете, поэтому он спрашивал, можно ли ему заключить с крестьянами «контракт», согласно которому он освобождает крестьян и дворовых от всех повинностей помещику, отдает им в полное распоряжение общины по 41/2 десятины земли на тягло и обязует их платить в продолжение 30 лет по 5 рублей с десятины. Это письмо явилось итогом как самостоятельных раздумий Толстого над крестьянским вопросом, так и тех бесед, которые он вел с либеральными деятелями реформы.

Таким образом Толстой на первых порах стремится теоретически «уяснить» для себя вопрос об освобождении крестьян, определить юридически-правовые нормы, на основе которых можно отпустить на волю три сотни своих крепостных. И на этом этапе нужными и полезными для него оказываются деятели «крестьянской реформы» — либералы К. Д. Кавелин и Н. А. Милютин, выступающие в роли главных консультантов Толстого по крестьянскому вопросу. Кавелин еще в марте 1855 г. составил «Записку об освобождении крестьян в России», в которой предусматривалось освобождение крестьян с наделением землей. Эта «Записка» и явилась, видимо, основой для его беседы с Толстым.

16 мая Толстой получает отставку, а 17-го уезжает в Москву, где попадает в среду Аксаковых, Хомяковых, Киреевских. Отвергая в целом доктрину славянофилов, отмечая ее схоластичность и ограниченность, писатель склонен признать наличие в их учении «серьезных истин», таких, как «семейный быт; община».[4]

«Крестьянский вопрос» явился главной темой «спора Толстого с славянофилом К. Аксаковым и с западником С. Д. Горчаковым. Утверждение последнего, что «самый развратный класс крестьяне»,[5] вызвало горячий отпор писателя.

Таким образом в течение апреля и мая 1856 г. в Петербурге и Москве Толстой неотступно занят вопросом об освобождении крестьян. Он ознакомился со взглядами различных социальных групп на разрешение «крестьянского вопроса».

Немедленно по возвращении в имение Толстой занялся практическим разрешением вопроса об освобождении своих крестьян. Он был убежден, что облагодетельствует своих крестьян, но последние отнеслись к его «проекту» холодно и не дали никакого определенного ответа, а дальнейшие настойчивые попытки Толстого перевести их с барщины на оброк или добиться заключения с крестьянами «контракта» вызвали в их среде все более и более нараставшее чувство сопротивления и враждебности к барину. И он с раздражением заносит в Дневнике: «Не хотят свободу».[6] Крестьяне же, твердо убежденные, что «в коронацию все крепостные получат свободу» и, может быть, всю помещичью землю без всякого выкупа, видели в его предложениях «одно желание обмануть, обокрасть их».[7] Через каких-нибудь десять дней от веры Толстого в спасительные «проекты» не осталось и следа.

В непосредственном общении с крестьянами писатель остро почувствовал, что над дворянством нависла угроза новой пугачевщины. В этой атмосфере и возникло письмо к Д. Н. Блудову, в котором с исключительной яркостью были выражены политические взгляды Толстого-пятидесятника, его сословно-дворянские интересы. В нем вызывают протест крестьянские притязания на всю помещичью землю, выраженные в формуле: «Мы ваши, а земля наша», он готов согласиться лишь на частичную передачу земли крестьянам, да и то за выкуп. «Деспотизм помещиков породил уже деспотизм крестьян; когда мне говорили на сходке, чтобы отдать им всю землю, и я говорил, что тогда я останусь без рубашки, они посмеивались, и нельзя обвинять их, так должно было быть».

По мысли писателя, «историческая справедливость» требует сохранения собственности на землю за помещиками.

Естественно, что яснополянские мужики отвергли все его «предложения». Толстой растерян и напуган упорным сопротивлением мужиков, ему чудится уже «изменническая рука», которая может с минуты на минуту подложить «огонь бунта», и тогда все здание дворянско-сословной монархии будет охвачено пожаром восстания. Он винит во всем правительство, которое «обходит» этот первостепенной важности вопрос. Для спасения дворянства необходимо скорейшее освобождение крестьян. «Теперь не время думать о исторической справедливости и выгодах класса, нужно спасать всё здание от пожара, который с минуты на минуту обнимет его. Для меня ясно, что вопрос помещикам теперь уже поставлен так: жизнь или земля». По мнению писателя, необходимо возможно скорее «определить» собственность земли за помещиками и освободить крестьян без земли: «время не терпит». «Ежели в 6 месяцев крепостные не будут свободны — пожар».

«Истины» славянофилов, месяц назад казавшиеся Толстому «серьезными», теперь тускнеют в его представлении; он постигает, что славянофильские понятия «община», «мир» лишены какого-либо реального содержания, живой русский мужик далек от пряничного мужика славянофилов. «Уж поговорю я с Славянофилами, — сообщает он Некрасову 12 июня 1856 г., — о величии и святости сходки мира. Ерунда самая нелепая».

Но и советы «умных», либералов Кавелина и Милютина, нисколько не помогали разрешению вопроса. «Как я занялся делом в подробности и увидал его в приложении, — писал Толстой Ковалевскому 1 октября 1856 г., — мне совестно вспомнить, что за гиль я говорил и слушал в Москве и Петербурге от всех умных людей об эманципации... Вопрос стоит вовсе не так, как полагают умные: как решить лучше?.. а как решить скорее?»

Толстому в высшей степени было присуще понимание возможности народного восстания против крепостничества. Отсюда у него такой взволнованный и тревожный тон и в письмах и в разговорах при встрече с друзьями и знакомыми этой поры.

Мысль о восстании, видимо, беспокоила его постоянно. 8 января 1857 г. он делает характерную запись в Дневнике, направленную в адрес правительства: «Помянут мое слово, что через 2 года крестьяне поднимутся, ежели умно не освободят их до этого времени».[8] Эти предположения Толстого не являлись простым отражением боязни за судьбы дворянства — они свидетельствовали об огромной социальной чуткости писателя, потому что в стране действительно назревала революционная ситуация. Он видел, что жизненные интересы крестьян, их сокровенные чаяния, их самые глубокие и давние стремления к свободе органически сочетаются с желанием получить помещичью землю. В пятидесятые годы Толстой не разделял крестьянских интересов, напротив, он выступал с защитой дворянско-сословных интересов, и его оппозиционные «выпады» против правительства шли в этом же направлении.

31 августа 1858 г. Александр II, будучи в Москве, принял представителей московского дворянства и, напомнив им о своей речи, произнесенной более двух лет назад, выразил неудовольствие медленными действиями московского дворянства в деле подготовки освобождения крестьян.

Несколько месяцев спустя, а именно 12 декабря 1858 г., Толстой напишет «Записку о дворянском вопросе» и, никому не показывая ее, сожжет. По дошедшему до нас черновому наброску мы можем заключить о причинах, побудивших его уничтожить записку.

Записка была написана в резко полемическом тоне. Толстой защищал дворянство от обвинений царя. По его мнению, дело освобождения крестьян было подготовлено исторически только усилиями «образованного сословия». «Только одно дворянство со времени Екатерины готовило этот вопрос и в литературе, и в тайных и не тайных обществах, и словом и делом. Одно оно посылало в 25 и 48 годах, и во всё царствование Николая, за осуществление этой мысли своих мучеников в ссылки и на виселицы, и несмотря на всё противодействие правительства, поддержало эту мысль в обществе и дало ей созреть так, что нынешнее слабое правительство не нашло возможным более подавлять ее».[9]

В этой тираде следует выделить необычную для Толстого, но крайне примечательную апелляцию к дворянским революционерам, борцам с крепостничеством.

Вспоминая дворянских революционеров в момент интенсивной подготовки «реформы», писатель воздавал должное их заслугам в деле освобождения народа от крепостничества, но он ошибался, когда в полемическом плане, противопоставляя дворянство царю, писал, что «не он, а дворянство подняло, развило и выработало мысль освобождения», забывая при этом о народе, самом главном и последовательном борце против крепостничества. «Записка» оканчивалась знаменательными строками, написанными в крайне язвительном тоне: «Ежели бы к несчастью правительство довело нас до освобождения снизу, а не сверху, по остроумному выражению государя императора, то меньшее из зол было бы уничтожение правительства».[10] Однако резкость постановки вопроса скорее характеризовала крайнюю степень раздражения, но не определяла его политических убеждений; это и явилось, видимо, главной причиной уничтожения «нецензурной» записки. В письмах и дневниковых записях писателя этой поры, напротив, преобладали высказывания, свидетельствовавшие о том, что он являлся принципиальным противником насильственных методов разрешения социальных вопросов.

Мы задержались на характеристике отношения Толстого к «крестьянскому вопросу» потому, что общественно-политическая позиция писателя определяла его место и роль в литературно-политической борьбе эпохи, своеобразно окрашивала его литературно-эстетические высказывания, обусловливала проблематику художественного творчества и даже его читательские вкусы, симпатии и антипатии.

### 2

21 ноября 1855 г. Толстой, приехав в Петербург и остановившись у Тургенева, сразу же попал в среду писателей, объединенных вокруг одного из лучших журналов эпохи — «Современника». С Некрасовым он уже переписывался до встречи и знал высокое мнение поэта о своем таланте. Тургенев также писал Толстому и выражал желание познакомиться с ним. На следующий день Толстой на обеде у Некрасова знакомится с А. В. Дружининым, 2 декабря — с И. И. Панаевым, 15 декабря — с В. П. Боткиным, в конце декабря — с П. В. Анненковым.

Из всех писателей и критиков круга «Современника» особое значение для выяснения литературно-эстетических взглядов Толстого пятидесятых годов имеют его отношения с Дружининым, Боткиным, Анненковым, и главным образом с двумя первыми. В течение всего 1856 г. Толстой постоянно встречается с ними. В письме к В. П. Боткину 20 января 1857 г. он говорит, что есть у него свой «бесценный триумвират: Боткин, Анненков и Дружинин, где чувствуешь себя глупым от того, что слишком много понять и сказать хочется». Писатель Елисей Колбасин, сообщая в письме к Тургеневу, что «Дружинин теперь звезда первой величины», писал: «Толстой просто на него чуть не молится. Благоговение, которое он питает к Дружинину как критику, комично в высшей степени».[11] И действительно, Толстой не только читает и расхваливает статьи Дружинина, но, может быть бессознательно для себя, воспроизводит их фразеологию в своих письмах этой поры. Он направляет Дружинину рукопись новой повести «Юность» и решение вопроса о ее дальнейшей судьбе ставит в прямую зависимость от его критической оценки. Естественно, что такой пиэтет со стороны Толстого льстил Дружинину, и он продолжал с ним все больше и больше сближаться. «Чем больше узнаю я и его и его талант, — писал Дружинин Тургеневу, — тем более я к нему привязываюсь. Вот настоящая юная и сильная натура, русская, светлая, привлекательная и в капризах и в ребячествах».[12] В таком же тоне говорит и Боткин о своем отношении к Толстому. Он просит Некрасова: «Поклонись Толстому: я чувствую к нему какую-то нервическую, страстную склонность».[13]

Но что мог получить Толстой от общения с этими литераторами, которых он восторженно именует своим «бесценным триумвиратом»?

Литературно-эстетическая позиция этой группы дворянских либералов с особой яркостью раскрылась в ходе полемики о пушкинском и гоголевском направлениях в русской литературе, которая внесла резкое размежевание в лагерь «Современника», наметившееся, впрочем, раньше, в связи с появлением в печати в 1855 г. магистерской диссертации Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности». Диссертация Чернышевского явилась подлинным манифестом материалистической эстетики, она утверждала новые демократические принципы развития искусства, говорила об его огромной общественно-преобразующей роли в жизни.

Естественно поэтому, дворянское крыло «Современника» встретило диссертацию Чернышевского с нескрываемой враждебностью, а на ее автора был обрушен поток самой низменной ругани. Противники Чернышевского, однако, не ограничивались только шумным выявлением своих «чувств», они стремились оказать давление на Некрасова, с тем чтобы он согласился на замену Чернышевского Ап. Григорьевым, более близким им критиком. В. П. Боткин писал Некрасову: «Сегодня был у меня Аполлон Григорьев — он непрочь от участия в «Современнике», но с тем, чтобы Чернышевский уже не участвовал в нем... При твоем контроле Григорьев был бы кладом для журнала... Притом он во всем нам ближе Чернышевского».[14] Тем временем Дружинин взывал к Тургеневу, умоляя его занять более твердую позицию в отношении Чернышевского; он настаивал на том, чтобы Тургенев, Толстой и Боткин «стали господами в журнале, отодвинувши как можно подальше всю его редакцию».[15]

Однако все попытки Дружинина, Боткина, Тургенева вытеснить Чернышевского из «Современника» не имели успеха. Некрасов по своим политическим симпатиям шел в одном русле с революционными демократами, поэтому он в период наиболее острых нападок на Чернышевского передал ему редактирование «Современника».

Дружинин еще осенью 1855 г. перешел в «Библиотеку для чтения», намереваясь как редактор сколотить около этого журнала блок против «Современника». Тургенев связывал с этим большие надежды. «Я много жду от «Библиотеки для чтения» под его командой»,[16] — писал он Боткину. Но журнал с приходом Дружинина, глубоко чуждого демократическим идеалам современности, начал выходить с аполитичным лозунгом на обложке: «ohne hast, ohne rast» (без поспешности, без отдыха), и «Библиотека для чтения» вскоре стала сереньким, бесцветным изданием, что дало основание тому же Тургеневу назвать ее впоследствии «темной и глухой дырой».[17]

Все эти события литературной жизни были хорошо известны Толстому, и он относился к ним далеко не безучастно. В пору своих неудач с разрешением «крестьянского вопроса», 2 июля 1856 г., он написал злое письмо Некрасову, в котором выразил недовольство тем, что редактор «Современника» упустил из журнала Дружинина и высказал свое резкое нерасположение к Чернышевскому. «У нас не только в критике, но в литературе, даже просто в обществе, утвердилось мнение, что быть возмущенным, желчным, злым очень мило. А я нахожу, что очень скверно. Гоголя любят больше Пушкина. Критика Белинского верх совершенства, ваши стихи любимы из всех теперешних поэтов. А я нахожу, что скверно, потому, что человек желчный, злой, не в нормальном положении».

Некрасов, отвечая Толстому, справедливо писал о том, что «здоровые отношения могут быть к здоровой действительности», а русская действительность такова, что дает немало поводов для «искренней злости». Он убеждал Толстого не гасить эти чувства в себе, напротив, «когда мы начнем больше злиться, тогда будем лучше, т. е. больше будем любить — любить не себя, а свою родину», — в этом была заключена другая концепция, другое решение вопроса об отношении к действительности, характерное для революционной демократии. И если Толстой решал проблему в плане личного самоусовершенствования, развития добрых чувств, то Некрасов высказывал мысль о необходимости преобразования самой действительности.

В разгар борьбы либералов против революционно-демократической линии в развитии «Современника» Чернышевский выступил с циклом статей под общим названием «Очерки гоголевского периода русской литературы».[18] В этой работе он наносил новые сокрушительные удары по теории «чистого искусства» и идеалистической эстетике, высказывая мысль, что «исключительно идеей прекрасного» не создано ни одного значительного произведения. При рассмотрении литературно-критического наследия прошлого он главное внимание уделяет центральной фигуре сороковых годов — В. Г. Белинскому. Характеризуя этапы философской и эстетической эволюции великого критика, Чернышевский, как идейный наследник и продолжатель его дела, глубоко разрабатывает материалистические идеи Белинского последнего периода, когда его критика «все более и более проникалась живым интересом нашей жизни...»[19] По его мнению, только литература передовых демократических идей, связанная с жизнью народа, могла выполнить свою роль одной «из главных сил» в общественном развитии.

Е. Я. Колбасин сообщал Тургеневу, что «Очерки гоголевского периода русской литературы» произвели «остервенелое бешенство на Боткина и Анненкова».[20] И это естественно, ибо они фальсифицировали идейное наследие великого критика, стремились загримировать Белинского под дюжинного либерала, совершенно под стать себе, Чернышевский же раскрывал революционно-демократическое и социалистическое содержание учения Белинского — в этом и состоял пафос его «Очерков».

Наиболее фанатичный защитник «чистого искусства» А. В. Дружинин призывал писателей не помнить «зла в жизни» и прославлять «одно благо».[21] Таким образом, критик давал решение проблемы соотношения искусства и жизни, диаметрально противоположное тому, которое было развито Чернышевским в своих работах, не «приговор» о явлениях жизни, а восхваление ее, какова бы она ни была — вот задача искусства в его понимании. В статьях Дружинина звучал откровенный призыв к примирению с действительностью, к отказу от разработки в литературе социальных проблем, к безидейности искусства. В статье «Критика гоголевского периода русской литературы и наше к ней отношение»[22] Дружинин пытался полемизировать с «Очерками» Чернышевского. Однако его статья, содержавшая откровенно реакционные утверждения, не шла ни в какое сравнение со статьями Чернышевского и даже среди лиц, сочувствовавших ему, она получила самую резкую оценку. «...От нее веет холодом и тусклым беспристрастием, — писал Тургенев Колбасину, — этими искусно спеченными пирогами с «нетом» никого не накормишь».[23]

### 3

В литературной полемике пятидесятых годов, в спорах о пушкинском и гоголевском направлениях в русской литературе, в борьбе вокруг наследства Белинского Толстой выступает вместе с «триумвиратом» против Чернышевского. Оформлявшееся в эти годы этическое учение Толстого отдельными своими сторонами несомненно было близко эстетическим теориям «триумвирата». Толстой решает умышленно искать в жизни «всего хорошего, доброго» и отворачиваться от «дурного», он полагает, что «можно ужасно многое любить не только в России, но у Самоедов».[24] Эта проповедь всеобщей любви носила откровенно реакционный характер, означала отказ от борьбы с социальной несправедливостью. В связи с этим ему, естественно, не нравилось, что современные читатели «Гоголя любят больше Пушкина».

Следует сказать, что сам Толстой, чтобы лучше разобраться в происходящей литературно-политической борьбе, все лето 1856 г. перечитывает в новых изданиях Пушкина и Гоголя и поверяет своему Дневнику впечатления от прочитанного. 31 мая он записывает: «Прочел Дон Жуана Пушкина. Восхитительно. Правда и сила, мною никогда не предвиденная в Пушкине».[25] В майской записной книжке за этот же год мы найдем запись и о Гоголе, отразившую размышления Толстого о разных типах писателей, об условиях популярности автора, которая определялась, по его мнению, степенью «любовного» отношения писателя к своим героям. Теккерей и Гоголь не любят своих героев, оттого они «верны, злы, художественны, но не любезны».[26] В дальнейшем записи о чтении Пушкина и Гоголя, перемежающиеся заметками об «упорстве» мужиков, не желающих принимать его предложений, продолжаются, но они не меняют общей линии оценок Толстого, хотя и осложнены неприятием некоторых произведений Пушкина[27] и восторженным отзывом о Гоголе: «Читал Мертвые души с наслаждением»;[28] решающим остается любовь к Пушкину и нерасположение к «злому» Гоголю, характерное и для его литературных друзей.

Продолжавшееся сближение Толстого с «триумвиратом» очень тревожило Чернышевского и Некрасова. Чернышевский видел в Толстом большого художника и не без основания опасался, как бы «литературные гастрономы» не погубили его талант, поэтому он старался воздействовать на писателя, чтобы «получить над ним некоторую власть, а это было бы хорошо и для него и для «Современника».[29]

Некрасов в свою очередь убеждал Толстого не изменять обличительному направлению, идущему от Гоголя, разрабатывать демократическую тематику в своих произведениях. «В нашем отечестве, — писал он Толстому, — роль писателя — есть прежде всего роль учителя и по возможности заступника за безгласных и приниженных».[30]

Однако Толстой оставался маловосприимчивым к этим призывам. После отъезда Некрасова за границу и перехода редактирования журнала к Чернышевскому он записывает в Дневнике: «Редакция «Современника» противна».[31] «Очерки гоголевского периода русской литературы» он презрительно называет «тухлыми яйцами».[32] Е. Колбасин сообщает Тургеневу, что у Толстого «озлобление адское» против Чернышевского и «доверия ни на грош»[33] к нему как к редактору «Современника».

Некрасову это известно, и своими грустными раздумьями он делится с Тургеневым: «Что сказать о Толстом, право не знаю... Панаева он не любит... при нынешних обстоятельствах естественно литературное движение сгруппировалось около Дружинина — в этом и разгадка. А что до направления, то тут он мало понимает толку. Какого нового направления он хочет? Есть ли другое — живое и честное, кроме обличения и протеста?.. Больно видеть, что Толстой личное свое нерасположение к Чернышевскому, поддерживаемое Дружининым и Григоровичем, переносит на направление, которому сам доныне служил и которому служит всякий честный человек в России».[34]

Вероятно, под свежим впечатлением некрасовского письма Тургенев, и ранее относившийся отрицательно к сближению Толстого с Дружининым, в письме к Толстому выражает надежду на скорое разочарование его в этом воплощении «элегантной и джентльменской воздержанности».[35] Имея в виду враждебность Толстого к Белинскому, шедшую в значительной мере от Дружинина, Тургенев горячо и взволнованно защищает перед ним великого критика. Он резонно указывает на то, что Толстой не застал времени Белинского, не пережил того огромного благодетельного влияния, которое критик оказывал на всех своих современников, поэтому он и не может быть справедливым судьей «заслугам Белинского». Тургенев одобряет «Очерки» Чернышевского, значительная часть которых была посвящена Белинскому, он пишет прочувствованные строки о великом критике, «который и радовался, и страдал, и жил в силу своих убеждений».[36] Тургенев в данном случае помогал Чернышевскому и Некрасову в борьбе за Толстого.

Эту задачу Чернышевский отчасти преследовал и в своих литературных выступлениях. Информируя Некрасова о составе двенадцатого номера «Современника» за 1856 г., он писал: «В критике — конец моих «Очерков» и моя статейка о «Детстве», «Отрочестве» и «Военных рассказах» Толстого, написанная так, что, конечно, понравится ему, не слишком нарушая в то же время истину».[37] Эта статья не могла не понравиться Толстому: она была проникнута чувством уважения к таланту писателя и давала изумительно верную и тонкую оценку его особенностей. Возможно, что она и вызвала у Толстого известные чувства симпатии к Чернышевскому. 18 декабря 1856 г. он поехал к Панаеву, «там Чернышевский, мил». А 11 января 1857 г. новая запись в Дневнике: «Пришел Чернышевский, умен и горяч».[38] Однако на этом основании нельзя говорить о каком-то идейном сближении Толстого с Чернышевским, нет, он попрежнему смотрел на него как на представителя другого лагеря, да и в самих записях Толстого преобладают категории чисто эмоционального восприятия личности критика («мил», «горяч»). Сам Чернышевский в письме к А. Н. Пыпину из Вилюйска в ответ на предложение последнего написать воспоминания

о писателях круга «Современника», выделив из этой группы Тургенева, о Писемском, Островском и Толстом сказал: «Мы знали друг друга в лицо, бывали в одних комнатах — вот и все».[39]

Литературно-политическая борьба эпохи самым непосредственным образом воздействовала на Толстого, для которого вопросы искусства приобретают в 1856—1858 гг. исключительную злободневность. Он садится за чтение Белинского. 26 декабря 1856 г. Дружинин сообщал Тургеневу, что Толстой «для того, чтобы понять все наше литературное движение, собирается перечитать все статьи Белинского».[40]

Чтение Белинского оставило глубокий след в творческом сознании Толстого. Оно помогло ему лучше понять и современную литературную жизнь с ее страстной борьбой за утверждение демократических идеалов.

Однако из этого не следует делать далеко идущих выводов. Чтение Белинского несомненно вызвало надлом в отношениях Толстого со своими литературными друзьями, но не принесло ему освобождения из плена их эстетических теорий, которые довлели над его сознанием еще в течение более двух лет. Если Дружинин в его глазах потускнел, оставался Боткин, который не менее упорно проповедывал теорию «чистого искусства». В конце 1856 г. Панаев писал Тургеневу: «Толстой дошел до того, что уверяет, будто шапка, описанная художественно, лучше, чем статья Щедрина... в «Современнике». Если бы издавать журнал по вкусу Толстого, он превратился бы мгновенно в литературный труп».[41]

Глубина расхождений эстетических позиций Толстого и революционных демократов с особой наглядностью раскрывается на их полярном истолковании назначения литературы, искусства в жизни. Чернышевский требовал от литературы активной защиты интересов народных масс, разъясняя, что произведения искусства призваны не бесстрастно протоколировать явления жизни, а судить их, утверждать демократические идеалы. Некрасов в свою очередь видел в русском писателе убежденного поборника интересов народа, он отводил ему высокую и благородную роль «заступника за безгласных и приниженных».[42] Толстой же, как бы полемизируя с основополагающими тезами эстетической теории Чернышевского и Некрасова, записывал в своем Дневнике: «Евангельское слово: не суди глубоко верно в искусстве: рассказывай, изображай, но не суди»[43]. Это утверждение объективистского отношения к жизни, этот идеал писателя-летописца, который, «добру и злу внимая равнодушно», создает произведения, очень милые для чтения, было глубоко чуждо всей материалистической эстетике революционных демократов, проникнутой духом страстной заинтересованности в жизни, духом неукротимой борьбы за воплощение народных идеалов.

Разумеется, эти эстетические «откровения» Толстого доходили до Чернышевского и вызывали в нем бурный взрыв негодования против его «литературных аристархов», «пошлые понятия»[44] которых об искусстве он усвоил. Великий критик, однако, был уверен в том, что Толстой со временем более серьезно будет смотреть на жизнь, иначе будет относиться к задачам искусства, Узнав об отъезде Толстого за границу, Чернышевский в письме к Некрасову выражал надежду на то, что путешествие, может быть, «собьет» с него «ту умственную шелуху, вред, которой он, кажется, начал понимать».[45] Получив, видимо, ряд благоприятных сообщений от Некрасова, Чернышевский в письме к А. С. Зеленому, датированному 15 апреля 1857 г., то есть спустя три месяца после свидания с Толстым, вновь возвращается к вопросу о его убеждениях: «Толстой, который до сих пор по своим понятиям был очень диким человеком, начинает образовываться и вразумляться... и, быть может, сделается полезным деятелем».[46] Этот процесс «вразумления» Толстого, под которым Чернышевский, видимо, понимал нарастание у него глубоко отрицательных суждений о современной политической жизни и известное сочувствие идеям демократии, нашел свое выражение в письмах и Дневнике писателя этой поры, а также в его памфлете «Люцерн». Но вместе с тем поездка за границу усилила стремление Толстого, возникшее еще во время общения со своими «литературными аристархами» истолковать искусство как своеобразный «монастырь», где можно и нужно спрятаться от «грязного потока» политической жизни. Наблюдая в Париже смертную казнь на гильотине, которая потрясла до основания все его верования, он испытывает отвращение к лживой и ханжеской буржуазной демократии и решает, что в этих условиях политической жизни только «законы искусства» дают «счастье всегда».

Боткин спешит уверить Толстого в правоте такого взгляда. «Из... современного политического и религиозного хаоса» он также видит «одно только спасенье — в мире искусства». Сообщая о своем чтении «Одиссеи» Гомера, он пишет: «Усладительная детская сказка, от которой веет чем-то успокоительным, умиряющим, гармоническим. Есть со мной и Илиада, тоже благодатный бальзам от современности».[47]

По возвращении в Россию, наблюдая вновь «патриархальное варварство, воровство и беззаконие», Толстой только укрепляется в своем глубоко отрицательном отношении к политической жизни. Он очень остро чувствует царящую в мире социальную несправедливость, но не находит путей для установления социальной гармонии, для защиты прав поруганной человеческой личности, ему кажется, что можно устраниться от борьбы с социальным злом, уйти от живой жизни за высокие стены искусства: «Благо, что есть спасенье — мир моральный, мир искусств, поэзии и привязанностей. Здесь никто, ни становой, ни бурмистр мне не мешают...»[48] Он следует рекомендации Боткина и всю осень 1857 г. читает Гомера тоже как «бальзам от современности». Но это была очередная иллюзия. Спастись в искусстве от жизни было невозможно. Ровно через два месяца после этого письма к А. А. Толстой он пишет 18 октября 1857 г. ей же о происшедшей у него перемене «во взгляде на жизнь». Смысл этой перемены заключался в решительном осуждении Толстым эгоистической «теории» спокойной жизни. «Мне смешно вспомнить, как я думывал и как вы, кажется, думаете, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаянья, без путаницы жить себе потихоньку и делать, не торопясь, аккуратно всё только хорошее. Смешно! Нельзя, бабушка. Всё равно, как нельзя, не двигаясь, не делая моциона, быть здоровым. Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость». Это письмо является ярчайшим документом во всем эпистолярном наследии великого писателя; в цитированном отрывке из него с предельной остротой выражены черты подлинно ищущей личности, эти слова могут быть отнесены к таким героям романов и повестей Толстого, как Оленин, Пьер Безухов, князь Андрей, Нехлюдов.

Этические рассуждения Толстого в этом письме и близком к нему по теме письме к Боткину и Тургеневу (от 21 октября — 1 ноября 1857 г.) пронизывает плодотворная мысль о том, что в основе воспитания подлинно человеческого характера должна лежать борьба, труд; только победа над трудностями жизни приносит человеку настоящее удовлетворение, «одно законное счастье есть честный труд и преодоленное препятствие».

Вместе с проповедью этического идеала вечно ищущего человека Толстой обращается к осмыслению важнейших проблем искусства. У него возникает замысел повести о бескорыстном талантливом служителе искусства, в окончательном своем виде получившей название «Альберт».

В ноябрьских и декабрьских письмах за 1857 г. к Некрасову содержатся ценные сведения о работе Толстого над этой повестью. «Альберт» является своеобразным трактатом об искусстве на языке искусства. На эту сторону своей повести Толстой обращал внимание Некрасова: «Это не повесть описательная, а исключительная, которая по своему смыслу вся должна стоять на психологических и лирических местах и потому не может нравиться большинству, в этом нет сомнения». В повести говорится о силе «заразительности» искусства, о его неограниченной власти над душой человека. Всех присутствующих в вале игра скрипача ошеломила, перенесла в совершенно другой мир. Альберт — это падший талантливый музыкант, он внешне непривлекателен, пьяница, но когда он играет, он весь преображается, становится властелином, он безраздельно отдается наслаждению искусством и покоряет других своей вдохновенной игрой. В заключительной главе повести художник Петров излагает в своей речи мысли об искусстве, близкие Толстому и всему кругу его литературных друзей. Он говорит о музыканте как о великом человеке, исполнившем в своей жизни «всё то, что было вложено в пего богом». «Он счастлив, он добр. Он всех одинаково любит или презирает, что всё равно, а служит только тому, что вложено в него свыше. Он любит одно — красоту, единственно-несомненное благо в мире». В этом была заключена целая программа, которую пропагандировали в своих статьях Боткин и другие защитники теории «чистого искусства». Во второй редакции повести злободневный характер темы и близость ее к внутренним переживаниям Толстого были выражены еще резче. Герой повести Делесов, подобно Толстому, пытается спастись в искусстве от «всех жизненных противоречий».[49]

Воинствующая защита искусства от влияния «злобы дня» подкрепляется в повести трактовкой проблем художественного творчества в духе идеалистической эстетики. Поэты, артисты далеки от вседневной суетной жизни, во всех своих замыслах и решениях они подчинены единственной инстанции — богу, он вложил в них «искру» творческого огня, поэтому они могут творить только в минуты «озарений» и, разумеется, «бессознательно». Все эти мысли Толстого находят опору в статьях Боткина. Последний в программной статье о стихотворениях А. Фета,[50] с которой Толстой познакомился еще в рукописи и назвал ее «поэтическим катехизисом поэзии», значительное внимание уделяет как раз вопросу о природе художественного творчества.

В соответствии с теорией «чистого искусства» процесс художественного творчества рисуется Боткиным как «невольный акт», как «невольное излияние души», как «бессознательное откровение». «Истинный поэт» свободен от всяких поучительных, общественных целей и задач и в своем творчестве «полон безотчетного стремления высказывать внутреннюю жизнь души своей». Жизнь души такого «избранника» определяется свыше, поэт выступает «как орудие таинственной, высшей силы», в той или другой форме воспроизводя «ее внушения».[51]

Разделяя эстетические теории своих «литературных аристархов», Толстой естественно очень раздраженно оценивает состояние современной русской литературы; его давнее нерасположение к сатире находит свое выражение в резкой неприязни к Щедрину, который был в эти годы самым популярным писателем. Толстой признается, что продолжает сохранять верность знамени «триумвирата». «Дружинин непоколебим. Про себя могу сказать, что я тоже не изменил своего взгляда, но у меня в том меньше заслуги».

Однако как писатель он ощущает себя выбитым из седла, новое направление литературы поддерживается другими людьми, а он и его «старые знакомые» оказались в стороне от столбовой дороги развития русской литературы. Толстого утешает только то, что у него есть другая опора в жизни, кроме литературы, более прочная — Ясная Поляна, есть другие занятия, кроме писания — ведение хозяйства. Он решительно восстает против профессионализации писателя. «Слава богу, я не послушал Тургенева, который доказывал мне, что литератор должен быть только литератор, — писал он Боткину 1 ноября 1857 г. — Эта было не в моей натуре. Нельзя из литературы сделать костыль, хлыстик, пожалуй, как говорил В. Скотт. Каково было бы мое положение, когда бы, как теперь, подшибли этот костыль. Наша литература, т. е. поэзия, есть, если не противузаконное, то ненормальное явление (мы, помнится, спорили с вами об этом) и поэтому построить на нем всю жизнь — противузаконно».

Тем не менее Толстой еще не отказывается от литературы. Резко осуждая «небывалый кавардак», который был поднят в русском обществе «вопросом эмансипации», вызвавшим крайнее возбуждение политических страстей, он с грустью вынужден заметить: «Изящной литературе положительно нет места теперь для публики». Он не на шутку встревожен судьбами искусства, опасаясь того, что «политический грязный поток» может «загадить» его. Поэтому Толстой спешит убедить Боткина в необходимости организовать с привлечением Тургенева и Фета издание чисто художественного журнала, призванного спасти гибнущее искусство. По замыслу Толстого, журнал должен стоять выше всех направлений, не вмешиваться в полемику совершенно, не считаться с запросами публики. «Цель журнала одна: художественное наслаждение, плакать и смеяться. Журнал ничего не доказывает, ничего не знает. Одно его мерило — образованный вкус».

У Тургенева идея издания журнала, посвященного «исключительно художеству», встретила сдержанный прием: он в это время думал «об основании журнала, исключительно посвященного разработке крестьянского вопроса».[52] Боткин, мало веря в успех журнала, отнесся отрицательно к затее Толстого. Дружинин же, сообщая Толстому о согласии Анненкова, Майкова и других принять участие в новом журнале, тут же писал, что большинство из них «клонит к аренде» «Библиотеки для чтения», что совершенно не устраивало Толстого; он думал, что новый журнал должен быть действительно новым, «без составившегося о нем мнения».[53] Журнал так и не состоялся.

Мысль об издании чисто художественного журнала была последней неудавшейся попыткой соединения всей «изящной словесности» «на одном пункте»,[54] и в то же время для Толстого в личном плане это был последний акт его дружбы с «триумвиратом».

Идея морально-этического истолкования искусства, возникшая у Толстого еще в самом начале его творческого пути, известное нерасположение к сатире («сатира не в моем духе», — записывал он в Дневнике) способствовали сближению писателя с эстетическими позициями «триумвирата», которые резко противостояли обличительному направлению в русской литературе и его главному представителю — Щедрину. Значение художника, равносильное жрецу или прорицателю, «избраннику» бога, как проповедывали Дружинин и особенно Боткин в своих статьях, также не могло не импонировать честолюбивым чаяниям Толстого.

Но для его литературных друзей было характерно отстранение от политической жизни, глубокая враждебность демократическим идеям, отрыв от народа, это были гурманы и эстеты, жившие в мире чисто литературных интересов. Толстой также пытается уйти от решения политических вопросов, он прямо и открыто декларирует: «Я не политический человек».[55] «Политические законы» для него «ужасная ложь», «я не вижу в них ни лучшего, ни худшего». Все это являлось проявлением не силы, а слабости писателя, доказывало его полную беспомощность в решении мучивших его политических вопросов современности. Однако, несмотря на то, что отдельные высказывания писателя этой поры перекликались со статьями Дружинина и Боткина, Толстой был по своим интересам неизмеримо шире всех их вместе взятых. «Литературные друзья» не могли дать ответы на социальные вопросы, волновавшие писателя, не в состоянии они были облегчить и морально-этические искания Толстого, поэтому, естественно, их дороги впоследствии резко разошлись.

### 4

Разрыв с демократическим крылом «Современника», увлечение, хотя и кратковременное, идеями «искусства для искусства» не могли не сказаться и сказались крайне отрицательно на творчестве Толстого. Произведения, написанные им в 1857—1859 гг., отличаются значительным обеднением тематики. От больших, общенациональных тем, поднятых в «Севастопольских рассказах», «Двух гусарах», в «Утре помещика», Толстой обратился к разработке второстепенных проблем, которые имели значение разве для узкого круга литературных интеллигентов.

В свое время «Севастопольские рассказы» явились выходом писателя из мира субъективных переживаний («Детство» и в значительной мере последующие части автобиографической трилогии) к широким, общенациональным проблемам; тогда Толстой осмысливал переживания своих героев в аспекте больших исторических задач, стоявших перед страной; в его творчество ворвалась широкая демократическая струя, шедшая от народа и определившая трактовку этических проблем этих рассказов. Произведения же, написанные в период увлечения идеями «чистого искусства», начиная с «Юности» и кончая «Семейным счастьем», каждое по-своему, являлись признаком несомненного снижения творчества Толстого. Этим в значительной мере и объяснялся полный неуспех его «милых» повестей. Реакционные идеи «чистого искусства» не могли оплодотворить творческую мысль Толстого, как и любого другого подлинного художника.

Некрасов со своим тонким критическим чутьем сразу же почувствовал новые тенденции в творчестве Толстого, чуждые принципам «натуральной школы». Делясь с Тургеневым своими огорчениями, вызванными резкими выпадами Толстого против Чернышевского и «обличительного направления», Некрасов отмечал вместе с тем, что Толстой ведь «сам доныне служил»[56] этому направлению. Это очень важно: в литературно-эстетической позиции Толстого произошли настолько значительные перемены, что Некрасов вынужден констатировать его отход от нового направления в литературе.

Письмо было написано 30 декабря 1856 г. В это время «Современник» вел Чернышевский. Еще в ноябрьских и декабрьских письмах к Некрасову он сообщал, что ожидает новую повесть Толстого для январской книжки журнала. 5 декабря 1856 г. он радостно писал Некрасову: «Первая книжка на следующий год будет, вероятно, очень хороша. В ней будет «Юность» Толстого, — вся, если Островский не пришлет своей повести, или половина, если получим во-время повесть Островского».[57] Островский не прислал своей повести, и «Юность» Толстого полностью появилась в январской книжке «Современника» за 1857 г.

Этому предшествовало следующее.

Закончив 24 сентября 1856 г. работу над повестью, Толстой находился в сильном сомнении: давать ей ход или не давать. Повесть ему не нравилась, «особенно по небрежности языка, растянутости», и он направил ее «своему» критику Дружинину. Последний прочитал повесть за несколько дней и уже 6 октября написал Толстому письмо, в котором содержалось немало критических замечаний, но общая оценка «Юности» была восторженной. Тем не менее даже Дружинин отмечал ограниченность той читательской аудитории, которую найдет новая повесть Толстого; по его мнению, «Юность» написана не «для массы читателей». «По замыслу и по сущности труда — ваша «Юность» будет гастрономическим куском лишь для людей мыслящих и чующих поэзию».[58] Это примечательные слова.

В ответном письме от 19 октября Толстой благодарит Дружинина за «славное, искреннее и дружеское письмо и слишком лестный суд» и обещает непременно, в соответствии с его указаниями, «исправить всё, что можно». Через неделю Толстой писал Панаеву, что он доволен его распоряжением поместить «Юность» в январской книжке: «Она одобрена моим критиком, чему я очень счастлив, и стало быть на нее Вы можете [рассчитывать] наивернейше».

Естественно, что повесть была с радостью встречена и В. Боткиным. 19 декабря Толстой записал в Дневнике: «У Панаева обедал, Боткин в восхищении от Юности».

Новая повесть Толстого как заключительная часть трилогии непосредственно примыкала к ранее вышедшему «Отрочеству», но в ней были и существенно новые идейные мотивы. Здесь впервые теория нравственного самоусовершенствования получила свое наиболее полное выражение. Она возникла как непосредственный отклик на современность и заключала в себе специфически толстовское решение проблемы личности и общества, выражала «новый взгляд на жизнь, ее цель и отношения». Здесь как в зерне таилось все этическое учение Толстого, разработанное им во всех своих деталях в восьмидесятые годы.

Герой «Юности», Иртеньев, ревностно исповедует религию «комильфотности». Он делит всех людей на «порядочных», к которым относились только аристократы, и «непорядочных», во втором разряде выделяя особо простой народ, не заслуживающий ничего кроме «презрения». Героя охватывали «ненависть и презрение к девяти десятым рода человеческого».[59]

Признания героя повести о пережитых им чувствах глубокого презрения к простому народу могли быть истолкованы в условиях второй половины пятидесятых годов как аристократическая реакция на демократическое движение в стране. Так именно и было это понято Чернышевским, который после ознакомления с «Юностью» высказал свое глубоко отрицательное суждение о ней в письме к Тургеневу. Это письмо имеет огромное значение для понимания причин падения репутации Толстого в демократических кругах «Современника», а также для объяснения последующих творческих неудач писателя, первооснову которых критик видел в пагубном влиянии реакционных идей «чистого искусства» на его творчество.

Чернышевский писал:

«Мне досадно, что Вы по своей доброте не обрываете уши всем этим господам нувеллистам и всем этим господам ценителям изящного, которые сбивают с толку людей подобных Толстому — прочитайте его «Юность». — Вы увидите, какой это вздор, какая это размазня (кроме трех-четырех глав) — вот и плоды аристарховых советов — аристархи в восторге от этого пустословия, в котором 9/10 — пошлость и скука, бессмыслие, хвастовство бестолкового павлина своим хвостом, — не прикрывающим его пошлой задницы, — именно потому и не прикрывающим, что павлин слишком кичливо распустил его. Жаль, а ведь есть некоторый талант у человека, но гибнет оттого, что усвоил себе пошлые понятия, которыми литературный кружок руководствуется при суждениях своих»[60].

Здесь все высказано с удивительной силой критической проницательности. «Ценители изящного», «аристархи» — это Дружинин, Боткин, Анненков, которые своими «пошлыми» суждениями об искусстве губили талант Толстого.

В последних главах «Юности» Толстой рисует общение Иртеньева с демократической, не «комильфотной» частью студенчества. Новые товарищи заронили в его сознание семена сомнения в истинности своих убеждений. Толстой объективно осуждал теорию «комильфотности», теорию дворянско-сословной, аристократической исключительности. Здесь уже содержались зерна последующей демократизации его творчества. Эти главы и были в числе тех трех-четырех, которые понравились Чернышевскому. В «Заметках о журналах» он писал: «В последних главах «Юности», которая напечатана в этой книжке «Современника», читатели, конечно, заметили, как с расширением сферы рассказа расширяется и взгляд автора. С новыми лицами вносятся и новые симпатии в его поэзию, — это видит каждый, припоминая сцены университетской жизни Иртеньева».[61]

Однако конец «Юности», отражая возможность появления новых тенденций в творчестве Толстого, естественно, не определял идейного лица повести. Последующие произведения подтвердили проницательность критических суждений Чернышевского. Действительно, продолжавшееся общение Толстого с «триумвиратом» приводило его все к новым и новым творческим срывам и неудачам.

Известным исключением из этого был «Люцерн», написанный на основе заграничных впечатлений Толстого и в этом смысле явившийся своеобразным творческим отчетом писателя о своей поездке. По значительности своей темы он стоит в ряду лучших произведений Толстого, это итог его раздумий над политическими проблемами, которые выдвинула перед ним европейская жизнь. В письмах к В. П. Боткину от 8, 9 и 21 июля 1857 г. писатель рассказал о возникновении замысла «Люцерна» и о работе над этим рассказом; письмо от 8 июля включает в себя и черновую редакцию «Люцерна».

Первые недели пребывания Толстого за границей проходят в наслаждении «социальной свободой», о которой он в России «не имел даже понятия»; за внешне демократическими формами политической жизни он не увидел еще всех кричащих противоречий буржуазного общества. Сильнейший удар по его благодушию был нанесен сценой гильотинирования. Весь демократический маскарад вдруг сразу исчез, и перед ним предстала во всей своей отвратительной наготе буржуазная действительность. За этим последовали другие «обстоятельства», которые окончательно разоблачили перед Толстым лживость буржуазной демократии и антинародную сущность буржуазной культуры. Факт с бродячим певцом, развлекавшим праздную публику и не получившим за это ни копейки, потряс Толстого, и он немедленно решил осмыслить свои наблюдения над жизнью буржуазной Европы. Так возник рассказ «Люцерн».

В «Люцерне» Толстой разоблачает ханжескую буржуазную демократию, все эти пресловутые буржуазные «свободы», которые существуют только для тех, кто богат, кто имеет деньги. В самой демократической стране Европы — Швейцарии — республиканские законы обращены против бедных. У писателя в связи с этим срываются гневные слова: «Паршивая ваша республика!.. Вот оно равенство».[62] Толстой защищает в бродячем певце человека, а бессердечные и чопорные английские буржуа не хотят признавать в нем человека. Капитализм душевно опустошает людей, калечит их, буржуазная толпа жестока и бессердечна.

Что же надо делать? Как бороться с существующим буржуазным порядком, искажающим природу человека? И кто должен руководить человеком в его стремлениях к добру? Толстой дает такой ответ на все эти вопросы, из которого впоследствии разовьется целое религиозно-этическое учение: «Один, только один есть у нас непогрешимый руководитель, всемирный дух, проникающий нас всех вместе и каждого, как отдельную единицу, влагающий в каждого стремление к тому, что должно». Человек обязан слушать голос совести и жить в соответствии с его велениями. Так уже здесь Толстой вслед за «Юностью» продолжает закладывать основы своей теории нравственного самоусовершенствования как панацеи от всех социальных зол. Так уже здесь обнаруживаются кричащие противоречия учения Толстого. С одной стороны, гневные обличения буржуазной цивилизации, калечащей человека, с другой стороны, усладительные рулады о всеобщем примирении и всеобщей любви, апелляции к «всемирному духу», заключавшие в себе глубоко реакционный смысл.

Однако Толстой не нашел достаточно выразительных художественных средств для воплощения темы критики капитализма в пятидесятые годы. Его «Люцерн» по своей художественной форме, по своему жанру своеобразно сочетает протокольную точность дневниковой записи и публицистическую обнаженность памфлета, — вот почему он, видимо, не произвел того впечатления на читателя, которого ожидал Толстой. Тургенев назвал «Люцерн» «морально-политической проповедью».[63] Да и сам Толстой, получив сентябрьскую книжку «Современника», пережил полное разочарование в своей «статье», как он называл «Люцерн». 11 октября 1857 г. он писал Некрасову: «Я совершенно надул себя ею да и вас кажется». Спустя некоторое время он записывает в Дневнике: «Репутация моя пала, или чуть скрыпит, и я внутренне сильно огорчился; но теперь я спокойнее, я знаю, что у меня есть что сказать, и силы сказать сильно; а там, что хочет, говори публика. Но надо работать, добросовестно положить свои силы, тогда пусть плюет на алтарь».[64]

Однако надежды Толстого «реабилитировать» себя, восстановить свое пошатнувшееся имя новыми произведениями, не оправдались. Появившийся в августовской книжке «Современника» за 1858 г. «Альберт» был встречен писателями и критикой холодно, последняя не посвятила ему ни одной сколько-нибудь значительной статьи. Причину этого хорошо раскрыл Некрасов в письме к Толстому от 16 августа 1857 г., когда мотивировал свой отказ поместить «Альберта» в «Современнике». В повести, по его мнению, описывается не жизнь, а ее исключения, не то, что имеет широкое значение, а то, что возбуждает интерес лишь у узкого круга «любителей изящного». «Эх! пишите повести попроще, — советовал Некрасов, обращая его внимание на необходимость демократизации тематики, — я вспомнил начало вашего казачьего романа (так называлась первоначально повесть «Казаки». — С. Б.), вспомнил двух гусаров — и подивился, чего вы еще ищете — у вас под рукою и в вашей власти ваш настоящий род, род, который никогда не прискучит, потому что передает жизнь, а не ее исключения...»[65] И сам Толстой понимал, что его повесть — «несчастный всеми забракованный музыкант» — «не может нравиться большинству». Здесь, быть может, сильнее всего сказался отход Толстого от общественно-значительных тем в своем творчестве.

Наиболее острый в социальном отношении рассказ этой поры «Три смерти»[66] также уводил читателя от больших социальных проблем современности в область религиозно-этических размышлений о смерти. Правда, в рассказе показано, что мужик Федор умирает значительно проще, чем кривляющаяся барыня, которая судорожно цепляется за жизнь, но еще проще и естественнее умирает дерево. Проблема смерти и бессмертия глубоко волновала Толстого, и это нашло свое отражение в рассказе. Но русского мужика волновали не религиозно-этические вопросы, не ритуал умирания, а глубочайшие и наиболее существенные вопросы жизни, и главнейший из них — вопрос о раскрепощении, о получении личной свободы и земли. Эти переживания мужика были отражены в Дневнике и переписке Толстого, но не стали темой его художественных произведений. Он не мог изобразить мужика «во весь рост» потому, что не знал еще с достаточной глубиной «нравственной жизни» народа, был оторван от него.

Роман «Семейное счастье», появившийся уже после окончательного разрыва Толстого с «Современником» на страницах «Русского вестника»,[67] тоже не отличался сколько-нибудь значительной тематикой.

Письма Толстого к В. В. Арсеньевой, помещенные в настоящем томе, с достаточной полнотой раскрывают автобиографическую основу этого романа. На склоне лет Толстой, в письме к П. И. Бирюкову от 27 ноября 1903 г., вспоминая о своих увлечениях в молодости, писал: «Потом главное, наиболее серьезное — это была Арсеньева Валерия. Она теперь жива, за Волковым была, живет в Париже. Я был почти женихом («Семейное счастье»), и есть целые пачки моих писем к ней».[68] Таким образом, основная тема романа была глубоко личной. Толстой собирался жениться, и поэтому его волновали вопросы будущих отношений с женой.

Если можно говорить о социальной теме в этом произведении, то это тема утверждения патриархальной усадебно-помещичьей жизни, которая противопоставлена свету, «праздности, роскоши глупого общества».[69] В романе высказывается мысль о пагубном влиянии светской жизни на «семейное счастье». Герой и героиня вели тихую и мирную жизнь, которая приносила им свои маленькие радости, и ничто не омрачало ее. Но стоило им прожить несколько месяцев в Петербурге, как все неузнаваемо переменилось. Уже не было прежней задушевности в отношениях между ними, напротив, появились холодность, отчужденность. Светская жизнь, таким образом, лишает человека чистоты и искренности переживаний и воспитывает в нем притворство, лживость, холодную, расчетливую любезность. Она разрушает «семейное счастье». Чистый эмоциональный мир героини после нескольких месяцев светской жизни оказывается загрязненным.

Существенный недостаток романа — в полном отсутствии социальной, общественной мотивировки душевной жизни героев, в нем нет воздуха эпохи. Героиня, ведя от своего имени повествование, главное — если не исключительное — внимание сосредоточивает на анализе своих собственных чувств и переживаний, на истории своей души, и в замкнутый мирок ее интимных волнений, естественно, почти не попадают социальные отражения эпохи. В художественном отношении роман явился свидетельством утраты Толстым своего собственного творческого лица — это был крайний результат пагубного влияния «литературных друзей».

Несмотря на серьезные недостатки, роман получил полное одобрение Боткина, настоявшего на том, чтобы Толстой его напечатал. И только в корректурах автор «увидал», «какое постыдное», «мерзкое сочинение» его роман, «во всем слова живого — нет. И безобразие языка, — вытекающее из безобразия мысли, невообразимое». Он укоризненно писал Боткину: «Вы меня подкузьмили, чтобы отдать это, будьте же за то и вы поверенным моего стыда и раскаянья! Я теперь похоронен и как писатель и как человек».

Боткин, разумеется, бросился утешать Толстого; во второй части его романа он нашел «большой внутренний драматический интерес», «превосходный психологический этюд», «глубоко схваченные изображения природы», однако, эти утешения слабо действовали на писателя. Толстой из своей последней творческой неудачи сделал далеко идущие выводы. Одновременно с письмом к Боткину 3 мая 1859 г. он писал А. А. Толстой: «Еще горе у меня. Моя «Анна», как я приехал в деревню, и перечел ее, оказалась такая постыдная гадость, что я не могу опомниться от сраму и, кажется, больше никогда писать не буду». 11 мая в ответном письме Боткину он признавался: «Поверите ли, как вспомню только содержание моей повести или читая найду что-нибудь напоминающее, краснею и вскрикиваю». Неудача с «Семейным счастьем» оставила глубокий след в сознании Толстого. Прошло лето 1859 г., наступила осень — время наибольшего подъема творческой энергии, но «конфуз» с романом не забыт, больше того, созрело решение окончательно оставить литературу. В начале октября Толстой пишет Фету: «...я вас люблю, дяденька, руку на сердце. А повести писать все-таки не стану. Стыдно, когда подумаешь: люди плачут, умирают, женятся, а я буду повести писать, «как она его полюбила».

Одновременно с этим (9 октября) на уговоры Дружинина дать ему для журнала новую повесть Толстой отвечал: «Теперь... как писатель я уже ни на что не годен. Я не пишу и не писал со времени Семейного Счастья и, кажется, не буду писать. Льщу себя, по крайней мере, этой надеждой. Почему так? Длинно и трудно рассказать. Главное же — жизнь коротка, и тратить ее в взрослых летах на писанье таких повестей, какие я писал — совестно. Можно и должно и хочется заниматься делом. Добро бы было содержание такое, которое томило бы, просилось наружу, давало бы дерзость, гордость и силу — тогда бы так. А писать повести очень милые и приятные для чтения в 31 год, ей-богу руки не поднимаются».

Это письмо очень важно для понимания идейных истоков духовного кризиса Толстого. Общение с «бесценным триумвиратом» привело его к полному творческому опустошению.

В исходе этого периода Толстой дошел до писания «милых» повестей для узкого круга любителей изящного, которые стали вызывать в нем глубокое раскаяние, у него даже проскальзывает мысль об отречении от всего написанного в эти годы.

Толстой понимает ложь теории «чистого искусства» и под натиском «обличительного направления» приходит к отказу от литературы, к поискам более существенных опор в жизни. Характерно, что несостоятельность теории «чистого искусства» он на первых порах воспринимает как кризис литературы вообще и на этой основе принимает решение о невозможности для себя продолжать художественное творчество.

Отказ от литературы был для Толстого тяжелым актом. Он пытался заполнить образовавшуюся душевную пустоту «то охотой, то светом, то даже наукой». Но тем не менее в нем происходил сложный процесс идейного самоопределения. Толстой мучительно освобождался от груза обветшалых эстетических теорий своих бывших «литературных друзей» и вырабатывал новые нормы отношения к литературе. Уже через несколько месяцев в его высказываниях о литературе появляются принципиально новые идейные моменты, он решительно осуждает литературу с морально-этических позиций и находит, что «писание повестей, приятных для чтения... дурно и неблагопристойно», а «самообольщение» так называемых художников есть «мерзейшая подлость и ложь». «Всю жизнь ничего не делать и эксплуатировать труд и лучшие блага чужие, за то, чтобы потом воспроизвести их — скверно, ничтожно, может быть, есть уродство и пакость, которой я слишком много видел вокруг себя мерзких примеров, чтобы не ужаснуться...»[70] Спустя полгода в письме к Фету он вновь повторит: «Искусство есть ложь, а я не могу любить прекрасную ложь»[71].

Так Толстой приходит к пониманию бесплодности идей «чистого искусства» и к окончательному разрыву со своими «литературными друзьями». Он обращает свои взоры к народу и в широком общении с ним черпает новые силы для возврата к подлинно эпическому творчеству.

### 5

Публикуемый том писем содержит неоценимый материал для изучения читательских вкусов Толстого. Наряду с кратко выраженными суждениями о только что прочитанных новых произведениях в письмах нередко можно найти развернутую оценку таланта писателя, характеристику его сильных и слабых сторон. Читательские интересы Толстого необычайно широки, от Фета до Некрасова все попадает в поле его зрения и сопровождается высказываниями, порой вносящими серьезные поправки в его отвлеченные литературно-эстетические суждения.

В письме к В. В. Арсеньевой от 7 декабря 1856 г. Толстой рекомендует ее вниманию «Обыкновенную историю» Гончарова: «прочтите эту прелесть». Он отмечает огромное познавательное значение этого произведения: «Вот где учишься жить. Видишь взгляды на жизнь, на любовь, с которыми можешь ни с одним не согласиться, но зато свой собственный становится умнее и яснее».

Толстого радуют успехи Островского-драматурга. «Доходное место», по его мнению, — «чудо». «Островский не шутя гениальный драматический писатель», — пишет он Боткину из Москвы 29 января 1857 г. В тот же день он признается А. Н. Островскому: «...я никогда не перестану любить тебя и как автора и как человека». Он восхищается лирическими стихотворениями Фета, удивляясь, «откуда у этого добродушного толстого офицера берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов»,[72] и находит сильные и хорошие слова для оценки некрасовской «Тишины»: «Это самородок и чудесный самородок».[73] Он верно судит о тургеневской «Асе»: «Самая слабая вещь из всего, что он написал»,[74] и в восторге от «Обломова»: «Обломов — капитальнейшая вещь, какой давно, давно не было».[75] В романе Тургенева «Отцы и дети» он не находит «ни одной страницы, которая брала бы за душу».

Но нужно заметить, что в этих оценках не все было справедливым: Толстой переоценил Фета и слишком сурово отнесся к Тургеневу, потому что проблематика его романов была далека от идейных запросов писателя.

При этом, разумеется, следует помнить, что читатель и писатель были в Толстом едины. В этой связи не лишено интереса признание Толстого в письме к Дружинину от 16 апреля 1859 г.; после восторженных слов о романе Гончарова «Обломов» он писал: «Я же с тех пор, как стал литератором, не могу не искать недостатков во всех больших и сильных вещах и об Обломове многое желаю поговорить».

Изучение огромного материала, заключенного в дневниках и письмах Толстого, позволит воссоздать формирование литературно-эстетических и критических взглядов Толстого во всей их сложной противоречивости.

Заключительная часть настоящего тома содержит письма, характеризующие педагогическую деятельность Толстого в начале шестидесятых годов.

Толстой стремится распространить опыт Яснополянской школы возможно шире. С этой целью, по его мысли, необходимо создать «общество народного образования», которое обязано будет открывать новые народные школы, издавать свой журнал и осуществлять другие просветительные мероприятия. Мотивируя необходимость самого широкого распространения образования среди народа, Толстой отмечает полное равнодушие царского правительства к этим вопросам. 12 марта 1860 г. он пишет Е. П. Ковалевскому: «...насущнейшая потребность Русского народа есть образование. Образования этого нет. Оно еще не начиналось и никогда не начнется, ежели правительство будет заведывать им».

Размышления Толстого над вопросами народного просвещения приводят его к широким социальным обобщениям. Ему кажется, что образование есть тот рычаг, при помощи которого можно изменить все общественное устройство к лучшему, но для этого нужно «слить все классы в знании науки». Перед ним во всей остроте возникает проблема, поставленная Белинским еще в «Литературных мечтаниях», о разобщенности народа и «образованного общества», порожденного в России реформами Петра I. Об эпохе Петра Толстой в письме к H. Н. Страхову 17 декабря 1872 г. заметит: «Весь узел русской жизни сидит тут». Одно из действенных средств преодолений сословной разъединенности он видит в широком распространении просвещения среди народа. «Не нам нужно учиться, а нам нужно Марфутку и Тараску выучить хоть немножко того, что мы знаем».[76] В письме к Боткину от 26 января 1862 г. он выдвигает типично просветительский тезис: «Покуда не будет большого равенства образования — не бывать и лучшему государственному устройству».

В настоящий том включены впервые опубликованные в 1941 г. письма Толстого к Герцену, имеющие исключительное значение для изучения отношения писателя к «крестьянской реформе», а также для творческой истории романа «Декабристы». Толстой, находясь за границей и пользуясь скудной информацией, тем не менее проницательно судит о крепостническом характере «реформы» и выражает известное сочувствие мужикам, надежды которых оказались обманутыми. 9 апреля 1861 г. он пишет Герцену: «Читали ли вы подробные положения о освобождении? Я нахожу, что это совершенно напрасная болтовня. Из России же я получил с двух сторон письма, в которых говорят, что мужики положительно недовольны. Прежде у них была надежда, что завтра будет отлично, а теперь они верно знают, что два года будет еще скверно, и для них ясно, что потом еще отложат и что всё это «господа» делают».

По возвращении в Россию Толстой принимает пост мирового посредника и возобновляет свои школьные занятия. В начале августа 1861 г. он сообщает А. А. Толстой: «Есть у меня поэтическое, прелестное дело, от которого нельзя оторваться — это школа». Ниже в том же письме он пишет и о своей деятельности мирового посредника: «Посредничество интересно и увлекательно, но нехорошо то, что всё дворянство возненавидело меня всеми силами души и суют мне des bâtons dans les roues[77] со всех сторон». Ненависть дворян к Толстому находит свое объяснение в том, что он как мировой посредник в конфликтах между помещиками и крестьянами своего участка нередко принимал сторону последних. Это подтверждается и текстом прошения дворян Крапивенского уезда предводителю дворянства Д. М. Щелину, которые требовали увольнения Толстого с должности мирового посредника на том основании, что все его действия и распоряжения для дворян «невыносимы и оскорбительны», возбуждают в крестьянах «враждебное расположение к помещикам» и приносят им «огромные потери» в хозяйстве.

Имея в виду эти «козни», Толстой 26 января 1862 г. писал Боткину, что он «заслужил страшное негодование дворян. Меня и бить хотят и под суд подвести, но ни то, ни другое не удастся. Я жду только того, чтобы они поугомонились, и тогда сам выйду в отставку». Его утешает, однако, мысль что самое существенное сделано: «В моем участке на 9000 душ в нынешнюю осень возникли 21 школа...»

В 1862 г. Толстой, помимо школы и посредничества, был занят также изданием педагогического журнала «Ясная Поляна». После выхода первого номера журнала он пишет письмо Чернышевскому и просит его высказать свое мнение о «Ясной Поляне». В третьем номере «Современника» за 1862 г. появилась рецензия на первые два номера журнала и на «книжки для детей». Чернышевский, высказывая свое сочувствие принципу свободы в образовании, на которой особенно настаивал Толстой, высказался отрицательно о педагогических идеях писателя, развитых им в статьях первого и второго номеров «Ясной Поляны», полагая, что он не знает, «чему и как учить», считая его мысль о постоянном противодействии народа образованию ошибочной. Критик находил, что и в содержании рассказов для чтения «отразился недостаток определенных убеждений, недостаток сознания о том, что нужно народу, что полезно и что вредно для него», рассказы ему понравились лишь с чисто языковой стороны: «Хорошо в них изложение. Оно совершенно просто; язык безыскусственен и понятен».

Школьная и посредническая деятельность Толстого вызвала установление за ним тайных наблюдений со стороны агентов Третьего отделения, которые завершились обыском в Ясной Поляне 6—7 июля 1862 г. Толстой находился в Башкирии, но, узнав об обыске, он пишет в конце июля и в августе гневные письма двоюродной тетке А. А. Толстой, в которых высказывает свою «злобу и отвращение» к «милому правительству» и к «разбойникам», состоящим у него на службе — Потаповым, Долгоруким, Аракчеевым. Эти письма примечательны не только силой выраженного в них чувства оскорбленного личного достоинства, но и прямой тревогой за свою репутацию в народе, мнением которого он дорожил уже в эти годы. Толстого мало беспокоит то обстоятельство, что обыск вызвал «стон восторга» у помещиков, главное «испорчена» вся его деятельность по линии народного просвещения, народ уже не может относиться к нему с прежним доверием. «Народ смотрит на меня уже не так, как на честного человека, мнение, которое я заслуживал годами, а как на преступника, поджигателя или делателя фальшивой монеты, который по плутоватости увернулся».

Толстой готов пойти на крайние меры: встретить жандармов оружием, навсегда уехать из России. 22 августа 1862 г. он обращается с письмом к Александру II, стремясь открыть «царю-батюшке» глаза на «злодейства» его дурных слуг. В результате Толстому было разъяснено, что главной причиной обыска явилось проживание в Ясной Поляне «молодых людей» без «письменных видов на жительство».

Школа и посредничество способствовали сближению Толстого с народом, открыли ему широкую возможность для более полного изучения «нравственной жизни» мужика. В идейном развитии писателя, в его движении к глубокому и полному постижению интересов крестьянских патриархальных масс эти годы сыграли огромную роль. Они вернули Толстого в литературу, разбудили в нем необычайную по своей мощи творческую энергию. Впереди его ждала напряженная многолетняя работа над «Войной и миром».

В статье, разумеется, невозможно было охарактеризовать всю многообразную и сложную тематику писем Толстого, собранных в этом томе, и мы сосредоточили внимание на наиболее существенных социальных, литературно-эстетических и творческих вопросах, которые составляли стержень идейной жизни писателя этого периода.

***

В настоящий том входят 55 писем за 1856 г., 52 письма за 1857 г., 24 письма за 1858 г., 38 писем за 1859 г., 30 писем за 1860 г., 58 писем за 1861 г. и 49 писем за 1862 г.; всего за эти семь лет 306 писем. Из них 121 письмо публикуется впервые, они отмечены одною звездочкою *. По автографам печатается 269 писем, по печатным источникам — 21, по копиям — 12 и по фотокопиям — 4. Все письма на русском языке, за исключением 22, написанных на французском языке. 2 письма за 1862 г. к С. А. Берс печатаются в 83 томе.

В разделе «Деловые бумаги и официальные документы» публикуются интересные материалы, характеризующие деятельность Толстого — мирового посредника, его частое заступничество за крестьян перед помещиками. Многие из этих документов появляются в печати впервые.

246 автографов и документов, по которым печатаются письма, хранятся в Государственном музее Л. Н. Толстого в Москве. Остальные хранятся в прочих архивохранилищах, указанных в комментариях к соответствующим письмам.

С. Бычков

## РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К ШЕСТИДЕСЯТОМУ ТОМУ.

При воспроизведении текста писем Л. Н. Толстого соблюдаются следующие правила.

Текст автографа воспроизводится с соблюдением всех особенностей правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях различного написания одного и того же слова все эти различия воспроизводятся.

Слова, не написанные явно по рассеянности, дополняются в прямых скобках.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это ударение не оговаривается в сноске.

Неполно написанные конечные буквы воспроизводятся полностью без каких-либо обозначений и оговорок.

Условные сокращения (так называемые абревиатуры) типа «к-ый», вместо «который», раскрываются, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: к[отор]ый.

Слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: т. к. — т[ак] к[ак]; б. — б[ыл].

Не дополняются: а) общепринятые сокращения: и т. п., и пр., и др., т. е.; б) любые слова, написанные Толстым сокращенно, если «развертывание» их резко искажает характер записи Толстого, ее лаконический, условный стиль.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводятся.

Описки (пропуски и перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в примечаниях, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в примечаниях.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?].

В случаях колебания между двумя чтениями в примечаниях дается другое возможное чтение.

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] или [2 неразобр.], где цифры обозначают количество неразобранных слов.

На месте слов, неудобных для печати, ставятся двойные прямые скобки [[4]], заключающие в себе цифры, означающие число устраненных слов.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

В случаях написания слов или отдельных букв поверх написанного или над написанным (и зачеркнутым) обычно воспроизводятся вторые написания без оговорок, и лишь в исключительных случаях делаются оговорки в примечаниях.

Из зачеркнутого, как слóва, так и буквы начатого и сейчас же оставленного слóва, воспроизводится в примечаниях лишь то, что найдет нужным воспроизводить редактор, причем знак сноски ставится при слове, после которого стоит зачеркнутое.

Зачеркнутое явно по рассеянности воспроизводится как незачеркнутое, но с оговоркой в примечаниях.

Написанное в скобках воспроизводится в круглых скобках.

Подчеркнутое воспроизводится курсивом. Дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в примечаниях.

При публикации не автографа, а подлинника, написанного рукой переписчика или на машинке, особенности написания этого подлинника не воспроизводятся (например, поставленное переписчиком обращение «Вы» заменяется характерным для Толстого «вы»), за исключением тех случаев, когда точно известно, что эти особенности скопированы с черновика-автографа. Соблюдается это и в тех случаях, когда письмо печатается по машинописным копиям и печатным текстам. В тех случаях, когда в подлиннике, переписанном с черновика-автографа, особенности написания автографа не сохранены, особенности эти не воспроизводятся.

В отношении пунктуации: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия, кроме случаев явно ошибочного написания; 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки (кроме восклицательного) в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях. При воспроизведении многоточий Толстого ставится столько же точек, сколько стоит их у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие абзацы в тех местах, где начинается разительно отличный по теме и характеру от предыдущего текст, причем каждый раз делается оговорка в примечании: «Абзац редактора». Знак сноски ставится перед первым словом сделанного редактором абзаца.

Рисунки и чертежи, имеющиеся в тексте, воспроизводятся факсимильно.

Адресаты, фамилии которых остались редакции неизвестными, обозначаются как «неизвестные». В тех случаях, когда известны лишь инициалы имени, отчества и фамилии или последняя известна лишь в сокращенном виде, наименование адресатов дополняется в скобках этими данными.

Все письма имеют редакторскую дату, которая печатается курсивом перед текстом письма. Дата письма, писавшегося в течение нескольких дней, обозначается первым и последним днем писания: «Апреля 14—16». Дата письма, датируемого редактором предположительно днем не ранее такого-то и не позднее такого-то дня, обозначается этими днями со знаком вопроса: «Апреля 14—16?» Вообще знак вопроса в редакторской дате указывает на то, что она предположительна и выведена редактором на основании разных данных и ряда соображений. В частности, в тех случаях, когда на не датированном самим Толстым письме имеется дата получения письма адресатом при отсутствии всяких других данных, от последней отсчитывается количество дней, в течение которых, по мнению редактора, письмо было в пути.

Все даты по 31 декабря 1917 г. приводятся по старому стилю; новый стиль в каждом случае оговорен, за исключением номеров заграничных периодических изданий. В иностранных письмах, датированных Толстым старым и новым стилем, редакторская дата дана в старом и новом стиле. С января 1918 г. даты только нового стиля.

В примечаниях «автографом» называется письмо, написанное Толстым собственноручно, «подлинником» — письмо, написанное рукой переписчика или на машинке и только подписанное Толстым. В тех случаях, когда редакции неизвестно, кем написано письмо (при публикациях с копий и печатных текстов), также употребляется выражение «подлинник».

Письма или впервые печатаемые в настоящем издании, или те, из которых печатались лишь отрывки или переводы, обозначены звездочкой.

В примечаниях приняты следующие условные сокращения:

АК — «Архив села Карабихи. Письма Н. А. Некрасова и к нему», изд. К. Ф. Некрасова, М. 1916.

Б. I; Б. II; Б. III; Б. IV — П. И. Бирюков, «Лев Николаевич Толстой», тт. I—IV.

I — 1-е изд., М. 1906 («Посредник»); 2-е изд., М. 1911 («Посредник»); 3-е изд., Берлин 1921 (Ладыжников); 4-е изд., М. 1923 (Госиздат).

II — 1-е изд., М. 1908 («Посредник»); 2-е изд., М. 1913 («Посредник»); 3-е изд., М. 1923 (Госиздат).

III — 1-е изд., Берлин 1912 (Ладыжников); 2-е изд., М. 1922 (Госиздат).

IV — М. 1923 (Госиздат).

Бир. 1912 — Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого, тт. I—XXII. Под ред. и с примечаниями П. И. Бирюкова, изд. Сытина, М. 1912—1913.

БЛ — Всесоюзная библиотека имени В. И. Ленина.

ГТМ — Государственный музей Л. Н. Толстого (Москва).

ПТ — «Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой», Спб. 1911, изд. Общества Толстовского музея.

ПТС, I; ПТС, II — «Письма Л. Н. Толстого, собранные и редактированные П. А. Сергеенко», изд. «Книга», I — 1910, II — 1911.

ПТТ — «Письма Толстого и к Толстому». Юбилейный сборник. Труды Всесоюзной библиотеки имени В. И. Ленина, М. — Л. 1928.

ТПТ — «Толстой. Памятники творчества и жизни»: 1 — Пгр. 1917; 2 — М. 1920; 3 — М. 1923; 4 — М. 1924.

ТТ — «Толстой и о Толстом», 1, 2, 3 и 4.

ТТП — «Толстой и Тургенев, переписка», изд. Сабашниковых, М. 1928.

## ИЛЛЮСТРАЦИИ

Фототипия с группы редакции журнала «Современник» — между 4 и 5 стр.

Автотипия с письма Толстого к В. В. Арсеньевой от 8 сентября 1856 г. — между 84 и 85 стр.

1

Т. 47, стр. 58.

2

«Русская старина», 1881, № 2, стр. 228.

3

T. 47, стр. 69.

4

T. 47, стр. 70.

5

Там же, стр. 74.

6

Там же, стр. 79.

7

Т. 5, стр. 255.

8

Т. 47, стр. 109.

9

Т. 5, стр. 268.

10

T. 5, стр. 270.

11

«Тургенев и круг «Современника», М.—Л. 1930, стр. 299, 2/ХІІ 1856 г.

12

Там же, стр. 193, 13/Х 1856 г.

13

«Голос минувшего», 1916, № 9, стр. 189.

14

«Голос минувшего», 1916, № 10, стр. 92—93.

15

«Тургенев и круг «Современника», стр. 206, 26/I 1857 г.

16

Сборник «XXV лет», стр. 493—494.

17

«Вестник Европы», 1885, 4, стр. 496.

18

«Современник», 1855, № 12, 1856, №№ 1, 2, 4, 7, 9—12.

19

Н. Г. Чернышевский, «Избранные философские произведения», М.—Л. 1938, стр. 473.

20

«Тургенев и круг «Современника», стр. 284, 18/Х 1856 г.

21

А. В. Дружинин, Собр. соч., Спб. 1865, т. VII, стр. 59, 60.

22

«Библиотека для чтения», 1856, №№ 11 и 12.

23

Первое собрание писем И. С. Тургенева, Спб. 1884, стр. 37, 14/ХІІ 1856 г.

24

См. в настоящем томе письмо Е. П. Ковалевскому от 1/Х 1856 г., № 26.

25

Т. 47, стр. 78. См. также в настоящем томе письмо М. Н. Толстой от 5/VІ 1856 г., № 13.

26

Т. 47, стр. 178.

27

8 июня Толстой, закончив чтение 2-й и 3-й частей сочинений Пушкина в издании Анненкова, записал в Дневнике: «Цыгане прелестны, как и в первый раз, остальные поэмы, исключая Онегина, ужасная дрянь» (т. 47, стр. 79).

28

Там же, стр. 87.

29

«Переписка Чернышевского с Некрасовым, Добролюбовыми А. С. Зеленым», М.—Л. 1925, стр. 36. Письмо Некрасову от 5/II 1856 г.

30

Некрасов, Соч., т. V, письма, М.—Л. 1930, стр. 257, 3/ІХ 1856 г.

31

Т. 47, стр. 98, 8/ХІ 1856 г.

32

См. ТТП, стр. 28.

33

«Тургенев и круг «Современника», стр. 297, 27/ХІ 1856 г.

34

Некрасов, Соч., т. V, стр. 273—274.

35

ТТП, стр. 23.

36

Там же.

37

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 347.

38

Т. 47, стр. 105, 110.

39

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 569.

40

«Тургенев и круг «Современника», стр. 2. Д. П. Маковицкий в своих неизданных «Яснополянских записках» 6 октября 1907 г. записал характерное признание Толстого, относящееся к этой поре. Толстой сказал, что Белинский служил одним из пунктов его «разногласий с Тургеневым» и что он читал статьи критика «только для того, чтобы с Тургеневым мог говорить про него».

41

«Тургенев и круг «Современника», стр. 60, 6/ХІІ 1856 г.

42

Некрасов, Соч., т. V, стр. 257, 3/ІХ 1856 г.

43

Т. 47, стр. 213, 10/ІV 1857 г.

44

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 360.

45

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», стр. 354, 13/II 1857 г.

46

«Переписка Чернышевского с Некрасовым, Добролюбовым и А. С. Зеленым», стр. 125.

47

ТПТ, 4, стр. 27—28, 29/VІ 1857.

48

См. в настоящем томе письмо А. А. Толстой от 18/VІІІ 1857 г., № 88.

49

T. 5, стр. 49.

50

«Современник», 1857, № 1.

51

В. Боткин, Соч., т. II, Спб. 1891, стр. 361, 362, 364.

52

ТТП, стр. 44, 29/I 1858 г.

53

К. Чуковский, «Люди и книги шестидесятых годов», стр. 260, 261.

54

Выражение Дружинина в письме к Толстому от 15/ІV 1858 г. См. К. Чуковский, «Люди и книги шестидесятых годов», стр. 260.

55

Т. 47, стр. 121.

56

Некрасов, Соч., т. V, стр. 273—274.

57

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 347.

58

Т. 2 настоящего издания, стр. 398.

59

T. 2, стр. 174.

60

«H. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 360,7/I 1857 г.

61

«Современник», 1857, № 1.

62

T. 5, стр. 19.

63

ТПТ, стр. 40.

64

Т. 47, стр. 161, 30/Х 1857 г.

65

Альманах «Круг», кн. 6-я, М. 1927, стр. 215—216.

66

«Библиотека для чтения», 1859, январь.

67

1859, №№ 7, 8.

68

T. 5, стр. 304.

69

Там же, стр. 122.

70

См. в настоящем томе письмо Б. Чичерину от 1/III 1860 г., № 164.

71

Там же, письмо Фету от 17/29 октября 1860 г., № 184.

72

См. в настоящем томе письмо Боткину от 9/21 VII 1857 г., №84.

73

Там же, письмо Некрасову от 11/Х 1857 г., №90.

74

Там же, письмо Некрасову от 21/I 1858 г., №103.

75

Там же, письмо Дружинину от 16/IV 1859 г., №132.

76

См. в настоящем томе письмо Фету от 23/II 1860 г., № 163.

77

Палки в колеса.