Лев Николаевич
Толстой

Полное собрание сочинений. Том 38

Произведения
1909—1910

Государственное издательство

«Художественная литература»

Москва — 1936

Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронной копии 38-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной
Российской государственной библиотекой

Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

Перепечатка разрешается безвозмездно.

Reproduction libre pour tous les pays.

ПРОИЗВЕДЕНИЯ
**** 1909—1910

РЕДАКТОРЫ:
А. П. НИКИФОРОВ
Б. М. ЭЙХЕНБАУМ
В. С. ШОХОР-ТРОЦКАЯ

ПРЕДИСЛОВИЕ К ТРИДЦАТЬ ВОСЬМОМУ ТОМУ.

В состав тридцать восьмого тома входят последние произведения Толстого, написанные им в 1909—1910 гг. Том заканчивается статьей «Действительное средство», над которой Толстой работал уже после ухода из Ясной поляны — в Оптиной пустыни, за несколько дней до своей смерти (последняя дата — 29 октября 1910 г.).

В настоящий том входят как художественные, так и теоретические произведения Толстого. Художественные произведения были опубликованы после смерти Толстого (в России — в издании A. Л. Толстой, с цензурными купюрами, за границей — в издательстве «Свободное слово» (издатель И. Ладыжников) полностью) — за исключением очерков «Благодарная почва» и «Три дня в деревне», которые появились в печати еще при жизни Толстого. Проверка этих произведений по сохранившимся автографам привела к исправлению многочисленных ошибок, сделанных переписчиками и не замеченных Толстым (см., например, финал комедии «От ней все качества»). Рассказ «Ходынка» печатался до сих пор без последних заключительных строк, автограф которых только теперь был найден в другой рукописи. Среди вариантов, относящихся к произведениям этого отдела, особого внимания заслуживают варианты комедии «От ней все качества», не только дающие картину сложной работы Толстого, но и дополняющие текст комедии очень существенными и интересными деталями.

Что касается статей и статей-писем, входящих во второй отдел тома, то некоторые из них появляются здесь впервые: «О Вехах», «О ругательных письмах», «По поводу статьи Струве», «Письмо в «Русь» с ругательными письмами», «О безумии» и «О социализме». Одни из этих статей не были посланы в печать потому, что Толстой считал их слишком резкими или ненужными, другие остались незаконченными. Остальные статьи печатались частью еще при жизни Толстого, частью — после его смерти (в заграничных изданиях и в 12-м издании сочинений Толстого, 1911 г.). В этих статьях содержатся отклики на все главные события общественной жизни 1909—1910 гг., но особое внимание уделено в них двум темам: вопросу о «неизбежном перевороте», который должен произойти в современном цивилизованном мире (а в связи с этим — вопросу о государстве), и вопросу об интеллигенции, науке, воспитании и пр. Здесь Толстой подводит итоги своим давнишним мыслям, теориям и взглядам. Характерно, что многие из этих статей являются ответами на полученные Толстым письма: отвечая авторам этих писем, Толстой выходил за пределы обыкновенного частного письма и превращал ответ в статью, предназначенную для печати. Таковы, например, статьи: «Письмо революционеру» (Вруцевичу), «Письмо студенту о праве» (Крутику), «О воспитании» (В. Ф. Булгакову), «О науке» (крестьянину Ф. А. Абрамову), «Ответ польской женщине» (имя адресата неизвестно), «О безумии» (выросло из ответа на письмо Р. С. Лабковской). Остальные статьи были вызваны газетными сообщениями, журнальными статьями, книгами, приглашениями на съезды, посещениями корреспондентов и разными событиями этих лет. Отметим, наконец, что в последние годы жизни Толстой неоднократно получал анонимные ругательные письма, наполненные проклятиями и угрозами за его «революционное» и антицерковное учение. Он собирался ответить на них письмом в газеты, но, написав, признал такое выступление излишним.

Ряд подробностей и фактических данных, относящихся к истории писания Толстым входящих в этот том произведений, сообщили H. Н. Гусев, Н. С. Родионов и К. С. Шохор-Троцкий.

Указатель собственных имен составлен М. М. Чистяковой.

А. И. Никифоров.
Б. М. Эйхенбаум.
В. С. Шохор-Троцкая.

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ.

Тексты произведений, печатавшихся при жизни Толстого, а также тексты посмертных художественных произведений, печатаются по новой орфографии, но с воспроизведением больших букв во всех, без каких-либо исключений, случаях, когда в воспроизводимом тексте Толстого стоит большая буква, и начертаний до-гротовской орфографии в тех случаях, когда эти начертания отражают произношение Толстого и лиц его круга («брычка», «цаловать»).

При воспроизведении текстов статей и незаконченных черновых редакций и вариантов художественных произведений, не печатавшихся при жизни Толстого, соблюдаются следующие правила.

Текст воспроизводится с соблюдением всех особенноотей правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях различного написания одного и того же слова все эти различия воспроизводятся («этаго» и «этого», «тетенька» и «тетинька»).

Слова, не написанные явно по рассеянности, вводятся в прямых скобках, без всякой оговорки.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это ударение не оговаривается в сноске.

Ударения (в «что» и других словах), поставленные самим Толстым, воспроизводятся, и это оговаривается в сноске.

Неполно написанные конечные буквы (как, напр., крючок вниз вместо конечного «ъ» или конечных букв «ся» в глагольных формах) воспроизводятся полностью без каких-либо обозначений и оговорок.

Условные сокращения (т. н. абревиатуры») типа «кый» вместо «который», и слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: «к[отор]ый», «т[акъ] к[акъ]» — лишь в тех случаях, когда редактор сомневается в чтении.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводится.

Описки (пропуски букв, перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в сносках, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в сноске.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?]

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] [2 неразобр.], где цыфры обозначают количество неразобранных слов.

Из зачеркнутого в рукописи воспроизводится (в сноске) лишь то, что редактор признает важным в том или другом отношении.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

Более или менее значительные по размерам места (абзац или несколько абзацев, глава или главы), перечеркнутые одной чертой или двумя чертами крест-на-крест и т. п., воспроизводятся не в сноске, а в самом тексте, и ставятся в ломаных < > скобках; но в отдельных случаях допускается воспроизведение в ломаных скобках в тексте, а не в сноске, и одного или нескольких зачеркнутых слов.

Написанное Толстым в скобках воспроизводится в круглых скобках. Подчеркнутое воспроизводится курсивом, дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в сноске.

В отношении пунктуации соблюдаются следующие правила: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия (кроме случаев явно ошибочного написания); 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки препинания в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях.

При воспроизведении многоточий Толстого ставится столько же точек, сколько стоит у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие в диалогах абзацы без оговорки в сноске, а в других, самых редких случаях — с оговоркой в сноске: Абзац редактора.

Примечания и переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие Толстому и печатаемые в сносках (внизу страницы), печатаются (петитом) без скобок.

Переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие редактору, печатаются в прямых скобках.

Пометы: *, **, ***, **** в оглавлении томов, на шмуц-титулах и в тексте, как при названиях произведений, так и при номерах вариантов, означают: * — что печатается впервые, ** — что напечатано после смерти Толстого, *** — что не вошло ни в одно собрание сочинений Толстого и **** — что ранее печаталось со значительными сокращениями и искажениями текста.

Л. Н. Толстой

1909 г.

ПРОИЗВЕДЕНИЯ
**** 1909—1910

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

ТРИ ДНЯ В ДЕРЕВНЕ.

Первый день.
БРОДЯЧИЕ ЛЮДИ.

В наше время по деревням завелось нечто совершенно новое, невиданное и неслыханное прежде. Каждый день в нашу деревню, состоящую из 80 дворов, приходят на ночлег от 6 до 12 холодных, голодных, оборванных прохожих.

Такие люди, оборванные, почти раздетые, разутые, часто больные, до последней степени грязные, приходят в деревню и идут к десятскому. Десятский же для того, чтобы эти люди не умерли на улице от холода и голода, разводит их по местным жителям, считая жителями только крестьян. Десятский не ведет их к помещику, у которого, кроме своих десяти комнат в доме, есть еще десятки помещений и в конторе, и в кучерской, и в прачешной, и в белой, и в черной людской, и в других заведениях; ни к священнику или дьякону, торговцу, у которых хоть и небольшие дома, но все-таки есть некоторый простор, а к тому крестьянину, у которого вся семья: жена, снохи, девки, большие и малые ребята, все в одной 7-ми, 8-ми, 10-тиаршинной горнице. И хозяин принимает этого голодного, холодного, вонючего, оборванного, грязного человека и дает ему не только ночлег, но и кормит его.

— Сам за стол сядешь, — говорил мне старик хозяин, — нельзя и его не позвать. А то и в душу не пойдет, и покормишь и чайком попоишь.

Таковы ночные постояльцы; но середи дня зайдут в каждый крестьянский дом не два, не три таких посетителя, а десять и больше. И то же: «нельзя же»....

И всякому баба, несмотря на то, что хлеба далеко не достает до новины, отрежет ломоть, смотря по человеку, потолще или потоньше.

— Коли всем подавать и на день ковриги не хватит, — говорили мне хозяйки.— Другой раз согрешишь и откажешь.

И так это происходит каждый день по всей России. Огромная, с каждым годом все увеличивающаяся, армия нищих, калек, административно ссыльных, беспомощных стариков и, главное, безработных рабочих, — живет, помещается, т. е. укрывается от холода и непогоды, и кормится прямо непосредственно помощью самого тяжело трудящегося и самого бедного сословия — деревенского крестьянства.

У нас есть работные, воспитательные дома, есть приказы общественного призрения, есть всякого рода благотворительные учреждения по городам. И во всех этих учреждениях, в зданиях с электрическими освещениями, паркетными полами, чистой прислугой и разными, с хорошим жалованьем, служащими, призреваются тысячи всякого рода беспомощных людей. Но как ни много таких людей, все это только капля в море того огромного населения (цифра эта неизвестна, но должна быть огромна), которое теперь, нищенствуя, бродит по России и призревается и кормится без всяких учреждений одним крестьянским деревенским народом, только своим христианским чувством побуждаемым к несению этой огромной и тяжелой повинности.

Только подумать о том, что заговорили бы живущие некрестьянскою жизнью люди, если бы в каждую спальню к ним ставили на ночь, хоть раз в неделю, одного такого измерзшегося, изголодавшегося, грязного, вшивого прохожего. Крестьяне же не только помещают их, таких прохожих, но и кормят их и чаем поят, оттого, что «в душу самому не пойдет, если не посадить с собой за стол». (В глухих местах Саратовской, Тамбовской и других губерний крестьяне не дожидаются того, чтобы десятский привел такого прохожего, а сами всегда без отказа принимают и кормят таких людей.)

И как все истинно добрые дела, крестьяне не переставая делают это, не замечая того, что это доброе дело. А между тем дело это, кроме того, что есть доброе дело, «для души», есть дело и огромной важности для всего русского общества. Важность этого дела для всего русского общества состоит в том, что если бы не было этого крестьянского народа и не было бы в нем того христианского чувства, которое так сильно живет в нем, трудно представить себе, что бы было не только с этими сотнями тысяч несчастных бездомных, бродящих людей, но и со всеми достаточными, в особенности, богатыми, деревенскими жителями, живущими оседлой жизнью.

Надо только видеть ту степень лишения и страдания, до которой дошли или доведены эти бездомные, бродящие люди, и вдуматься в то душевное состояние, в котором они не могут не находиться, для того, чтобы понять, что только эта помощь, оказываемая им крестьянами, удерживает их от вполне естественных в их положении насилий над теми людьми, которые владеют в излишке всем, что им, этим несчастным людям, необходимо только для поддержания своей жизни.

Так что не благотворительные общества и не правительство, с своими полицейскими и разными судебными учреждениями, ограждают нас, людей достаточных классов, от напора на нас дошедшего и большей частью доведенного до последней степени нищеты и отчаяния бродячего, голодного и холодного, бездомного люда, а ограждает так же, как и содержит и кормит нас, опять таки все та же основная сила жизни русского народа — крестьянство.

Да, не будь среди огромного населения русского крестьянства того глубокого, религиозного сознания братства всех людей, уже давно, несмотря ни на какую полицию (ее же так мало и не может быть много в деревнях), не только разнесли бы эти бездомные люди, дошедшие до последней степени отчаяния, все дома богатых, но и поубивали бы всех тех, кто стоял бы им на дороге. Так что надо не ужасаться и удивляться на то, что, как это мы слышим и читаем, ограбили, убили человека с целью ограбления, а понимать и помнить то, что если это так редко случается, то обязаны мы этим только той бескорыстной помощи, которую оказывает крестьянство этому несчастному, бродячему населению.

К нам в дом заходит ежедневно от 10 до 15 человек. Из этого числа есть настоящие нищие, такие, которые почему-либо избрали этот способ прокормления, сшили себе сумы, оделись, обулись, как могли, и пошли по миру. Есть между этими слепые, безрукие или безногие, есть, хотя изредка, дети, женщины. Но таких малая часть. Большинство же нищих теперь, это нищие — прохожие без сумы, большею частью молодые и не калеки. Все они в самом жалком виде, разутые, раздетые, исхудалые, дрожащие от холода. Спросишь: «куда идете?» Ответ почти всегда один: «искать работы», или «искал работы, да не нашел, ворочаюсь домой. Нет работы, везде прикрывают». Есть среди этих не мало и возвращающихся из ссылки.

Из этого-то большого числа нищих прохожих есть много самого различного свойства: есть люди явно пьющие, доведенные до этого своего положения вином, есть малограмотные, но есть вполне интеллигентные, есть скромные, стыдливые, есть, напротив, назойливые, требовательные.

Ha-днях, только проснулся, Илья Васильевич говорит мне:

— У крыльца пятеро прохожих.

— Возьмите на столе, говорю я.

Илья Васильевич берет и подает, как заведено, по 5 копеек. Проходит около часа. Я выхожу на крыльцо. Ужасно оборванный, в совершенно развалившейся обуви, маленький человек, с нездоровым лицом, подпухшими, бегающими глазами, начинает кланяться и подает свидетельство.

— Вам подали?

— Ваше сиятельство, что же я с пятаком сделаю. Ваше сиятельство, войдите в мое положение. Подает свидетельство. — Извольте посмотреть, ваше сиятельство, извольте видеть, — показывает на свою одежду. — Куда я могу, ваше сиятельство (на каждом слове «ваше сиятельство», а на лице ненависть), что мне делать, куда мне деваться?

Я говорю, что подаю всем одинаково. Он продолжает умолять, требуя, чтобы я прочел свидетельство. Я отказываю. Становится на колени. Я прошу его оставить меня.

— Что же, мне, значит, руки на себя наложить? Одно остается. Больше делать нечего. Хоть что-нибудь.

Даю 20 копеек, он уходит, очевидно, озлобленный.

И таких, т. е. особенно неотвязных, очевидно, признающих за собой право требовать своей доли у богатых, особенно много. Это все большей частью люди грамотные, часто даже начитанные и для которых не даром прошла революция. Эти люди видят в богатых, не как обыкновенные старинные нищие, людей, спасающих свою душу милостыней, а разбойников, грабителей, пьющих кровь рабочего народа; очень часто такого рода нищий сам не работает и всячески избегает работы, но во имя рабочего народа считает себя нетолько в праве, но обязанным ненавидеть грабителей народа, т. е. богатых, и ненавидит их всей силой своей нужды и, если просит, а не требует, то только притворяется.

Таких людей, притом же и пьющих, про которых хочется сказать, что они сами виноваты, много, но не мало среди бродячих людей и людей совершенно другого склада, кротких, смиренных и очень жалких, и страшно подумать про положение именно этих людей.

Вот высокий, красивый человек, в одном оборванном и коротком пиджаке. Сапоги уже плохи и стоптаны, умное хорошее лицо. Снимает картуз, просит, как обыкновенно. Я подаю, он благодарит. Я спрашиваю: откуда? куда?

— Из Петербурга, домой в деревню (нашей губернии).

Спрашиваю: отчего же так, пешком?

— Длинная история, говорит он, пожимая плечами.

Я прошу рассказать. Рассказывает, очевидно, правдиво, как он «жил в Петербурге, было хорошее место конторщика, тридцать рублей». Жил очень хорошо. Ваши книги читал: «Войну и мир», «Анну Каренину», — говорит, опять улыбаясь особенно приятной улыбкой.

«И вздумали домашние, — продолжает он рассказ, — переселиться в Сибирь, в Томскую губернию». Написали ему, спрашивая, согласен ли он продать свою часть земли на старом месте. Он согласился. Домашние уехали, но оказалось, что земля им в Сибири попала дурная, они прожились там и вернулись домой. Живут теперь на квартирах в своей деревне без земли, кормятся работой. Случилось, что к тому же времени и его жизнь в Петербурге разладилась. Первое, потерял место, и не от себя, а фирма, в которой служил, разорилась, распустила служащих. «А тут, по правде сказать, сошелся с швейкой», — опять тоже улыбаясь, — «совсем замотала она меня. То помогал своим, а теперь вот каким козырем. Ну, да Бог не без милости, может и справлюсь».

Очевидно, и умный, и сильный, деловитый человек, и только ряд случайностей привел его в теперешнее положение.

Или другой: в опорках, подпоясан веревкой. Одежда вся, вся в расползшихся дырках, очевидно, не прорванная, но изношена до последней степени, лицо скуластое, приятное, умное и трезвое. Я подаю обычные 5 копеек, он благодарит. Разговорились. Он административно-ссыльный, жил в Вятке. И там плохо было, а теперь уж и вовсе худо, идет в Рязань, где жил прежде. Спрашиваю: чем был?

— Газетчиком, разносил газеты.

— За что пострадал?

— За распространение нелегальной литературы.

Разговорились про революцию. Я сказал свое мнение о том, что все в нас самих, что такую огромную силу нельзя сломить силою.

— Уничтожится зло вне нас, только когда оно уничтожится в нас, — говорю я.

— Так-то так, да не скоро.

— От нас зависит.

— Я читал вашу книгу о революции.

— Это не моя, но я так же думаю.

— Хотел просить вас о ваших книгах.

— С удовольствием. Только как бы не повредить вам. Я дам самых невинных.

— Да мне что? Я уже ничего не боюсь. Для меня тюрьма лучше, чем так. Я тюрьмы не боюсь. Другой раз желаю, — грустно проговорил он.

— Как жалко, что столько сил тратится напрасно, — говорю я, — вот такие люди, как вы, как расстраиваете свою жизнь. Ну, как же вы теперь? Что намерены делать?

— Я-то? — проговорил он, вглядываясь мне в лицо.

То он весело и бойко отвечал мне, когда дело касалось прошедшего и общих вопросов, но как только дело коснулось его, и он увидал мое сочувствие, он отвернулся, закрыл рукавом глаза, и затылок его затрясся.

И сколько таких людей!

Такие люди жалки, трогательны, но и эти люди стоят у того порога, перешагнув который начинается положение отчаянности, в котором добрый человек становится готовым на всё.

«Сколь устойчивой ни казалась бы нам наша цивилизация, — говорит Генри Джордж, — а в ней развиваются уже разрушительные силы. Не в пустынях и лесах, а в городских трущобах и на больших дорогах воспитываются те варвары, которые сделают с нашей цивилизацией то же, что сделали гунны и вандалы с древней».

Да, то, что лет двадцать тому назад предсказывал Генри Джордж, совершается теперь на наших глазах везде и с особенной яркостью у нас в России, благодаря удивительному ослеплению правительства, старательно подкапывающего ту основу, на которой стоит и может стоять какое бы то ни было общественное благоустройство.

Вандалы, предсказанные Джорджем, уже вполне готовы у нас, в России. И они, эти вандалы, эти отпетые люди, особенно ужасны у нас, среди нашего, как это ни странно кажется, глубоко религиозного народа. Вандалы эти особенно ужасны у нас именно потому, что у нас нет того сдерживающего начала, следования приличию, общественному мнению, которое так сильно среди европейских народов. У нас либо истинное, глубоко религиозное чувство, либо полное отсутствие всяких, каких-либо сдерживающих начал: Стенька Разин, Пугачев... И, страшно сказать, эта армия Стеньки и Емельки все больше и больше разрастается, благодаря таким же, как и пугачевские, деяниям нашего правительства последнего времени с его ужасами полицейских насилий, безумных ссылок, тюрем, каторги, крепостей, ежедневных казней.

Такая деятельность освобождает Стенек Разиных от последних остатков нравственных стеснений. «Уже если ученые господа так делают, то нам то и Бог велел», говорят и думают они.

Я часто получаю письма от этого разряда людей, преимущественно ссыльных. Они знают, что я что-то такое писал о том, что не надо противиться злу насилием, и большею частью, хоть и безграмотно, но с большим жаром возражают мне, говоря, что на всё то, что делают с народом власти и богатые, можно и нужно отвечать только одним: мстить, мстить и мстить.

Удивительна слепота нашего правительства. Оно не видит, не хочет видеть того, что всё, что оно делает для того, чтобы обезоружить врагов своих, только усиливает число их и их энергию. Да, люди эти страшны: страшны и для правительства, и для людей богатых, и для всех людей, живущих среди богатых.

Но кроме чувства страха, которое возбуждают эти люди, есть еще и другое чувство, и чувство гораздо более обязательное, чем чувство страха, чувство, которое не можем мы все не испытывать по отношению людей, попавших рядом случайностей в это ужасное положение бродяжнической жизни. Чувство это — чувство стыда и сострадания.

И не столько страх, сколько это чувство стыда и сострадания должно заставить нас, людей, не находящихся в этом положении, ответить так или иначе на это новое, ужасное явление русской жизни.

Второй день.
ЖИВУЩИЕ И УМИРАЮЩИЕ.

Я сижу за работой, приходит тихо Илья Васильевич и, очевидно, не желая отрывать меня от дела, говорит, что давно дожидают прохожие и женщина.

— Возьмите, пожалуйста, и подайте.

— Женщина по какому-то делу.

Прошу подождать и продолжаю работу. Выхожу, совершенно забыв о просительнице. Из-за угла выходит молодая, длиннолицая, худая, очень бедно, холодно по погоде одетая, крестьянка.

— Что нужно, в чем дело?

— К вашей милости.

— Да об чем? В чем дело?

— К вашей милости.

— Да что?

— Не по закону отдали. Осталась одна с трюмя детьми.

— Кого, куда отдали?

— Хозяина мово в Крапивну угнали.

— Куда, зачем?

— В солдаты, значит. А не по закону, потому один кормилец. Нельзя нам без него прожить. Будьте отец родной.

— Да что он, одинокий разве?

— Один как есть.

— Так как же одинокого отдали?

— А кто их знает. Вот осталась одна с ребятами. Делай, что хошь. Одно — помирать надо. Да ребят жалко. Только и надёжа, что на вашу милость, потому не по закону, значит.

Записал деревню, имя, прозвище, говорю, что узнаю — дам знать.

— Помогните хоть сколько-нибудь. Ребята есть хотят, а верьте Богу, куска хлеба нет. Пуще всего грудной. Молока в грудях нет. Хоть бы Бог прибрал.

— Коровы разве нет? — спрашиваю.

— Какая у нас корова? Голодом все помираем.

Плачет и вся трясется в своей рваной поддевочке.

Отпускаю ее и собираюсь на обычную прогулку. Оказывается, что живущему у нас врачу есть дело к больному, в той самой деревне, из которой приходила солдатка, и в той, где волостное правление. Я присоединяюсь к врачу, и мы вместе едем.

Заезжаю в волость. Врач идет в той же деревне по своим делам.

Старшины нет, нет и писаря, один помощник писаря, молодой, умный, знакомый мне мальчик. Расспрашиваю о муже солдатки. Почему отдан одинокий. Помощник справляется и говорит, что солдаткин муж не одинокий, а что их два брата.

— Как же она говорила мне, что он одинокий?

— Врет. Они всегда так, — говорит он, улыбаясь.

Справляюсь по разным нужным мне делам в волостном правлении. Заходит врач, окончив свое посещение больного, и мы вместе едем, направляясь в ту деревню, где живет солдатка. Но еще до выезда из села, быстро выходит нам наперерез девочка лет 12-ти.

— К вам, верно, — говорю я доктору.

— Нет, як вашей милости, — обращаясь ко мне, говорит девочка.

— Что нужно?

— К вашей милости. Как мать померши, и остались мы одна сироты. Пятеро нас... Помогните как, обдумайте нужду нашу...

— Да ты откуда?

Девочка указывает дом кирпичный, довольно хороший.

— Я здешняя, вот и дом наш. Зайдите, сами увидите.

Выхожу из саней, иду к дому. Из дома выходит женщина и приглашает войти. Женщина эта тетка сирот. Вхожу. Чистая, просторная горница. Все дети на-лицо. Четверо, кроме старшей: два мальчика, одна девочка и меньшой опять мальчик двух-летний. Тетка рассказывает подробно положение семьи. Два года тому назад отца детей задавило в рудокопной шахте. Хлопотали о вознаграждении, ничего не вышло. Осталась вдова с четырьмя детьми, пятого родила без него. Без мужика бились кое-как. Вдова нанимала сначала работать землю. Да без мужика всё шло хуже да хуже, сначала корову проели, а потом и лошадь, осталось две овцы. Всё жили кое-как, да вот с месяц тому назад сама заболела, померла. Осталось пять человек детей, старшей 12-ть.

— Кормись, как хочешь. Помогаю по силам, — говорит тетка, — да сила наша малая. И ума не приложу, что с детьми делать. Хоть бы померли. В приют бы куда определить детей, хоть не всех.

Старшая девочка, очевидно, все понимает, вникает в наш разговор с теткой.

— Хоть бы этого вот, Микалашку, куда пределить, а то с ним беда, никуда отойти нельзя, — говорит она, указывая на двухлетнего, бодрого мальчугана, весело смеющегося чему-то с сестренкой и, очевидно, совсем не согласного с желанием тетки.

Я обещаюсь хлопотать о помещении кого-либо из детей в приют. Девочка старшая благодарит и спрашивает, когда прийти за ответом. Глаза всех детей, даже и Миколашки, устремлены на меня, как на какое-то волшебное существо, которое всё может сделать для них.

Выйдя из дома, не доходя до саней, встречаю старика. Старик здоровается и тотчас же начинает говорить о сиротах же.

— Бяяда, — говорит он, — жалость смотреть на них. И девчонка старшенькая как хлопочет. Ровно мать им. И как ей только Бог дает. Спасибо, люди не покидают, а то, как есть, голодом бы померли, сердешные. Вот уж таким и не грех помочь, — говорит он, очевидно советуя сделать это мне.

Прощаемся со стариком, с теткой, с девочкой и едем с врачом в деревню к утренней солдатке.

Спрашиваю у первого двора, где живет солдатка. Оказывается, что в этом первом дворе живет очень знакомая мне вдова, живущая милостыней, которую она умеет особенно упорно и назойливо выпрашивать. Вдова эта, как обыкновенно, тотчас начинает просить помощи. Помощь теперь ей особенно нужна для того, чтобы прокормить телка.

— А то съела она нас с старухой. Вы зайдите, посмотрите.

— А что старуха?

— Да что старуха — скрипит.

Я обещаю зайти посмотреть не столько телку, сколько старуху. Опять спрашиваю, где дом солдатки. Вдова же указывает мне избу через двор и успевает прибавить, что «бедны-то бедны, да уж очень пьет деверь ихний»...

Иду по указанию вдовы к дому через двор.

Как ни жалки по деревням дома бедных людей, такого заваливающегося дома, как дом солдатки, я давно не видал. Не только вся крыша, но и стены перекосились, так что окна кривые.

Внутренность не лучше внешности. Маленькая избушка с печкой, занимающей треть ее, вся была перекошена, черная, грязная и, к удивлению моему, полна народа. Я думал найти одну солдатку с ее детьми, но тут и золовка, молодая баба с детьми, и старуха-свекровь. Солдатка же сама только вернулась от меня и, иззябшая, греется на печке. Пока она слезает, свекровь мне рассказывает про их житье. Сыновья ее, два брата, жили спервоначала вместе. Все кормились. «Да нынче уже кто же живет вместе. Все поделены», — говорит словоохотливая свекровь. «Стали бабы ругаться, разделились братья, жисть еще хуже стала. Земля малая. Только и кормились, что заработками. Да вот Петру отдали. Куда же ей теперь с ребятами деться? Так и живет с нами. Да всех не прокормить. Что и делать, не придумаем. Сказывают, вернуть можно».

Солдатка слезает с печи и тоже продолжает просить о том, чтобы я похлопотал вернуть мужа. Я говорю, что этого нельзя, и спрашиваю, какое имущество осталось у нее после мужа. Имущества никакого нет. Землю муж, уходя, отдал брату, ее деверю, чтобы он кормил ее с детьми. Было три овцы, да две пошли на проводы мужа. Осталось, как она говорит, только рухлядишка кое-какая, да овца, да две курицы. Всего и имущества. Свекровь подтверждает ее слова.

Спрашиваю солдатку, откуда она взята. Взята она из Сергиевского.

Сергиевское богатое большое село, в 40 верстах от нас.

Спрашиваю: живы ли отец, мать и как живут.

— Живут, — говорит, — хорошо.

— Отчего бы тебе к ним не поехать?

— Я и сама думаю. Да боюсь, не примут саму четверту.

— А может и примут. Напиши им. Хочешь, я напишу?

Солдатк соглашается, я записываю имя ее родителя.

Пока я разговариваю с бабами, одна, старшенькая из детей солдатки, толстопузая девочка, подходит к ней и, дергая ее за рукав, что-то просит, кажется, просит есть. Солдатка говорит со мною и не отвечает. Девочка еще раз дергает и что-то бормочет.

— Пропасти на вас нет, — вскрикивает солдатка и с размаху ударяет девчонку по голове.

Девчонка заливается ревом.

Окончив свои дела здесь, я выхожу из избы и иду ко вдове с телкой.

Вдова уже ждет меня перед своим домом и опять просит войти взглянуть на телку. Я вхожу. В сенях точно стоит телка. Вдова просит взглянуть на нее. Я гляжу на телку и вижу, что вся жизнь вдовы так сосредоточена на телке, что она не может себе представить, чтобы мне могло быть неинтересно смотреть на телку.

Посмотрев на телку, я вхожу в дом и спрашиваю: где старуха?

— Старуха? — переспрашивает вдова, очевидно удивленная тем, что после телки меня еще может интересовать старуха. — На печи. Где же ей быть?

Я подхожу к печи и здороваюсь с старухой.

— О-ох! — отвечает мне слабый, хриплый голос. — Кто это?

Я называю себя и спрашиваю, как она живет.

— Какая моя жизнь?

— Что ж, болит что?

— Все болит. О-ох!

— Со мной доктор тут. Не позвать ли его?

— Дохтур? О-ох! Что мне твой дохтур! Мой вон где дохтур.... Дохтур?.. О-ох!

— Ведь старая она, — говорит вдова.

— Ну, не старше меня, — говорю я.

— Как не старше, много старше. Ей, люди говорят, годов 90, — говорит вдова. — У ней уже все виски вылезли. Ономнясь обстригла ее.

— Зачем же обстригла?

— Да вылезли все, почитай. Я и обрезала.

— О-ох! — опять стонет старуха. — О-ох! Забыл меня Бог! Не примает души. Он, Батюшка, не вынет, сама не выйдет... О-ох. За грехи видно. И глотку промочить нечем. Хоть бы на последки чайку попить. О-ох!

Заходит в избу врач, я прощаюсь, и мы выходим на улицу, садимся в сани и едем в небольшую соседнюю деревеньку на последнее посещение больного. Врача еще накануне приезжали звать к этому больному. Приезжаем, входим вместе в избушку. Небольшая, но чистая горница, в середине люлька и женщина усиленно качает ее. За столом сидит лет 8-ми девочка и с удивлением и испугом смотрит на нас.

— Где он? — спрашивает врач про больного.

— На печи, — говорит женщина, не переставая качать люльку с ребенком.

Врач всходит на хоры и, облокотившись на печку, нагибается над больным и что-то делает там.

Я подхожу к врачу и спрашиваю, в каком положении больной.

Врач не отвечает. Я всхожу тоже на хоры, вглядываюсь в темноту и только понемногу начинаю различать волосатую голову человека, лежащего на печи.

Тяжелый, дурной запах стоит вокруг больного. Больной лежит навзничь. Врач держит его за пульс левой руки.

— Что он, очень плох? — спрашиваю я.

Врач не отвечает мне и обращается к хозяйке.

— Запали лампу, — говорит он.

Хозяйка зовет девченку и велит ей качать люльку, а сама зажигает лампу и подает врачу. Я слезаю с хор, чтобы не мешать врачу. Он берет лампу и продолжает свои исследования над больным.

Девочка, заглядевшись на нас, недостаточно сильно качает люльку, и ребенок начинает пронзительно и жалостно кричать. Мать, отдавши врачу лампу, сердито отталкивает девочку и принимается сама качать.

Я опять подхожу к врачу. И опять спрашиваю: что больной.

Врач, все еще занятый больным, тихим голосом говорит мне одно слово.

Я не расслышал, что он сказал, и переспрашиваю.

— Агония, — повторяет врач сказанное слово и молча слезает с хор и ставит лампу на стол.

Ребенок, не переставая, кричит и жалостным и озлобленным голосом.

— Что ж, аль помер? — говорит баба, точно поняв значение слова, сказанного врачом.

— Нет еще, да не миновать, — говорит врач.

— Что же, за попом, значит, — недовольно говорит баба, всё сильнее и сильнее качая раскричавшегося ребенка.

— Добро бы сам дома был, а то теперь кого найдешь, — гляди, все за дровами уехали.

— Больше тут мне делать нечего, — говорит врач, и мы выходим.

Потом я узнал, что баба нашла, кого послать за попом, и поп только успел причастить умирающего.

Едем домой и дорогой молчим. Думаю, что оба испытываем одинаковое чувство.

— Что у него было? — спрашиваю я.

— Воспаление легких. Я не ждал такого скорого конца, организм могучий, но зато и условия губительны. 40 градусов температура, а на дворе 5 градусов мороза, идет и сидит.

И опять замолкаем и едем молча довольно долго.

— Я не заметил на печи ни постели, ни подушки, — говорю я.

— Ничего, — говорит врач.

И, очевидно, понимая, о чем я думаю, говорит:

— Да, вчера я был в Крутом у родильницы. Надо было для исследования положить женщину так, чтобы она лежала вытянувшись. В избе не было такого места.

И опять мы молчим и опять, вероятно, думаем об одном и том же. Молча доезжаем до дома. У крыльца стоит великолепная пара коней цугом в ковровых санях. Кучер красавец в тулупе и мохнатой шапке. Это сын приехал из своего имения.

Вот мы сидим за обеденным столом, накрытым на 10 приборов. Один прибор пустой. Это место внучки. Она нынче не совсем здорова и обедает у себя с няней. Для нее приготовлен особенно гигиенический обед: бульон и саго.

За большим обедом из 4-х блюд с двумя сортами вин и двумя служащими лакеями и стоящими на столе цветами идут разговоры.

— Откуда эти чудесные розаны? — спрашивает сын.

Жена рассказывает, что цветы эти присланы из Петербурга какой-то дамой, не открывающей своего имени.

— Такие розаны по полтора рубля за штуку, — говорит сын. И он рассказывает, как на каком-то концерте или представлении закидали всю сцену такими цветами. Разговор переходит на музыку и на большого знатока и покровителя ее.

— А что? Как его здоровье?

— Да все нехорошо. Опять едет в Италию. И всякий раз — проведет там зиму и удивительно поправляется.

— Переезд тяжел и скучен.

— Нет, отчего же, с express всего тридцать девять часов.

— Все-таки скука.

— Погоди, скоро летать будем.

Третий день.
ПОДАТИ.

Кроме обычных посетителей и просителей, нынче еще особенные: первый — это бездетный, доживающий,в большой бедности свой век, старик-крестьянин; второй — это очень бедная женщина с кучей детей; третий — это крестьянин, сколько я. знаю, достаточный. Все трое из нашей деревни и все трое по одному и тому же делу. Собирают перед Новым Годом подати, и у старика описали самовар, у бабы овцу и у достаточного крестьянина корову. Все они просят защиты или помощи, а то и того и другого.

Первый говорит зажиточный крестьянин, высокий, красивый, стареющийся человек. Он рассказывает, что пришел староста, описал корову и требует 27 рублей. А деньги эти продовольственные и, по мнению крестьянина, деньги эти не следует брать теперь. Я ничего этого не понимаю и говорю, что справлюсь, узнаю в волостном правлении и тогда скажу, можно или нельзя освободиться от этого платежа.

Вторым говорит старик, у которого описали самовар. Маленький, худенький, слабый, плохо одетый человечек рассказывает с трогательным огорчением и недоумением, как пришли, взяли самовар и требуют три рубля семь гривен, которых нет и добыть негде.

Спрашиваю: за какие это подати?

— Какие-то, кто их знает, казенные, что ль. Где ж мы со старухой возьмем? И так еле живы. Какие же это права? Пожалейте нашу старость. Помогите как.

Я обещаюсь узнать и сделать, что могу. Обращаюсь к бабе. Худая, измученная, я ее знаю. Знаю, что муж пьяница и пять детей.

— Овцу описали. Пришли. Давай, говорит, деньги. Я говорю, хозяина нет, на работе. Давай, говорит. Где же я возьму. Одна овца и ту забрали. — Плачет.

Обещаюсь разузнать и помочь, если могу, и прежде всего иду на деревню к старосте, узнать подробности, какие это подати и почему так строго взимаются.

На улице деревни останавливают меня еще две просительницы — бабы. Мужья на работе. Одна просит купить у ней холст, отдает за 2 рубля.

— А то описали кур. Только развела. Тем и кормлюсь, что соберу яичек, продам. Возьмите, холст хороший. Я бы и за три не отдала, кабы не нужда.

Отсылаю домой, когда вернусь, обсудим, а то может и так уладится. Не доходя до старосты на перерез выходит еще бывшая школьница, быстроглазая, черноглазая, бывшая ученица моя, Ольгушка, теперь старушка. Та же беда — описали телку.

Иду к старосте. Староста сильный, с седеющей бородой и умным лицом мужик, выходит ко мне на улицу. Я расспрашиваю, какие подати собираются и почему так вдруг строго. Староста рассказывает мне, что приказано строго-настрого очистить к Новому году всю недоимку.

— Разве велено, — говорю, — отбирать самовары, скотину?

— А то как же? — говорит староста, пожимая сильными плечами. — Нельзя же, не платят. Вот, хоть бы Абакумов. — Он называет мне того достаточного крестьянина, у которого описали корову за какой-то продовольственный капитал. — Сын на бирже ездит, три лошади. Как ему не платить? А все ужимается.

— Ну, этот, положим, —говорю. — Ну, а бедных-то как же? — И называю ему стариков, у которых взяли самовар.

— Эти точно, что бедные и взять не с чего. Да ведь там не разбирают.

Называю бабу, у которой взяли овцу. И эту староста жалеет, но как будто оправдывается тем, что не может не исполнять приказания.

Я спрашиваю: давно ли он старостой. И сколько получает.

— Да что получаю, — говорит он, отвечая не на высказанный мною, а на не высказанный мой же, угадываемый им, вопрос, зачем он участвует в таком деле. — И то хочу отказаться. Тридцать рублей наше жалованье, а греха не оберешься.

— И что же, и отберут и самовары, и овец, и кур? — спрашиваю я.

— А то как же? Обязаны отобрать. А волостное ужо торги назначит.

— И продадут?

— Да, натянут как-нибудь....

Иду к той бабе, которая приходила об описанной у нее овце. Крошечная избенка, в сенях та самая единственная овца, которая должна итти на пополнение государственного бюджета. По бабьему обычаю, хозяйка нервная, измученная и нуждой и трудами женщина, увидав меня, с волнением начинает быстро говорить:

— Вот и живу: последнюю овцу берут, а я сама чуть жива с этими. — Указывает на хоры и печку. — Идите сюда, чего! Не бойтесь. Вот и кормись тут с ними, с голопузыми.

Голопузые, действительно голопузые, в оборванных рубашенках и без порток, слезают с печи и окружают мать...

Еду в тот же день в волость, чтобы узнать подробности об этом для меня новом приеме взыскания податей.

Старшины нет. Он сейчас придет. В волости несколько человек стоят за решеткой, также дожидаются старшины.

Расспрашиваю дожидающихся. Кто, зачем? Двое за паспортами. Идут в заработки. Принесли деньги за паспорта. Один приехал за копией с решения волостного суда, отказавшего ему, просителю, в том, что усадьба, на которой он жил и работал 23 года, похоронив принявших его стариков дядю и тетку, не была бы отнята от него внучкой того дяди. Внучка эта, будучи прямой наследницей дяди, пользуясь законом 9 ноября, продает в собственность и землю, и усадьбу, на которой жил проситель. И ему отказано, но он не хочет верить, чтобы были такие права, и хочет просить высший суд, он сам не знает какой. Я разъясняю ему, что права эти есть, и это вызывает, доходящее до недоумения и недоверия, неодобрение всех присутствующих.

Едва кончился разговор с этим крестьянином, как обращается ко мне за разъяснениями по его делу высокий, с суровым, строгим выражением лица, крестьянин. Дело его в том, что он вместе с односельцами копают руду железную на своих пашнях, копали с покон века.

— Нынче вышло распоряжение. Не велят копать. На своей земле не велят копать. Какие же это права? Мы только этим кормимся. Второй месяц хлопочем и нигде концов не найдем. И ума не приложим, разоряют да и все.

Я ничего не могу сказать этому человеку утешительного и обращаюсь к пришедшему старшине с моими вопросами о тех решительных мерах, которые прилагаются у нас для взыскания недоимок. Спрашиваю и о том: по каким да по каким статьям собираются подати. Старшина сообщает мне, что всех видов податей, по которым собираются теперь недоимки с крестьян, семь: 1) казенные, 2) земские, 3) страховые, 4) продовольственные долги, 5) продовольственного капитала в замен засыпи, 6) мирские волостные, 7) сельские.

Старшина говорит мне то же, что и староста, что причина особенной строгости взыскания — предписание высшего начальства. Старшина признает, что трудно собирать с бедных, но уже не с таким сочувствием, как староста, относится к беднякам и не позволяет уж себе осуждать начальство и, главное, почти не сомневается в необходимости своей должности и в безгрешности своего участия в этих делах.

— Ведь нельзя же и потачки давать...

Вскоре после этого мне случилось говорить об этом же с земским начальником. У земского начальника этого уже очень мало было сочувствия к трудному положению бедняков, которых он почти не видал, и так же мало сомнений в нравственной законности своей деятельности. Хотя в разговоре со мной он и соглашался, что в сущности покойнее бы было и вовсе не служить, он все-таки считал себя полезным деятелем, потому что другие на его месте были бы хуже. А раз живя в деревне, почему же не воспользоваться хоть небольшим жалованьем земского начальника.

Суждения же губернатора о собирании податей, необходимых для удовлетворения нужд людей, занятых благоустройством народа, были совершенно свободны от каких бы то ни было соображений о самоварах, телках, овцах, холстах, отбираемых от деревенской бедноты, не было уже ни малейшего сомнения о пользе своей деятельности.

Министры же, и те, которые занимаются торговлей водкой, и те, которые заняты обучением людей убийству, и те, которые заняты присуждениями к изгнаниям, тюрьмам, каторгам, вешанию людей, все министры и их помощники — эти уже вполне уверены, что и самовары, и овцы, и холсты, и телки, отбираемые от нищих, находят самое свое лучшее помещение в приготовлении водки, отравляющей народ, в изготовлении орудий убийства, в устройстве тюрем, арестантских рот и т. п. и, между прочим, и в раздаче жалований им и их помощникам для устройства гостиных и костюмов их жен и для необходимых расходов по путешествиям и увеселениям, предпринимаемым ими для отдохновения от тяжести несомых ими трудов ради блага этого грубого и неблагодарного народа.

СОН.

На днях я видел такой значительный сон, что несколько раз в продолжение последующего дня спрашивал себя: что, бишь, это случилось нынче такое особенно важное? И вспоминал, что это особенно важное было то, что я видел или вернее слышал во сне... Слышал же я очень поразившую меня речь одного, как это часто бывает во сне, соединенного из двух людей, человека, немножко старого, уже умершего моего друга, Владимира Орлова, с курчавыми, седыми височками по обеим сторонам лысой головы и немножко Николая Андреевича, переписчика, жившего у моего брата.

Вызвана была речь этого человека разговором хозяйки дома, богатой дамы, и гостя помещика. Дама рассказывала, как в соседнем имении мужики сожгли помещичий дом и грунтовые сараи с вековыми деревьями шпанских вишен и дюшес. Гость помещик же рассказал о том, как у него вырубили дубы в лесу и даже увезли стог сена.

«Теперь уже ни поджоги, ни воровство не считаются преступлениями. Страшная теперь безнравственность нашего народа», — сказал кто-то, — «сплошные воры».

И тут в ответ на эти слова заговорил этот, соединенный из двух, человек.

«Крестьяне украли дубы, сено, и они воры, самое безнравственное сословие», — начал он, не обращаясь ни к кому особенно. «А вот на Кавказе бывало князек сделает набег, отнимет у жителей аула всех лошадей, а один из жителей как-нибудь ухитрится и из табуна князька вернет хотя одну из своих угнанных лошадей. Что же, этот житель вор, если он вернул одну из многих украденных у него лошадей? Разве не то же самое с деревьями, с травой, с сеном,со всем тем, что, вы говорите,украл у вас мужик. Земля ведь Божья, общая, так что если мужики взяли то, что выросло на отнятой от всех общей земле, они не украли, а только вернули хотя часть того, что у них украдено.

«Знаю, что вы считаете землю собственностью помещика, и потому возвращение крестьянами того, что выросло на отнятой у них земле, называете воровством, но ведь это неправда. Земля никогда не была и не может быть собственностью. Если у одного человека земли больше, чем ему нужно, а у других ее нет, то тот, кто владеет лишней землей, владеет уже не землей, а людьми, а люди не могут быть собственностью людей.

«Вы говорите, что от того, что десяток баловников-парней сожгли у господишек какие-то сараи и срубили какие-то деревья — крестьяне сплошные воры, самое безнравственное сословие.

«И у вас язык поворачивается сказать такое слово! Украли у вас десять дубов. Украли, в тюрьму их за это!

«Да ведь, если бы они взяли не дубы, а унесли все, что есть здесь в этом доме, то они взяли бы только свое, только все то, что они и их братья, но уже никак не вы, сделали. «Похитили дубы!» Да ведь вы у них веками похищали не дубы, а жизни, жизни их детей, женщин, стариков, чахнущих и не доживающих естественный срок жизни, только от того, что данная им, как и всем людям, Богом земля отнята от них и они вынуждены были работать на вас.

«Только подумайте о той жизни, какой жили и живут эти миллионы людей, и о том, какой живете вы. Только подумайте о том, что они делают, давая вам все блага жизни, и что вы делаете для них, лишая их всего, даже возможности кормить себя и свою семью. Ведь все, чем вы живете, все, что есть в этой горнице, все, что есть во всем этом доме, во всех ваших великолепных городах, все ваши дворцы, вся ваша безумная, именно безумная роскошь, ведь все это они сделали и не переставая делают.

«И они знают это, знают, что все эти ваши парки, рысаки, автомобили, дворцы, сласти, наряды, все ваши гадости и глупости, которые вы называете науками и искусствами, они знают, что все это жизни их сестер и братьев. И они знают, не могут не знать этого. Подумайте, какие чувства к вам должны бы были испытывать эти люди, если бы они были такие же, как вы.

«Казалось, нельзя бы им было не ненавидеть вас всеми силами души, зная все, что вы делаете над ними, нельзя бы было не желать отмстить вам. Ведь их десятки миллионов, а вас тысячи. И что же они делают? А то, что вместо того, чтобы как ненужную и вредную гадину раздавить вас, они продолжают, делая вам добро за ваше зло, нести свою трудовую, разумную, хотя и тяжелую жизнь, терпеливо ожидая своего времени, сознания вами своего греха и исправления его. И вместо этого, что же вы делаете? С высоты своей утонченной, самоуверенной безнравственности, снисходя до «развращенного, грубого» народа, просвещаете его, благодетельствуете ему, т.е. отобранным от него трудом прививаете ему свое развращение и осуждаете, исправляете и, что лучше всего, «наказываете» его, как несмышленый или злой ребенок, кусаете ту грудь, которая кормит вас.

«Да оглянитесь на себя и подумайте о том, что вы и кто они. Поймите, что живет только он, народ, а вы с своими думами, министерствами, синодами, академиями, университетами, консерваториями, судами, войсками, всеми этими глупостями, гадостями только играете в жизнь, портите ее и себе и другим. Он — народ — он только живет, он — растение, а вы — наросты, вредоносные грибы на растении. Поймите же свое ничтожество и все величие его. Поймите же свой грех и постарайтесь покаяться в нем и во что бы то ни стало развязать его»...

«Как он хорошо говорит! — подумал я. — Неужели это во сне?»

И как только я подумал это — я проснулся. .

Сон этот заставил меня еще paз подумать о земельном вопросе, — вопросе, о котором нельзя не думать, постоянно живя в деревне среди бедствующего земледельческого крестьянского населения. Знаю, что я писал об этом уже много раз, но под влиянием виденного сна я почувствовал потребность еще раз высказаться, не боясь повторения уже сказанного. Carthago delenda est.[1] Пока отношение людей к земельной собственности не изменится, никогда не будет «слишком» часто указывать на жестокость, безумие и зло этой формы порабощения одних людей другими.

Люди говорят, что земля собственность. А говорят они это потому, что правительство признает землю собственностью. Но ведь правительство 50 лет тому назад признавало и людей собственностью, а пришло время и было признано, что люди не могут быть собственностью, и правительство перестало признавать людей собственностью. То же и с земельной собственностью: правительство теперь признает эту собственность и поддерживает ее своей властью, но придет время, и правительство перестанет признавать право земельной собственности и отменит его. А должно будет правительство отменить это право потому, что земельная собственность точно такая же несправедливость, как и бывшее право собственности на людей, как и крепостное право. Разница только в том, что крепостное право было прямое, определенное рабство; рабство же земельное — рабство посредственное, неопределенное. Там Петр был рабом Ивана, а теперь этот самый Петр раб неизвестно кого, но только наверное того, кто владеет той землей, которая нужна ему, Петру, для того, чтобы кормить себя и свою семью. Но мало того, что рабство земельное точно такое же и несправедливое и жестокое рабство, как и бывшее рабство крепостное, оно еще гораздо более тяжелое для рабов и гораздо более преступное для рабовладельцев, чем было рабство крепостное. При крепостном праве рабовладелец, если не из сострадания, то из расчета, чтобы не потерять работника, все-таки не давал человеку зачахнуть и умереть от нужды и, как понимал и умел, заботился о нравственности своего раба; теперь же земельному рабовладельцу дела нет до того, чахнет или развращается его безземельный рабочий. Он знает, что сколько бы их ни перемерло на его работе и как бы они ни были развратны, рабочие у него всегда будут.

Несправедливость и жестокость нового теперешнего рабства, рабства земельного, так очевидны, и положение рабов так тяжело везде, что это новое рабство, казалось, должно бы было быть признано столь же несвоевременным, как было признано полвека тому назад крепостное право и должно бы было, казалось, так же быть отменено теперь, как было отменено тогда.

Но, говорят, нельзя отменить земельную собственность потому, что если отменить ее, то нельзя равномерно распределить между всеми работающими и неработающими выгоды, даваемые землею разнообразных качеств. И это неправда. Для того, чтобы отменить земельную собственность, не нужно никакого распределения земель.

Как при отмене крепостного права не нужно было никакого распределения освобожденных людей, а нужно было только уничтожение закона, утверждающего крепостное право, так и при отмене земельной собственности не нужно никакого распределения земель, а нужно только уничтожение закона, утверждающего земельную собственность. И как при отмене крепостного права крепостные сами собой разместились, как им надо было, так точно и при отмене земельной собственности люди сами сумеют распределить между собой землю так, чтобы выгоды от пользования ею были одинакие для всех. Как они ее распределят, по системе ли «единого налога» Генри Джорджа или еще как-нибудь иначе, этого мы не можем предугадать. Верно одно, что стоит только правительству перестать поддерживать насилием явно несправедливое и угнетающее народ право земельной собственности, и освобожденные от насилия всегда сумеют с общего согласия распределить между собою землю так, чтобы все одинаково пользовались даваемыми землею выгодами.

Дело только в том, чтобы большинство землевладельцев, т. е. рабовладельцев, поняли, как это было при крепостном праве, что земельная собственность такое же тяжелое для рабов и преступное для рабовладельцев рабство, как и рабство крепостное, и, поняв это, внушили бы правительству необходимость отмены закона, утверждающего право земельной собственности, т. е. земельного рабства. Казалось бы, что как в 50-х годах лучшие люди общества, преимущественно сами дворяне, владельцы крепостными, поняв преступность своего, положения, разъяснили правительству необходимость отмены этого явно несвоевременного и безнравственного права, и крепостное право уничтожилось. Так точно, казалось, должно бы было быть и теперь по отношению к земельной собственности, т. е. по отношению земельного рабства.

Но, удивительное дело, теперешние рабовладельцы, т. е. земельные собственники, не только не понимают преступности своего положения и не внушают правительству необходимость уничтожения земельного рабства, но напротив, и сознательно и бессознательно всячески стараются скрыть от самих себя и от своих рабов преступность своего положения.

Происходит это, во-первых, от того, что крепостное право, тогда в 50-х годах, будучи прямым непосредственным рабством одного человека другому, слишком явно противоречило и религиозному и нравственному чувству; рабство же земельное не прямое, посредственное более скрыто от рабов и преимущественно от рабовладельцев сложными государственными, общественными, экономическими учреждениями. Происходит это, во-вторых, еще и от того, что тогда, при крепостном рабстве, рабовладельцами было одно сословие, теперь же рабовладельцы не одно сословие, а все сословия, за исключением самого многочисленного сословия малоземельного, земледельческого и черного рабочего народа... Теперь и дворяне, и купцы, и чиновники и фабриканты, и профессора, и учителя, и писатели, и музыканты, и живописцы, и богатые крестьяне, и прислуга богатых людей, и дорого оплачиваемые мастеровые, электротехники, машинисты и т. п., все эти люди теперь рабовладельцы, рабовладельцы тех малоземельных крестьян и чернорабочих людей, которые вследствие кажущихся самых разнообразных причин, в сущности же только одной причины захвата земли землевладельцами, вынуждены отдавать и труды свои и самую жизнь свою тем, кто пользуется выгодами, даваемыми землею.

От этих двух причин: от того, что новое рабовладение не так явно, как прежнее, и от того, что новых рабовладельцев несравненно больше, чем прежде, и происходит то, что рабовладельцы нашего времени не видят и не признают жестокости и преступности своего положения и не стараются от него избавиться. Рабовладельцы нашего времени не только не признают своего положения преступным и не стараются избавиться от него, но вполне уверены, что земельная собственность есть учреждение необходимое и даже неизбежное для общественного благоустройства, не заключающее в себе ничего несправедливого и вредного для народа, и что бедственное положение рабочего народа, которого они не могут не видеть, происходит от самых разнообразных причин, но только никак не от признания за людьми права земельной собственности.

Такой взгляд на земельную собственность и на причины бедственного положения рабочего народа так твердо установился во всех передовых странах христианского мира, Франции, Англии, Германии, Америке и др., что никому из тамошних общественных деятелей, за самыми редкими исключениями, и в голову не приходит искать причину бедственного положения рабочего народа там, где оно действительно находится.

Так это в Европе и Америке; но казалось бы, что нам, русским, с нашим стомиллионным крестьянским населением, в принципе отрицающим личную земельную собственность, с нашими огромными пространствами земли, с почти религиозным стремлением народа к земледельческой жизни, казалось бы нам, русским, должно бы было само собой представляться совершенно иное, чем общеевропейское решение вопроса о причинах бедственного положения рабочего народа и о средствах улучшения этого положения. Казалось бы, нам, русским, можно бы было понять, что если мы точно заботимся и хотим улучшить положение народа, избавить его от раздражающих и развращающих его пут, которыми он связан, то средство для этого, указываемое и здравым смыслом, и голосом народа, есть только одно, а именно: уничтожение земельной собственности, т. е. земельного рабства.

Но удивительное дело: в русском обществе, занятом вопросами об улучшении положения рабочего сословия, нет и намека на это единое, естественное, простое и само собой бросающееся в глаза средство улучшения положения рабочего народа. Мы, русские, стоящие в земельном вопросе по народному сознанию на несколько веков может быть впереди Европы, мы ничего лучшего не умеем придумать для улучшения положения нашего народа, как учреждение среди нашего народа всяких, по образцу Европы, дум, советов, министерств, судов, земств, университетов, курсов, академий, народных училищ, флотов, подводных, воздушных кораблей, и еще много и много всяких самых странных, чуждых и ненужных народу вещей, не делая только одного того, что требуется одинаково и религией, и нравственностью, и здравым смыслом и всем народом.

Мало того, устраивая судьбы нашего народа, никогда не признававшего и не признающего земельную собственность, мы, подражая Европе, всякими хитростями, обманами, подкупами, насилием даже, стараемся приучить народ к земельной собственности, т. е. развратить его и разрушить в его сознании ту, веками признаваемую им истину, которая неизбежно рано или поздно, но все-таки наверное должна будет быть признана всем человечеством — истину о том, что живущие на земле люди не могут не иметь одинакового равного права на пользование ею.

Усилия эти для привития народу чуждого ему понятия земельной собственности, не переставая, с величайшим напряжением и усердием делаются и правительством и сознательно и преимущественно бессознательно по чувству самосохранения всеми рабовладельцами нашего времени. А рабовладельцы нашего времени не одни землевладельцы, а все те люди, которые, вследствие отнятия у народа земли, пользуются властью над рабочим народом.

Усилия развращения народа делаются самые напряженные, но, слава Богу, смело можно сказать, что все усилия эти до сих пор захватывают только самую малую и худшую часть русского крестьянства. Многомиллионное же большинство малоземельного рабочего русского народа, живущее не развращенной, паразитной жизнью рабовладельцев, а своей разумной, трудовой жизнью, не поддается этим усилиям. Не поддается им потому, что для него решение вопроса о земле не есть решение вопроса о личных выгодах, каким этот вопрос представляется всем самым разнообразным теперешним рабовладельцам; для крестьянства в его огромном большинстве решение этого вопроса дается не ныне возникающими, а завтра забытыми, взаимно противуречивыми экономическими теориями, а дается одной, сознаваемой им и всегда признававшейся и признаваемой всеми разумными людьми мира, истиной, что все люди братья и потому все имеют равное одинаковое право на все блага мира и в том числе и на самое необходимое из них равное для всех право — на пользование землей.

Живя же этой истиной, крестьянство, в своем огромном большинстве, не приписывает никакого значения всем жалким правительственным мерам о тех или иных изменениях законов о земельной собственности, потому что знает, что решение земельного вопроса есть только одно: полная отмена права земельной собственности, т. е. земельного рабства. И, зная это, спокойно ждет своего времени, которое не может не прийти, и придет рано или поздно.

БЛАГОДАРНАЯ ПОЧВА.

(Из дневника.)

Опять живу у моего друга Черткова въ Московской губернии. Гощу по той же причине, по которой мы съезжались с ним на границе Орловской, и я год тому назад приезжал в Московскую. Причина та, что черта оседлости для Черткова — весь земной шар, кроме Тульской губернии. Вот я и выезжаю на разные концы этой губернии, чтобы видеться с ним.

Выхожу в 8-м часу на обычную прогулку. Жаркий день. Сначала иду по жесткой глинистой дороге мимо акации, готовящейся уже трещать и выбрасывать свои семена; потом мимо начинающей желтеть ржи, с своими чудными, все еще свежими васильками; выхожу в черное, почти все уж запаханное, паровое поле, направо пашет старик в бахилках сохой и на плохой худой лошади, и слышу сердитое старинное: «Вылèзь!» с особенным ударением на втором слоге. И изредка: «У! Дьявол!» и опять: «Вылезь.... Дьявол.» Хотел поговорить с ним, но когда я проходил мимо его борозды, он был на противоположном конце полосы. Иду дальше. Впереди другой пахарь. С этим, должно-быть, сойдусь, когда он будет подходить к дороге. Коли сойдусь, то и поговорю с ним, если придется, думаю я. И как раз встречаемся с ним у дороги. Этот пашет плугом на крупной рыжей лошади, молодой, красиво сложенный малый, одет хорошо, в сапогах, ласково отвечает на мой приветъ: «Бог на помощь».

Плуг плохо берет накатанную дорогу, он переезжает ее и останавливается.

— Что же, лучше сохи?

— Как же, много легче.

— А давно завел?

— Недавно, да вот украли было.

— Как же нашли?

— Нашли, своей же деревни.

— Что же, и в суд подали?

— А то как же?

— Зачем же подавать, коли плуг нашелся?

— Да ведь вор.

— Что ж что вор, посидит в остроге, хуже воровать научится.

Серьезно и внимательно смотрит на меня, очевидно не отвечая ни согласием, ни отрицанием на новую для него мысль.

Свежее, здоровое, умное лицо с чуть пробивающимися светлыми волосами на бороде и верхней губе, с умными серыми глазами. Он заворотил лошадь, чтобы итти назад, но оставил плуг, очевидно желая отдохнуть и не прочь поговорить. Я взялся за ручки плуга и тронул потную, сытую, рослую кобылу. Кобыла влегла в хомут, и я сделал несколько шагов. Но я не удержал плуг, он выскочил, и я остановил лошадь.

— Нет, вы не можете.

— Только тебе борозду испортил.

— Это ничего, справлю.

Он осадил лошадь, чтобы взять пропущенное мною, но не стал пахать.

— На солнце жарко, пойдем в кустах посидим, — пригласил он, указывая на лесок вплоть у конца полосы.

Мы перешли в тень молодых березок. Он сел на землю, я остановился против него.

— Из какой деревни?

— Из Ботвиньина.

— Далече?

— Вон маячит на горке. — И он показал мне.

— Что же так далеко от дома пашешь?

— Да это не моя, здешнего мужичка, я нанялся.

— Как нанялся, на лето?

— Не, посеять нанялся, вспахать, передвоить, все как должно.

— Что же у него земли много?

— Да мер 20 высевает.

— Вот как, а лошадь это твоя? Хорошая лошадь.

— Да кобыла ничего, — говорит он с спокойной гордостью.

Кобыла, действительно, такая по ладам, росту и сытости, каких редко видишь у крестьян.

— Верно живешь в людях, извозом занимаешься?

— Не, дома, один и хозяин.

— Такой молодой?

— Да я с семи лет без отца остался, брат в Москве живет, на фабрике. Сначала сестра помогала, тоже на фабрике жила, а с 14-ти лет как есть один, во все дела, и работал, и наживал, — сказал он с спокойным сознанием своего достоинства.

— Женат?

— Нет.

— Так кто же у тебя по домашности?

— А матушка?

— И корова есть?

— Коров две.

— Вот как ! Сколько же тебе лет? — спросил я.

— Восемнадцать, — отвечал он, чуть улыбаясь и понимая, что меня занимало то, что он, такой молодой, так мог устроиться. И это, очевидно, было ему приятно.

— Какой еще молодой, — сказал я. — Что же и в солдаты придется?

— Как же, лобовой, — сказал он с тем спокойным выражением, с которым говорят про старость, про смерть, вообще про то, о чем рассуждать нечего, потому что оно неотвратимо.

Разговор наш, как и всегда в наше время разговоры с крестьянами, коснулся земли, и он, описывая свою жизнь, сказал, что земли мало, что если бы не работал где пеший, где на лошади, то и кормиться бы нечем. Но рассказывает он все это с веселым, радостным и гордым самодовольством. Повторил еще раз, что остался один хозяином c 14 лет и все один заработал.

— Ну, а вино пьешь?

Очевидно, ему неприятно было сказать, что пьет, но он не хочет сказать неправду.

— Пью, — сказал он тихо, пожимая плечами.

— А грамоте знаешь?

— Хорошо знаю.

— Что же, не читал книг о вине?

— Нет, не читал.

— Что же, а лучше бы не пить совсем.

— Известно, добра от него мало.

— Так и бросить бы.

Он молчит, и видно, что понимает и думает.

— Ведь можно, — говорю я, — а как хорошо бы. Вот я третёва дни ездил в Ивино, только подъезжаю к одному двору, а хозяин здоровывается со мною и называет меня по имени-отчеству. Выходит, что 12 лет тому назад мы виделись с ним. Это Кузин — знаешь?

— Как же. Сергей Тимофеич.

И я рассказываю ему, как с этим Кузиным 12 лет тому назад мы устроили общество трезвости, и с тех пор он, Кузин, хотя и пил прежде, перестал пить совсем.

— И вот теперь говорил Кузин мне, что только радуется тому, что отстал от этой пакости, — сказал я. — И живет, видно, очень исправно. И дом и все заведенье. А не брось он пить, может и совсем не то бы было.

— Да, это точно.

— Так вот и тебе бы так. Такой ты малый хороший, к чему тебе вино пить, коли сам говорить, что от него никакой пользы нет. Брось и ты, и как хорошо будет.

Он молчит и во все глаза смотрит на меня. Я собираюсь уходить и подаю ему руку.

— Право, брось, вот с этого раза. Вот бы хорошо было.

Он сильной рукой сжимает мою руку, и, очевидно, в этом рукопожатии видит вызов на обещание.

— Ну что же, можно, — совершенно неожиданно, как-то весело и решительно говорит он.

— Неужели обещаешь? — говорю я с удивлением.

— А то что ж? Обещаю, — говорит он, кивая головой и чуть улыбаясь.

И по его спокойному звуку голоса, серьезному, внимательному лицу видно, что это не шутка и что он точно обещает и точно хочет исполнить то, что обещает.

От старости ли, от болезни или от того и другого вместе, я стал слаб на слезы; на слезы умиления — радости. Простые слова этого милого, твердого, сильного человека, такого одинокого и такого, очевидно, готового на все доброе, так тронули меня, что я отошел от него от волнения не в силах выговорить слова.

Когда я оправился, отойдя несколько шагов, я повернулся к нему и сказал (я перед этим спросил, как его зовут):

— Так смотри же, Александр, не давши слова, крепись, а давши слово, держись.

— Да это уж как есть, верно будет.

Редко приходится испытывать более радостное чувство, которое я испытывал, отходя от него.

————

Я забыл сказать, что, разговаривая с ним, я предложил дать ему листков против пьянства и книжечек. Тех листков против пьянства, из которых один был приклеен в соседней деревне хозяином к наружной стене и был сорван и уничтожен урядником. Он поблагодарил и сказал, что зайдет в обед. В обед он не зашел, и, грешный человек, — мне пришло в голову, что весь разговор наш не был для него так важен, как мне показалось, и что ему и не нужно книг, и что вообще я приписал ему то, чего в нем не было. Но вечером он пришел, весь потный от работы и перехода. Проработав до вечера, он доехал домой, отпрег плуг, убрал лошадь и за четыре версты, бодрый, веселый, пришел ко мне за книгами. Я с гостями сидел на великолепной террасе перед разбитыми клумбами с урнами среди цветовых горок. Вообще среди той роскошной обстановки, за которую всегда стыдно перед людьми рабочего народа, когда вступаешь с ними в человеческие отношения.

Я вышел к нему и первым делом повторил вопрос: не раздумал ли? верно ли будет держать обещание? Опять с той же доброй улыбкой он сказал:

— А то как же, я и матушке сказал. Она рада, благодарит вас. —

За ухом у него я увидал бумажку.

— А куришь?

— Курю, — сказал он, очевидно ожидая, что я буду уговаривать его и это бросить. Но я не стал. Он помолчал и по какой-то странной связи мыслей, связь эта, я думаю, была в том, что, видя во мне сочувствие к своей жизни, он хотел сообщить мне то важное событие, которое ожидало его осенью, он сказал:

— А я вам не сказывал: меня уже сосватали. — И он улыбнулся, вопросительно глядя мне в глаза. — Осенью.

— Вот как! хорошее дело. Где берете?

Он сказал.

— С приданым?

— Нет, какое приданое. Девушка хорошая.

И мне пришло в голову сделать ему тот вопрос, который всегда занимает меня, когда имеешь дело с хорошими молодыми людьми нашего времени.

— А что, — спросил я. — Уж ты прости меня, что я тебя спрашиваю, но, пожалуйста, скажи правду: или не отвечай, или всю правду скажи.

Он уставил на меня спокойный, внимательный взгляд.

— Отчего ж не сказать.

— Имел ты грех с женщиной?

Ни минуты не колеблясь, он просто отвечал:

— Помилуй Бог, не былò этого.

— Вот и хорошо, очень хорошо, — сказал я. — Радуюсь за тебя.

Говорить больше было сейчас нечего.

— Ну так вот я сейчас вынесу тебе книжки и помогай тебе Бог, — И мы простились.

Да, какая чудная для посева земля, какая восприимчивая. И какой ужасный грех бросать в нее семена лжи, насилия, пьянства, разврата. Да, какая чудная земля не переставая парует, дожидаясь семени, и зарастает сорными травами. Мы же, имеющие возможность отдать этому народу хоть что-нибудь из того, чтò мы не переставая берем от него, — чтò мы даем ему? Аэропланы, дреднауты, 30-тиэтажные дома, граммофоны, кинематографы и все те ненужные глупости, которые мы называем наукой и искусством. И главное, — пример пустой, безнравственной, преступной жизни. Да еще хорошо, если бы мы за то, чтò берем от него, давали бы ему только одни ненужные, глупые и дурные примеры. А то вместо уплаты хоть части своего неоплатного долга перед ним мы засеиваем эту алчущую истинного знания землю одними «терниями и волчцами», запутываем этих милых, открытых на все доброе, чистых, как дети, людей коварными умышленными обманами.

Да, «горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам; но горе тому человеку, через которого соблазн приходит».

Мещерское, 21-го июня 1910 года, —

Ясная Поляна, 9-го июля 1910 года.

СТАТЬИ

СМЕРТНАЯ КАЗНЬ И ХРИСТИАНСТВО.

Третьего дня получил следующее письмо от Петербургского студента:

«Многоуважаемый Лев Николаевич! Посылаю вам статью А. Ст—на, напечатанную в «Новом Времени» 18 декабря, и очень прошу Вас сообщить, что Вы думаете о ней, а в особенности о словах Христа: утверждает ли Он: что злословящий отца и мать подлежит смертной казни».

При письме приложена была следующая вырезка из «Нового Времени» от 18/31 декабря 1908 года:

ЗАМЕТКИ.

Восставать против смертной казни — задача очень легкая, приятная и выигрышная. Я с детства всю жизнь так и думал, что государство может отлично обходиться без смертной казни, что заповедь «не убий» является повелительным руководством для человечества, что смертная казнь противоречит христианскому укладу.

Но пережитая в России революция и страшный рост преступности во Франции при фактической отмене смертной казни заставили многих (в двух государствах с противоположным политическим строем) переоценить и эту ценность. Мне этот вопрос представляется гораздо более сложным и сомнительным, чем он всегда представлялся в своей кажущейся простоте и ясности.

Первое сомнение, которое является, следующее:

Отказываясь казнить преступников, не обрекает ли этим самым государство на казнь случайных жертв разнообразных преступлений? Другими словами: милуя заведомо виновных, государство казнит гораздо большее число заведомо невинных людей.

Но ведь это противоречит нашим религиозным понятиям....

Приходится и тут разобраться. Как примирить суровый Моисеев закон, пестрящий смертными казнями, с общей заповедью: «Не убий». Совершенно очевидно, что эта заповедь касалась частных отношений граждан, оберегая государственную монополию еврейской теократии.

Совершенно так же, как закон, возбраняющий, например, частным лицам постройку железных дорог, этим самым указывал бы на преимущественное право государства пользоваться этой регалией.

Но суровый закон Моисея доразвился до кроткой религии Христа. Принято думать, что достаточно простого указания на Евангелие, чтобы победоносно оспаривать самую возможность казни. Между тем в Евангелии только в одном месте (Ев. от Марка гл. 7, ст. 9—13) упоминается о смертной казни и... в пользу ее:

«9. И сказал им: хорошо ли, что вы отменяете заповедь Божию, чтобы соблюсти свое предание?

«10. Ибо Моисей сказал: почитай отца своего и мать свою, и злословящий отца или мать смертью да умрет (Исх. 20, 12, 21, 16).

«11. А вы говорите: кто скажет отцу или матери: корван, то есть дар Богу то, чем бы ты от меня пользовался.

«12. Тому вы уже попускаете ничего не делать для отца своего или матери своей.

«13. Устраняя слово Божие преданіем вашим, которое вы установили; и делаете многое сему подобное».

Здесь мы видим, что Христос закон, влекущий смертную казнь, называет словом Божиим и противопоставляет ему предание, отменяющее частное применение этого закона.

Как же смотрел Христос на возможность судебных ошибок, на приговоры несправедливые? Он имел в виду верующих, которым смерть не должна внушать панического ужаса, естественного для отрицающих загробное существование, и потому повелел не бояться «убивающих тело».

Право на человеческую жизнь — страшное право. Когда государство выпускает его из рук, его подбирают самозванцы и пользуются им без удержа и страха.

А. Cm—н.

Я не верил глазам. До такой степени не верил, что отыскал полученный в тот же день № 18 Декабря «Нового Времени» и прочел.

Все так, все это не во сне, наяву. В большой распространенной консервативной газете, стоящей будто бы за поддержание христианской религии, разносится по всей России с видом значительности, серьезности и авторитетности это ужасающее кощунство, насмешка, издевательство над учением Христа и полнейшее отрицание его.

В тот же вечер я написал студенту, приславшему статью, и Ст—ну. Студенту я написал следующее:

«Оправдывать смертную казнь словами Христа не решался до сих пор ни один изувер. Такое оправдание, кроме своей искусственности, и глупо, и бессовестно.

«Вывод из такого толкования буквы писания, называемого священным, только один: тот, что нет ничего более вредного для понимания учения Христа и более губительного и для истинной религии и истинной нравственности, как приписывание непогрешимости букве писания, так как нет больших нелепостей, гадостей и жестокостей, чем те, которые основывались на этой букве. На статью же С—на можно ответить только одним словом: «стыдно», что и написал ему.

Лев Толстой.

20-го декабря 1908 года».

Положение людей нашего мира, и в особенности в наше время нашего русского народа ужасно, не тем только, что самодовольно, спокойно, не скрываясь, а во всеуслышание совершаются каждый день, как что-то необходимое и законное, ужаснейшие преступления, убийства теми людьми, которые сами себя считают и считаются темными массами руководителями народа, но, главное, тем, что той наглостью, с которой совершаются эти преступления, разрушаются в рабочем народе последние остатки веры в какой-нибудь обязательный для людей закон Бога.

Знаю, что соединенные сложным правительственным устройством люди, совершающие те преступления, которые они называют казнями, не услышат, потому что не хотят слышать того, что я кричу, о чем умоляю их, но я все-таки не перестану кричать, умолять все об одном и том же до последней минуты моей жизни, которой так немного осталось, или до тех пор, пока те самые люди, которых я обличаю за их злодейства, не помешают мне обличать их, сделав надо мной то же, что они делают над другими неприятными им людьми, в том числе все чаще и чаще в последнее время и над моими друзьями за распространение моих книжек. Не могу молчать я именно потому, что, будучи своим ли возрастом, своей ли случайно раздутой репутацией или по каким-либо другим неизвестным и непонятным мне обстоятельствам поставлен в исключительное положение, такое, при котором я один могу говорить среди всех живущих в России с зажатыми ртами людей, я своим молчанием показывал бы согласие и одобрение тем злодействам, которые, не слыша за них осуждения, все смелее и смелее совершают несчастные, заблудшие люди, называющие и считающие себя правителями.

Пишу и теперь о том же, о том отношении людей нашего мнимо-христианского мира, в особенности так называемого образованного класса нашего мира, к смертной казни.

Отношение это с поразительной яркостью выразилось и в статье Г-на С—на. Как ни ничтожна сама по себе статья эта и как ни нелепа, она все-таки представляет из себя очень определенное кощунство над всем тем, что всегда было и есть и будет священно для людей, понимающих христианское учение в его истинном смысле. В статье этой, напечатанной в газете, имеющей сотни тысяч читателей, говорится о том, что Христос не только не запрещал убийства, не только признавал необходимой смертную казнь, но упрекал людей за то, что они отменили ее. Это Христос, проявление Бога любви, того Бога, который есть любовь! И статья эта печатается, распространяется по всей России, и те мнимые христиане, которые изо всего евангелия дорожат более всего тем местом, где говорится о том, как Христос хлестал кнутом людей в храме и как спрашивал, есть ли у учеников мечи, не только не возражают, но не обращают никакого внимания на это кощунство, и статья проходит замеченной только теми, которые видят в ней новое оправдание необходимого им преступления. Статья, положим, очень неосновательна и даже глупа[2], но ведь либеральные газеты, по своей партийности стоящие против смертной казни, казалось, должны бы были — как они это всегда делают в обзоре печати — указать на лживость и глупость этой статьи, но я пересмотрел около десятка газет и нигде не нашел ни слова об этом кощунстве. Студент наивно спрашивает, справедливо ли толкование С—на, либеральная же профессорская газета, хотя и не по случаю статьи С—на, а по случаю моей статьи о Боснии и Герцеговине, рассуждает точно так же, как и Г-н С—н, приводя в защиту насилия, как всегда, изгнание из храма. И статья, приписывающая Христу упреки тем, кто желал бы отменить смертную казнь, проходит невозбранно, одобряемая, очевидно, и правительством и либералами.

Почти в то же время на последнем заседании женского съезда происходит следующее: одна из женщин желает высказать испытываемое ею и большинством женщин тяжелое чувство, вызываемое частыми смертными казнями, но не успела она произнести слова: смертная казнь, как выступил полицейский и запретил продолжать говорить об том, что нехорошо убивать друг друга.

То же самое происходит и в Думе на другой или на третий день после статьи С—на. Один из членов Думы, узнав о том, что в одном из русских городов в один день было приговорено к задушению 32 человека, нашел, что такое количество задушенных в один раз слишком велико, и нашел нужным выразить по этому случаю свое и своих единомышленников негодование. Как ни странно торжественное выражение негодования людей, исповедующих закон Христа, против людей, исповедующих тот же закон и занимающихся уже несколько лет задушением своих братьев и пожелавших, по мнению протестующих, задушить сразу уже слишком много людей, заявление это было сделано. И что же? Как отозвалось на это выражение негодования большинство мнимых представителей народа?

Отозвалось дикими воплями, ругательствами, отозвалось, главное, — как у всех преступников, знающих свою преступность, — тем же, чем отозвалось на выражение несочувствия убийству на женском съезде, чем выражается оно во всех цензурных распоряжениях, карающих за всякую попытку осуждения убийства, желанием во что бы то ни стало скрыть свое преступление, сделать то, что делает всякий преступник: устранить свидетелей своего преступления. Замечательно при этом особенно то, кто были те, которые больше всего старались заставить замолчать людей, выражавших негодование против смертной казни, которые особенно возмущались желанием людей прекращения братоубийства. Все это были те самые люди, которые уверяют себя и других, что они верят в какой-то устанавливаемый разными духовными и недуховными лицами закон, который они называют христианским и во имя которого они совершали, совершают и хотят продолжать совершать невозбранно свои злодейства.

В христианском государстве всякий человек, достигший возраста, должен быть солдатом, готовым к убийству. Поощряется всякая готовность к убийству. Разрешаются всякого рода истязания, отнимание земли у людей, желающих кормиться земледелием. Разрешается проституция, организуется пьянство, признается необходимым шпионство, запрещается с величайшей старательностью и заботливостью одно — высказывание несочувствия убийцам.

Разве не ясно, что люди, поступающие так, знают, кто они такие, знают, что для деятельности их нет и не может быть никакого не только религиозного или нравственного, но какого бы то ни было разумного оправдания, и что им остается одно: всякими самыми отвратительными преступлениями — убийствами, грабежами, всякого рода обманами, мошенничествами, подлостями, удерживать свое положение, чтò они и делают с удивительной наглостью и дерзостью.

Люди удивляются тому, что жизнь полна всякого рода ужасов и зла. Да разве это может быть иначе? Ведь жизнь может быть несовершенна в том обществе, где условия жизни отстают от идеала, указываемого верой, или где самая вера включает некоторые неясности и извращения, но какая же может быть жизнь, не говорю уже нравственная, но сколько-нибудь порядочная в том обществе, где нет никакой веры, никакого определения смысла жизни и вытекающего из него руководства поведения? В Китае, в Индии, в Японии, среди тех народов, которых мы, воображающие себя христианами, считаем дикими, может протекать более или менее разумная человеческая жизнь. Если у них нет столько грамофонов, синематографов, автомобилей, туалетных украшений, аэропланов, 30-этажных домов, гор печатной бумаги и т. п., как у нас, то зато у них есть признаваемый большинством религиозно-нравственный закон и вытекающее из него руководство поведения, которое люди считают для себя обязательным. У нас же, у так называемых христиан, есть много ненужных и вредных глупостей, которыми мы гордимся, но нет того одного, без чего жизнь человеческая не жизнь, а животное существование, нет никакого признаваемого всеми высшего закона, объясняющего смысл человеческой жизни, и вытекающего из него руководства поведения.

Удивительное дело, именно вследствие высоты, истинности и приложимости к жизни христианского религиозного учения люди, принявшие его, остались без всякого, какого бы то ни было, религиозного учения!

Христианское учение было принято людьми, живущими в обществах, соединенных только насилием, угрозой всякого рода казней против тех, кто бы захотел не подчиняться существующему насилию, и потому понятно, что сущность христианского учения, предлагавшего замену насилия любовью (а только в этом было и есть сущность христианства), не могла быть принята, но должна была быть не только старательно скрыта, но скрыта так, чтобы само христианское учение, отрицающее всякое насилие, сделалось бы оправданием, опорой, утверждением всякого насилия.

И это кажущееся при первом взгляде невозможное дело было однако сделано. Учение любви, всепрощения, воздаяния добром за зло было ее только соединено, но делалось оправданием существования войск, войн, патриотизма, судов, тюрем, казней, земельной собственности и всякого рода насилий. Бесчисленное количество богословов и ученых потрудились над этим, казавшимся невозможным, трудным делом. И дело было сделано. Вместо простого, ясного христианского учения любви, отвечающего на требования души каждого человека, возникло сложное, одинаково в католичестве, православии и протестантстве хитросплетенное здание богословских и научных софизмов с своими торжественными обрядами и бессмысленными догматами, не имеющими в себе никакого внутреннего содержания, но зато достигающими двоякой цели, поставленной себе властвующими классами: одной цели в том, чтобы скрыть истинное значение христианства, другой — в том, чтобы дать людям взамен христианства нечто подобное ему. И одно время обе цели были вполне достигнуты: люди не видели истинного значения христианства и слепо верили в выдуманную веру, в церковь, в папу, в догматы, таинства, искупление, мощи, иконы, библию и, довольствуясь этой идолопоклоннической, грубой верой, покорно подчинялись властвующим классам. Так это продолжалось долгое время, но с развитием просвещения выдуманная вера эта все слабее и слабее воспринималась людьми, и наконец наступило время, когда люди увидали всю бессодержательность и внутренние противоречия этой веры и стали все более и более освобождаться от нее. Освобождаясь же от церковной веры, люди освобождались и от христианства, которое так было искусно сплетено с церковной верой, что, освободившись от церковности, они невольно освобождались и от христианства в его истинном смысле. И сделалось то, что огромное большинство христианского мира, в особенности так называемые интеллигентные классы, освободившись от лжи церковной веры, остались в самом неестественном для человека положении: без всякой веры, без всякого объяснения смысла жизни и общего, вытекающего из понимания жизни, руководства поведения.

В таком положении находится огромное большинство всех достаточных классов христианского мира и в особенности в России. Большинство людей тех классов, которые, как революционеры, так и правительственные люди, хотят и думают руководить народом, ни во что не верят, не признают никакого иного понимания смысла жизни, кроме грубого, животного эгоизма или тщеславия. Разница между теми и другими только в том, что революционеры признают свое неверие, даже хвастаются им, правительственные же деятели хвастаются тем, что верят в то, во что уже нельзя верить.

Это-то отсутствие всякой какой бы то ни было веры как в людях, борющихся с правительством, так и в людях, составляющих правительство, проявляется в самых разнообразных явлениях и в особенности резко теперь в отношении нашего русского интеллигентного общества к смертной казни.

В Думе члены выступают против смертной казни, но выступают они против нее не во имя каких-либо религиозно-нравственных основ, а только потому, что казнь противна прогрессу, что в передовых странах она все меньше и меньше применяется, и потому, что отрицание смертной казни есть сильный козырь против враждебных партий. Казалось бы, самый простой, естественный и неотразимый довод против смертной казни был бы довод религиозный, о том, что смертная казнь несовместима с тем христианством, которого исповедниками признают себя защитники казни. Но либералы не могут воспользоваться этим доводом, во первых потому, что они сами не признают никакой религии и всякую религию считают остатком невежества и суеверия, во вторых потому, что они смутно чувствуют, что настоящее христианство должно отрицать всякое насилие. Необходимость же насилия — хотя и для противуположных целей — они признают так же, как и их противники. Противники же их, считающие себя религиозными людьми, т.-е. исповедующими мнимо-христианскую религию, исправленную и духовными, и гражданскими толкователями в роде Г-на С—на, считают смертную казнь до такой степени необходимым условием христианской жизни, что избавление людей от смерти, казалось бы обязательное для всякого человека, могущего совершить это избавление, представляется таким людям каким-то особенным подвигом. Так, в то время, когда я дописывал эту статью, в газетах появилось известие о том, что русский царь, как он выразился, «даровал жизнь» этим приговоренным 32 человекам. И известие это о том, что человек, который, имея возможность спасти от смерти тысячи людей, приговоренных к казни, в продолжение нескольких лет не делал этого, и только теперь, по ужасу перед приговором за раз тридцати двух людей, сделал это по отношению одной сотой тех, которые были убиты по его желанию «или с его согласия, известие это вызвало среди людей, называющих себя христианами, не ужас и отвращение к этому несчастному, заблудшему человеку, а величайшие восхваления и восторги.

Да, главное бедствие наше не в деспотизме, не в ничтожности и жестокости и глупости людей, стоящих во власти, не в озлобленности революционеров, не в бедности народа, а в одном: в отсутствии религии у одних и в притворстве или самообмане других.

Одни, либералы, революционеры, воображают, что люди могут жить без религии и что у них нет религии, тогда как у них есть очень односторонняя, мелкая и ограниченная, неопределенная — чтобы не сказать глупая, религия, которую они называют наукой. Другие же, правительственные люди, охранители, воображают, что у них есть религия, тогда как у них нет никакой, а есть только тот церковный обман, который нужен им только для того, чтобы не потерять свою власть над обманутым народом.

Ты, консерватор, предписываешь казни, участвуешь в них, оправдываешь их, потому что ты озабочен благом общества. То же говоришь и ты, революционер, устраивая свои взрывы, убийства, экспроприации. Но ведь вы оба ошибаетесь и только обманываете людей и часто самих себя. Ведь, во-первых, излюбленное тобою устройство жизни не может быть несомненно истинным (так же уверены другие); во-вторых, никогда не осуществляется то устройство, которое хотят установить люди, а совершается большей частью совершенно противоположное, в третьих, всякое насилие, а потому и то, которое вы считаете себя в праве употреблять, никак не содействует, а, напротив, всегда противодействует всякому благоустройству, и в четвертых, главное, ваше призвание в этой жизни, которая всякую минуту может прекратиться, никак не может быть ни в том, чтобы удержать существующее устройство, ни в том, чтобы установить то или другое общественное устройство, а может быть только в исполнении своих человеческих обязанностей перед Богом или перед своей совестью, если вы не признаете Бога.

И ты, человек, всякую минуту могущий умереть, не находишь ни его лучшего, как то, чтобы употребить твою жизнь на то, чтобы посредством насилий, убийств осуществлять или поддерживать излюбленное тобою общественное устройство, которое для твоей души, для исполнения твоего истинного назначения жизни совершенно не нужно.

И потому, кто бы ты ни был: царь, террорист, палач, лидер какой-либо партии, солдат, профессор, кто бы ты ни был, вопрос для тебя только один: какие твои обязанности главнее и какими для каких ты должен пожертвовать: обязанностями ли члена государства, народа, революционной партии, или обязанностями человека, члена всего настоящего, прошедшего и будущего человечества? Свойственно ли тебе, разумному существу, человеку, с злобой, раздражением и часто отчаянием употреблять твою, всякий час могущую исчезнуть, жизнь на дела насилия и убийства, во имя предполагаемого тобой наилучшего устройства, или, напротив, независимо от всякой заботы, о том или другом устройстве, ставя выше всего свое человеческое достоинство, употреблять свои силы на согласные с твоей совестью дела добра и любви, которые сейчас, вполне удовлетворяя тебя, вместе с тем неизбежно приближают и все человечество не к тому фантастическому благу людей, которое каждый определяет по-своему, а к тому несомненному, хотя и неясному нам по своей форме благу, к которому не переставая стремится человечество?

Да, положение теперешнего христианского человечества ужасно. Одно утешение то, что оно так ужасно, что не может дольше продолжаться. Не могут же люди не признать наконец ту вечную, хотя и смутно, но всегда сознаваемую каждым человеком истину о том, что людям свойственно жить не насилием, не угрозами, не убийствами, а любовью, и, сознав эту истину, не могут же не изменить сообразно ей свою деятельность. Изменение же деятельности само собой, хотя мы и не знаем как, изменит и устройство жизни людей. Да, люди не могут не сделать этого! Не могут потому, что жизнь можно изменить по сознаваемой истине, истину же нельзя изменить по той форме жизни, которая нам нравится. Тем более нельзя, что люди христианского мира уже несколько столетий пытаются делать это, и все попытки такого извращения истины и продолжения прежней жизни ведут только к все бòльшим и бòльшим бедствиям и к все бòльшему и бòльшему уяснению истины.

2 Янв. 1909.

[НЕТ ХУДА БЕЗ ДОБРА.]

Нет худа без добра. Так есть и сторона добрая в тех ужасных преступлениях всех законов, божеских и человеческих, в тех убийствах, которые не переставая и все учащаясь совершаются под названием смертных казней людьми, именуемыми правительством. Добрая сторона в том, что перед каждым человеком прямо и бесповоротно поставлен вопрос: во что он верит: в Бога или хотя совесть человеческую или в государство и во все то, что будет предписано во имя его? Ужасно сказать, большинство того, что называется высшими сословиями, признает обязательным подчинение закона Бога, требований совести «закону» государства и его требованиям. Как ни усиленно и, страшно сказать, успешно идет развращение так называемых низших сословий, на них одна надежда. Нельзя верить, чтобы русский простой, безграмотный, необразованный, т. е. неиспорченный народ променял Бога на государство, Евангелие на свод законов и статьи: Не убий и Люби врагов, на статьи 1, 129, или еще какие таких то отделов. Пора народу опомниться, и народ опоминается.

Лев Толстой.

Ясная Поляна.

6 Февраля 1909 г.

————

[О ГОГОЛЕ.]

Гоголь — огромный талант, прекрасное сердце и небольшой, несмелый, робкий ум.

Отдается он своему таланту — и выходят прекрасные литературные произведения, как «Старосветские помещики», первая часть «Мертвых Душ», «Ревизор» и в особенности — верх совершенства в своем роде — «Коляска». Отдается своему сердцу и религиозному чувству — и выходят в его письмах, как в письме «О значении болезней», «О том, что такое слово» и во многих и многих других, трогательные, часто глубокие и поучительные мысли. Но как только хочет он писать художественные произведения на нравственно-религиозные темы или придать уже написанным произведениям несвойственный им нравственно-религиозный поучительный смысл, выходит ужасная, отвратительная чепуха, как это проявляется во второй части «Мертвых Душ», в заключительной сцене к «Ревизору» и во многих письмах.

Происходит это от того, что, с одной стороны, Гоголь приписывает искусству несвойственное ему высокое значение, а с другой — еще менее свойственное религии низкое значение церковное, и хочет объяснить это воображаемое высокое значение своих произведений этой церковной верой. Если бы Гоголь, с одной стороны, просто любил писать повести и комедии и занимался этим, не придавая этим занятиям особенного, гегельянского, священнослужительского значения, и с другой стороны, просто признавал бы церковное учение и государственное устройство, как нечто такое, с чем ему не зачем спорить, и чего нет основания оправдывать, то он продолжал бы писать и свои очень хорошие рассказы и комедии и при случае высказывал бы в письмах, а может быть и в отдельных сочинениях свои часто очень глубокие, из сердца выходящие нравственные религиозные мысли. Но, к сожалению, в то время, как Гоголь вступил в литературный мир, в особенности после смерти не только огромного таланта, но и бодрого, ясного, незапутанного Пушкина, царствовало по отношению к искусству — не могу иначе сказать — то до невероятности глупое учение Гегеля, по которому выходило то, что строить дома, петь песни, рисовать картины и писать повести, комедии и стихи представляет из себя некое священнодействие, «служение красоте», стоящее только на одну степень ниже религии. Одновременно с этим учением было распространено в то время и другое, не менее нелепое и не менее запутанное и напыщенное учение славянофильства об особенном значении русского, т. е. того народа, к которому принадлежали рассуждающие, и вместе с тем особенного значения того извращения христианства, которое называлось православием.

Гоголь хотя и мало сознательно, но усвоил себе оба учения: учение об особенном значении искусства он естественно усвоил, потому что оно приписывало великую важность его деятельности, другое же, славянофильское учение тоже не могло не привлечь его, так как, оправдывая все существующее, успокаивало и льстило самолюбию.

И Гоголь усвоил оба учения и постарался соединить их в применении к своему писательству. Из этой-то попытки и вышли те удивительные нелепости, которые так поражают в его писаниях последнего времени.

————

[ПОМЕТКИ ПРИ ПЕРЕЧИТЫВАНИИ «ВЫБРАННЫХ
МЕСТ ИЗ ПЕРЕПИСКИ С ДРУЗЬЯМИ».]

(МАРТ 1909 г.)

Завещание. Отмечены NB: «Завещаю не ставить надо мною никакого памятника и не помышлять о таком пустяке, христианина недостойном».

Женщина в свете. 5.

Значение болезней. 5х

О том что такое слово. 5ххх

О помощи бедным. 2.

Об Одиссее. 1.

Несколько слов о нашей церкви и духовенстве. 0.

О том же. 0.

О лиризме наших поэтов. 1.

Отмечены NB: «... у меня напыщено, темно и невразумительно».

Споры. 4.

Христианин идет вперед. 5.

Карамзин. 1.

О театре. 5.

Предметы для лирического поэта. 5.

Советы. 5х

Просвещение. 0.

Четыре письма к разным лицам по поводу «Мертвых Душ». Отмечены NB начало (первый абзац) первого письма; из третьего слова: «Он поселил мне... постепенно и понемногу»; из четвертого: «Рожден я... прочное дело жизни».

Нужно любить Россию. 1.

Поставлено 5: «Один Христос... любовь к братьям».

Нужно проездиться по России. 1.

Что такое губернаторша. 0х

Русский помещик. 0.

Исторический живописец Иванов. 1.

Чем может быть жена для мужа. 1.

Страхи и ужасы России. 4.

Отмечены NB 1) «нанесен журналами,,,... палатах и камерах»

2) «Дело идет... мудрецы жизненного дела».

Близорукому приятелю. 5.

Занимающему важное место. 1.

Чей удел на земле выше. 5 за начало до слов «последний нищий».

Напутствие. 1.

В чем существо русской поэзии. 2.

Светлое воскресенье. 1.

Письмо к Россати. 3.

О Современнике. 2.

Авторская исповедь. 1.

Письмо Жуковскому. Отмечены NB 1) «не мое дело.... рассуждениями»; 2) «мог ли бы я выставить.... душа человеческая»; 3) «что пользы... ответа».

————

[ПИСЬМО СТУДЕНТУ О ПРАВЕ.]

Получил ваше письмо и с удовольствием отвечаю на него. То, что вы выписываете из книги Г-на Петражицкого[3], показалось мне, с одной стороны, в высшей степени забавным своими императивными, атрибутивными, этическими и какими-то еще переживаниями, особенно, когда я живо представил себе ту важность, с которой все это преподается почтенными, часто старыми уже людьми, и то подобострастное уважение, с которым все это воспринимается и заучивается тысячами не глупых и считающихся просвещенными молодых людей. Но кроме этой комической стороны есть в этом деле и сторона серьезная и очень серьезная. И про нее то мне и хочется сказать то, что я о ней думаю. Серьезная сторона эта в том, что вся эта удивительная так называемая наука о праве, в сущности величайшая чепуха, придумана и распространяема не de gaieté de coeur,[4] как говорят французы, а с очень определенной и очень нехорошей целью: оправдать дурные поступки, постоянно совершаемые людьми нерабочих сословий. Серьезная сторона этого дела еще и в том, что ни на чем нельзя с большей очевидностью увидать ту низкую степень истинного просвещения людей нашего времени, как на том удивительном явлении, что собрание таких самых запутанных, неясных рассуждений, выражаемых выдуманными, ничего не значущими, смешными словами, признается в нашем мире «наукой» и серьезно преподается в университетах и академиях.

Право? Право естественное, право государственное, гражданское, уголовное право, церковное, право войны, право международное, das Recht, le Droit, право[5]. Что же такое то, что называется этим странным словом? Если рассуждать не по «науке», т. е. не по атрибутивно-императивным переживаниям, а по общему всем людям здравому смыслу определять то, что в действительности подразумевается под словом «право», то ответ на вопрос о том, что такое право, будет очень простой и ясный: правом в действительности называется для людей, имеющих власть, разрешение, даваемое ими самим себе, заставлять людей, над которыми они имеют власть, делать то, что им — властвующим, выгодно, для подвластных же правом называется разрешение делать все то, что им не запрещено. Право государственное есть право отбирать у людей произведения их труда, посылать их на убийства, называемые войнами, а для тех, у кого отбирают произведения их труда и которых посылают на войны, право пользоваться теми произведениями своего труда, которые еще не отобраны от них, и не итти на войны до тех пор, пока их не посылают. Право гражданское есть право одних людей на собственность земли, на тысячи, десятки тысяч десятин и на владение орудиями труда, и право тех, у кого нет земли и нет орудий труда, продавать свои труды и свои жизни, умирая от нужды и голода, тем, которые владеют землею и капиталами. Уголовное право есть право одних людей ссылать, заточать, вешать всех тех людей, которых они считают нужным ссылать, заточать, вешать; для людей же ссылаемых, заточаемых и вешаемых есть право не быть изгнанными, заключенными, повешенными до тех пор, пока это тем, кто имеет возможность это делать, не покажется нужным. То же самое и по международному праву: это право Польши, Индии, Боснии и Герцеговины жить независимо от чужих властей, но только до тех пор, пока люди, распоряжающиеся большими количествами войска, не решат иначе. Так это ясно для всякого человека, думающего не по атрибутивно-императивным переживаниям, а по общему всем людям здравому смыслу. Для такого человека ясно, что то, что скрывается под словом «право», есть не что иное, как только самое грубое оправдание тех насилий, которые совершаются одними людьми над другими.

Но права эти определяются законами, говорят на это «ученые». Законами? да, но законы то эти придумываются теми самыми людьми, будь они императоры, короли, советники императоров и королей, или члены парламентов, которые живут насилиями и потому ограждают эти насилия устанавливаемыми ими законами. Они же, те же люди и приводят эти законы в исполнение, приводят же их в исполнение до тех пор, пока законы эти для них выгодны, когда же законы эти становятся невыгодны им, они придумывают новые, такие, какие им нужно.

Ведь все дело очень просто: есть насилующие и насилуемые, и насилующим хочется оправдать свое насилие. И вот свои распоряжения о том, как они в данном случае и в данное время намерены насиловать людей, они называют законами, разрешение же, которое они сами себе дают совершать свои насилия, и предписания насилуемым делать только то, что не запрещается им, называют правом.

И тысячи и тысячи молодых людей старательно изучают все эти глупости — еще не беда бы была, если бы только глупости, но гадости, на которых строится этот грубый и губительный обман, и большие миллионы простых людей, доверяя тому, что им внушают «ученые», безропотно подчиняются той неестественной подавленной жизни, которая слагается для них вследствие этого проповедуемого и признаваемого «учеными» людьми обмана.

Когда какой-нибудь Шах персидский, Иоанн Грозный, Чингис Хан, Нерон режут, бьют людей тысячами, это ужасно, но всетаки не так ужасно, как то, что делают Г-да Петражицкие и им подобные. Эти убивают не людей, а все то святое, что есть в них.

Нехорошо суеверие и отчасти обман какой-нибудь разносимой по народу чудотворной иконы матушки царицы небесной, но в этом суеверии и обмане есть некоторая поэзия, кроме того обман этот вызывает всетаки добрые чувства в людях, но в суеверии и обмане «права» нет ничего кроме самого гадкого мошенничества, желания не только скрыть от людей сознаваемую всеми нравственно-религиозную истину, но извратить ее, выдать за истину самые жестокие и противные нравственности поступки: грабежи, насилия, убийства.

Поразительны при этом и дерзость, и глупость, и пренебрежение к здравому смыслу, с которыми эти Г-да ученые вполне спокойно и самоуверенно утверждают, что тот самый обман, который более всего другого развращает людей, нравственно воспитывает их. Ведь говорить это можно было и то с грехом пополам, когда происхождение «права» признавалось божественным, теперь же, когда то, что называется «правом», выражается в законах, придумываемых или отдельными людьми, или спорящими партиями парламентов, казалось бы уже совершенно невозможно признавать постановления «права» абсолютно справедливыми и говорить о воспитательном значении «права». Главное же говорить о воспитательном значении «права» нельзя уже потому, что решения «права» приводятся в исполнение насилиями, ссылками, тюрьмами, казнями, т. е. поступками самыми безнравственными. Говорить теперь об этическом, воспитательном значении «права» все равно, что говорить (да и говорили это) об этическом воспитательном значении для рабов власти рабовладельцев. Мы теперь в России с полной очевидностью видим это воспитательное значение «права». Видим, как на наших глазах развращается народ, благодаря тем неперестающим преступлениям, которые — вероятно, оправдываемые «правом» — совершаются русскими властями. Развращающее влияние деятельности, основанной на «праве», особенно резко заметно теперь в России, но то же самое всегда и везде есть, было и будет, где есть, — а оно везде есть — признание законности всякого рода насилий, включающих и убийство, основанных на «праве».

Да, воспитательное значение «права»!

Едва ли в каком либо другом случае доходили до таких пределов и наглость лжи и глупость людей.

Этическое, воспитательное значение «права»! Ведь это ужасно. Главная причина безнравственности людей нашего христианского мира это этот ужасный обман, который называется «правом», а они говорят о воспитательном значении «права».

Ведь никто не станет спорить о том, что самые первые, невысокие требования нравственности, не говоря уже о любви, состоят в том, чтобы не делать другому, чего не хочешь, чтоб тебе делали, сострадать бедному, голодному, прощать обиды, не грабить людей, не присвоиватъ одним людям того, на что другие имеют одинаковое с ними право, вообще не делать того, что сознается злом всяким неиспорченным разумным человеком. И что же, как образец справедливости и исполнения нравственных требований, самым торжественным образом делается людьми, считающими сами себя учителями, руководителями людей? Охранение богатств крупных земельных собственников, фабрикантов, капиталистов, наживших свои богатства захватом земли, естественно долженствующей быть общей, или ограблением трудов рабочих, поставленных вследствие отнятия земли в полную зависимость от капиталистов; охранение такое усердное, что когда [кто] либо из ограбленных, забитых, обманутых, со всех сторон спаиваемых одуряющими напитками людей как нибудь присвоит себе 1/1000000 тех предметов, которые постоянным грабежом отняты у него и его товарищей, его по «праву» судят, запирают, ссылают.

Живет владелец тысячи десятин земли, т. е. человек, противно всякой самой несомненной справедливости завладевший один естественным достоянием многих, в особенности тех, которые живут на этой земле, т. е. явно ограбивший и не перестающий грабить их. И вот один из этих ограбляемых людей, безграмотный, одуренный ложной верой, передаваемой ему из рода в род, спаиваемый правительством водкой, нуждающийся в удовлетворении самых первых жизненных потребностей, идет ночью с топором в лес и срубает дерево, необходимое ему или для постройки, или для того, чтобы на вырученные деньги купить самое необходимое. Его ловят. Он нарушил «право» владетеля 1000 десятин леса, знатоки «права» судят его и сажают в тюрьму, оставляя голодную семью без последнего работника. То же совершается везде, в сотнях, тысячах таких случаев в городах, заводах и фабриках.

Казалось бы, что не может быть нравственности без справедливости, доброты, сострадания, прощения обид. Тут все это нарушается во имя «права». И такие то дела, совершаемые на основании «права» ежедневно повсюду тысячами, нравственно воспитывают людей!

Воспитательное, этическое влияние «права»?!

Нет ничего — даже не исключая Богословия, которое так неизбежно развращало бы, не могло бы не развращать людей.

Можно только удивляться тому, как, несмотря на это постоянное и усиленное с двух сторон развращение народа, еще удержалось в нем истинное понимание справедливости, уже совершенно потерянное нерабочими сословиями.

«Если ученые господа, знающие все божеские и человеческие законы, при том ни в чем не нуждающиеся, богатые, считают, что надо бедняка, который по нужде, или даже по глупости, пьянству, невежеству срубил в лесу дерево или унес из завода на 2 рубля товару, посадить в тюрьму и не прощать, а морить с голоду его семью, то что же мне то голому, безграмотному делать, когда у меня сведут лошадь. Судить, и не то что засудить, а убить конокрада?» — Так должны бы рассуждать люди из народа, но они, несмотря на все развращение, которому подвергаются от «права» и богословия, преимущественно от «права», все-таки удерживают настоящие нравственные человеческие черты, которых нет и помину у людей, устанавливающих «права» и живущих по ним.

Кант говорил, что болтовня высших учебных заведений есть большей частью соглашение уклоняться от решения трудных вопросов, придавая словам изменчивый смысл. Но мало того, что эта болтовня ученых имеет целью уклонение от решения трудных вопросов, болтовня эта, как это происходит при болтовне о «праве», имеет часто еще самую определенную безнравственную цель — оправдание существующего зла.

Так это в нравственном отношении, но и с точки зрения разумности вера в какую-нибудь чудотворную матушку царицу небесную, или в канонизированную на-днях Жанну Дарк всетаки не так нелепа, как вера в аттрибутивные, императивные переживания и т. п. Казалось бы в наше время уже и явная неточность, софистичность самых понятий и искусственность несуществующих выдуманных слов для их выражения должны бы сразу отталкивать свежие, молодые умы от занятия такими предметами. Но по вашему письму вижу, что и теперь то же самое, что было 60 лет тому назад. Я ведь сам был юристом и помню, как на втором курсе меня заинтересовала теория права, и я не для экзамена только начал изучать ее, думая, что я найду в ней объяснение того, что мне казалось странным и неясным в устройстве жизни людей. Но помню, что чем более я вникал тогда в смысл теории права, тем все более и более убеждался, что или есть что-то неладное в этой науке, или я не в силах понять ее; проще говоря, я понемногу убеждался, что кто-то из нас двух должен быть очень глуп: или Неволин, автор энциклопедии права, которую я изучал, или я, лишенный способности понять всю мудрость этой науки. Мне было тогда 18 лет, и я не мог не признать того, что глуп я, и потому решил, что занятия юриспруденцией свыше моих умственных способностей, и оставил эти занятия. Теперь же, занятый десятками лет совсем другими интересами, я как то забыл о науке «права» и даже мне смутно представлялось, что большинство людей нашего времени уже выросли из этого обмана. Но по вашему письму я, к сожалению, вижу, что «наука» эта все еще существует и продолжает совершать свое злотворное дело. И потому я рад случаю высказать об этой науке то, что теперь о ней думаю, и полагаю, что думаю не один я, а вместе с очень многими и многими.

Не стану советовать профессорам разных «прав», проведшим всю жизнь в изучении и преподавании этой лжи и устроившим на этом преподавании свое положение в университетах и академиях и часто наивно воображающим, что, преподавая свои мотивационные действия этических переживаний и т. п., они делают что-то очень важное и полезное, не стану таким людям советовать бросить это дурное занятие, как не стану советовать это священникам, архиереям, проведшим, как и эти господа, всю жизнь в распространении и поддерживании того, что они считают необходимым и полезным. Но вам, молодому человеку, и всем вашим товарищам не могу не советовать как можно скорее, пока голова ваша не совсем запуталась и нравственное чувство не совсем притупилось, бросить это не только пустое и одуряющее, но и вредное и развращающее занятие.

Вы пишете, что г. Петражицкий в своих лекциях упоминает о том, что он называет моим учением. Учения у меня никакого нет и не было. Я ничего не знаю такого, чего не знали бы все люди. Знаю же я со всеми людьми, с огромным большинством людей всего мира то, что все люди свободные, разумные существа, в душу которых вложен один высший, очень простой, ясный и доступный всем закон, не имеющий ничего общего с предписаниями людей, называемыми правами и законами. Высший закон этот, самый простой и доступный всякому человеку, состоит в том, чтобы любить ближнего, как самого себя, и потому не делать другому того, чего не хочешь себе. Закон этот так близок сердцу человеческому, так разумен, исполнение его так несомненно устанавливает благо как отдельного лица, так и всего человечества и так одинаково был провозглашен закон этот всеми мудрецами мира, от Ведантистов Индии, Будды, Христа, Конфуция до Руссо, Канта и позднейших мыслителей, что если бы не те коварные и зловредные усилия, которые делали и делают богословы и правоведы для того, чтобы скрыть этот закон от людей, закон этот уже давно был бы усвоен огромным большинством людей, и нравственность людей нашего времени не стояла бы на такой низкой степени, на которой она стоит теперь.

Так вот те мысли, которые вызвало во мне ваше письмо и которые я очень рад случаю высказать.

Письмо это мне бы хотелось напечатать. Если вы разрешите это, я бы напечатал его с вашим письмом.

27 Апр. 1909.

Ясная Поляна.

О ВОСПИТАНИИ.

(Ответ на письмо В. Ф. Булгакова).

Постараюсь исполнить ваше желание — ответить на ваши вопросы.

Очень может быть, что в моих статьях о воспитании и образовании, давнишних и последних, окажутся и противоречия и неясности. Я просмотрел их и решил, что мне, да и вам, я думаю, будет легче, если я, не стараясь отстаивать прежде сказанное, прямо выскажу то, что я теперь думаю об этих предметах.

Это для меня будет тем легче, что в последнее время эти самые предметы занимали меня.

Во-первых, скажу, что то разделение, которое я в своих тогдашних педагогических статьях делал между воспитанием и образованием — искусственно. И воспитание и образование нераздельны. Нельзя воспитывать, не передавая знания, всякое же знание действует воспитательно. И потому, не касаясь этого подразделения, буду говорить об одном образовании, о том, в чем, по моему мнению, заключаются недостатки существующих приемов образования, и каким оно, по моему мнению, должно быть, и почему именно таким, а не иным.

То, что свобода есть необходимое условие всякого истинного образования как для учащихся, так и для учащих, я признаю, как и прежде, т.-е. и угрозы наказаний и обещания наград (прав и т. п.), обусловливающие приобретение тех или иных знаний, не только не содействуют, но более всего мешают истинному образованию.

Думаю, что уже одна такая полная свобода, т.-е. отсутствие принуждения и выгод как для обучаемых, так и для обучающих, избавило бы людей от большой доли тех зол, которые производит теперь принятое везде принудительное и корыстное образование. Отсутствие у большинства людей нашего времени какого бы то ни было религиозного отношения к миру, каких либо твердых нравственных правил, ложный взгляд на науку, на общественное устройство, в особенности на религию, и все вытекающие из этого губительные последствия, все это порождаемо в большой степени насильственными и корыстными приемами образования.

И потому, для того чтобы образование было плодотворно, т.-е. содействовало бы движению человечества к все большему и большему благу, нужно, чтобы образование было свободно. Для того же, чтобы образование, будучи свободно как для учащих, так и для учащихся, не было собранием произвольно выбранных, ненужных, несвоевременно передаваемых и даже вредных знаний, нужно, чтобы у обучающихся, так же как и у обучаемых, было общее и тем и другим основание, вследствие которого избирались бы для изучения и для преподавания наиболее нужные для разумной жизни людей знания и изучались бы и преподавались в соответственных их важности размерах. Таким основанием всегда было и не может быть ничто иное, как одинаково свободно признаваемое всеми людьми общества, как обучающими, так и обучающимися, понимание смысла и значения человеческой жизни, т.-е. религии.

Так это было прежде и так это есть теперь там, где люди соединены одним общим религиозным пониманием жизни и верят в него. Так это было и сотни лет тому назад в христианском мире, когда все, за малыми исключениями, верили в церковную христианскую веру. Тогда у людей было твердое, общее всем основание для выбора предметов знаний и распределения их, и потому не было никакой нужды в принудительном образовании.

Так это было за сотни лет. Но в наше время такой общей большинству людей христианского мира веры уже нет; в наше время самое влиятельное сословие, людей науки, руководящее общественным мнением, не признавая христианства в том виде, в котором оно преподается церквами, не верит уже ни в какую религию. Мало того, так называемые эти передовые люди нашего времени вполне уверены в том, что всякая религия есть нечто отсталое, пережитое, когда-то бывшее нужным человечеству, теперь же составляющее только препятствие для его прогресса, и старательно прямыми и обходными приемами уверяют в этом слепо верящее им молодое поколение, стремящееся к образованию. Поддерживают же церковное учение только люди правительственные и то только внешним образом и в той мере, в которой такая вера в народе полезна для их целей.

Так что в наше время и в нашем мире, при отсутствии общей большинству людей религии, т.-е. понимания смысла и назначения человеческой жизни, т.-е. при отсутствии основы образования, невозможен какой бы то ни было определенный выбор знаний и распределение их. Вследствие этого-то отсутствия всякой разумной основы, могущей руководить образованием, и кроме того вследствие возможности для людей, находящихся во власти, заставлять молодые поколения обучаться тем предметам, которые им кажутся выгодными, и находится среди всех христианских народов образование в таком превратном и жалком, по моему мнению, положении.

Количество предметов знания бесконечно, и так же бесконечно то совершенство, до которого может быть доведено каждое знание. Сравнить область знания можно с выходящими из центра сферы бесконечного количества радиусами, могущими до бесконечности быть удлиненными. И потому совершенство в деле образования достигается не тем, чтобы учащиеся усвоили очень многое из случайно избранной области знания, а тем, чтобы, во-первых, из бесконечного количества знаний прежде всего были переданы учащимся знания о самых важных и нужных предметах, а во-вторых, тем, чтобы знания эти были доведены до относительно одинаковой степени, так чтобы передаваемые знания подобно одинаковой длины и одинаково равномерно друг от друга отделенным радиусам, определяющим сферу, составляли бы гармоничное целое.

Такой выбор знаний и такое распределение их было возможно в европейском мире, пока люди верили в ту какую бы то ни было форму христианской религии, которая соединяла их. Теперь же, когда у большинства веры этой уже нет, вопрос о том, какие знания вообще полезны, какие могут быть вредны, какие нужны прежде, какие после и до какой степени должны быть доводимы те или другие, уже не имеет никакого основания для своего решения и решается как попало и совершенно произвольно теми людьми, которые имеют возможность насильственно передавать те или иные знания, вопрос решается так, как это для них в данное время наиболее удобно и выгодно.

Вследствие этого-то и произошло в нашем обществе то удивительное явление, что, продолжая сравнение со сферой, в нашем обществе знания распределяются не только не равномерно, но в самых уродливых соотношениях: некоторые радиусы достигают самых больших размеров, другие же вовсе не обозначены. Так, например, люди приобретают знания о расстояниях, плотности, движениях на миллиарды верст от нас отстоящих звезд, о жизни микроскопических животных, о воображаемом происхождении организмов, о грамматике древних языков и тому подобный вздор, а не имеют ни малейшего понятия о том, как живут и жили их братья люди, не только отделенные от них морями и тысячами миль и веками, но и люди, живущие сейчас с ними рядом в соседнем государстве: чем питаются, как одеваются, что работают, как женятся, воспитывают детей, каковы их обычаи, привычки и, главное, верования. Люди узнают в школах все об Александре Македонском и Лудовике XIV и его любовницах, знают о химическом составе тел, об электричестве, радие, о целых так называемых «науках» о праве и богословии, подробно знают о повестях и романах, написанных разными, считающимися «великими» писателями и т. п., знают о совершенно ни на что ненужных и скорее вредных пустяках, а ничего не знают о том, как понимали и понимают смысл своей жизни, свое назначение, и какие признавали и признают правила жизни миллиарды живших и живущих людей, две трети всего не христианского человечества.

От этого-то и происходит то удивительное в нашем мире явление, что люди, считающиеся среди нас самыми образованными, суть, в сущности, люди самые невежественные — знающие множество того, чего никому не нужно знать, и не энающие того, что прежде всего нужно знать всякому человеку. И мало того, что люди эти грубо невежественны, они еще и безнадежно невежественны, так как вполне уверены, что они очень ученые, образованные люди, т.-е. знают все то, что по их понятиям нужно знать человеку.

Происходит это удивительное и печальное явление от того, что в нашем называемом христианском мире не только опущен, но отрицается тот главный предмет преподавания, без которого не может быть осмысленного приобретения каких бы то ни было знаний. Опущена и отрицается необходимость религиозного и нравственного преподавания, т.-е. передачи молодым поколениям учащихся тех с самых древних времен данных мудрейшими людьми мира ответов на неизбежно стоящие перед каждым человеком вопросы: первое — что я такое, какое отношение мое, моей отдельной жизни ко всему бесконечному миру, и второе — как мне сообразно с этим моим отношением к миру жить, что делать и чего не делать?

Ответы же на эти два вопроса — религиозное учение, общее всем людям, и вытекающее из него учение нравственности, тоже одинаковое для всех народов, — ответы эти, долженствующие составлять главный предмет всякого образования, воспитания и обучения, отсутствуют совершенно в образовании христианских народов. И еще хуже, чем отсутствуют, заменяются в нашем обществе самым противным истинному религиозному и нравственному обучению собранием грубых суеверий и плохих софизмов, называемых законом Божиим.

В этом, я полагаю, главный недостаток существующих в нашем обществе приемов образования. И потому думаю, что для того, чтобы в наше время образование было не вредно, каково оно теперь, в основу его должны непременно быть поставлены эти отсутствующие в нашем образовании два самые главные и необходимые предмета: религиозное понимание жизни и нравственное учение.

Об этом самом предмете я писал в составленном мною «Круге чтения» следующее:

«С тех пор, как существует человечество, всегда у всех народов являлись учителя, составлявшие науку о том, чтò нужнее всего знать человеку. Наука эта всегда имела своим предметом знание того, в чем назначение и потому истинное благо каждого человека и всех людей. Эта-то наука и служит руководящей нитью в определении значения всех других знаний.

«Предметов наук бесчисленное количество; и без знания того, в чем состоит назначение и благо всех людей, нет возможности выбора в этом бесконечном количестве предметов, и потому без этого знания все остальные знания и искусства становятся, как они и сделались у нас, праздной, а если праздной, то и вредной забавой.

«Единственное объяснение той безумной жизни, противной своему сознанию, которую ведут люди нашего времени, заключается именно в этом, в том, что молодые поколения обучаются бесчисленным, самым сложным, трудным и ненужным предметам, не обучаются только тому, чтò одно нужно, тому, в чем смысл человеческой жизни, чем она должна быть руководима и чтò думали об этом вопросе и как решили его мудрейшие люди всех времен и всего мира».

Скажут: «Нет такого общего большинству людей религиозного учения и учения нравственности». Но это неправда, — во-первых потому, что такие общие всему человечеству учения всегда были и есть, и не могут не быть, потому что условия жизни всех людей, во все времена и везде одни и те же, во-2-х потому что во все времена среди миллионов людей всегда мудрейшие из них отвечали людям на те главные жизненные вопросы, которые стоят перед человечеством.

Если некоторым людям нашего времени кажется, что таких учений не было и нет — то происходит это только от того, что эти люди принимают те затемнения и извращения, которыми во всех учениях скрыты основные религиозные и нравственные истины, за самую сущность учений. Стоит только людям серьезно отнестись к вопросам жизни, и одна и та же, и религиозная и нравственная, истина во всех учениях, от Кришны, Будды, Конфуция до Христа, Магомета и новейших религиозных мыслителей, откроется им.

Только при таком разумном религиозно-нравственном учении, поставленном в основу образования, может быть и разумное, и не вредное людям, а разумное образование. При отсутствии же такой разумной основы образования не может и быть ничего другого, как только то, что и есть теперь, нагромождение пустых, случайных, ненужных знаний, называемых наукой, которые не только не полезны, но приносят величайший вред людям, скрывая от них необходимость одних нужных человеку знаний.

Нравится нам это или не нравится, разумное образование возможно только при постановке в основу его учения о религии и нравственности.

Продолжая сравнение с радиусами, проводимыми из центра, учение о религии и нравственности, по отношению ко всем другим знаниям, подобно тем трем взаимно перпендикулярным диаметрам, которые определяют направление и соотношение всех радиусов сферы и ту степень длины, до которой они могут быть доведены для того, чтобы они составляли гармоническое целое — сферу.

И потому я полагаю, что первое и главное знание, которое свойственно прежде всего передавать детям и учащимся взрослым, это ответы на вечные и неизбежные вопросы, возникающие в душе каждого приходящего к сознанию человека. Первый: что я такое и какое мое отношение к бесконечному миру? и второй, вытекающий из первого: как мне жить, что считать всегда, при всех возможных условиях, хорошим и что всегда и при всех возможных условиях дурным?

Ответы на эти вопросы всегда были и есть в душе каждого человека, разъяснение же ответов на эти вопросы не могло не быть среди миллиардов прежде живших и миллионов живущих теперь людей. И оно действительно есть в учениях религии и нравственности, не в религии и учении нравственности какого-либо одного народа известного места и времени, а в тех основах религиозных и нравственных учений, которые одни и те же высказаны всеми лучшими мыслителями мира от Моисея, Сократа, Кришны, Эпиктета, Будды, Марка Аврелия, Конфуция, Христа, Иоанна Апостола, Магомета до Руссо, Канта, персидского Баба, индусского Вивекананда, Чаннинга, Эмерсона, Рескина, Сковороды и др.

И потому думаю, что до тех пор, пока эти два предмета не станут в основу образования, не может быть никакого разумного образования.

Что же касается дальнейших предметов знания, то думаю, что порядок их преподавания выяснится сам собой при признании основой всякого знания учения о религии и нравственности. Весьма вероятно, что при такой постановке дела первыми после религии и нравственности предметами будут изучения жизни людей самых близких: своего народа, богатых, бедных классов, женщин, детей, их занятий, средств существования, обычаев, верований, миросозерцаний. После изучения жизни своего народа думаю, что при правильной постановке дела образования столь же важным предметом будет изучение жизни других народов, более отдаленных, их религиозных верований, государственного устройства, нравов, обычаев.

Оба эти предмета, точно так же, как и религиозно-нравственное учение, совершенно отсутствуют в нашей педагогике и заменяются географией, изучением названий мест, рек, гор, городов, и историей, заключающейся в описании жизни и деятельности правителей и преимущественно их войн, завоеваний и освобождений от них.

Думаю, что при постановке в основу образования религии и нравственности изучение жизни себе подобных, т.-е. людей, то, что называется этнографией, займет первое место и что точно так же, соответственно своей важности для разумной жизни, займут свои соответствующие места зоология, математика, физика, химия и другие знания.

Думаю так, но не берусь ничего утверждать о распределении знаний. Утверждаю же я только одно, то, что без признания основным и главным предметом образования религии и нравственности не может быть никакого разумного распределения знаний, а потому и разумной и полезной для обучающихся передачи их.

При признании же основой образования религии и нравственности и при полной свободе образования все остальные знания распределятся так, как это им свойственно сообразно тем условиям, в которых будет находиться то общество, в котором будут преподаваться и восприниматься знания.

И потому полагаю, что главная и единственная забота людей, занятых вопросами образования, может и должна состоять прежде всего в том, чтобы выработать соответственное нашему времени религиозное и нравственное учение и, выработав таковое, поставить его во главе образования. В этом, по моему мнению, в наше время состоит первое и, пока оно не будет сделано, единственное дело не только образования, но и всей науки нашего времени, не той, которая вычисляет тяжесть той звезды, вокруг которой вращается солнце, или исследует происхождение организмов за миллионы лет до нашего времени, или описывает жизни императоров, полководцев, или излагает софизмы богословия или юриспруденции,[6] а той одной, которая есть точно наука, потому что нужна действительно людям. Нужна же людям потому, что, наилучишм образом отвечая на те одни и те же вопросы, которые везде и всегда ставил и ставит себе всякий разумный человек, вступающий в жизнь, она содействует благу как отдельного человека, так и всего человечества.

Вот все, что имел сказать. Буду рад, если это пригодится вам.

Ясная Поляна.

1-го мая 1909 года.

[ПО ПОВОДУ ПРИЕЗДА СЫНА ГЕНРИ ДЖОРДЖА.]

2 июня 1909 года.

Получил нынче телеграмму от сына Генри Джорджа, выражающего желание посетить меня. Мысль о свидании с сыном одного из самых замечательных людей 19 века живо напомнила мне все то, что он сделал, и всю ту косность не только нашего русского, но и всех правительств так называемого образованного мира по отношению того коренного разрешения всех экономических вопросов, которое уже много лет тому назад с такой неотразимой ясностью и убедительностью дано этим великим человеком.

Земельный вопрос, который в сущности есть вопрос об освобождении людей от рабства, производимого земельной собственностью, представляется мне в наше время находящимся как раз в том самом положении, в котором находился вопрос крепостного права в России и рабства в Америке в моей молодости. Разница только в том, что несправедливость земельной собственности, столь же вопиющая, как и несправедливость личного рабства, гораздо шире и глубже захватывает все человеческие отношения, распространена везде среди христианских народов (тогда было рабство только в России и Америке) и гораздо мучительнее для рабов, чем рабство личное. Так странны, хотелось бы сказать, смешны, если бы они не были так жестоки и не вызывали бы таких страданий большинства рабочего населения, те попытки общественного переустройства, предпринимаемые и предполагаемые обоими враждебными лагерями — как правительственным, так и революционным, посредством всяких самых различных мер, за исключением той одной, которая одна только может уничтожить ту вопиющую несправедливость, от которой страдает огромное большинство населения, и сразу потушить то революционное настроение народа, которое, загнанное внутрь, еще опаснее, чем когда оно обнаруживается. Все эти попытки разрешения политических вопросов посредством новых узаконений, не уничтожая земельной собственности, напоминают прекрасное сравнение Генри Джорджа всех такого рода узаконений с поступком дурака, который, наложив всю клажу в одну из двух корзин, повешенных на спину осла, наложил в другую корзину равную тяжесть камней.

Но хотят ли или не хотят этого те классы, которые пользуются преимуществами этой несправедливости, и как ни стараются ученые люди из этих классов скрывать эту несправедливость и притворяться, что они не понимают ее, жестокая несправедливость эта не может не быть и даже очень скоро должна быть уничтожена. Должна быть уничтожена, потому что уже совершенно ясно познается всем настоящим русским рабочим народом, который в своем большинстве никогда не признавал и не признает права, скорее нарушения права, заключающегося в земельной собственности.

И потому с радостью думаю о том, что как ни далеки теперь как правительственные, так и революционные деятели от разумного разрешения земельного вопроса, он всетаки будет и очень скоро разрешен и именно в России и никак не какими-то странными, безоснованными, произвольными, неисполнимыми и, главное, несправедливыми теориями экспроприации и еще более нелепыми правительственными мерами уничтожения общины и установления мелкой земельной собственности, т.-е. усиления и утверждения того, с чем предстоит борьба, а будет и может быть разрешен только одним: признанием равного права каждого человека жить и кормиться на той земле, на которой он родился, того самого, что так неотразимо доказано всем учением Генри Джорджа.

Думаю так потому, что мысль о равном всех людей праве на землю, несмотря на все усилия «образованных» и «ученых» людей вытравить эту мысль посредством проэктов экспроприации или уничтожения общины и других мер из сознания русского народа, всетаки живет в настоящем русском народе и рано или поздно, думаю, что скоро, должна получить осуществление.

НЕИЗБЕЖНЫЙ ПЕРЕВОРОТ.

Царство Божие внутри вас и достигается усилием.

Самые глухие люди это те, которые не хотят слышать.
Французская поговорка.

Предисловие.

Знаю, что много, много людей, особенно из числа так называемых образованных, заглянув в это мое писание и поняв, о чем идет речь, только пожмут плечами, презрительно улыбнутся и не станут читать дальше. Все старое «непротивление», как это не надоест ему, скажут они.

Знаю, что это так будет, во первых, для людей, называемых учеными и знания которых не сходятся с тем, что я говорю, во вторых, для людей, находящихся в увлечении деятельности правительственной или революционной, которым это мое писание ставит дилемму: признать нелепостью или то, что они делали и делают годами и ради чего пожертвовали столь многим, или то, что я говорю. Будет это так и для многих людей так называемых образованных, которые в самых важных вопросах жизни привыкли, не думая своей головой, усвоивать мнения, исповедуемые окружающим большинством, оправдывающие их положение. Но знаю, что все люди, самобытно думающие, а также и большинство рабочих людей, не испорченных еще тем нагромождением пустых и ложных знаний, которое называется в наше время наукой, будут со мною. Знаю это потому, что в наше время, как для самобытно мыслящих людей, так и для огромного большинства трудящихся рабочих, становится с каждым днем все более и более очевидным и неразумие; и безнравственность причиняемых ими самим себе ненужных страданий. И те, и другие не могут уже в наше время не признать, наконец, ту простую и режущую теперь глаза истину о том, что для улучшения жизни нужно только одно, перестать делать то, что причиняет эти страдания.

I

Человек может избежать несчастий, ниспосылаемых Небом, но от тех несчастий, которые он сам навлекает на себя, нет спасения.

Восточная пословица.

Люди жалуются на страдания, не понимая того, что они сами себе их причиняют.

Когда человек не видит связи между испытываемыми страданиями и своею жизнью, он может сделать одно из двух или продолжать нести такие страдания, как мучения, не имеющие никакого смысла, или признать то, что страдания его суть указания на его грехи.

При первом взгляде страдания не имеют никакого объяснения и не вызывают никакой другой деятельности, кроме постоянно растущего и ничем не разрешимого отчаяния и озлобления. При втором — страдания вызывают ту самую деятельность, которая и составляет движение истинной жизни — сознание греха, освобождение от заблуждений и подчинение закону любви.

Сколько средств, чтобы быть счастливым, сколько удобств, о которых не имели понятия наши предки. И что же, счастливы ли мы? Если малое число более счастливо, то большинство тем более несчастно. Увеличивая средства жизни для малого числа богатых, заставили большинство быть и считать себя несчастными. Какое может быть счастие, которое приобретается о ущерб счастию других?

Руссо.

Казалось бы, что те внешние условия, в которых находится человечество нашего времени, должны бы были довести его благосостояние до высшей степени. Земель, пригодных для обработки, доступно людям столько, что все люди могли бы с избытком пользоваться на них всеми благами жизни. Средства передачи мыслей и передвижения (печать, почта, телеграф, железные дороги, паровые и электрические двигатели, аеропланы и др.), т. е. средства того, что более всего содействует благу людей, средства единения, доведены до высокой степени совершенства. Средств борьбы с природой, облегчений труда придумано столько, что, казалось, все люди могли бы пользоваться полным удовлетворением своих потребностей без напряжения труда, лишающего досуга и разрушающего здоровье. Все есть для того, чтобы благо людей увеличивалось, а вместо этого люди нашего времени страдают, мучаются и телесно и духовно, как никогда в прежние времена не страдали и не мучались, и страдания и мучения эти растут с каждым годом.

Скажут, страдания свойственны вообще жизни людей. Да, страдания свойственны, но не те страдания, которыми страдают теперь люди нашего мира. Свойственны жизни человеческой страдания внешние, всякого рода болезни, наводнения, пожары, землетрясения, засухи, свойственны также и страдания случайные, временные, от войн или жестокости некоторых правителей, но не те страдания, которыми не переставая страдают теперь все люди. Страдают теперь все люди: и те, которые властвуют или прямой силой или богатством, и те, которые с неперестающей ненавистью несут свою зависимость от властвующих и богатых, и страдают все уже не от внешних причин, не от землетрясений и наводнений, не от Неронов, Иоаннов Четвертых, Чингис-ханов и т. п., а страдают друг от друга, страдают от того, что все разделены на два враждебные, ненавидящие друг друга стана: страдают одни от зависти и ненависти к тем, кто над ними властвует, другие от страха и тоже презрительного недоброго чувства к тем, над кем они властвуют, страдают и те, и другие от сознания непрочности своего положения, от той неперестающей, временами вспыхивающей и проявляющейся величайшими жестокостями, но никогда не перестающей глухой борьбы между двумя ненавидящими друг друга лагерями. Страдают особенно жестоко преимущественно от того, что и те, и другие в глубине души знают, что причина их страданий в них самих, что им можно бы было изба питься от этих наносимых самим себе страданий, но и тем и другим кажется, что они не могут этого сделать, что виноваты не они, а враги их, и тем с большим озлоблением нападают друг на друга, и тем все больше и больше ухудшают свое положение.

Так что причина бедственности положения, в котором находится теперь человечество, причина совершенно особенная, исключительная, свойственная только нашему времени.

II.

Люди так привыкли к поддержанию внешнего порядка жизни насилием, что жизнь людей без насилия представляется им невозможною. А между тем, если люди насилием могут учреждать справедливую жизнь, то те люди, которые силою учреждают такую жизнь, должны знать, в чем справедливость, и быть сами справедливы. Если же одни люди могут знать, в чем справедливость, и могут быть справедливыми, то почему же всем людям не знать этого и не быть справедливыми?

Среди китайских мудрецов был один Ми-Ти, который предлагал правителям внушать людям уважение не к силе, к храбрости, богатству, власти, а к любви. Он говорил: «Воспитывают людей так, чтобы они ценили силу, богатство, славу, и они ценят их. Воспитывайте их так, чтобы они любили любовь, и они будут любить любовь». Мен-Дзе, ученик Конфуция, не соглашался с ним и опровергнул его, и учение Ми-Ти не восторжествовало. Это самое учение было проповедано Христом 1900 лет тому назад, и учение это, хотя и было как будто бы принято церковной верой, было этой самой церковной верой скрыто от людей.

С тех пор, как мы знаем совокупную жизнь людей, мы знаем, что всегда люди соединялись между собой, кроме связей семейных, родовых, обменных, торговых, еще подчинением многих одному или нескольким властителям. Такое подчинение одних другим, большинства меньшинству, было так обще всем народам, так давно существовало, что все люди, как те, которые властвовали над многими, так и те, которые подчинялись им, считали такое устройство жизни неизбежным, естественным и единственно возможным для совокупной жизни людей. Властвующие считали, что, будучи самим Богом предназначены для властвования над народами, они должны были стараться наилучшим образом пользоваться своей властью для спокойного, мирного и счастливого жития подвластных. Так это много раз выражено во всех учениях мудрости, а также и в религиозных учениях самой древней и многочисленной части человечества: в священных книгах Китая и Индии: Шу-Кинге и законах Ману. Подвластные же считали такое устройство жизни предопределенным от Бога, неизбежным, и потому покорно подчинялись власти и поддерживали ее для возможности наибольшего пользования свободой в общении с такими же, как и они, подвластными подданными. Таково было это основанное на насилии устройство жизни. И человечество жило так веками. Так было это в Индии, и в Китае; так было это и в Греции и Риме и в средневековой Европе; так это, как это ни противно сознанию человечества нашего времени, продолжается для большинства людей и теперь. И в Европе и на востоке люди, как подчинявшиеся, так и властвующие, жили веками, продолжают жить и теперь, не допуская в большинстве своем возможности какого либо другого средства единения, кроме насилия. А между тем во всех религиозных учениях древнего мира: и в браминизме, и в буддизме, и в таосизме, и в конфуцианстве, а также и в учениях греческих и римских мудрецов, вместе с утверждением власти властвующих на насилии, всегда выражалось с разных сторон еще другое учение о том, что любовь людей между собою есть наилучшее средство общения людей, так как дает людям наибольшее благо. Мысль эта различно и с различной степенью ясности выражалась в разных учениях востока, но за 1900 лет до нашего времени мысль эта с поразительной ясностью и определенностью была выражена в христианстве. Христианство указало людям не только то, что любовь есть средство общения людей, дающее им благо, но и то, что любовь есть высший закон жизни людей, и что поэтому закон любви несовместим с прежним, основанным на насилии, устройством жизни.

Главное значение христианства и особенность его от всех прежних учений, проповедывавших любовь, было в том, что оно, провозглашая закон любви высшим законом жизни, таким, который, не допуская исключений, всегда должен исполняться, указало на те обычные отступления от закона любви, которые, вместе с признанием благодетельности любви, допускались при прежнем устройстве жизни, основанном на власти властвующих, поддерживаемой насилием. При прежнем устройстве жизни насилие, включающее в себя убийства, при защите себя, ближних или отечества, при наложении наказаний на преступников и т. п., было необходимым условием общественной жизни. Христианство же, ставящее высшим законом жизни любовь, признающее всех людей равными, проповедующее прощение всякой обиды, оскорбления, насилия, и воздаяние добром за зло, не могло допускать ни в каком случае насилия человека над человеком, всегда в последнем своем проявлении требующего даже убийства. Так что христианство в своем истинном значении, признавая основным законом жизни любовь, прямо и определенно отрицало то самое насилие, которое стояло в основе всего прежнего устройства жизни.

Таково было и есть главное значение христианства. Но люди, принявшие христианство, веками жившие в сложном государственном устройстве, основанном на насилии, приняв христианство, отчасти не понимая всего его значения, отчасти понимая, но стараясь скрыть его от себя и других людей, взяли из христианства. только то, что не было противно установившемуся складу их жизни. Возникшее же на первобытном христианстве церковное учение, соединив учение Христа с древнееврейским учением, уже так искусно, под различными, совершенно чуждыми христианству догматами и постановлениями, скрыло сущность христианства, что насилие, так явно несовместимое с христианством в его истинном значении, стало считаться как насилующими, так и насилуемыми не только не противным христианскому учению о любви, но и вполне законным и согласным с христианским учением.

Люди жили, подчиняясь насилиям и совершая их, и вместе с тем исповедывали учение любви, явно противоречащее насилию. Внутреннее противоречие это всегда жило в христианском мире и соответственно умственному развитию людей становилось все более и более явным. В другой, большей половине нехристианского человечества — Египет, Индия, Китай (я не говорю про магометанский мир, который жил по учению, вышедшему из христианства), где точно так же было — ив браминизме, и в буддизме, и в конфуцианстве, и в таосизме — провозглашено учение любви среди людей, живших по закону насилия, противуречие этих двух несогласных начал проявлялось не так резко и сильно, как в христианстве. Но хотя в религиозных учениях востока, Индии, Китая, не было указано с такой ясностью, как это было в христианстве, на несовместимость закона насилия и закона любви, внутреннее противоречие это и в нехристианском мире делало и делает свое дело, все более и более выясняя людям необходимость замены старого, отжившего начала насилия новым законом любви, с разных сторон входящим в сознание людей.

III.

Из того, что возможно насилием подчинять людей справедливости, вовсе не следует, чтобы было справедливо подчинять людей насилием.

Паскаль.

Насилие, производя только подобие справедливости, более всего удаляет людей от возможности жить справедливо без насилия.

В сознание людей входило все большее и большее признание закона любви, долженствовавшего заменить насилие, а между тем жизнь продолжала итти на прежних основаниях.

Так это продолжалось веками. Но пришло время, когда истина о том, что любовь есть высший закон жизни человеческой, и что поэтому насилие, несовместимое с любовью, не может быть высшим законом жизни, истина, столь свойственная духовной природе человека и выраженная более или менее ясно во всех религиозных учениях и с особенной ясностью в христианстве, несмотря на все усилия властителей и их помощников, все более и более входила в сознание людей и в наше время более или менее сознательно уже стала достоянием большинства людей. Как нельзя затушить огонь, завалив его стружками, так же невозможно было заглушить раз возникшую в сознании людей и с такой ясностью выраженную во всех религиозных учениях и столь близкую сердцу человеческому истину о том, что свойственное природе людей единение есть единение, основанное на любви, а не насилии, страхе. И истина эта, хотя и не в прямом своем выражении, но в различных вытекающих из этой истины положениях и требованиях, все чаще и чаще проявлялась во всем мире, отъискивая свое приложение к жизни. Так, среди христианского мира истина эта, прежде, чем в других странах, проявилась в требованиях равенства граждан, людей (хотя только одного государства), в уничтожении рабства, в признании прав женщины, в учениях социализма, коммунизма, анархизма; проявлялась и проявляется эта истина и в самых разнообразных союзах, конгрессах мира, проявляется и во многих так называемых сектах, как христианских, так и магометанских, прямо отрицающих закон насилия и освобождающих себя от подчинения ему.

В христианском мире и близком ему магометанском истина эта более явно входила в сознание людей, но и на дальнем востоке истина эта не переставая делала свое дело. Так что даже в Индии и Китае, где насилие утверждено религиозным законом, насилие и касты в Индии в наше время представляются людям уже чем-то несвойственным человеческой природе.

Все люди мира, хотя еще и не признавая закона любви во всем его значении, уже чувствуют всю невозможность продолжения жизни по прежнему закону насилия и ищут другой, соответствующей духовному росту человечества, основы взаимного общения...

Основа же эта есть только одна и тысячи лет тому назад уже высказана лучшими людьми мира.

IV.

Мы живем в эпоху дисциплины, культуры и цивилизации, но далеко еще не в эпоху морали. При настоящем состоянии людей можно сказать, что счастье государств растет вместе с несчастием людей. И еще вопрос, не счастливее ли мы были бы в первобытном состоянии, когда у нас не было бы этой культуры, чем в нашем настоящем состоянии.

Ибо как можно сделать людей счастливыми, когда их не делают нравственными и мудрыми!

Кант.

Все наши благотворительные учреждения, все наши карательные законы, все наши ограничения и запрещения, которыми мы стараемся предупредить и пресечь преступления — что такое они в лучшем случае, как не выдумки дурака, который, взвалив весь груз в корзинку с одной стороны осла, решил помочь несчастному животному, навалив столько же камней в корзинку с другой его стороны?

Генри Джордж.

Прежняя основа единения людей, насилие, в наше время не внушает людям, как прежде, слепого доверия, но представляется, напротив, чем то уже противным их сознанию.

Люди теперь в большинстве своем более или менее живо чувствуют уже необходимость устройства жизни на других основаниях, чем насилие. Но старые обычаи, предания, воспитание, привычки, главное самое устройство жизни таково, что люди, желая делать дела, вытекающие из закона любви, приводят их в исполнение посредством насилия, т. е. посредством того, что прямо противуположно тому закону любви, во имя которого они действуют, делают то, что делают.

Так в наше время революционеры, коммунисты, анархисты, во имя любви, блага народа совершают свои разрушения, убийства. Во имя же любви, опять для блага народа устраивают правительства свои тюрьмы, крепости, каторги, казни. Во имя любви, высшего блага уже не одного, а всех народов, устраивают дипломаты свои союзы, конгрессы, опирающиеся на все увеличиваемые и все больше и больше вооружаемые войска. Во имя любви же устраивают богачи, собравшие богатство и удерживающие его только благодаря законам, утверждаемым насилием, свои всякого рода благотворительные учреждения, неприкосновенность которых удерживается опять таки насилием.

Так это делается везде. Большое незамечаемое людьми зло насилия совершается во имя умышленно выставляемого на вид подобия добра. И как и не может быть иначе, это не только не улучшает положения, но, напротив, только ухудшает его. И потому положение людей нашего времени, становясь все хуже и хуже, стало несравненно хуже положения людей в древности. Оно стало хуже оттого, что в наше время средства насилия увеличились в сотни раз, а увеличение средств насилия увеличило и происходящее от насилия зло. Как ни жестоки и бесчеловечны могли быть Нероны и Иоанны Четвертые, у них не было тех средств воздействия на людей, какие есть теперь у. Наполеонов, Бисмарков, с своими войнами, и английских парламентов с своими усмирениями индусов, и наших русских Шлиссельбургов, каторги, ссылки. Были в старину Соловьи разбойники, Пугачевы, но не было тех орудий убийства, бомб, динамитов, дающих возможность одному слабому человеку убивать сотни. Встарину было рабство одних у других, но не было того всеобщего захвата земли, какой есть теперь, и той трудности приобретения предметов первой необходимости, а потому и не было того отчаянного положения, в котором находятся теперь миллионы безработных, положения без сравнения худшего, чем положение прежних рабов: теперь рабочие ищут рабства и страдают оттого, что не могут найти хозяина рабовладельца. В наше время, именно вследствие непризнания причины ала в насилии и прикрывания этого зла добрыми намерениями, особенно при теперешних средствах общения, вооружения и развращения народа, положение рабочих масс дошло до высшей степени бедственности, до высшей степени дошло и их раздражение против властвующих и богатых, точно так же как до высшей степени дошло и сознание непрочности своего положения властвующих и богатых и их страх перед рабочим народом и недоброжелательство к нему.

V.

Народы земли трепещут и содрогаются. Всюду чувствуется какая-то работа сил, как бы подготовляющая землетрясение. Никогда еще человек не имел зa собой такой огромной ответственности. Каждый момент приносит с собой все более и более важные заботы. Чувствуется, что что-то великое должно совершиться.

Люси Малори.

Существующее устройство жизни не соответствует ни требованиям общественной совести, ни даже требованиям рассудка.

Люди разумные существа. Для чего же они в общественной жизни руководствуются не разумом, а насилием?

Продолжение жизни людей нашего времени, как властвующих, так и тех, над кем властвуют властвующие, в том положении, в котором они находятся теперь, становится все более и более невозможным. И это живо чувствуется и теми и другими. Возможна была жизнь человечества с его разделением на десятки враждебных государств, с своими императорами, королями, войсками, дипломатами, с своим отбиранием от народа произведений его труда на вооружения и содержание войск, тогда, когда народы еще наивно думали каждый про себя, что он один настоящий народ, а что все другие народы враги, варвары, и что не только похвально отдавать свои труды и жизнь на защиту своего народа и его правителей, но что это даже не может быть иначе, что это так же естественно, как кормиться, жениться, дышать. Возможна была такая жизнь людей, когда люди верили, что бедность и богатство суть условия жизни, предопределенные Богом, когда властвующие и богатые не только не сомневались в законности своего положения, но в душе своей перед Богом гордились им, считая себя избранной, особой породой людей, людей же народа, «подлых», занимающихся ручной работой или даже торговлей, считали низшей породой людей, подвластные же и бедные верили, что властвующие и богатые особенная порода людей, предназначенная на властвование самим Богом, так же как Богом же предопределена их жизнь, подвластных и бедных.

Возможна была такая жизнь и в христианском мире, когда людям, ни властвующим, ни подчиненным, не приходило в голову усумниться в той католической, православной или лютеранской религии, которая называлась христианской, которая допускала не только полное неравенство людей, но прямое рабство их, считала возможным и даже похвальным убийство людей, когда люди так верили в эту искусственную религию, что ее не нужно было защищать ни сознательным обманом, ни насилием.

Так продолжалось веками, но пришло время, когда все то, что делало такую жизнь возможной, стало понемногу разрушаться, и наконец люди всего мира, и в особенности христианского, пришли к сознанию, более или менее ясному, того, что не они одни, немцы, французы, японцы, русские, живут на свете и не они одни хотят отстоять выгоды своего народа, но что все народы в том же положении, и что поэтому всякая война не только губительна для народных масс, не получающих от войны никаких выгод, а только лишения, но и совершенно бессмысленна; кроме того пришли люди нашего времени и к тому более или менее ясному сознанию, что все подати, собираемые с них, послужат к их благу, а растрачиваются большей частью во вред им на войны и на роскошь властвующих, что богатство не есть нечто предопределенное свыше, как это представлялось им прежде, но есть плод целого ряда обманов, вымогательств, насилий над трудящимся народом. Знают все это в наше время в глубине души и властвующие и богатые, но не имеют сил отказаться от своих положений и или грубым насилием или обманами или уступками стараются удержать свое положение. И потому теперь, когда все люди, все кроме того, что разделены между собою на различные народности, подавленные и желающие освободиться или желающие удержать подавленных, разделены еще везде на два озлобленно враждебные друг к другу стана: одних рабочих, обделенных, униженных и сознающих несправедливость своего положения, и других властвующих и богатых, тоже сознающих несправедливость своего положения, но во что бы то ни стало все-таки отстаивающих его, и тех и других готовых для достижения своей цели совершать и совершающих друг против друга величайшие злодеяния: обманы, кражи, шпионства, убийства, взрывы, казни — положение людей таково, что оно очевидно не может уж продолжаться.

Правда есть еще такие люди, которые хотят уверить себя и рабочих, что вот вот еще одно убедительное разъяснение существующей несправедливости, еще одна, самая прекрасная теория будущего устройства жизни, еще одно небольшое усилие борьбы с врагами — и установится наконец тот новый порядок, при котором не будет уже зла и все люди будут благоденствовать. Есть такие же люди и среди властвующих. Люди эти стараются уверить себя и других, что человечество не может жить иначе, как так, как оно жило веками, тысячелетиями, что изменять ничего не нужно, что стоит только, как ни неприятно это, неукоснительно подавлять силой все попытки изменения существующего строя и, не отказывая в «разумных» требованиях народа, твердо вести его по пути умеренного прогресса и всем будет хорошо.

Есть такие верующие и в том и в другом лагере, но люди уже не верят им, а два враждебные лагеря все резче и резче разделяются: становится все больше и больше зависть, ненависть, злоба рабочих к властвующим и богатым, и все больше и больше страх и ненависть властвующих и богатых к рабочим и обделенным, и все больше и больше заражают обе стороны друг друга взаимной ненавистью.

VI.

Пора перестать верить в обман о том, что религия неподвижна. Верить в неподвижность религии — все равно, что верить в неподвижность того корабля, на котором мы плывем. Неподвижно подобие религии, культ; истинная же религия, сознание смысла жизни и вытекающего из него руководства, не может быть неподвижною, а не переставая движется и движением своим изменяет жизнь человечества.

Положение людей нашего времени ужасно. Причина же этого ужасного положения та, что мы, люди нашего времени, живем не по тому миросозерцанию, которое свойственно нашему сознанию, а по тому миросозерцанию, которое за тысячи лет до нашей эры было свойственно нашим предкам, но теперь уже не может удовлетворять нашим духовным требованиям. Причина в том, что мы, более или менее ясно сознающие уже теперь ту основу любви, которая, заменив насилие, может и должна соединить людей, все еще живем тем насилием, которое в прежние времена соединяло людей, но теперь уже несвойственно нам, противно нашему сознанию и потому не только не соединяет, но теперь только разъединяет людей.

Может ли быть счастлив, или вернее, не быть несчастлив старик, который захотел бы жить жизнью молодости, или взрослый человек, желающий жить жизнью ребенка? И сколько бы ни старался человек продолжать жить несвойственной уже ему жизнью прежнего возраста, он, если не разумом, то страданиями, волей или неволей будет приведен к необходимости жить сообразно своему возрасту.

То же самое с обществами людей и со всем человечеством, если оно руководствуется в своей жизни не свойственным его возрасту сознанием, а тем, которое уже давно пережито им. А это самое совершается теперь с человечеством нашего времени.

Мы не знаем и не можем знать условий ни рождения, ни происхождения, ни исчезновения как отдельного человека, так и человечества, но в пределах доступного нам времени знаем и несомненно знаем, что жизнь человечества всегда подчинялась и подчиняется тому же самому закону постепенного роста и развития, которому подчиняется и жизнь отдельного человека. Как и в жизни каждого отдельного человека мы видим, что человек в главном направлении своей деятельности руководится пониманием смысла своей жизни, т. е. своим сознательным или бессознательным религиозным мировоззрением, то же самое видим мы и в жизни всего человечества.

И как жизнь отдельного человека не переставая изменяется соответственно его росту, т. е. согласно с изменением общего понимания смысла своей жизни, точно так же не переставая изменяется и не может не изменяться и жизнь не перестающего рости, подвигаться вперед к более разумной жизни всего человечества. И точно так же, как естественно, почти неизбежно задерживается всегда движение вперед отдельного человека тем, что, усвоив привычки прежнего, пережитого им возраста, он не охотно, не скоро расстается с ними, часто умышленно старается, отдаваясь деятельности прежнего возраста, оправдать различными придумываемыми рассуждениями продолжение прежней, уже несвойственной ему жизни, так точно и человечество, естественно по инерции задерживаясь на предшествующем, пережитом уж складе жизни, оправдывает для самого себя эти задержки придуманными рассуждениями, принимающими для человечества всегда вид ложных религиозных вер и одинаково ложных научных построений.

Много есть суеверий, от которых страдают люди, но нет более общего, более губительного по своим последствиям суеверия, чем то, по которому люди уверяют себя в том, что сознание человечества (то, которое выражается учениями о смысле жизни и о вытекающем из него руководстве поведения, называемыми религиями), что это сознание может остановиться и быть одно и то же во все времена жизни людей.

Вот это то суеверие, побуждавшее человеческие общества жить по религиозным и научным учениям, всегда отстающим от постоянно развивающегося сознания человечества, и было всегда одним из главных источников тех бедствий, которые постигали человеческие общества. И бедствия эти бывали всегда тем больше, чем большая часть человечества подвергалась этим задержкам в движении и чем дольше они продолжались.

Бывает так, что эти задержки захватывают и особенно ярко выражаются и разрешаются в одной небольшой части человечества, но бывает и так, что задержки эти захватывают жизнь всего человечества, как это происходит теперь.

Так, например, задержка движения к более разумной жизни одной части человечества, произведенная злоупотреблениями Римской церкви, дошедшими до крайнего извращения сущности учения Христа, захватила только небольшую часть человечества, подпавшую несоответствующему сознанию людей суеверию папства, и бедствия, вызванные реформацией и последовавшими за ней войнами, продолжались относительно недолго.

Но бывает и так, что уже не известные народы и не по отношению одного какого либо вопроса местного, религиозного или общественного, а все человечество и по отношению не частных вопросов, но общих всем народам основ жизни живет веками несоответственно своему сознанию. И тогда бедствия, вытекающие из таких задержек жизни, ведомой по несоответствующим уже сознанию людей религиозным началам, продолжаются особенно долго и бывают особенно велики. И таково то положение, в котором живет теперь уже не часть, а все человечество вследствие того, что, продолжая еще по инерции повсюду руководствоваться для единения людей между собой когда то неизбежным и общим всем народам насилием, люди все более и более ясно сознают уже другое, высшее начало любви, долженствующее заменить прежние приемы насилия.

VII.

Невозможность продолжения той жизни, которой мы живем теперь, чувствуется уже всеми мыслящими людьми нашего времени. Все, что мы называем культурой: наши науки, искусства, усовершенствования удобств и приятностей жизни, все это только усилия заглушить в человеке сознание этой невозможности. Но все усилия эти в наше время оказываются тщетными: невозможность эта чувствуется и сознается уже не как далекое будущее, а как наступившее настоящее, которое нельзя обойти, а к которому, хочешь или не хочешь этого, надо отнестись так или иначе.

Мы живем в важное время. Никогда людям не предстояло столько дела. Наш век есть век революций в лучшем смысле этого слова — не материальной, но нравственной революции. Вырабатывается высшая идея общественного устройства и человеческого совершенства.

Чаннинг.

Пока развитое меньшинство, поглощая жизнь поколений, едва догадывалось, отчего ему так ловко живется, пока большинство, работая день и ночь, не совсем догадывалось, что все выгоды работы — для других, и те и другие считали это естественным порядком, — мир антропофагии мог держаться. Люди часто принимают предрассудок, привычку за истину — и тогда она их не теснит. Но когда они однажды поняли, что их истина— вздор, — дело кончено. Тогда только силою можно заставить делать то, что человек считает нелепым (и то только на самое короткое время. Л. Т.).

Герцен.

Три, два века тому назад люди, призываемые в войско по повелению главы государства, ни на минуту не сомневались в том, что как ни трудно то, чего от них требуют, они, идя на войну, делают не только хорошее, но неизбежно необходимое дело, жертвуя своей свободой, трудом, даже жизнью для святого дела: защиты отечества против врагов его, главное же исполняя волю Богом поставленного владыки. Теперь же всякий человек, которого гонят на войну (особенно содействовала уничтожению патриотического обмана общая воинская повинность), всякий знает, что те, против кого его гонят, такие же люди, как и он, так же обмануты своими правительствами, а зная это, не может уже не видеть в особенности в христианском мире всего безумия и безнравственности того дела, к которому его принуждают. А понимая безумие и безнравственность дела, к которому его призывают, не может не презирать и не ненавидеть тех людей, которые принуждают его.

Точно так же встарину люди, отдавая свои подати, т. е. свои труды правительствам, были уверены, что отданное правительству необходимо для важных и нужных дел; кроме того считали тех людей, которые распоряжались этими произведениями их труда, чуть не святыми, безгрешными людьми. Теперь же почти всякий рабочий считает правительство если не шайкой разбойников, то во всяком случае людьми, озабоченными своими интересами, а никак не интересами народа, и необходимость отдавать свои труды в их распоряжение только временным бедствием, от которого он желает всеми силами души и надеется тем или иным способом скоро освободиться.

200, даже 100 лет тому назад люди смотрели на богатство как на достоинство и на собирание богатства как на добродетель и уважали богатых и старались подражать им, теперь люди, в особенности бедные, презирают и ненавидят богатых только за то, что они богаты, всякие же попытки богатых тем или иным путем поделиться с бедными вызывают в этих самых бедных только еще большую ненависть к богатым.

В прежние времена властители и богатые верили в свое положение и знали, что рабочий народ верит в его законность, и народ действительно верил в предопределенность положения и своего и своих властителей. Теперь же и те, и другие знают, что нет никакого оправдания ни властвованию правителей, ни богатству богатых, ни задавленности рабочих, и что для того, за чтобы властителям и богатым удержать свое положение, а рабочим освободиться от своей задавленности, надо и тем и другим не брезгать употреблением для этого всевозможных средств: обманов, подкупов, убийств. И те и другие делают это и, что хуже всего, делая это, в глубине души большей частью знают, что ничего не достигнут этим, и что продолжение такой жизни становится все более и более невозможным, и ищут и не находят выхода из этого положения. А выход неизбежный и один тот же для всех все яснее и яснее представляется людям. Выход один: освобождение себя от той когда то свойственной человечеству веры в необходимость и законность насилия и усвоение отвечающей теперешнему возрасту человечества, одинаково проповеданной во всех религиях мира, веры в необходимость и законность любви, исключающей какое бы то ни было насилие человека над человеком.

Перед этим-то решительным шагом, который предстоит в наше время всему человечеству, и стоят теперь в нерешительности люди нашего мира и времени.

Но хотят ли или не хотят этого люди, они не могут не совершить шаг этот. Не могут не совершить его, потому что то религиозное верование, которое обосновывало власть одних людей над другими, отжило свое время, новое же, соответственное времени верование в высший закон любви все более и более входит в сознание людей.

VIII.

Для чего же разум людей, если на них можно воздействовать только насилием?

Ничто не препятствует столько улучшению общественного устройства, как предположение о том, что такое улучшение может быть достигнуто изменением внешних форм. Ложное предположение это направляет деятельность людей на то, что не может содействовать, и отвлекает от того, что может содействовать улучшению жизни людей.

Мы так привыкли к рассуждениям о том, что одним людям свойственно устраивать жизнь других людей, людей вообще, что такие рассуждения нам не кажутся странными. А между тем такие рассуждения не могли бы никогда существовать между религиозными, и потому свободными людьми. Такие рассуждения суть последствия суеверия признания законности власти одних людей над другими.

Суеверие ото не только совершенно бессмысленно, потому что нет никакого основания, почему одни люди — и большинство — должны подчиняться воле других — меньшинству, да еще наименее нравственных людей: оно еще и особенно вредно тем, что ослабляет во всех людях сознание необходимости исправлять себя, тогда как это одно единственное действительное средство воздействия на других людей.

Казалось бы, что бедствия, вытекающие из насилий, производимых людьми друг над другом, должны бы вызывать в них мысль о том, что они сами виноваты в этих бедствиях. А если люди сами виноваты, а я человек, стало быть и я виноват, казалось бы должен сказать себе каждый, а потому и спросить себя, в чем моя вина в претерпеваемых мною и всеми людьми бедствиях?

Так, казалось, должно бы быть, но суеверие о том, что одни люди не только имеют право, но и призваны и могут устраивать жизнь других людей, вследствие долгой жизни, основанной на насилии, до такой степени укоренилось в привычках людей, что мысль о своем участии в дурном устройстве жизни людей никому не приходит в голову. Все обвиняют друг друга. Одни обвиняют тех, которые, по их мнению, обязаны устраивать их жизнь и устраивают ее не так, как они считают это нужным. Другие же, устраивающие чужую жизнь, недовольны теми, жизнь которых они устраивают. И как те, так и другие думают о самых сложных и трудных вопросах, но не задают себе только одного, самого, казалось бы, естественного вопроса: что мне делать для того, чтобы изменилось то устройство жизни, которое я считаю дурным и в котором так или иначе не могу не участвовать.

«Любовь должна заменить насилие. Допустим, что это так, скажут люди, но как, каким путем должен и может произойти этот переворот? Что делать для того, чтобы переворот этот мог совершиться, чтобы жизнь насильническая заменилась жизнью мирной, любовной?»

Что делать? спрашивают одинаково и властители, и подвластные, и революционеры, и общественные деятели, подразумевая под вопросом: что делать? всегда вопрос о том, как должна быть устроена жизнь людей.

Все спрашивают, как должна быть устроена жизнь людей, т.-е. что делать с другими людьми? Все спрашивают, что делать с другими, но никто не спрашивает, что мне делать с самим собою?

Суеверие неподвижности религии, породившее признание законности властвования одних людей над другими, породило еще и это другое, вытекающее из первого, суеверие, больше всего препятствующее людям перейти от жизни насильнической к жизни мирной, любовной, суеверие о том, что одни люди должны и могут устраивать жизнь других людей.

Так что главная причина коснения людей в складе жизни, уже признаваемом ими ложным, заключается в удивительном (происшедшем от суеверия неподвижности религии) суеверии о том, что одни люди не только могут, но и имеют право вперед определять и насилием устраивать жизнь других людей.

Стоит освободиться людям от этого обычного суеверия, и тотчас же стало бы ясно всем, что устраивается жизнь всякого соединения людей только так, как каждый сам для себя устраивает свою жизнь. А поняли бы это люди, как те, которые устраивают жизнь других, так и те, которые подчиняются этому устроению, так очевидно бы стало всем, что всякое насилие человека над человеком ничем не может быть оправдываемо и есть не только нарушение любви или даже справедливости, но и здравого смысла.

Так что избавление людей от тех бедствий, которые они переживают в наше время, прежде всего в освобождении себя от суеверия о неподвижности религии, а потому и от ложного, уже пережитого людьми нашего времени религиозного учения о божественности власти и вытекающего из него признания законности и полезности насилия.

IX.

Не противиться злому силою не значит, что нужно отказаться и от охраны жизни и трудов своих и других людей, а значит только, что охранять все это нужно иным способом, не противоречащим высшему разумному существу в человеке; охранять жизнь и труды других людей и свои нужно пробуждением в нападающем злодее жизни разумного существа. Способ этот состоит преимущественно в собственном духовном совершенстве, необходимом для приобретения силы воздействия на других добром любовью, разумным освещением. Если я вижу, например, что один человек намерен убить другого, то самое большее, что я могу предпринять, это поставить самого себя на место убиваемого и сказать злодею: «Вот тебе моя грудь, убей прежде меня, потому что я не могу выносить и «не могу допустить, пока жив, человекоубийства, — и защитить, закрыть собою того человека и, если можно спасти, утащить, спрятать его, все равно, как я стал бы спасать человека из пламени пожара или утопающего: либо самому гибнуть, либо спасти. Если же я оказываюсь бессильным в этом способе, потому что я сам заблудший грешник, то это мое бессилие не дает мне права на грех, права пробуждать в себе зверя, еще более усиливать беспорядок в своей душе и вносить беспорядок в мир злом насилия и его оправданием.

Бука.

«Хорошо, любовь вместо законов, приводимых в исполнение насилием. Допустим, что признание всеми людьми средством единения между собою любви вместо насилия увеличило бы благо людей, но оно увеличило бы его только тогда, когда все люди признавали бы для себя обязательным закон любви», говорят обыкновенно. «Но что будет со всеми теми, кто откажется от насилия, живя среди людей, не отказавшихся от него? Людей этих лишат всего, будут мучать, люди эти будут рабами людей, живущих насилием».

Так всегда и все одно и то же и не стараясь понимать того, что включено в самом учении любви, говорят защитники насилия.

Не стану говорить о том, что если насилие когда либо защищало жизнь и спокойствие людей, то бесчисленное количество раз оно напротив было причиной величайших бедствий, которые не могли бы быть, если бы люди не допускали насилия. Не буду говорить про все те ужасы, которые с самых древних времен совершались во имя признания необходимости насилия, ни про ужасы древних и средневековых войн, ни про ужасы большой французской революции, про 30000 коммунаров 70 года, про ужасы наполеоновских, франкопрусских, турецких, японских войн, индийских усмирений, теперешних персидских дел, теперь совершающейся резни армян, убийств и казней в России, ни миллиардов непрестанно погибающих от нужды и голода рабочих. Взвесить и решить вопрос о том, больше или меньше было или будет матерьяльных зол от применения в общественной жизни насилия или закона любви, мы никак не можем, потому что не знаем — и не можем знать — того, что бы было, если бы хотя бы и малая часть людей следовала закону любви, а большая [жила бы насилием]. Вопрос этот никак не может быть решен ни опытом, ни рассуждением. Вопрос этот вопрос религиозно-нравственный и потому решается не опытом, а внутренним сознанием, как и все вопросы религиозно-нравственные, решается не соображениями о том, что выгоднее, а тем, что человек признает хорошим и что дурным, что должным и что недолжным.

Ни на чем, как на отношении людей нашего мира к вопросу о применении к жизни закона любви и неразрывно связанному с ним понятию непротивления злу насилием, так не видно полного отсутствия в людях нашего времени не только христианского верования, но хотя какого бы то ни было религиозного верования, и не только какого бы то ни было религиозного верования, но даже и понимания того, в чем состоит религиозное верование.

«Закон любви, исключающий насилие, неисполним, потому что может случиться, что злодей на наших глазах будет убивать беззащитного ребенка», говорят люди.

Люди эти не спрашивают о том, что им делать, когда они видят ведомого на казнь человека, или когда видят обучаемых к убийству людей, или когда видят замариваемых на фабриках нездоровым трудом работников, женщин, детей. Все это они видят и не только не спрашивают, что им при этом делать, но сами участвуют в этих делах, в казнях, солдатских обучениях, войнах, в замаривании рабочих и во многих других таких же делах. Но вот, видите ли, их всех очень занимает и беспокоит вопрос о том, как им поступить с убиваемым на их глазах воображаемым ребенком. До такой степени трогает их судьба этого воображаемого ребенка, что они никак не могут допустить, чтобы одним из необходимых условий любви было бы неупотребление насилия. В сущности же занимает этих людей, желающих оправдать насилие, никак не судьба воображаемого ребенка, а своя судьба, своя вся основанная на насилии жизнь, которая при отрицании насилия не может продолжаться.

Защитить убиваемого ребенка всегда можно, подставив свою грудь под удар убийцы, но мысль эта, естественная для человека, руководимого любовью, не может притти в голову людям, живущим насилием, так как для этих людей нет и не может быть никаких других кроме животных — побуждений к деятельности.

В действительности же вопрос о приложении к жизни требований любви сводится к самому простому умозаключению, умозаключению, всегда признававшемуся и не могущему не признаваться разумными людьми, а именно тому, что любовь, несовместимая с деланием другому чего себе не хочешь, несовместима поэтому и с ранами, лишением свободы, убийствами других людей, которые всегда неизбежно включены в понятие насилия. И потому можно жить насилием, не признавая закона любви религиозным законом любви; можно жить и но закону любви, не признавая необходимости насилия, но признавать божественными и закон власти, т. е. насилия, и таким жо божественным и закон любви, казалось бы, невозможно. А между тем в этом самом вопиющем противоречии живут все люди нашего времени и в особенности люди христианского мира.

X.

Если ты страдаешь от зла существующего устройства мира или возмущаешься им, то знай, что для борьбы с этим порядком есть только одно средство: усиление в людях религиозного сознания.

Понятно, что такое усиление должно произойти прежде всего в тебе самом, и это усиление религиозного сознания в тебе есть могущественнейшее средство усиления его в других.

Чем больше будут верить люди в то, что они могут быть приведены чем-то внешним, действующим само собою, помимо их воли, к изменению и улучшению своей жизни, тем труднее совершится это изменение и улучшение.

«Но это все общие рассуждения. Допустим, что я верю в закон любви», скажут на это. «Что делать мне, Ивану, Петру, Марье, каждому человеку, если он признает справедливость того, что человечество дожило до необходимости вступления на новый путь жизни? Что делать мне, Ивану, Петру, Марье для того, чтобы уничтожилась та дурная жизнь насилия и установилась бы добрая жизнь по любви? Что именно надо делать мне, Ивану, Петру, Марье, для того, чтобы содействовать этому перевороту?»

Вопрос этот, несмотря на то, что он кажется нам столь естественным, так же странен, как странен бы был вопрос человека, губящего свою жизнь пьянством, игрой, распутством, ссорами, который бы спрашивал: что мне делать, чтобы улучшить свою жизнь?

Как ни совестно отвечать на такой наивный вопрос, все-таки отвечу для тех, кому такой ответ может быть нужен.

Ответ на вопрос о том, что надо делать человеку, осуждающему существующее устройство жизни и желающему изменить и улучшить его, ответ простой, естественный и один для каждого, не одержимого суеверием насилия человека, такой:

Первое: перестать самому делать прямое насилие, а также и готовиться к нему. Это первое, второе не принимать участия в каком бы то ни было насилии, делаемом другими людьми, и также в приготовлениях к насилию. Третье не одобрять никакое насилие.

1) Не делать самому прямого насилия значит не хватать никого своими руками, не бить, не убивать, не делать этого для своих личных целей, а также и под предлогом общественной деятельности.

2) Не принимать участия в каком бы то ни было насилии значит не только не быть полицмейстером, губернатором, судьей, стражником, сборщиком податей, царем, министром, солдатом, но и не участвовать в судах просителем, защитником, сторожем, присяжным.

3) Не одобрять никакое насилие значит, кроме того, чтобы не пользоваться для своей выгоды никаким насилием, ни в речах, ни в писаниях, ни в поступках не выражать ни похвалы, ни согласия ни с самым насилием, ни с делами, поддерживающими насилие или основанными на насилии.

Очень может быть, что если человек будет поступать так, откажется от солдатства, от судов, от паспортов, от уплаты податей, от признания властей и будет обличать насильников и их сторонников, подвергнется гонениям. Весьма вероятно, что такого человека по нынешним временам будут мучать: отнимут у него имущество, сошлют, запрут в тюрьму, может быть и убьют. Но может быть и то, что человек и не делающий ничего этого и напротив исполняющий требования властей, пострадает от других причин точно так же, а может быть и еще больше, чем тот, который откажется от повиновения. Так же, как может быть и то, что отказ человека от участия в насилии, основанный на требованиях любви, откроет глаза другим людям и привлечет многих к таким же отказам, так что власти не будут уже в состоянии применить насилие ко всем отказавшимся.

Все это может быть, но может и не быть. И потому ответ на вопрос о том, что делать человеку, признающему истинность и приложимость к жизни закона любви, не может быть основан на предполагаемых последствиях.

Последствия наших поступков не в нашей власти. В нашей власти только самые поступки наши. Поступки же, какие свойственно делать и, главное, какие свойственно не делать человеку, основываются всегда только на вере человека. Верит человек в необходимость насилия, религиозно верит, и такой человек будет совершать насилия не во имя благих последствий, которых он ожидает от насилия, а только потому что верит. Если же верит человек в закон любви, то он точно так же будет исполнять требования любви и воздерживаться от поступков, противных закону любви, независимо от каких бы то ни было соображений о последствиях, а только потому что верит и от того не может поступить иначе.

И потому для осуществления в жизни закона любви и замены им закона насилия, нужно только одно: то, чтобы люди верили в закон любви так же, как они верят теперь в необходимость насилия. Поверь только люди в закон любви хоть приблизительно так же, как они верят теперь в необходимость насилия, и вопрос о том, как поступать людям, отказавшимся от насилия, с людьми, совершающими насилия, перестанет быть вопросом, и жизнь людей без всяких усилий и потрясений сложится в неизвестную нам форму жизни, к которой идет человечество и которая избавит его от тех зол, от которых оно страдает теперь.

Возможно ли это?

XI.

Стоит человеку отвернуться от разрешения внешних вопросов и поставить себе единый истинно свойственный человеку внутренний вопрос: как ему лучше прожить свою жизнь? чтобы все внешние вопросы получили наилучшее разрешение.

Мы не знаем, не можем знать, в чем состоит общее благо, но твердо знаем, что достижение блага возможно только при исполнении того закона добра, который открыт каждому человеку.

Когда бы люди захотели вместо того, чтобы спасать мир, спасать себя; вместо того, чтобы освобождать человечество, себя освобождать, — как много бы они сделали для спасения мира и для освобождения человечества!

Герцен.

Разрешение не одного вопроса общественного устройства, а всех, всех вопросов, волнующих человечество, в одном, в перенесении вопроса из области кажущейся широкой и значительной, но в сущности самой узкой, ничтожной и всегда сомнительной: из области внешней деятельности, (имеющей, будто бы, в виду благо всего человечества, деятельности научной, общественной), в область, кажущуюся узкой, но в сущности самую широкую и глубокую и, главное, несомненную: в область своей личной, не телесной, но духовной жизни, в область религиозную.

Только сделай это для себя каждый человек, спроси себя, настоящего себя, свою душу, что тебе перед Богом или перед своей совестью (если не хочешь признавать Бога) нужно, и тотчас же получатся самые простые, ясные, несомненные ответы на самые казавшиеся сложными и неразрешимыми вопросы, уничтожатся большей частью и самые вопросы, и все, что было сложно, запутанно, неразрешимо, мучительно, все тотчас же станет просто, ясно, радостно и несомненно.

Кто бы ты ни был: император, король, палач, миллиардер, тюремщик, нищий, министр, вор, писатель, монах, остановись на минуту в своей деятельности и загляни в свою святую святых, в свое сердце и спроси себя, что тебе, настоящему тебе нужно для того, чтобы прожить наилучшим образом те часы или десятилетия, которые еще могут предстоять тебе. И кто бы ты ни был, если ты только искренно и серьезно спросишь себя об этом, ты не можешь не ответить себе то же, что отвечали и отвечают себе все люди, серьезно и искренно ставившие и ставящие себе вопрос этот: нужно тебе одно, наверное одно, то самое, что всегда было и теперь нужно для всех: благо, истинное благо, не такое благо, которое нынче может быть благом, а завтра может стать злом, и не такое, какое было бы благом для одного тебя, а злом для других, а одно истинное несомненное благо, такое благо, которое благо и для тебя, и для всех людей, и сегодня и завтра и во всяком месте. А такое истинное благо дается только тому, кто исполняет закон своей жизни. Закон же этот ты знаешь и по разуму, и по учениям всех мудрецов мира, и по влечению своего сердца. Закон этот любовь: любовь к высшему совершенству, к Богу и ко всему живому и в особенности к подобным себе существам — людям.

Только пойми это каждый из нас, и он тотчас же поймет и то, что причина страданий и своих и всего мира не в каких либо злых людях, виновных в том зле, которое совершается, а только в одном: в том, что живут люди в условиях жизни, сложившихся на насилии, условиях, противных любви, несовместимых с нею, и что потому причина того зла, от которого мы все страдаем, не в людях, а в том ложном устройстве жизни на насилии, которое люди считают необходимым.

А пойми это каждый человек — и он поймет, что ворующий вор и богач, скопляющий и удерживающий богатства, и властитель, подписывающий смертный приговор, и палач, приво дящий его в исполнение, и революционер, бросающий бомбу, и дипломат, приготавливающий войну, и проститутка, отдающая на поругание свою душу и тело, и солдат, стреляющий в того, в кого ему велят, все одинаково не виноваты, а делают то, что делают, только потому, что живут по ложной вере в [необходимость] насилия, без которого они не могут себе представить жизни.

А поймет это человек, и он ясно увидит всю несправедливость, жестокость, неразумность осуждения людей, приведенных своей отжившей верой в насилие и вытекающими из нее сложными условиями жизни к своим противным любви поступкам, поймет и то, что люди делают дурное не потому что они виноваты, а потому что существует то суеверие насилия, которое может быть уничтожено никак не насилием же, а только освобождением себя, каждым человеком, от этого губительного суеверия.

Освобождение же от суеверия насилия в одном: в освобождении себя от общих мнимо-важных вопросов общественной жизни, в перенесении всех усилий духа из области общественной, внешней деятельности, в исполнении требований своей внутренней духовной жизни. Требования же эти ясно выражены в учениях всех религиозных учителей человечества, а также в внутреннем сознании каждого человека; требования эти в увеличении в себе каждым человеком способности любви.

XII.

Заканчивая свою миссию, Иисус установил основание нового общества. До него народы принадлежали одному или многим господам, как стада принадлежат хозяевам... Князья и сильные давили народ всей тяжестью своей гордости и корыстолюбия. Иисус кладет конец этому неустройству, поднимает согбенные головы, освобождает рабов. Он научает их тому, что, будчи равными перед богом, люди свободны друг перед другом, что никто не может иметь сам по себе власти над своими братьями, что равенство и свобода — божественные законы человеческого рода — ненарушаемы; что власть не может быть правом; что в общественном устройстве она есть должность, служение, некоторого рода рабство, свободно принятое на себя в виду общего блага. Таково общество, которое устанавливает Иисус.

Это ли мы видим в мире? Это ли учение царствует на земле? Слуги или господа — князья народов в нашем мире?

В продолжение 18 веков поколение за поколением передает друг другу учение Христа и говорят, что верят в него. А что же изменилось в мире? Народы задавленные и страдающие все еще ждут обещанного освобождения, и не от того, чтобы слово Христа было неверно или недействительно, но от того, что народы или не поняли, что осуществление учения должно совершиться их собственными усилиями, их твердой волей, или, заснувши в своем унижении, не сделали того одного, что дает победу — не готовы были умереть за истину. Но они проснутся. Уже что-то шевелится среди них: они слышат уже голос, который говорит: спасение близко.

Ламенэ.

Истинное направление мысли состоит не в том, чтобы установить новые законы для светской или духовной власти, а в том, чтобы признать личность человека и скрытую в ней власть. Такое направление мысли будет содействовать прогрессу человечества несравненно более, чем все несчастные попытки слепых предводительствовать слепыми, при которых все они падают в яму догматов, авторитетов и нравственных систем.

Иатс.

В наше время продолжение жизни на основах отжитых и резко противуположных сознаваемой уже всеми истине стало невозможно, и потому, хотим ли мы или не хотим этого, мы должны в устройстве своей жизни поставить закон любви на место насилия. Но как же сложится жизнь людей на основании любви, исключающей насилие? На вопрос этот никто не может ответить, да кроме того ответ этот никому и не нужен. Закон любви не есть закон общественного устройства того или другого народа или государства, которому можно содействовать, когда предвидишь, или скорее, воображаешь, что предвидишь те условия, при которых совершится желательное изменение. Закон любви, будучи законом жизни каждого отдельного человека, есть вместе с тем и закон жизни всего человечества, и потому безумно было бы воображать, что можно знать и желать знать конечную цель как своей жизни, так тем более жизни всего человечества.

То, что мы не знаем и не можем даже себе представить того, какая будет жизнь людей, верящих в закон любви, так же, как верят теперь люди в необходимость насилия, показывает только то, что, следуя закону любви, мы истинно живем, делая то, что должно каждый для себя и то, что должно для жизни всего человечества. То, что, следуя закону любви, мы делаем то, что должно для себя, мы знаем потому, что, только следуя этому закону, мы получаем наибольшее благо. То же, что, следуя этому закону, мы делаем и то, что должно [и] для всего человечества, мы знаем потому, что благо человечества в единении, а ничто не может по самому свойству своему так тесно и радостно соединять людей, как тот самый закон любви, который дает и высшее благо каждому отдельному человеку.

Вот все, что я хотел сказать.

Всей душой веря в то, что мы живем накануне всемирного великого переворота в жизни людей, и что всякое усилие для скорейшего разрушения того, что не может не быть разрушено, и скорейшего осуществления того, что не может не быть осуществлено, всякое усилие, хотя бы и самое слабое, содействует наступлению этого переворота, я не мог, доживая по всем вероятиям последние дни моей жизни, не попытаться передать другим людям эту мою веру.

Да, мы стоим на пороге совсем новой радостной жизни, и вступление в эту жизнь зависит только от нашего освобождения себя от все более и более мучающего нас суеверия необходимости насилия для совокупной жизни людей и признания того вечного начала любви, которое уже давно живет в сознании людей и неизбежно должно заменить отжитое и уже давно ненужное и только губительное для людей начало насилия.

Лев Толстой.

Ясная Поляна.

5 Июля 1909 г.

————

ЕДИНАЯ ЗАПОВЕДЬ.

Бог есть любовь.

I посл. Иоанна IV, 16.

Бога никто никогда не видел. Если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь Его совершенна есть в нас.

1 посл. Иоанна IV, 12.

Учитель! какая наибольшая заповедь в законе? Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоей, и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки.

Мтф. XXII, 36—40.

I.

Учение Евангелия содержит простую веру, а именно, веру в Бога и почитание Его, или, что то же самое, послушание Его закону. Весь же закон Его только в одном: любить ближнего.

Спиноза.

Христианская вера — вся в любви. Все мы знаем это. И знаем не только потому, что это написано в книге Евангелии, но потому, что это написано в душах наших. Скажи о любви какому хочешь человеку: русскому, немцу, китайцу, японцу, индусу, скажи это вору, разбойнику, палачу, нет того человека, который бы не согласился с тем, что лучше жить людям по любви, чем так, как они живут теперь. И мало того, что каждый знает, что лучше жить по любви, чем во вражде и ненависти, каждый знает и то, что можно так жить.

Отчего же мы, христиане, не говорю уже про людей других вер, а мы, те самые христиане, которые, как все другие люди, знаем, что хорошо и можно жить по любви, кроме того знаем это по Евангелию, а Евангелие мы считаем священной книгой, — отчего же мы, христиане, живем не по любви, а во вражде и ненависти?

Отчего это?

А оттого, что и в Евангелии и в душах наших дана нам одна единственная вера, вера в любовь, и одна единственная заповедь, заповедь любви, мы же, кроме веры в любовь, верим еще во многое другое и, кроме заповеди любви, считаем божескими заповедями еще много других заповедей, и потому в жизни своей следуем больше этим другим заповедям, а не той заповеди любви, которая дана нам в нашем сердце и в христианском учении.

II.

С того часа, как первые члены соборов сказали: «Изволися нам и Святому Духу», т.е. вознесли внешний авторитет выше внутреннего, признали результат жалких человеческих рассуждений на соборах важнее и святее того единого истинно святого, что есть в человеке: его разума и совести, с того часа началась та ложь, убаюкивающая души людей, которая погубила миллионы человеческих существ и продолжает до сей поры свое ужасное дело.

Большинству людей мы оказываем слишком много чести. когда говорим про них, что они исповедуют ту или иную религию. Ибо они не знают и не ищут никакой религии, уставная церковная вера — вот все, что они подразумевают под этим словом. И так называемые религиозные войны, которые так часто потрясали мир и заливали его кровью, никогда не были ничем иным, как только препирательствами из-за церковной веры, и угнетенный жаловался, в сущности, не на то, что ему препятствовали принадлежать к его религии, ибо этого не может сделать никакая внешняя сила, а на то, что ему не позволяли следовать публично его церковной вере.

Кант.

Хозяин показал рабочим работу и велел делать одну ее и обещал им за это добрую жизнь. Нашлись же между рабочими такие люди, что вздумали устроить себе добрую жизнь не одной работой, а том, чтобы угодить хозяину и другими делами. И придумали эти люди много разных дел для угождения хозяину и стали делать эти дела, а показанное хозяином дело делали только когда вздумается, а то и вовсе не делали. Мало того, случилось еще и то, что нашлись и такие рабочие, которые, рассудив то, что хозяину не могут быть нужны все те пустые дела, которыми их учили угождать хозяину, усумнились в том, чтобы хозяину могло быть что-нибудь нужно от рабочих, и перестали делать и ту работу, которую велел хозяин. Нашлись и такие, что прямо решили, что нет никакого хозяина, и что можно жить и работать только для себя. И стала жизнь таких рабочих дурная, плохая.

Вот это самое случилось и с людьми, установившими, кроме веры в любовь, разные веры, которые они назвали божескими: веру в Троицу, в божественность Христа, в искупление им грехов людей, в Божью матерь, в святых, чудотворцев и во многое другое, и разные заповеди, которые они тоже назвали божескими: заповеди о крещении, исповеди, причащении, браке, посещении церкви, соблюдении постов и многие другие, которыми они думают устроить себе добрую жизнь и угодить Богу. И случилось с людьми, установившими и признавшими эти веры и заповеди, то, что большинство таких людей только говорит, что верит во все эти многие веры и заповеди, в душе же не верит в них и наравне с ними не верит и в затерянную между ними заповедь любви, а из заповедей исполняют только те, какие полегче и за которые люди одобряют. Заповедь же любви признают только на словах, на деле же и на каждом шагу делают дела, прямо противные ей: вместо того, чтобы по любви делиться друг с другом, одни, богатые, живут в роскоши среди голодных, измученных трудом бедных, бедные же ненавидят богатых и стараются делать им худое. Вместо того, чтобы любить и прощать братьев, люди мучают друг дружку, раззоряют, ссылают, запирают, казнят, убивают сотнями и тысячами друг друга на войнах. Но мало того. Случилось то, что многие хорошие и умные люди, воспитавшись на том, что Богу можно угодить передаваемыми людьми друг от друга разными верами и заповедями, входя в разум, видят, что все это одни человеческие выдумки, перестают верить во все церковные веры и заповеди, а вместе с ними и в заповедь любви. Находятся еще и такие люди, и с каждым годом все больше и больше находится таких, которые не верят не только ни в какие божеские заповеди, но не верят и в самого Бога. Так что в наше время все больше и больше становится людей, которые ни во что не верят и не думают о том, и не знают, зачем они явились на свет Божий и что им в нем делать. А живут, пока не умрут, и делают то, что хочется и взбредет в голову. От этого-то и плоха так жизнь людей нашего мира и с каждым годом, месяцем и днем становится все хуже и хуже.

А плохая жизнь оттого, что живут люди противно той одной заповеди, какая записана не в одном Евангелии, а и во всех учениях всех мудрецов мира: и у Индусов, и у Китайцев, и у Египтян, и у Магометан, и др., но и в душах всех людей мира. Живут же люди противно той вере и заповеди, какая записана во всех учениях и в душах всех людей, от того, что вместо того, чтобы признавать эту одну заповедь и следовать ей одной, люди наравне с ней установили много других вер и заповедей и следуют больше этим другим заповедям, чем единой, всемирной заповеди любви.

III.

Мудрец сказал: мое учение просто, и смысл его легко постигнуть. Оно все состоит в том, чтобы любить ближнего, как самого себя.

Китайская мудрость.

Один из книжников, слыша их прения и видя, что Иисус хорошо им отвечал, подошел и спросил Его: какая первая из верх заповедей? Иисус отвечал ему: первая из всех заповедей: слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый. И возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всех разумением твоим, и всею крепостью твоей: вот первая заповедь. Вторая подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. Иной большей сих заповеди нет.

Мрк. XII, 28—31.

«Но если и согласиться с тем, что есть только одна истинная вера, вера в любовь, и только одна нужная заповедь, заповедь любви, то в чем же будет состоять вера и какое же будет богослужение, какие молитвы, как общаться с Богом?» — спросят люди. «Когда веришь в обыкновенную установленную веру, то знаешь, кто твой Бог и от кого все сотворилось и кому молиться и от кого ожидать милости. А если верить только в любовь, то нет настоящего Бога и нет никакого богопочитания. А без понятного Бога и богопочитания никогда не жили, да и нельзя жить людям».

Так скажут люди, когда им вместо понятного Бога, которому можно молиться и служить, дадут только какую-то непонятную веру в любовь. Так и скажут, да и говорят люди.

И в том, что люди никогда не жили и не могут жить без ясного, понятного большинству предмета веры и без вытекающего из веры ясного и доступного большинству богопочитания, они совершенно правы. Неправы они только в том, что любовь представляется им недостаточно ясным и понятным большинству предметом веры, и деятельность, вытекающая из этой веры, недостаточно ясным и доступным большинству богопочитанием. Думают они так потому только, что так привыкли представлять себе главным предметом веры воображаемое человекообразное, вечное, всемогущее существо, Творца промыслителя, различными сверх-естественными способами открывавшего свою волю людям, и так привыкли к точно определенному по форме, времени и месту богопочитанию, требующему в известное время определенных внешних поступков, что единая вера в неимеющую никакого внешнего образа любовь и вытекающее из этой веры богопочитание, тоже не определенное ни формой, ни временем, ни местом, кажется им чем-то неясным, недоступным большинству и даже сомнительным.

А между тем единая вера в любовь и вытекающая из нее деятельность богопочитания не только не менее определенны ясны и доступны для большинства простых людей, чем установленные людьми веры с многими предметами веры и заповедями, но имеют еще и то великое преимущество перед другими верами, что тогда как все разные противные друг другу и осуждающие друг друга веры и богопочитания, доводящие людей до ненависти, убийств, войн, разделяют людей, только одна вера в любовь и вытекающее из нее богопочитание делают то самое, что обещают: соединяет всех людей в одной вере и одном богопочитании.

IV.

Пока человек живет, он верит. Чем ближе его вера к истине тем счастливее его жизнь; чем дальше от истины, тем человек несчастнее.

Верить можно только в то, что несомненно есть, но чего мы не можем обнять разумом.

Лучшее богопочитание то, которое делается без надежды на достижение какой-либо цели; худшее такое, которое имеет в виду определенную цель. Тот, кто обожает высшее существо, должен созерцать его во всяком творении и всякую тварь в нем.

Агни Пурана.

Самое губительное неверие не в том, что человек не верит, а в том, что человек исповедует то, во что он не верит.

Мартино.

Но мало того, что вера в любовь яснее, определеннее, понятнее всех других установленных людьми вер, мало того, что только одна эта вера соединяет людей, тогда как все другие разъединяют их, вера эта имеет перед всеми другими верами еще и то преимущество, что она вместе с тем и самая несомненная.

Как бы ни был убежден человек в истинности своей веры, трудно ему не усумниться в ней, когда он узнает про то, как другие люди точно так же уверены в истинности своих вер и признают его веру ложною. Только для человека, признающего один общий всем людям предмет веры любовь, не может быть никакого сомнения в истинности своей веры.

Всякая религиозная вера ведь есть всегда только признание существования такого начала, которого человек не может понять умом, но без которого человек не может понимать ни своей жизни, ни жизни мира и в существование которого он поэтому должен верить. Существование такого начала признается всеми верами. Это Брама, это Иегова, это Троица, это Аллах, это Тао Даосистов, это Танга буддистов, это вещество матерьялистов. Такое начало жизни признается и верой в единую заповедь любви, но с тою только разницею, что тогда как во всех верах, еврейской, браминской, церковно-христианской, магометанской и других начало это называется Богом, более или менее определяется и представляется существом личным, всемогущим, вечным, воля и поступки которого известны людям по чудесным деланным самим этим существом о себе откровениям, при вере в любовь начало это, также называемое Богом, Богом любовью («Бог есть любовь»), признается доступным всем людям не но человеческим преданиям, а по одинаковому для всех людей непосредственному, непрестанному откровению Его любовью в душе каждого человека.

Поэтому-то и вера эта не может не быть не только яснее и определеннее всякой, какой бы то ни было другой веры и другого богопочитания, основанных на человеческом, различном по разным народам предании, не может не быть и благодетельнее для человечества, соединяя людей вместо того разъединения, которое производят другие веры, не может и не представляться наиболее несомненной, так как утверждается не на человеческих преданиях, а на непосредственном всегдашнем одинаковом для всех людей сознании Бога.

V.

Бог непостижим для человеческого ума. Мы знаем только то, что Он есть.

Верь в Бога, служи Ему, но не старайся узнать Его; ты ничего не получишь за свои труды, кроме путаницы в мыслях. Не заботься даже о том, чтобы узнать, есть Он или нет Его; служи Ему, как будто Он есть всегда и во всем.

Филимон.

Мы познаем существование Бога не столько разумом, сколько сознанием той полной зависимости от Него, в которой мы себя чувствуем, в роде того чувства, которое испытывает грудной ребенок на руках матери. Ребенок не знает, кто держит, кто греет, кто кормит его, но знает, что есть этот кто-то, и мало того, что знает, любит того, во власти кого он находится. То же и с человеком.

Не смущайся тем, что понятие Бога неясно тебе. Чем проще и яснее оно, тем оно дальше от истины и тем ненадежнее, как опора.

Когда я говорю тебе о Боге, то ты не думай, что я говорю тебе о каком-нибудь предмете, сделанном из золота или серебра. Тот Бог, о котором я тебе говорю, ты Его чувствуешь в своей душе, ты носишь Его в самом себе и своими нечистыми помыслами и отвратительными поступками оскверняешь Его образ в своей душе. Перед идолом золотым, которого ты почитаешь за Бога, ты остерегаешься делать что либо непристойное, а перед лицом Того Бога, который в тебе самом и который все видит и слышит, ты даже не краснеешь, когда предаешься своим гнусным мыслям и поступкам.

Если б мы только постоянно помнили, что Бог в нас — свидетель всего того, что мы делаем и думаем, то мы перестали бы грешить, и Бог неотлучно пребывал бы в нас. Давайте же вспоминать Бога, думать и беседовать о Нем как можно чаще.

Эпиктет.

Вера в заповедь любви и вытекающее из нее богопочитание и яснее, и определеннее, и благодетельнее, и несомненнее всяких других вер, только надо ясно понимать в чем вера и в чем богопочитание.

Вера в заповедь любви в том, что Бога мы можем познавать только в себе. И познаем мы Его только той стороной, которой Он открывается нам. Открывается же Ои нам любовью. Так что хотя и знаем мы Его далеко неполно, только одной стороной Его, той, которой Он открывается нам, мы несомненно знаем об Его существовании, и о том свойстве Его, которое мы сознаем в себе, и о том, чего Он хочет от нас.

Вера эта много раз была выражаема во всех религиозных учениях мира, начиная с самых древних египетских, индусских, так называемых языческих даже, и в особенности с особенной определенностью выражена в учении Христа.

Так выражена она в Евангелии Марка XII, 28—31 и с особенной ясностью в Евангелии и Посланиях Иоанна.

«Как Отец имеет жизнь в Самом Себе, так и Сыну да иметь жизнь в Самом Себе» (Еванг. Иоанна, V, 26).

«Иисус отвечал им: не написано ли в законе вашем: «Я сказал: вы боги» (Псал. 81, 6)? Если Он назвал богами тех, к которым было слово Божие, и не может нарушиться Писание, — Тому ли, Которого Отец освятил и послал в мир, вы говорите: «богохульствуешь», потому что Я сказал: «Я Сын Божій?» Если Я не творю дел Отца Моего, не верьте Мне, а если творю, то, когда не верите Мне, верьте делам Моим, чтобы узнать и поверить, что Отец во Мне и Я в Нем». (X, 34—38.)

«Разве ты не веришь, что Я в Отце и Отец во Мне? Слова, которые говорю Я вам, говорю не от Себя. Отец, пребывающий во Мне, Он творит дела. Верьте Мне, что Я в Отце и Отец во Мне; а если не так, то верьте Мне по самым делам». (XIV, 10—11.)

«Да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино, — да уверует мир, что Ты послал Меня». (XVII, 21.)

«Бога никто никогда не видел. Если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает, и любовь Его совершенна есть в нас. Что мы пребываем в Нем и Он в нас, узнаем из того, что Он дал нам от Духа Своего. И мы познали любовь, которую имеет к нам Бог, и уверовали в нее. Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге и Бог в нем». (I Посл. Иоанна, IV, 12,13,16.)

Вера в любовь — ото признание того, что основное начало жизни нашей есть непостижимое для нас существо, проявляющееся в нас любовью.

VI.

Дурно то, что люди не знают Бога, но хуже всего то, что люди признают Богом то, что не есть Бог.

Лактанций.

Есть две веры: вера доверия к тому, что говорят люди, — это вера в человека или в людей, и таких вер много различных, — и вера в свою зависимость от Того, Кто послал меня в мир. Это вера в Бога, и такая вера одна для всех людей.

Религия человека состоит не из тех многих вещей, в которых он сомневается и которым старается верить, но из тех малых, в которых он уверен и вера в которые не требует от него никакого труда.

Карлейлъ.

Вера в единую заповедь в том, что Бог живет в нас и проявляется в нас любовью.

Богопочитание же веры в единую заповедь, как и во всех верах, в том, чтобы делать то, что велит вера, и не делать того, что она запрещает. Но разница в том, что тогда как богопочитания всех вер, а также и церковной, требуют для угождения Богу исполнения очень многих дел и воздержания от еще больших, богопочитание единой веры требует исполнения только одного дела, а также и воздержания только от одного дела.

Церковная вера для угождения Богу требует совершения таинств: крещения, миропомазания, исповеди, причастия, брака, требует признания непогрешимости известных писаний и лиц, требует посещения храмов, произнесения известных молитв в известное время и исполнения еще многих других положительных заповедей. Отрицательных же церковных заповедей еще гораздо больше. Наравне с требованиями воздержания от убийства, воровства, блуда, требуется воздержание от поклонения другим богам, от употребления запрещенной пищи в известное время, требуется же более всего воздержание от оскорбления предметов, почитаемых священными. Предметов же таких огромное количество.

Богопочитание же единой заповеди требует от каждого человека только одного, любви: любви к Богу в себе и к тому, который живет во всех других людях. Любить Бога в себе значит стремиться к высшему совершенству любви, и любить Бога в других людях значит признавать в каждом человеке того же Бога, который живет во мне, и потому делать каждому человеку не то, чего сам хочешь, а чего хочет Бог, живущий во всех людях. В этом вся заповедь того, что должен делать человек но вере в единую заповедь. Также только в одном запрещении того, чего не должен делать человек по этой вере. Запрещение все в одном: в том, чтобы не нарушать благоговении к Богу, живущему во мне и в каждом человеке. Не нарушать благоговения к Богу в себе значит то, чтобы помнить о присутствии в себе Бога, исправлять, уничтожать в себе все то, что несовместимо с Его присутствием в душе человека; не нарушать же благоговения к Богу, живущему в других людях, значит то, чтобы не только не вредить ближнему, не оскорблять, не унижать никакого человека, какой бы он ни был, уважать, почитать его, как самый священный предмет, который только есть на свете.

В сущности же, как положительные, так и отрицательные заповеди веры в любовь сходятся в одном: в признании того, что Бог живет в человеке, и что поэтому нужно почитать и не оскорблять Его ни в себе, ни в каком бы то ни было человеке.

Богопочитание это много раз было выражаемо во всех религиозно-нравственных учениях человечества в положительном смысле в том, чтобы любить Бога в себе и в людях, и в отрицательном в том, чтобы не оскорблять Его в себе и в людях.

VII.

Основа всякой государственной религии есть насилие, основа христианства — любовь. Государство — это принуждение, христианство — убеждение. Меч и посох пастуха противоположны и не могут быть союзниками.

Кунингам Гейкей.

Нельзя ни взвесить, ни измерить того вреда, который производила и производит ложная вера. Вера есть установление отношения человека к Богу и миру и вытекающее из этого отношения определение своего назначения. Какова же должна быть жизнь человека, если это отношение и вытекающее из него определение назначения ложны.

Недостаточно откинуть ложную веру, т.-е. ложное отношение к миру. Нужно еще установить истинное.

Несчастье и зло людей происходят не столько оттого, что люди не знают своих обязанностей, сколько оттого, что они признают своими обязанностями не то, что есть их обязанность.

Любовь к людям дает истинное внутреннее неотъемлемое благо, потому что любовь соединяет человека и с другими и с Богом.

Несмышленому мальчику натолковали, что он не сын своей честной, доброй, любящей, выкормившей его и теперь кормящей и одевающей его матери, а сын какой-то удивительно прекрасной, могущественной, совершающей всякого рода чудеса волшебницы, могущей дать ему всякие великие блага, если он будет почитать и преклоняться перед ней. И мальчик поверил и отшатнулся от матери, не слушается ее, не пользуется тем добром, которое она дает ему, а ждет великих и необыкновенных благ от воображаемой волшебницы. Он не только верит рассказам про все те необыкновенные чудеса, которые будто бы делает волшебница, но даже сам выдумывает такие чудеса и верит в них, хотя никогда не видал никаких чудес. И что дальше, то все больше и больше он верит в волшебницу, потому что раз уж он отшатнулся от матери, вся надежда его на волшебницу. И он все молится и просит о чудесах, хотя никогда не видал их. Но проходит время, чудес нет, и он начинает сомневаться в волшебнице. Но раз уж он отшатнулся от своей матери, забыл ее, он все-таки не возвращается к любви ее, а напротив, вместо того, чтобы угождать своей матери, делает ей противное.

То же самое с огромным большинством людей, с людьми, верующими в чудеса какого-то личного Бога Творца, которого никто никогда не видал («Бога не видал никто никогда». Евангелие Иоанна I, 18). Так же и эти люди ждут от этого воображаемого Бога великих, богатых милостей, молятся Ему, придумывают за Него речи, приказания и, главное, чудеса самые странные, удивительные и ни на что не нужные. И так же, как тот несмышленый мальчик, люди эти не знают, не хотят знать свою простую, доступную им, всегда живущую с ними мать, не переставая любящую их и могущую дать им не воображаемое, но истинное благо, только бы они признали ее. Мать эта тот Бог любовь, который дал и дает нам жизнь и один может дать нам благо, истинное, ничем ненарушимое благо. И для того, чтобы верить в эту мать, — в этого единственно-доступного человеку Бога-любовь, не нужно никаких чудес, и для того, чтобы получить от Него благо, не нужно никаких прошений и молитв, нужно только одно: как тому мальчику не верить в пустяки, в обманы, а верить в свою мать, так и людям нужно только верить в то, что действительно есть и что одно может дать нам благо, в то, во что нельзя не верить, в Бога-любовь, живущего в душе каждого человека. А верь человек в этого Бога-любовь, и то благо, к которому свойственно стремиться всякому человеку, откроется ему и никакими средствами не может быть отнято от него. Не может быть отнято от него потому, что и получается-то это благо никак не через чью-то внешнюю силу, а только черев свою собственную деятельность. Только отдайся человек Богу-любви, и он наверно получит то благо, которое свойственно душе его.

VIII.

Ничто не препятствует так сильно распространению истины, как упорство в удержании древнего, освященного временем предания.

Неуважение к преданию не сделало 1/1000 того зла, которое производит это уважение к обычаям, законам, учреждениям, не имеющим в наше время никакого разумного оправдания.

Нет ничего более недостойного разумного существа, как то, чтобы плакаться на то, что то, что наши отцы считали истиной, оказалось ложью. Не лучше ли искать новых основ единения, которые заменят прежние.

Мартино.

Есть люди, которые берут на себя право решать за других их отношение к Богу и к миру, и есть люди, огромное большинство людей, которые отдают это право другим и слепо верят тому, что говорят им.

Часто удивляешься на то, как это люди верят в такие странные, глупые, нелепые предания Адама, Эвы, Каина, Авеля и еще более глупые и не нужные чудеса: насыщение хлебами, вознесение, воскресение, исцеления, совершаемые иконами, искупление грехов верою в таинства, и такие же нелепые предания Индусские, Буддийские и др. Удивительнее всего то, что верят во все это часто люди вполне разумные, делают величайшие усилия ума для того, чтобы оправдать, объяснить все эти явно ненужные и невозможные предположения.

Отчего это? А от того, что люди потеряли веру — (потеряли потому, что им были внушены ложные веры) — естественную, понятную, необходимую, даже не веру, а сознание своей духовной связи с Богом любви. А потеряв это сознание, им нужно было то, что могло бы заменить его. И вот для того, чтобы заменить это утерянное сознание связи с бесконечным, они были неизбежно приведены к выдумыванию Бога такого, существованием которого они могли бы объяснить свою связь с миром. Для того же, чтобы заставить себя и людей верить такому странному Богу, несогласному с главным понятием о Боге, как о чем-то внепространственном, вневременном, неопределимом умом и словом, для того, чтобы верить в такого личного Бога, надо было представлять Его особенным, превыше всех людей, делающим дела, недоступные людям — чудеса. И чем больше было чудес, тем, казалось, крепче должна была быть вера. И мало того, что при отсутствии того несомненного сознания связи с началом всего, которое дает вера в любовь, нужны были чудеса, творимые этим Богом; для укрепления веры в этого Бога, творящего чудеса, нужны были угрозы, наказания от Бога за неверие в чудеса.

Для того чтобы верить в такого Бога, нужно было верить в творимые Им чудеса; для того чтобы верить в творимые Им чудеса, надо было верить в Бога, повелевающего верить в чудеса. Ложный круг этот не мог долго держаться. Все больше и больше разрушалась вера и в личного Бога и в чудеса, творимые Им. А по мере разрушения веры в личного Бога и в чудеса Его, все больше и больше выяснялся тот единственный свойственный людям предмет веры: любовь, которая звала и зовет к себе людей так же, как любящая мать не переставая призывает к себе отшатнувшегося от нее ребенка.

IX.

Различие религий — какое странное выражение! Конечно, могут быть различные веры в исторические события, употреблявшиеся не в религии, а в истории, для укрепления религии, и относящиеся к области учености средства и точно так же могут быть различные религиозные книги (Зендавеста, Веды, Коран и т. д.). Но может быть только одна действительная для всех времен религия. Все же различные веры не могут содержать в себе ничего иного, как только вспомогательное средство для религии, которое является случайно и может быть различным, смотря по различию времени и места.

Кант

Религия не потому истинна, что ее проповедывали апостолы, а апостолы проповедывали ее потому, что она — истина.

Лессинг.

Нельзя не верить такому духовному учению, приложение которого осуществляет самое простое практическое благо всех. Нет большей поверки истинности учения. И таково христианское учение.

И стоит только человеку, познавшему заповедь любви, отрешиться хоть на время от той с детства воспитанной слепой веры в личного Бога Творца мира, мздовоздаятеля и установители различных по месту и времени заповедей, для того чтобы вера в единого для всего мира Бога любви и единую не данную, а непрестанно даваемую Им одну и ту же всем людям заповедь любви представилась бы одной возможной, естественной, необходимой и несомненной.

Только ясно пойми человек, кто он такой, пойми ясно, что ему искать Бога и Его закон можно и должно только в себе, и с каким недоумением и удивлением будет вспоминать такой человек о всех тех странных предметах и сказаниях, в которые он говорил, что верил, и, как ему казалось, как будто бы и в самом деле верил. Такой человек кроме удивления тому, что он мог верить таким странным, противным требованиям разума и чувства предметам веры, испытает еще особенно радостное чувство успокоения и твердости, в роде того, которое испытывает человек, с трудом и напряжением ходивший на нетвердых, выскальзывающих из-под ног и из рук ходулях, когда он сойдет с них и станет на твердую землю и пойдет по ней своими ногами.

В сущности, оно и не может быть иначе.

В Бога Творца, карателя, наградителя и установителя многих разнообразных и различных по исповеданиям заповедей, совершающего в разных местах разнообразные и удивительные чудеса, верят люди, несмотря на явные возражения разума, на еще более сильные возражения чувства, не могущего примириться с понятием Бога, делающего дела, противные любви только потому, что верят освященному древностью преданию, верят только людям, а не Богу, и потому не знают Его. В Бога же не Творца, не карателя, а всегда благотворящего людям, не учредителя многих, различных по народам заповедей, а установившего не на словах, а на деле единую для всех времен и народов заповедь любви и не совершающего для убеждения людей в своем существовании разные странные чудеса, а непрестанно совершающего одно только удивительнейшее и благодетельнейшее чудо проявления Себя в душе каждого человека, в такого Бога нельзя не верить.

X.

Истинное благо всегда в наших руках. Оно как тень следует за доброй жизнью.

Настоящих благ немного. То только истинное благо и добро, что благо и добро для всех. Поэтому, чтобы не уклоняться от избранной цели, надо, чтобы эта цель была добро, согласное с общим благом. Кто направит свою деятельность на такую цель, приобретет себе благо.

Марк Аврелий.

Сын Кеза из Таломо пришел к Будде и стал жаловаться.

— Учитель, сказал он, всякий священник и монах хвалит свою веру, говорит, что она одна истинная, и проклинает чужую веру, называет ее ложною. Сомнения мучают меня, и я но знаю, чьих слов надо слушаться.

Будда отвечал:

— Твои сомнения основательны, сын Кеза. Выслушай мое наставление. Ничему не верь по слухам, не верь преданиям, потому что они прошли через много поколений, прежде чем дошли до нас. Ничему не верь на основании слухов или потому, что люди много говорят об этом. Не верь только потому, что тебе покажут свидетельства какого-нибудь древнего мудреца. Не верь ничему потому, что тебе выгодно, или потому, что давнишняя привычка вовлекает тебя в признание этого правдой. Не верь ничему на основании только авторитета твоих учителей или духовенства.

— Только то, что сходится с твоим опытом и по твоему собственному исследованию согласное разумом и ведет к благу и счастью твоему и всех живых существ, только это принимай за правду и живи в нем.

Anquttara Nikayo.

Да, только верь люди так же, как они верят теперь в многие считающиеся божескими заповеди: в Троицу, Христа Бога искупителя, Богородицу, в Кришну, Моисея, Будду, в книги, считающиеся священными и потому содержащие будто бы непререкаемые истины, в чудеса, которых никто не видал, и в таинства и молитвы, действия которых никто не знает и не может знать, только верь люди хоть приблизительно так же в ту одну заповедь, которая дана Богом всем людям и записана в сердце каждого человека, и в то одно всегдашнее, неперестающее чудо присутствия Бога в душе человека и исполняй только люди богопочитание, вытекающее из этой веры, исполняй хоть приблизительно так же, как они исполняют теперь богопочитание церковное — таинств, обрядов, молитв, отдельных и общественных, и как скоро забыли бы люди про все те ужасы, которые они совершают теперь друг над другом, и как сама собой, без внешних потрясений, сложилась бы для людей и в особенности людей христианского мира та свойственная людям нашего времени и справедливая жизнь, которой хотят теперь достигнуть люди своими самыми противными любви делами насилия и жестокости.

— Но разве это возможно?

Спросите лучше: возможно ли, чтобы этого но было? Возможно ли, чтобы было то, что теперь? Возможно ли, чтобы люди, большинство людей, признавая высшим божеским законом веру в Бога любви, сознавая в своем сердце неперестающее проявление этого Бога, продолжали бы иповедывать самое странное собрание ни на что ненужных мнимых откровений Бога и вместо единственного, вытекающего из воры в Бога любви богопочитания, состоящего в деятельной любви к Богу и ближнему, продолжали бы очевидно тщетные попытки улучшить свое положение тем самым, что одно сделало его таким, каким оно есть?

И как мало нужно для того, чтобы совершилось все то, от отсутствия чего так мучительно страдают люди.

Нужно только одно: вера, но настоящая вера, не в людей, а в Бога. Нужно только перестать верить людям, а верить Богу, не откровениям Бога, написанным в книгах, а тому Богу, который живет в нашей душе и не переставая говорит нам о том, кто Он, кто мы и как нам надо жить по Его воле.

Только верь люди в необходимость исполнения единой заповеди любви так же, как они верят теперь в необходимость исполнения таких или иных таинств и молитв, только верь они так же, как верят теперь в святость своих писаний, храмов, изображений чаш, в то, что есть в мире только одна несомненная святыня — человек, и что единственный предмет, который не может и не должен быть осквернен и оскорбляем человеком — это человек, носитель божеского начала, и невозможны бы были не только казни и войны, но и какие бы то ни было насилия человека над человеком.

Будь только воспитаны люди с детства в признании единственной святыней Бога в человеке и единственным богопочитанием любви и уважения к Нему, ни один человек не решился бы осквернить Бога в себе и в брате, разделяясь с ним враждой и совершая над ним насилия.

Скажите буддисту, магометанину, церковному христианину, чтоб он осквернил те безжизненные предметы богопочитания, которые он считает священными, и он охотнее перенесет всякие лишения, скорее даст убить себя, чем решится осквернить то, что считает святыней.

То же было бы для христианина, воспитанного по-христиански и по отношению его ко всякому человеку. Такой человек ни ради каких бы то ни было выгод, ни вследствие каких бы то ни было угроз наказаний, даже смерти, не совершит дела, противные единой заповеди любви: не осквернит, не оскорбит Бога в самом себе и в ближнем, а тем более не посягнет на то, что считается людьми, верующими в заповедь любви, высшей и единственной святыней — на жизнь другого человека. И потому не мог бы быть ни один человек, верующий в единую заповедь, ни палачом, ни царем, ни солдатом, ни судьей, ни тюремщиком, ни землевладельцем, ни сборщиком податей, ни капиталистом, ни каким бы то ни было прямым или даже косвенным участником в делах, противных любви, оскверняющих, оскорбляющих, разрушающих, уничтожающих жизнь людей. А не соглашались бы люди, все большее и большее количество людей, совершать такие дела и участвовать в них, и само собой установилось бы не скажу царство Божие (царство Божие, полное исполнение того, к чему не могут не стремиться люди, никогда не установится, пока будет жизнь в людях), но несомненно установилась бы такая жизнь, при которой стыдно бы было как властвовать, так и добровольно подчиняться власти человека над человеком. Стыдно бы было быть богатым, стыдно бы было владеть земельной собственностью, стыдно бы было не говорю уже воевать, но считать' врагами людей других народов. А было бы среди людей ясное сознание того, чего они не должны делать, и не могла бы уже продолжаться та зверская, противная и разуму и чувству жизнь, которой мы живем теперь, и неизбежно и непрестанно приближались бы мы к той одной разумной и благой жизни, которая одна свойственна людям нашего времени.

Прибавление.

Идеал — это путеводная звезда. Без него нет твердого направления, а нет направления — нет движения, нет жизни.

Идеал только тогда идеал, когда осуществление его возможно только в идее, в мысли, когда он представляется достижимым только в бесконечности и когда поэтому возможность приближения к нему бесконечна.

«Но если и допустить, что заповедь любви есть единая заповедь Бога, то исполнение этой заповеди такое, какого требует евангельское учение, невозможно для человека», говорят люди, исповедующие многие установленные церковью веры и заповеди. «Для полного исполнения заповеди любви по требованию евангельского учения надо возненавидеть семейных, бросить их, надо не противиться злу насилием, сделаться нищим, отречься от себя и своей жизни, а этого не может сделать ни один человек. И потому мы, не отрицая заповедь любви и необходимость исполнения ее в известных пределах, стараемся угодить Богу исполнением и других Его заповедей, тем самым облегчая себе возможность исполнения заповеди любви и вместе с тем получая надежду своего прощения за неполное исполнение закона Бога в этой жизни».

Так говорят люди, исповедующие церковные веры. Но рассуждение это, основанное на утверждении того, что полное исполнение заповеди любви невозможно, так как требует отречения от своей жизни, и что поэтому необходимо признание других, исполнимых для угождения Богу заповедей, рассуждение это не только совершенно неправильно, но и умышленно обманчиво.

Христианское учение не требует и не может требовать от человека невозможного полного отречения от своей телесной жизни; оно только показывает людям тот высший идеал, к которому им свойственно стремиться, исполнение же заповеди полагает не в невозможном для человека в этой жизни полном исполнении всех требований любви, а во все большем и большем приближении к этому идеалу, посредством все большего и большего увеличения в себе любви и все большего и большего самоотречения. Так что признание недостижимого идеала заповедью есть только уловка, имеющая целью показать то, что так как исполнение заповеди любви в ее полном совершенстве недоступно человеку в этой жизни, то заповедь любви и не может быть единой заповедью, а должны быть другие заповеди, исполнением которых человек может угодить Богу.

Признание невозможности исполнения заповеди любви, потому что она указывает на недостижимый идеал, и вследствие этого допущение возможности отступлений от требований любви и замещение исполнения заповеди любви другими заповедями подобно тому, что сделал бы путешественник, вооруженный компасом, если бы он, решив, что движение его по прямому направлению, указываемому компасом, невозможно вследствие гор и рек, находящихся на пути, перестал бы держаться указываемого ему компасом прямого кратчайшего направления, а стал бы руководствоваться в своем путешествии другими, независимыми от указаний компаса соображениями.

Таково же и рассуждение о том, что так как человек не может достигнуть полного исполнения заповеди любви, включающего в себя полное самоотречение, то ему нужно признавать другие божеские заповеди, исполнение которых отчасти замещает исполнение заповеди любви.

Неправда это. Обман это, обман, губящий жизнь людей тем, что отводит их от истинной жизни. Исполнение заповеди любви, заключающееся во все большем и большем приучении себя к жизни любовной в делах, словах, мыслях, не только возможно, но только одна такая жизнь дает человеку всегда полную свободу и неперестающее благо.

15 июля 1909 г.

Ясная Поляна.

[ДОКЛАД, ПРИГОТОВЛЕННЫЙ ДЛЯ КОНГРЕССА МИРА
В СТОКГОЛЬМЕ.]

Любезные братья,

мы собрались здесь для того, чтобы бороться против войны. Войны, т.-е. того, для чего все народы мира, миллионы и миллионы людей, отдают в бесконтрольное распоряжение нескольких: десятков лиц, иногда одного человека, не только миллиарды рублей, талеров, франков, иенов, представляющих большую долю сбережений их труда, но самих себя, свои жизни. И вот мы, десяток собравшихся с разных концов земли частных людей, не имеющих никаких особых преимуществ и, главное, никакой власти ни над кем, намереваемся бороться, а если хотим бороться, то надеемся и победить эту огромную силу не одного, а всех правительств, имеющих в своем распоряжении миллиарды денег и миллионы войск и очень хорошо знающих, что то исключительное положение, в котором находятся они, т.-е. люди, составляющие правительства, основано только на войске — войске, имеющем смысл и значение только тогда, когда есть война, та самая война, с которой мы хотим бороться и которую хотим уничтожить.

Борьба при таких неравных силах должна представляться безумием. Но если вдуматься в значение тех средств борьбы, которые в руках тех, с кем мы хотим бороться, и тех, которые в наших руках, то удивительным покажется не то, что мы решаемся бороться, но то, что существует еще то, с чем мы хотим бороться. В их руках — миллиарды денег, миллионы покорных войск, в наших руках только одно, но зато могущественнейшее средство в мире — истина.

И потому, как ни ничтожны могут показаться наши силы в сравнении с силами наших противников, победа наша так же несомненна, как несомненна победа света восходящего солнца над темнотою ночи.

Победа наша несомненна, но только при одном условии, при том, что, высказывая истину, мы будем высказывать ее всю, без всяких сделок, уступок и смягчений. Истина же эта так проста, так ясна, так очевидна, так обязательна не только для христианина, но для всякого разумного человека, что стоит только высказать ее всю во всем ее значении, чтобы люди уже не могли поступать противно ей.

Истина эта во всем ее значении в том, что за тысячи лет до нас сказано в законе, признаваемом нами Божьим, в двух словах: не убий, истина в том, что человек не может и не должен никогда, ни при каких условиях, ни под каким предлогом убивать другого.

Истина так очевидна, так признается всеми, так обязательна, что стоит только ясно и определенно поставить ее перед людьми, чтобы то зло, которое называется войной, стало совершенно невозможно.

И потому думаю, что если мы, собравшиеся здесь на конгрессе мира, вместо того, чтобы ясно и определенно высказать эту истину, будем, обращаясь к правительствам, предлагать им разные меры для уменьшения зла войн или для того, чтобы они все реже и реже возникали, то будем подобны людям, которые, имея в руках ключ от двери, ломились бы через стены, которые, они знают, что не могут быть разрушены их усилиями. Перед нами миллионы вооруженных, все более и более вооружаемых людей, приготавливаемых к все более и более успешному убийству. Мы знаем, что все эти миллионы людей не имеют никакого желания убивать себе подобных, большей частью не знают даже того повода, по которому их заставляют делать это противное им дело, тяготятся своим положением подневольности и принуждения, знаем, что убийства, по временам совершаемые этими людьми, совершаются по повелению правительств; знаем, что существование правительств обусловлено войсками. И мы, люди, желающие уничтожения войны, не находим ничего более целесообразного для этого уничтожения, как то, чтобы предлагать, кому же? правительствам, существующим только войсками, следовательно войною, такие меры, которые уничтожили бы войну, т.-е. предлагаем правительствам самоуничтожение.

Правительства будут с удовольствием слушать все такие речи, зная, что такие рассуждения не только не уничтожат войну и не подорвут их власть, но еще больше скроют от людей то, что им нужно скрыть для того, чтобы могли существовать и войска, и войны, и они сами, распоряжающиеся войсками.

«Но ведь это анархизм: без правительств и государств никогда не жили люди. А потому правительства и государства и военная сила, ограждающая их, суть необходимые условия жизни народов», скажут мне.

Не говоря о том, возможна или невозможна жизнь христианских, да и всех народов без войск и войн, ограждающих правительства и государства, допустим, что людям для своего блага необходимо рабски подчиняться состоящим из неизвестных им людей учреждениям, называемым правительствами, необходимо отдавать этим учреждениям произведения своего труда, необходимо исполнять все требования этих учреждений, включая и убийство своих ближних, допустим все это; остается все-таки неразрешимое в нашем мире затруднение. Затруднение это в невозможности согласования той христианской веры, которую с особенным подчеркиванием исповедуют все люди, составляющие правительство, с составленными из христиан войсками, приготовляемыми к убийству. Как ни извращай христианское учение, как ни замалчивай главные его положения, основной смысл этого учения всетаки только в любви к богу и ближнему — к богу, т.-е. к высшему совершенству добродетели, и к ближнему, т.-е. ко всем людям без различия. И потому, казалось бы, неизбежно признать одно из двух: или христианство с любовью к богу и ближнему, или государство с войсками и войнами?

Очень может быть, что христианство отжило и что, выбирая одно из двух: христианство и любовь или государство и убийство, люди нашего времени найдут, что существование государства и убийства настолько важнее христианства, что надо забыть про христианство, а держаться только того, что важнее для людей: государства и убийства.

Все ото может быть, по крайней мере могут люди думать и чувствовать так. Но тогда так и надо сказать. Надо сказать, что люди в наше время должны перестать верить тому, что говорит совокупная мудрость всего человечества, что говорит исповедуемый ими закон Бога, перестать верить в то, что записано неизгладимыми чертами в сердце каждого человека, а должны верить только тому, что будет повелено, включая и убийство, разными людьми, случайно, по наследству ставшими императорами, королями, или по разным интригам, по выборам ставшими президентами, депутатами палат и парламентов. Так и сказать надо.

Сказать же этого нельзя. Нельзя сказать не только этого, но нельзя сказать ни того, ни другого. Сказать, что христианство запрещает убийство, не будет войска, не будет правительства. Сказать, что мы, правители, признаем законность убийства и отрицаем христианство, никто не захочет повиноваться такому правительству, основывающему свою власть на убийстве. Да и кроме того, если разрешается убийство на войне, то оно тем более должно быть разрешено для народа, отыскивающего свое право в революции. И потому правительства, не имея возможности сказать ни то, ни другое, стараются только о том, чтобы скрыть от своих подданных неизбежность решения дилеммы.

И потому для противодействия злу войны нам, собравшимся здесь, если мы точно хотим достигнуть своей цели, нужно только одно: поставить эту дилемму с полной определенностью и ясностью как перед людьми, составляющими правительства, так и перед массами народа, составляющими войско. Для того же, чтобы это сделать, мы должны ясно, открыто не только повторить ту истину, о том, что человек не должен убивать человека, но и разъяснить то, что никакие соображения не могут уничтожить для людей христианского мира обязательность этой истины.

И потому я предложил бы нашему собранию составить и обнародовать такое воззвание к людям всех и в особенности христианских народов, в котором мы ясно и определенно высказали бы то, что все знают, но никто или почти никто не говорит, а именно то, что война не есть, как это признается теперь большинством людей, какое-то особенно доброе, похвальное дело, а есть, как всякое убийство, гадкое и преступное дело, как для тех людей, которые свободно набирают военную деятельность, так и для тех, которые из страха наказания или из корыстных видов избирают ее.

По отношению лиц, свободно избирающих военную деятельность, я предложил бы ясно и определенно высказать в этом воззвании то, что, несмотря на всю ту торжественность, блеск и всеобщее одобрение, которыми обставляется эта деятельность, деятельность эта преступная и постыдная, и тем более преступная и постыдная, чем выше положение, занимаемое человеком в военном сословии. Точно так же предложил бы высказать ясно и определенно по отношению людей из народа, которые призываются в военную службу угрозами наказания или подкупом, ту грубую ошибку, которую они делают и против своей веры, и против нравственности, и против здравого смысла, когда соглашаются поступать в войско: против веры тем, что, поступая в ряды убийц, нарушают признаваемый ими закон Бога; против нравственности тем, что из страха наказания со стороны властей или из корыстных видов соглашаются делать то, что в душе своей признают нехорошим; и против здравого смысла тем, что, поступая в войско, рискуют в случае войны теми же самыми, если не более тяжелыми бедствиями, чем те, которые им угрожают за отказ; главное же, поступают противно здравому смыслу уже явно, потому что вступают в то самое сословие людей, которое лишает их их свободы и принуждает поступать в солдаты.

По отношению и тех и других я предложил бы ясно высказать в этом воззвании ту мысль, что для людей истинно просвещенных и потому свободных от суеверия военного величия (а таковых с каждым днем становится все больше и больше) военное дело и звание, несмотря на все усилия скрыть его истинное значение — есть дело столь же и даже гораздо более постыдное, чем дело и звание палача, так как палач признает себя готовым убивать только людей, признанных вредными и преступниками, военный же человек обещается убивать и всех тех людей, которых только ему велят убивать, хотя бы это были и самые близкие ему и самые лучшие люди.

Человечество вообще, особенно же наше христианское человечество, дожило до такого резкого противоречия между своими нравственными требованиями и существующим общественным устройством, что неизбежно должно измениться не то, что не может измениться, нравственные требования общества, а то, что может измениться, общественное устройство. Изменение это, вызываемое внутренним противоречием, особенно резко выражающееся в приготовлениях к убийству, готовится с разных сторон и с каждым годом, днем становится все более и более настоятельным. Напряжение, требующее этого изменения, дошло в наше время до такой степени, что как для перехода жидкого тела в твердое нужно небольшое усилие электрического тока, так точно и для перехода той жестокой и неразумной жизни людей нашего времени с их разделениями, вооружениями и войсками к жизни разумной, свойственной требованиям сознания современного человечества, может быть, нужно только небольшое усилие, иногда одно слово. Каждое такое усилие, каждое такое слово может быть тем толчком в переохлажденной жидкости, который мгновенно претворяет всю жидкость в твердое тело. Почему наше теперешнее собрание не было бы этим усилием? Как в сказке Андерсена, когда царь шел в торжественном шествии по улицам города и весь народ восхищался его прекрасной новой одеждой, одно слово ребенка, сказавшего то, что все знали, но не высказывали, изменило все. Он сказал: «На нем нет ничего», и внушение исчезло, и царю стало стыдно, и все люди, уверявшие себя, что они видят на царе прекрасную новую одежду, увидали, что он голый. То же надо сказать и нам, сказать то, что все знают, но только не решаются высказать, сказать, что как бы ни называли люди убийство, убийство всегда есть убийство, преступное, позорное дело. И стоит ясно, определенно и громко, как мы можем сделать это здесь, сказать это, и люди перестанут видеть то, что им казалось, что они видели, и увидят то, что действительно видят. Перестанут видеть: служение отечеству, геройство войны, военную славу, патриотизм, и увидят то, что есть: голое, преступное дело убийства. А если люди увидят это, то и сделается то же, что сделалось в сказке: тем, кто делают преступное дело, станет стыдно, а те, кто уверяли себя, что они не видят преступности убийства, увидят его и перестанут быть убийцами.

Но как будут защищаться народы от врагов, как поддерживать внутренний порядок, как могут жить народы без войска?

В какую форму сложится жизнь людей, отказавшихся от убийства, мы не знаем и не можем знать. Одно несомненно, то, что людям, одаренным разумом и совестью, естественнее жить, руководствуясь этими свойствами, чем рабски подчиняясь людям, распоряжающимся убийством друг друга, и что поэтому та форма общественного устройства, в которую сложится жизнь людей, руководствующихся в своих поступках не насилием, основанным на угрозе убийства, а разумом и совестью, будет во всяком случае не хуже той, в которой они живут теперь.

Вот все, что я хотел сказать. Очень буду сожалеть, если то, что я сказал, оскорбит, огорчит кого либо и вызовет в нем недобрые чувства. Но мне, 80-летнему старику, всякую минуту ожидающему смерти, стыдно и преступно бы было не сказать всю истину, как я понимаю ее, истину, которая, как я твердо верю, только одна может избавить человечество от неисчислимых претерпеваемых им бедствий, производимых войной.

4 августа 1909 г.

[ЗАЯВЛЕНИЕ ОБ АРЕСТЕ ГУСЕВА.]

Вчера в 10 часов вечера подъехали к нашему дому несколько человек в мундирах и потребовали к себе помощника в моих занятиях, Николая Николаевича Гусева.

Николай Николаевич сошел вниз к требовавшим его людям и, вернувшись от них, сообщил нам, что приехавшие были Исправник и Становой и что приехали они затем, чтобы сейчас же взять его и свезти в Крапивенскую тюрьму, а оттуда отправить в Чердынский уезд, Пермской губернии.

Известие это было так странно, что я, чтобы понять в чем дело, сошел вниз к приехавшим людям и попросил их объяснить мне причины этого их появления и требования.

Один из них, Исправник, в ответ на мой вопрос вынул из кармана небольшую бумагу и с торжественным благоговением прочел мне заключающееся в бумаге решение Министра Внутренних Дел о том, что для блага вверенного его попечению русского народа по 384 или еще какой-то статье (хотя казалось бы, что для того, чтобы делать то, что они делали, не нужно было ссылаться ни на какие статьи), H. Н. Гусев должен быть за распространение революционных изданий взят под стражу и сослан по каким-то известным и понятным Министру Внутренних Дел соображениям именно в Чердынский уезд, Пермской губернии, и по тем же соображениям именно на 2 года.

Считая после выслушания содержания этой бумаги дальнейший разговор с исполнителем ее бесполезным, я пошел к себе, чтобы проститься с Николаем Николаевичем и принять от него все те дела, которыми он занимался, помогая мне в моих: работах. Здесь я нашел всех наших домашних и гостей в особенно возбужденном состоянии по случаю того, что так неожиданно обрушилось на любимого и уважаемого всеми Николая Николаевича Гусева.

Один только виновник этого возбуждения, сам H. H., был радостен и спокоен и со свойственной ему добротой и заботой о других, а не о себе, спешно приводил в порядок мои дела, так как сроку приготовиться к отъезду ему дано было не более получаса.

Все мы слышали и читали о тысячах и тысячах таких распоряжений и исполнений, но когда они совершаются над близкими нам людьми и на наших глазах, то они бывают особенно поразительны. И потому то, что случилось с Гусевым, особенно поразило меня: поразила меня и несообразность с личностью Гусева той жестокой и грубой меры, которая была принята против него, поразила и явная несправедливость выставленных причин для ее применения и, главное, нецелесообразность этой меры, как по отношению к Гусеву, если он считается вредным человеком, так и еще более по отношению ко мне, против кого собственно и направлена была эта мера.

Несообразность того, чтобы неожиданно ночью схватить человека и тотчас же увезти его и бросить в тюрьму (а все знают, что такое теперь русские тюрьмы с своим переполнением), а потом по этапу отправить его под охраной часовых с заряженными ружьями за 2000 слишком верст в захолустье, отстоящее от города на 400 верст, несообразность такой меры по отношению к Гусеву была особенно поразительна.

Надо было видеть, как провожали Гусева и все наши домашние, и все случайно собравшиеся в этот вечер в нашем доме знакомые, знавшие Гусева. Одно у всех от старых до малых, до детей и прислуги, было одно чувство уважения и любви к этому человеку и более или менее сдерживаемое чувство негодования против виновников того, что совершалось над ним.

Прощаясь с Гусевым, я расплакался, но не от жалости к тому, что постигло Гусева, жалеть его я не мог, потому что знал, что он живет тою духовной жизнью, при которой никакие внешние воздействия не могут лишить человека его истинного блага, а расплакался от умиления при виде той твердости, доходившей до веселости, с которой он принимал то, что случилось с ним.

И этого-то человека, доброго, мягкого, правдивого, врага всякого насилия, желающего служить всем и ничего не требующего себе, этого человека хватают ночью, запирают в тифозную тюрьму и ссылают в какое-то только тем известное ссылающим его людям место, что оно считается ими самым неприятным для жизни.

Еще поразительнее был тот повод, по которому схвачен, посажен в тюрьму и должен быть сослан Гусев. Повод выставлен тот, что Гусев распространяет революционные книги. Но Гусев во все то время, два года, что жил со мною, не только не распространял никаких революционных книг, но никогда не имел и не читал их и всегда относился ко всем таким книгам отрицательно. Если же, исполняя мои поручения, посылал по почте и выдавал на руки какие-либо книги, то это были не революционные, а мои книги. Мои же книги могут казаться и дурными и неприятными людям, но ни в каком случае не могут быть названы революционными, так как в них самым определенным образом отрицается всякая революционная деятельность, вследствие чего книги эти всегда и осуждаются и осмеиваются всеми революционными органами. Так что обвинение Гусева в распространении революционных книг не только неверно, но не имеет подобия какого-либо основания.

Про нецелесообразность же ссылки Гусева по отношению к нему самому, если он считается вредным человеком, совестно и говорить, так как очевидно, что нет никакой причины, почему вредный человек станет менее вреден в Чердынском уезде, где некому следить за его деятельностью, чем в центре России, где он на виду у всех.

Казалось бы, напротив, что люди, вырванные из своей среды, лишенные заработка, озлобленные этим изгнанием и соединенные с такими же озлобленными другими сосланными, должны бы быть гораздо более вредны, чем когда они на месте. Но об этом никто не думает. Заведено и делается, а хорошо ли, дурно, полезно ли, вредно как для тех, над кем делаются эти дела, так и для общества, никто не думает. Люди служат, получают за это жалованье и делают то, что полагается делать. О том же, что может выйти из их деятельности, и справедлива ли она, от самых высших до самых низших никто не дает себе труда думать.

«Так полагается, и делаем. А если другой раз и ошибемся, то что же делать? У нас так много дела. Ошиблись, ну что же делать. Очень жаль».

Убили с горя мать, жену, продержали года в тюрьме, свели с ума, иногда даже казнили человека, развратили, погубили душу: «ну что же делать — ошиблись». В роде того, как наступили на ногу и извиняются: «Извините пожалуйста. Мы, право, нечаянно».

Вот это-то ужаснее всего. И после этого удивляться бомбам революционеров.

Нет, революционеры только понятливые ученики.

Так это по нецелесообразности и жестокости по отношению к Гусеву. Нецелесообразность же этой меры по отношению ко мне еще поразительнее.

Ведь дело все в том, что в числе всех зловредных элементов, которые нужно подавить, есть между прочим и Толстой с своей дурацкой проповедью какого-то выдуманного им христианства и бессмысленного непротивления. Вся эта его болтовня, разумеется, не имеет никакого серьезного значения, но она смущает людей, хотя бы солдат, своей проповедью о том, что сказано не убий, и разными какими-то рассуждениями о том, что земельная собственность незаконна и т. п. И потому надо во что бы то ни стало прекратить это. Самый простой способ был бы в том, чтобы судить Толстого, а то и просто, опять по тем особенным статьям, по которым мы поступаем теперь, посадить его в тюрьму лет на 5, там бы он и умер и перестал бы беспокоить нас. Это, разумеется, было бы самое удобное, но за границей, не зная всю пустоту его учения, как мы ее знаем, приписывают ему некоторое значение, и послать его, как Гусева, в тюрьму в Крапивну все-таки как-то неловко. И потому одно, что мы можем сделать, что и будем старательно и неуклонно делать, это то, что вредить и делать неприятности всем близким ему людям. Так что не мытьем, так катаньем все-таки заставим его замолчать.

Так должны были рассуждать люди, выславшие Черткова и ссылающие Гусева, потому что цель высылки Черткова и ссылки Гусева никак не могла быть в том, чтобы перенести вред, производимый Чертковым, из Тульской губернии в Московскую, а вред, производимый Гусевым в Крапивенском уезде, перевести в Чердынский уезд, цель могла быть и была только одна та, чтобы уменьшить или вовсе уничтожить вред, производимый Толстым.

Вот тут-то особенно поразительна нецелесообразность употребляемых относительно меня мер. Нецелесообразны эти меры потому, во-первых, что, как бы ни смотрели люди на мои мысли, я считаю их истинными, нужными и, главное, считаю смысл моей жизни только в том, чтобы высказывать их, и потому, как я уже заявлял об этом, я, покуда буду жив, буду высказывать их, и удаление от меня Черткова и Гусева никак не может изменить этой моей деятельности. Как через Гусева (что поставлено ему в вину) я давал и посылал мои книги тем, кто хотел их иметь, так я буду и теперь точно так же давать и посылать их с помощью других лиц, десятки которых предлагают мне в этом свои услуги, или, если и всех этих лиц сошлют в Чердынь или еще куда, буду сам высылать и давать их тем? кто выразит желание иметь их. Не давать же их и не высылать моих книг тем, кто желает их иметь, я так же не могу, как не могу на словах не отвечать людям, спрашивающим меня о том, что я знаю.

Нецелесообразны эти меры еще и преимущественно потому, что избавиться от бомб и бомбометателей можно тем, чтобы отобрать бомбы и посадить бомбометателей в тюрьму или убить их, но с мыслями ничего этого нельзя сделать. Насилия же, которые делаются против мыслей и носителей их, не только не ослабляют, но всегда только усиливают их воздействие.

И потому, в чем и состоит главная цель этого моего заявления, я опять просил бы тех людей, которым неприятно распространение моих мыслей и моя деятельность, если они уже никак не могут оставаться спокойными и во что бы то ни стало хотят употреблять насильственные меры против кого-нибудь, то употребить их никак не против моих друзей, а против меня, единственного и главного виновника и появления и распространения этих неугодных им мыслей.

Все это я высказал по отношению к Гусеву и ко мне. Но дело, которое вызвало это мое заявление, имеет еще другое, более важное значение, относящееся не ко мне и Гусеву, а к тому душевному состоянию, в котором находятся люди, совершающие такие дела, как то, которое совершено над Гусевым.

Все мы знаем про то, что совершалось эти последние года и продолжает совершаться теперь в России. Про все это страшно и не хочется говорить. Как ни жалко всех тех погибших и погибающих и озлобляющихся людей в ссылках, тюрьмах, со злобой и ненавистью умирающих на виселицах, но нельзя не жалеть и тех несчастных, которые совершают такие дела, а главное предписывают их.

Ведь сколько бы ни уверяли себя эти люди, что они делают это для блага общего, сколько бы ни одобряли и ни восхваляли их за эти дела такие же, как они, люди, как бы ни старались они сами задурманить себя всякими заботами и увеселениями, они люди и большей частью добрые люди и чувствуют и знают в глубине души, что они поступают дурно, что, делая такие дела, губят то, что дороже вcero на свете, свои души, захлопывают на себя дверь от всех истинных и лучших радостей жизни.

И вот этим-то людям мне по случаю этого ничтожного для Гусева и для меня события хотелось сказать: подумайте о себе, о своей жизни, о том, на что вы тратите данные вам Богом духовные силы. Загляните себе в душу. Пожалейте себя.

6 Августа 09 г.

О НАУКЕ.

Ответ крестьянину.

I.

То, о чем вы пишете в вашем письме, так важно, и я так давно и много думал и думаю об этом самом, что мне хочется напоследях, зная, что мое время коротко, насколько сумею, ясно и правдиво высказать все, что я думаю об этом, самой первой важности, предмете.

Вы спрашиваете, что надо разуметь под наукой и образованием? Спрашиваете, не бывают ли наука или образование вредны, и, как образец того вреда, который бывает от того, что называется образованием, приводите пример того учителя, сына крестьянина, который стыдится выкормившего его отца и, когда отец этот привез ему свои деревенские гостинцы, попросил отца спрятаться на кухне, чтобы не оконфузить своим мужицким видом образованного сына перед бывшими у него гостями.

Может быть, пример этот и исключителен, но знаменателен, и стоит вдуматься в него, чтобы то, что у нас называется образованием, представилось в ином, чем оно представляется большинству, значении.

На другой день после получения вашего письма я провел вечер с дамой, директрисой гимназии, с довольно странным для дамы именем и отчеством — Акулиной Тарасовной. У дамы этой тонкие, белые, прекрасные руки с перстнями, шелковая, умеренно модная одежда и приятный вид усталой, умной, «образованной» женщины с либеральными идеями. — Дама эта крестьянская заброшенная сиротка. Помещица случайно разжалобилась над именно этой сироткой, взяла ее воспитывать и дала ей «образование». И вот вместо Акульки, которую трепала бы за косы мать за то, что она, чортова девка, упустила телят в овсы, а потом, вместо Акулины, которую сосватал бы Прохор Евстигнеев и бил бы в пьяном виде смертным боем, а потом вместо Акулины вдовы, которая, оставшись с пятью детьми, ходила бы с сумой и всем, как горькая редька, надоела своими слезами и причитаниями, а потом вместо ставшей из Акулины Тарасовной, которая, хотя и вырастила сына и отдала его в люди, все-таки живет впроголодь у зятя, терпя всякие обиды от брата невестки, вместо этой зачахлой, грязной, оборванной, утром и вечером умоляющей матушку казанскую царицу небесную, чтобы она прибрала ее, вместо этой Тарасовны, которая в тягость не только себе, но и всем тем, кто ее кормит, вместо этой Тарасовны теперь любезная, умная директриса, белыми руками сдающая карты, остроумно шутящая о персидских делах с старинным приятелем и сыном ее воспитателя и предпочитающая чай с лимоном, а не со сливками. И на вопрос: угодно ли ей ягод? отвечающая: пожалуй, только немного. Мой милый доктор не велит, да уж очень хороши ягоды. Немножко, пожалуйста».

Расстояние между той и другой Тарасовной как от неба до земли. А отчего? Оттого, что Акульке дано было «образование».

Ее благодетельница не ошиблась в том, что нужно для того, чтобы доставить своей воспитаннице то, что считалось ею несомненным счастьем: она дала Акульке образование. И образование сделало то, что Акулька стала дамой, т.е. из мужички, которой все говорят ты, стала госпожей, которой все говорят вы и которая сама говорит ты всем тем людям, которые кормят ее вместе со всеми теми, с кем она стоит теперь на равной ноге, т.е. из сословия подвластных и угнетенных перешла в сословие властвующих и угнетающих. То же на половину сделал и ваш учитель и желает сделать до конца. Но у него еще есть препятствия родства, которых не было у моей дамы.

II.

За несколько уже лет не проходит дня, чтобы я не получил от двух до четырех писем с просьбами о том, чтобы я тем или иным способом помог ему или ей, если это пишет сам желающий учиться, или мать, просящая за детей, чтобы я помог детям или молодым людям учиться, окончить образование, удовлетворить, как они пишут, съедающую их с детства страсть к просвещению, т.е. помог бы им посредством диплома выйти из положения людей, обязательно тяжело трудящихся, в положение вашего учителя или моей дамы. Самое же странное, при этом я сказал бы смешное, если бы это не было так жалко и гадко, это то, что эти люди, юноши, девушки, матери, всегда все объясняют свое желание получить образование тем, чтобы иметь возможность «служить народу, посвятить свою жизнь служению нашему несчастному народу».

Вроде того, как если бы один из многих людей, несущих общими силами тяжелое бревно, вышел бы из под бревна и сел бы на него в то время, как другие несут его, объясняя свой поступок тем, что он делает это из желания служить несущим.

Все дело ведь очень просто.

Мы говорим, что в Индии существуют касты, а что у нас в христианском мире нет их. Но это неправда. У нас в христианском мире есть также немногие, но две до такой степени резко разделенные между собой касты, что едва ли возможна где-нибудь какая-либо большая разница и отделенность между двумя разрядами людей, чем та, которая существует между людьми с отчищенными ногтями, вставными зубами, утонченными одеждами, кушаньями, убранствами жилищ, дорогими портнихами, людьми, расходующими, не говорю уже ежедневно сотни рублей, но 5, 3, 2 рубля в день, и полуголыми, полуголодными, грязными, не отдыхающими, безграмотными и в вечной зависимости от нужды людьми, работающими по 16 часов в сутки за два рубля в неделю.

Отношений между этими двумя, если не кастами, то разрядами людей, как и не может быть иначе, нет никаких, кроме повелений, наказаний и случайных для препровождения времени игрушечных благотворений со стороны людей с вычищенными ногтями и покорного исполнения, выпрашивании и затаенной зависти и ненависти со стороны людей с мозолистыми грязными руками. Разница между кастами в Индии и этими двумя разрядами людей в христианском мире только та, что в Индии и законом и обычаем воспрещается переход из одной касты в другую, у нас же переходы эти из одного разряда в другой возможны и совершаются всегда одним и тем же средством.

Средство это есть только одно: «образование». — Только «образование» дает людям из рабочего народа возможность посредством поступления или в чиновники к правительству, или в служащие к капиталистам и землевладельцам, выйти из своего сословия и сесть на шею его, участвуя с правительством, землевладельцами и капиталистами в отнятии от народа произведений его труда.

Если же люди из народа какими либо, всегда недобрыми путями и помимо образования сумели обогатиться, то для полного их перехода в высшую касту нужно опять таки образование.

Так что стремление к образованию людей рабочего сословия, вызываемое, если не исключительно, то преимущественно желанием избавления себя от труда рабочего сословия, противно установившемуся мнению, не заключает в себе не только ничего похвального, но, напротив, есть в большей части случаев стремление очень нехорошее.

III.

«Но если и допустить, что цель большинства людей из народа, стремящихся к образованию, не заключает в себе ничего похвального, — скажут люди, твердо верующие в благотворность науки, — образование само по себе все-таки есть дело полезное, и желательно, чтобы как можно больше людей пользовались им».

Чтобы ответить на этот вопрос, надо ответить на то самое, о чем вы спрашиваете, что такое то, что у нас называется образованием и наукой?

Так как образование есть только обладание теми знаниями, которые признаются наукой, то буду говорить только о науке.

Наука? Что такое наука? Наука, как это понималось всегда и понимается и теперь большинством людей, есть знание необходимейших и важнейших для жизни человеческой предметов знания.

Таким знанием, как это и не может быть иначе, было всегда, есть и теперь только одно: знание того, что нужно делать всякому человеку для того, чтобы как можно лучше прожить в этом мире тот короткий срок жизни, который определен ему Богом, судьбой, законами природы, — как хотите. Для того же, чтобы знать это, как наилучшим образом прожить свою жизнь в этом мире, надо прежде всего знать, что точно хорошо всегда и везде и всем людям, и что точно дурно всегда и везде и всем людям, т.-е. знать, что должно и чего не должно делать. В этом и только в этом всегда и была и продолжает быть истинная, настоящая наука.

Наука эта есть действительно наука, т.-е. собрание знаний, которые не могут сами собой открыться человеку и которым надо учиться и которым учился и весь род человеческий. Наука эта во всем ее объеме состоит в том, чтобы знать все то, что за многие тысячи лет до нас думали и высказывали самые хорошие, мудрые люди, из тех многих миллионов людей, живших прежде нас, о том, что надо и чего не надо делать каждому человеку для того, чтобы жизнь не для одного себя, но для всех людей была хорошей. И так как вопрос этот так же, как он стоит теперь перед нами, стоял всегда перед всеми людьми мира, то и во всех народах и с самых давних времен были люди, высказывавшие свои мысли о том, в чем должна состоять эта хорошая жизнь, т.-е. что должны и чего не должны делать люди для своего блага. Такие люди были везде: в Индии были Кришна и Будда, в Китае Конфуций и Лаотсе, в Греции и Риме Сократ, Эпиктет, Марк Аврелий, в Палестине Христос, в Аравии Магомет. Такие люди были и в средние века и в новое время, как в христианском, так и в магометанском, браминском, буддийском, конфуцианском мире. Так что знать то, что говорили в сущности почти всегда одно и то же все мудрые люди всех народов о том, как должны для их истинного блага жить люди по отношению ко всем главным условиям жизни человеческой, в этом и только в этом истинная настоящая наука. И науку эту необходимо знать каждому человеку для того, чтобы, пользуясь тем опытом, какой приобрели прежде жившие люди, но делать тех ошибок, которые они делали.

И вот знать все то, к чему одному и тому же пришли все эти мудрые люди, в этом, только и этом одном истинная, настоящая наука.

IV.

Наука о том, как надо жить людям для того, чтобы жизнь их была хорошая, касается многих, разных сторон жизни человеческой: учит тому, как относиться к обществу людей, среди которых живешь, как кормиться, как жениться, как воспитывать детей, как молиться, как учиться и многое другое. Так что наука эта в ее отношении к разным сторонам жизни человеческой может казаться и длинной, и многосложной, но главная основа науки та, из которой каждый человек может вывести ответы на все вопросы жизни, и коротка и проста и доступна всякому, как самому ученому, так и самому неученому человеку.

Оно и не могло быть иначе. Все равно, есть ли Бог или нет Бога, не могло быть того, что мог бы узнать самую нужную для блага всякого человека науку только тот, кому не нужно самому кормиться, а кто может на чужие труды 12 лет учиться в разных учебных заведениях. Не могло быть этого и нет этого: настоящая наука та, которую необходимо знать каждому, доступна и понятна каждому, потому что вся эта наука в главной основе своей, из которой каждый может вывести ее приложения к частным случаям, вся она сводится к тому, чтобы любить Бога и ближнего, как говорил Христос. Любить Бога, т.е. любить выше всего совершенство добра, и любить ближнего, т.е. любить всякого человека, как любишь себя. Так же высказывали истинную науку в этом самом ее простом виде еще прежде Христа и браминские, и буддийские, и китайские мудрецы, полагая ее в доброте, в любви, в том, чтобы, как сказал это китайский мудрец, делать другому то, чего себе хочешь.

Так что истинная, настоящая наука, нужная всем людям, и коротка и проста и понятна. И это не могло быть иначе, потому что, как прекрасно сказал это малороссийский мудрец Сковорода: Бог, желая блага людям, сделал все ненужное людям трудным и легким все нужное им.

Такова истинная наука, но не такова та наука, которая в наше время в христианском мире считается и называется наукой. Наукой в наше время считается и называется, как ни странно это сказать, знание всего, всего на свете, кроме того одного, что нужно знать каждому человеку для того, чтобы жить хорошею жизнью.

Люди, занимающиеся теперь наукой и считающиеся учеными, изучают все на свете. И таких изучений, называемых наукой, такое огромное количество, что едва ли есть на свете такой человек, который не то, чтобы знал все эти так называемые науки, но мог бы хотя перечислить их. Наук этих пропасть, с каждым днем появляются новые. И все эти науки, называемые самыми странными выдуманными греческими и латинскими словами, считаются одинаково важными и нужными, так что нет никакого указания на то, какие из этих наук должны считаться более, какие менее, важными, и какие поэтому должны изучаться прежде и какие после, какие более и какие менее нужны людям.

Не только нет такого указания, но люди, верующие в науку, до такой степени верят в нее, что не только не смущаются тем, что наука их не нужна, но, напротив, говорят, что самые важные и полезные науки это те, которые не имеют никакого приложения к жизни, т.е. совершенно бесполезны. В этом, по их понятиям, вернейший признак значительности науки.

Понятно, что людям, так понимающим науку, все одинаково нужно. Они с одинаковым старанием и важностью исследуют вопрос о том, сколько солнце весит и не сойдется ли оно с такой или такой звездой и какие козявки где живут и как разводятся, и что от них может сделаться, и как земля сделалась землею, и как стали расти на ней травы, и какие на земле есть звери, и птицы, и рыбы, и какие были прежде, и какой царь с каким воевал и на ком был женат, и кто когда какие складывал стихи и песни и сказки, и какие законы нужны, и почему нужны тюрьмы и виселицы, и как и чем заменить их, и из какого состава какие камни и какие металлы, и как и какие пары бывают и как остывают, и почему одна христианская церковная религия истинна, и как делать электрические двигатели и аэропланы и подводные лодки, и пр. и пр. и пр. И все это науки с самыми странными вычурными названиями, и всем этим с величайшей важностью передаваемым друг другу исследованиям конца нет и не может быть, потому что делу бывает начало и конец, а пустякам не может быть и нет конца. Не может быть конца особенно когда занимаются этими, так называемыми науками люди, которые не сами кормятся, а которых кормят другие и которым поэтому от скуки больше и делать нечего, как заниматься какими бы то ни было забавами. Выдумывают эти люди всякие игры, гулянья, зрелища, театры, борьбы, ристалища, в том числе и то. что они называют наукой.

V.

Знаю, что эти мои слова покажутся верующим в науку, а в науку теперь гораздо больше верующих, чем в церковь (и веру эту еще никто не решался называть тем, что она есть в действительности, простым и очень грубым суеверием), таким страшным кощунством, что эти верующие не удостоят мои слова вниманием и даже не рассердятся, а только пожалеют о том старческом оглупении, которое явствует из таких суждений. Знаю, что так будут приняты эти мои суждения, но все-таки скажу все то, что думаю о том, что называется наукой, и постараюсь объяснить, почему думаю то, что думаю.

Как я уже сказал: перечислить все те предметы, изучение которых называется науками, нет никакой возможности, и потому для того, чтобы можно было судить о том, что называется науками, я постараюсь, распределив все знания, называемые науками, по тем целям, которые они преследуют, обсудить, насколько все знания эти соответствуют требованиям настоящей науки, а если и не соответствуют, то достигают ли хотя тех целей, которые ставят себе люди, занимающиеся ими.

Знания, называемые науками, сами собой распределяются по преследуемым ими целям на три главные отдела.

Первый отдел — это «науки» естественные: биология во всех своих подразделениях, потом астрономия, математика и теоретические, т.е. не прикладные физика, химия и другие со всеми своими подразделениями. Второй отдел будут составлять науки прикладные: прикладные физика, химия, механика, технология, агрономия, медицина и другие, имеющие целью овладевание силами природы для облегчения труда людского. Третий отдел будут составлять все те многочисленные науки, цель которых оправдание и утверждение существующего общественного устройства. Таковы все так называемые науки богословские, философские, исторические, юридические, политические.

«Науки» первого отдела: астрономия, математика, в особенности столь любимая и восхваляемая так называемыми образованными людьми биология и теория происхождения организмов и многие другие «науки», ставящие целью своей одну любознательность, не могут быть признаны науками в точном смысле этого слова по двум причинам. Во-первых, потому, что все эти знания не отвечают основному требованию истинной науки: указания людям того, что они должны и чего не должны делать для того, чтобы жизнь их была хорошая. Во-вторых, не могут быть признаны науками еще и потому, что не удовлетворяют тем самым требованиям любознательности, которые ставят себе занимающиеся ими люди. Не удовлетворяют же все эти «науки», за исключением математики, требованиям любознательности потому, что, исследуя явления, происходящие в мире неодушевленном и в мире растительном и животном, «науки» эти строят все свои исследования на неверном положении о том, что все то, что представляется человеку известным образом, действительно существует так, как оно ему представляется. Положение же это о том, что мир действительно таков, каким он познается одним из бесчисленных существ мира — человеком, теми внешними чувствами: зрением, обонянием, слухом, вкусом, осязанием, которыми одарено это существо (человек), совершенно произвольно и неверно. Совершенно произвольно и неверно это положение потому, что для всякого существа, одаренного другими чувствами, как например, для рака или микроскопического насекомого и для многих и многих, как известных, так и неизвестных нам существ, мир будет совершенно иной. Так что первое положение, на котором основываются все выводы этих наук, положение о том, что мир в действительности таков, каким он представляется человеку, произвольно и неверно. А потому и все выводы из этого положения, основанного на данных внешних чувств одного из существ мира, человека, не содержат в себе ничего реального и не могут удовлетворить серьезной любознательности. Но если и допустить, что мир действительно таков, каким он представляется одному из бесчисленных существ, живущих в мире, человеку, или то, что, не имея возможности познать мир, каков он в действительности, мы довольствуемся изучением того мира, который представляется человеку, то и тогда познание этого мира не может точно так же удовлетворить требованиям разумной любознательности. Но может удовлетворить потому, что все явления этого мира представляются человеку не иначе, как в бесконечном времени и бесконечном пространстве, и потому, как причины, так и последствия каждого явления, а также и отношения каждого предмета к окружающим его предметам никогда не могут быть действительно постигнуты. Причины происхождения каждого явления, а также и последствия его теряются в бесконечном прошедшем и будущем времени. Точно так же отношение каких бы то ни было предметов к окружающим их предметам не может быть точно определено, так как всякий предмет не может быть представляем иначе, как веществом в пространстве, а вещественные предметы не могут быть мыслимы иначе, как по отношению к бесконечно великим и бесконечно малым предметам.

Человек произошел от низших животных, а низшие животные от кого? А сама земля как произошла? А как произошло то, от чего произошла земля? Где мне остановиться, когда я знаю, что по времени конца нет и не может быть ни вперед ни назад. Или мне говорят, что солнце во столько-то тысяч раз больше земли. Но солнце ничто в сравнении с звездами в млечном пути. А в человеке кровяные шарики, а в шариках молекулы, а в молекулах что?

Так что хотя могут быть и забавны, и интересны для людей, свободных от необходимого для жизни труда, исследования так называемых естественных наук о происхождении миров или органической жизни, или о расстояниях и величине миров, или о жизни микроскопических организмов и т. п., исследования эти не могут иметь никакого значения для серьезного, мыслящего человека, так как составляют только праздную игру ума, и потому ни в каком случае не могут быть признаваемы науками.

Так это по отношению первого отдела так называемых наук.

Второй отдел «наук», прикладные, т.е. различные знания о том, как наилегчайшим способом бороться с силами природы и как пользоваться ими для облегчения труда людского, еще менее, чем знания первого отдела, могут быть признаны наукой. Не могут такого рода знания быть признаны наукою потому, что свойство истинной науки, так же, как и цель ее, есть всегда благо людей, все же эти прикладные науки, как физика, химия, механика, даже медицина и другие, могут так же часто служить вреду, как и пользе людей, как это и происходит теперь. Теперь, при капиталистическом устройстве жизни, успехи всех прикладных наук, физики, химии, механики и других, неизбежно только увеличивают власть богатых над порабощенными рабочими и усиливают ужасы и злодейства войн. И потому все прикладные знания могут быть признаны мастерствами или теориями различных мастерств, но никак не наукой.

Остается третий разряд знаний, называемых наукой, знаний, имеющих целью оправдание существующего устройства жизни. Знания эти не только не отвечают главному условию того, что составляет сущность науки, служению благу людей, но преследуют прямо обратную, вполне определенную цель удержать большинство людей в рабстве меньшинства, употребляя для этого всякого рода софизмы, лжетолкования, обманы, мошенничества. «Науки» эти прежде всего богословские, кощунственно называемые закон Божий, разные гомилетики, патристики и пр. и пр. Потом лжефилософия, как Гегель, Маркс, Гекель, Нитше и т. п., потом юриспруденция со всеми своими пропедевтиками, криминалистиками, международными, финансовыми и т. п. правами, потом исторические науки с своим патриотизмом и описанием всякого рода преступлений в виде великих подвигов. Думаю, что излишне говорить о том, что все эти знания, имеющие целью зло, а не благо человечества, не могут быть названы наукой.

VI.

Так что в наше время называется наукой не то, что всеми людьми признается истинным, разумным и нужным, а наоборот признается истинным, разумным и нужным все то, что некоторыми людьми называется наукой.

И потому на ваш вопрос, вредна ли наука и в чем ее вред, ответ мой тот, что нет на свете ничего нужнее, благотворнее настоящей науки, и напротив, нет ничего вреднее тех пустяков, которые называются праздными людьми нашего мира науками.

Главная причина того зла, от которого теперь страдают люди, причина того деления людей на властвующих и подвластных, на рабов и господ, и той ненависти и злодеяний, которые производят это деление, главная причина этого зла— лженаука. Только эта лженаука дает властвующим возможность властвовать и лишает подвластных возможности освободиться от своего порабощения. И те, которые властвуют (я разумею не одни правительства, а всю властвующую касту), знают это и хотя часто и бессознательно, но чутко, чтобы не выпустить власть из рук, следят за наукой и всеми силами поддерживают ту, так называемую науку, которая им на руку, и всячески заглушают, извращают ту истинную науку, которая может обличить их беззаконную, преступную жизнь.

Люди эти, составляющие правительство и властвующие классы, хорошо знают, что все дело в том, усвоится народом ложная или истинная наука, и потому учреждают и поддерживают, одобряют и поощряют все те пустые, ненужные рассуждения, исследования, праздные умствования, всякие теории разных мастерств, приспособлений к жизни и всякого рода юридические, богословские и философские софизмы, которые называются науками, настоящую же науку, науку о том, как жить доброй жизнью, признают «ненаучной», принадлежащей к чуждой науке области религии. Область же религии признается ими, у нас преимущественно правительством, в других христианских странах, Англии, Германии, Франции, Австрии, высшим обществом, не подлежащей обсуждению, и все данные религии, несмотря на явные в них нелепости, выдаваемые за священные истины, признаются неизменно такими, какими они дошли до нас. В области наук считается необходимым исследование, проверка изучаемого, и хотя сами по себе предметы лженауки ничтожны, т.е. исключено из нее все то, что касается серьезных нравственных вопросов жизни, в ней не допускается ничего нелепого, прямо противного здравому смыслу. Область же религии, к которой отнесены все серьезные жизненные, нравственные вопросы, вся переполнена бессмысленными чудесами, догматами, прямо противными здравому смыслу, часто даже и нравственному чувству, к устранению которых никто не смеет прикоснуться. И потому естественно, что люди «науки», с особенным уважением, подобострастием относясь к своим пустяшным занятиям и с снисходительным презрением к тому соединению глубоких и нужнейших истин о смысле и поведении жизни с нелепейшими чудесами и догматами, называемому религией, внушают такие же чувства и своим ученикам.

И выходит то, что люди из народа, ищущие просвещения, а их теперь миллионы, с первых шагов на пути своего просвещения находят перед собой только две дороги: религиозное, отсталое, закостенелое учение, признаваемое священной, непогрешимой истиной, не могущее уже удовлетворить их разумным требованиям, или те пустяки, называемые «наукой», которые, как нечто почти священное, восхваляется людьми властвующего сословия. И люди из народа всегда почти подпадают обману и, избирая то, что называется наукой, забивают себе голову ненужными знаниями и теряют то свойственное уважение к важнейшему нравственному учению о жизни, которое, хотя в извращенном виде, они признавали в религиозных верованиях. А как только люди из народа вступают на этот путь, с ними делается то самое, чего и хотят властвующие классы, они, теряя понятие об истинной, настоящей науке, становятся покорными орудиями в руках властвующих классов для поддержания в рабстве своих собратьев.

Так что как ни велик вред ложной науки, и в том, что она забивает головы людей самыми ненужными пустяками, и в том, что посредством прикладных знаний дает возможность властвующему классу усиливать свою власть над рабочим народом, и в том, что прямо обманывает людей из народа своими богословскими, квази-философскими, юридическими, историческими и военно-патриотическими лжами, главный величайший вред того, что называется наукой, в той полной замене истинной науки о том, что должен делать человек для того, чтобы прожить свою жизнь наилучшим образом, заключавшейся хотя и в извращенном виде в религиозном учении, совершенно пустыми, ни на что ненужными или вредными знаниями.

Сначала кажется странным, как могло это случиться, как могло сделаться то, что то, что должно служить благу людей, стало главной причиной зла среди людей. Но стоит только вдуматься в те условия, при которых возникали и развивались те знания, которые называются наукой, чтоб вредоносность этой науки не только не представлялась странной, но чтобы ясно было, что это и не могло быть иначе.

Ведь если бы то, что признается наукой, было произведением труда мысли всего человечества, то такая наука не могла бы быть вредной. Когда же то, что называется наукой, есть произведение людей, преступно незаконно живущих праздною, развратной жизнью на шее порабощенного народа, то не может такая наука не быть и ложною, и вредною. Если бы живущие грабежом разбойники или воровством воры составили свою науку, то наука их не могла бы быть ничем иным, как только знаниями о том, как наиудобнейшим способом грабить, обворовывать людей, какие нужно иметь для этого орудия и как наиприятнейшим образом пользоваться награбленным. То же и с наукой людей нашего властвующего сословия.

VII.

«Но если и согласиться, что наука одного класса людей не может быть вся полезна для всех, все-таки такие знания, как физика, химия, астрономия, история, в особенности математика (кроме того и искусство), сами по себе не могут не быть полезны людям и расширением их миросозерцания и своим практическим приложением», — скажут люди науки. «Если само по себе и нехорошо то, что были и есть люди, которым не надо самим кормиться, то все-таки все то, что сделали эти люди благодаря тем условиям, в которых они находились, не теряет от этого своей ценности».

Нет, не годится и эта оговорка для оправдания того, что у нас называется наукой.

Представим себе, что на острове живут тысячи семей, с трудом прокармливаясь земледельческим трудом, одна же семья владеет большей половиной острова и, пользуясь нуждой в земле остальных жителей, выстроила себе роскошный дом со всякими усовершенствованными приспособлениями, террасами, картинами, статуями, зеркалами, завела конюшни с дорогими лошадьми и всякого рода экипажами и автомобилями, вывела лучшей породы скот, развела фруктовые сады с теплицами, оранжереями, парк с беседками, прудами, фонтанами, тенисом и всякими играми. Что будет со всеми этими прекрасными самими по себе предметами после того, как власть этой одной семьи над своими владениями уничтожится и тысячи семей, которые до этого кормились впроголодь на своей земле и работали на владельцев половины острова, получат в свое распоряжение дома, конюшни, лошадей, экипажи, скот, парк со всеми своими фонтанами, тенисом, оранжереями и теплицами?

Как ни хороши и дом, и парк, и скот, и оранжереи, не могут все обитатели острова воспользоваться всем этим. Дом слишком велик даже для школы и будет слишком дорог своей поддержкой и отоплением, скот даже для породы слишком тяжел для плохих коров жителей, оранжереи, теплицы, беседки ненужны, так же, как ненужны другие сосредоточенные в одном месте приспособления богатых владельцев. Всем жителям острова нужно совсем другое: нужны хорошие дороги, проведенная вода, отдельные сады, огороды, нужна только следующая ступень благосостояния для всех, не имеющая ничего общего с террасами, статуями, автомобилями, рысаками, оранжереями, цветниками, тенисами и фонтанами. Все эти сами по себе хорошие предметы: статуи, трюмо, оранжереи, рысаки автомобили, как бы ни увеличивалось благосостояние людей острова, ни для них, ни для будущих поколений никогда не понадобятся. Увеличивающееся благосостояние всех людей, живущих общей жизнью, потребует совершенно других предметов.

То же и с знаниями, как теоретическими, так и прикладными, которые доведены в своем роде до большого совершенства людьми богатых сословий. Нет никакого основания предполагать, что те знания и те различные степени их развития среди людей, живущих вне каст одной общей для всех жизнью, будут те же самые, как и те, которые развились и развиваются среди немногих людей, живущих исключительной жизнью, не своими, а трудами других людей. Нет никакого основания предполагать, чтобы люди, живущие все одинаковой внекастовой жизнью, занялись бы когда-нибудь вопросами о происхождении организмов, о величине и составе звезд, о радие, о деятельности Александров македонских и других, об основах церковного, уголовного и других подобных прав, об излечении болезней, происходящих от излишеств, и многими и многими другими знаниями, которые теперь считаются науками.

Трудно предположить даже и то, чтобы люди, живущие общей жизнью, занятые вопросами истинной науки о том, что надо делать каждому человеку, чтобы жить хорошо, переделали бы все дела этой науки так, чтобы могли когда-нибудь на досуге заняться и аэропланами, и тридцатиэтажными домами, и грамофонами, и взрывчатыми веществами, и подводными лодками, и всеми теми чудесами, которые даются теперь прикладными науками. Людям, занятым вопросами истинной науки, всегда будет слишком много своего нужного дела. Дело это будет в том, чтобы уяснить каждому человеку, что ему надо делать для того, чтобы не могло быть людей голодных или лишенных возможности пользоваться землей, на которой они родились, чтоб не было женщин, отдающих на поругание свое тело, чтоб не было соблазнов пьянства, алкоголя, опиума, табака, чтоб не было бы делений на враждебные народы, не было бы убийств на войнах людей чужих народов и своего народа на гильотинах и виселицах, не было бы религиозных обманов и мн. др. Мало того, людям, занятым истинной наукой, надо будет уяснить, что надо делать каждому человеку для того, чтобы хорошо воспитывать детей, чтобы хорошо жить в семье, чтобы хорошо питаться, чтобы хорошо возделывать землю. Так много таких и много и много других важных вопросов будут стоять перед людьми, занятыми истинной наукой, что едва ли когда-нибудь будут они в состоянии и захотят заняться граммофонами, аэропланами, взрывчатыми веществами и подводными лодками.

Нет, не может быть в той науке, которая выросла на преступлении, на нарушении основного положения настоящей науки: хоть не любви, а уважения людей друг к другу и потому равенства их между собой, не могло в такой науке выработаться что-нибудь не то что полезное, но не вредное тому народу, на нарушении прав которого основывалась вся эта наука.

VIII.

Ведь только забыть хоть на время то, к чему мы так привыкли, что мы уже не спрашиваем, хорошо ли это или дурно, и взглянуть на то, что делается с людьми под предлогом их обучения науке, т.е. самой нужной истине, чтобы ужаснуться на те преступления и нравственности и здравого смысла, которые совершаются в этой области. Устраивают за большие деньги, собранные с народа, заведения, в которых одним людям разрешается, другим не разрешается учить и учиться. Определяется, чему и чему должны учиться люди и сколько времени и, главное, какое они за какое учение получат в виде диплома, дающего средства жить трудами других людей, вознаграждение.

Награждение и выгода за приобретение знаний!

Ведь это все равно, как если бы давали награждение людям за то, чтобы они ели приготовляемую для них пищу, и запрещали бы людям всякую другую кроме этой пищу.

Уже одно это обещание вознаграждения и запрещение есть свою несомненно доказывает, что пища дурная и что те, кто готовят ее, желают не накормить, а отравить потребителей.

Разве не то же самое с тем, что у нас называется наукой? Люди властвующего класса хорошо знают, что живы они только до тех пор, пока царствует их ложная наука и скрыта настоящая, знают, что только стань на то место, на котором стоит теперь ложная наука, истинная, и конец их царству. А конец их царству потому, что при истинной науке не найдут они уж себе помощников из народа для того, чтобы, как теперь, посредством этих помощников, всяких полицейских, чиновников, учителей, тюремщиков, а главное, солдат, держать народ в своей власти — держать в своей власти самым простым старинным способом: на награбленные с народа деньги набирать помощников из народа, с помощниками грабить народ и частью награбленных денег подкупать новых помощников.

Узнай люди народа истинную науку, и не будет у властвующих помощников.

И властвующие знают это, и потому не переставая всеми возможными средствами, приманками, подкупами, заманивают людей из народа к изучению ложной науки и всякого рода запрещениями и насилиями отпугивают от настоящей истинной.

Обман явный. Что же нужно делать людям, чтобы избавиться от него?

А только то, чтобы не поддаваться обману.

А не поддаваться обману значит родителям не посылать; как теперь, своих детей в устроенные высшими классами для их развращения школы, и взрослым юношам и девушкам, отрываясь от честного, нужного для жизни труда, не стремиться и не поступать в устроенные для их развращения учебные заведения.

Только перестань люди из народа поступать в правительственные школы, и сама собой не только уничтожится ложная, никому, кроме одного класса людей, ненужная лженаука, и сама собой же установится всем и всегда нужная и свойственная природе человека наука о том, как ему наилучшим образом перед своей совестью, перед Богом, прожить определенный каждому срок жизни. И такая истинная наука, как ни стараются те, кому она вредна, заглушить ее, не переставая существует, как и не может не существовать между людьми. Такая истинная наука, как она ни забита усилиями людей властвующих классов, проявляется в нашем мире и в разных религиозно-нравственных учениях, не признаваемых ложной наукой и называемых сектами, проявляется, хотя и в неполном и извращенном виде, в учениях коммунизма, социализма, анархизма и, главное, в личных словесных поучениях людей людям.

Только не верь люди в науку, вводимую насилием и наградами, и не обучайся ей, а держись только той одной свободной науки, которая учит только тому, что делать каждому человеку для того, чтобы прожить свой срок жизни, как это хочет от него Бог, живущий в его сердце, и само собой уничтожится то деление людей на высших властвующих и низших подвластных, и большая доля тех бедствий, от которых теперь страдают люди.

А такая истинная и свободная, не покупаемая и не продаваемая наука, которой учатся люди не для дипломов, а только для того, чтобы познать истину, и которой обучают люди не за деньги, а только для того, чтоб людям братьям передать то, что знают, такая наука всегда была и есть, и научиться этой науке можно всегда, не поступая за деньги в школы, гимназии, университеты и всякие курсы, и из устных поучений добрых и мудрых людей живущих и из таких же книжных поучений умерших великих мудрецов и святых людей древности.

Так вот мое мнение о том, что такое истинная наука и что такое ложная наука, в чем вред от нее и как от него избавиться.

1 Августа 1909 г.

————

**** ОТВЕТ ПОЛЬСКОЙ ЖЕНЩИНЕ.

(«Одной из многих».)

Милостивая государыня!

Получил письмо ваше, в котором вы упрекаете меня за то, что я, выразив свое мнение о присоединении Боснии и Герцеговины, ничего не высказываю о тех жестокостях и несправедливостях, которые были совершены и продолжают совершаться над Польшей, и между прочим осуждаете меня и за изобретенную будто бы мною мысль и философию непротивления злу, говоря, что это учение погубило и погубит Россию. Вы пишете, что Скарга, Кохановский, Костюшко, Словацкий, Мицкевич учили другому, учили борьбе, и что борьба только может спасти Польшу.

Ha-днях я получил письмо от одного Индуса, который другими словами выражает ту же мысль и тот же страх и отвращение перед учением о непротивлении. Индус этот прислал мне вместе с письмом и журнал «The Free Hindustan», в котором эпиграфом стоит изречение о том, что борьба насилием с насилием не только допустима, но обязательна, непротивление же противно требованиям как альтруизма, так и эгоизма: «Non resistance hurts both altruism and egoism». В журнале выражаются мысли совершенно подобные тем, которые вы высказываете. Те же мысли высказываются и всеми борцами против угнетения не только народов, но и сословий. Все с особенным озлоблением относятся к учению о непротивлении злу насилием, как будто в этом учении заключается главное препятствие к освобождению людей. А между тем как ни странно это покажется, освобождение людей, как порабощенных народов, так и сословий, только в том самом, что так старательно и упорно отрицается и вами и моим знакомым индусом, да и всеми руководителями покоренных народов и угнетенных рабочих сословий. Мало того, что отрицается, оно вызывает самые недобрые, озлобленные чувства против тех, кто их предлагает, напоминая ту собаку, которая злобно кусает того, кто хочет отвязать ее.

Освобождение всех порабощенных людей, сословий, народов, в том числе и поляков, никак не в том, чтобы бороться с ненавистными русским, австрийским правительствами и силою освободиться от них, а в совершенно противуположном: в том, чтобы, перестав видеть в поляках своих исключительных, любимых, угнетенных братьев, признать всех людей, как своих поляков, так и чуждых и враждебных русских, немцев, одинаково ближними, братьями, с которыми, кто бы они ни были, недопустимы никакие иные отношения, кроме любовных, исключающих возможность совершения какого бы то ни. было насилия против кого бы то ни было. Освобождение в признании закона любви во всем его значении, т.-е. в признании и неразрывно связанного с ним закона непротивления.

Знаю я, что мысль о том, что только непротивление злу насилием может спасти порабощенных от порабощения, кажется людям нашего времени и мира до такой степени нелепой, неприложимой, что люди не дают себе труда и подумать о ней, а только, презрительно пожимая плечами, улыбаются при упоминании о таком непрактическом, фантастическом приеме борьбы со злом. Я знаю это и все-таки утверждаю, что освобождение не только поляков, но всех людей от тех несправедливостей и страданий, на которые они теперь так упорно жалуются, может совершиться только признанием людьми обязательности для себя закона любви, несовместимого с употреблением какого бы то ни было насилия против ближнего, т. е. непротивления.

«Е pur si muove». «И все-таки вертится». Не думаю, что Галилей был более убежден в несомненности открытой им истины, чем убежден я, несмотря на всеобщ ее отрицание ее, в несомненности открытой не мной и не одним Христом, но всеми величайшими мудрецами мира истины о том, что зло побеждается не злом, а только добром.

Да, удивительное дело: единственное средство спасения от того зла, от которого страдают все порабощенные народы и сословия, не только упорно отвергается этими народами и сословиями, но, напротив, народы и сословия эти напрягают все свои силы на совершение поступков, казалось бы, очевидно, не могущих иметь никаких других последствий кроме усиления и ухудшения того порабощения, на которое они жалуются.

В самом деле, не говоря уже о внутреннем религиозном значении закона любви, исполнение которого дает высшее благо как отдельному человеку, так и большему или меньшему соединению людей, исполняющих этот закон; не говоря и о том, что люди, исповедующие христианский закон любви к ближнему, т.-е. ко всем людям, ненавидя целые те или другие народы, прямо отрекаются от исповедуемого ими учения, не говоря о всем этом, простой здравый смысл должен бы показать людям, что насилие, в особенности слабых против насилия несравненно сильнейших, может только ухудшить положение порабощенных, но ни в каком случае не освободить их. А между тем на эту самую борьбу силою слабого против сильного натравливают людей все революционные руководители.

Ведь дело казалось бы так просто и ясно, что совестно разъяснять то, что до такой степени очевидно. Ведь если польский народ порабощен и угнетается и точно так же индусский и другие порабощенные народы, если точно так же порабощены рабочие сословия небольшим количеством богатых людей, то совершаются ведь все эти порабощения никак не императорами, королями, министрами, генералами, землевладельцами, богатыми купцами, банкирами, так как не могут десятки людей, скажем хоть тысячи, поработить миллионы. Ведь происходит порабощение только от того, что сами порабощенные не только поддаются порабощению, но и участвуют в нем, платя поработителям податями, поступая к ним же на административные, финансовые, полицейские службы, поступая в парламенты, которые существуют только затем, чтобы поддерживать существующее устройство, и главное превращая себя в безвольные орудия убийств, поступая в войска.

Ведь порабощающие теперь поляков русские, австрийцы, пруссаки властвуют над поляками никак не потому, что был совершон первый, второй, третий и четвертый раздел Польши, а только потому, что польские люди, не признавая закона любви, включающего непротивление, соглашаются совершать или готовы совершать над своими братьями те самые насилия, на которые они жалуются и от которых страдают и, обманывая сами себя, участвуют в парламентах, оправдывающих эти самые насилия.

Ведь дело очень просто. С древнейших времен одни люди порабощали других; одни народы — другие. Поработив же людей, поработители, пользуясь стремлением всех людей употреблять друг против друга насилие для своего личного блага, учреждали такое устройство, или скорее само собой устанавливалось такое устройство, при котором порабощенные, соблюдая каждый свою личную выгоду, поддерживали и утверждали власть поработителей.

Так это делалось во всех покоренных одних другими народах. Так это делалось и делается в Польше, так же делается это же и с особенным искусством в Индии, где десяток недалеких торгашей купцов поработили двухсот-миллионный, высоко развитой и просвещенный народ и продолжают держать его в рабстве. Так делается это и при порабощении рабочих сословий нерабочими. Совершается такое порабощение только от того, что каждый отдельный человек из порабощенных, не исповедуя закона любви, который не допустил бы его до участия в насилии, говорит себе: что же мне одному лишать себя выгоды или подвергаться лишениям, отказываясь от участия в порабощении, «не я, так другой», говорит он и принимает участие в насилии. Делает то же и другой и третий, и кончается тем, что миллиарды денег в руках поработителей и в их же руках войско, составленное из порабощенных.

И вот тут-то при таком устройстве общества, когда с одной стороны в руках поработителей миллиарды денег, миллионы обученных вооруженных войск и инерция, привычка людей повиноваться власти, а с другой стороны кое как набранные гроши, составляющие 0,0001 тех денежных средств, которые в руках противников, и какие-нибудь сотни, пожалуй хоть тысячи неприученных, кое как вооруженных людей; при таком устройстве общества порабощенные, не изменяя того принципа насилия, который был причиной их порабощения, этим самым насилием или, что еще смешнее, речами ораторов в парламентах, находящихся в полной власти правительств, хотят бороться с поработителями и как что-то странное, нелепое, ненужное откидывают то единственное средство, которое так же верно освобождает их, как отворенная дверь освобождает заключенных.

А между тем средство освобождения так просто:

«Вы требуете от нас прямого участия в ваших делах зла и насилия, должны сказать люди, узнавшие это средство и желающие пользоваться им, вы требуете от нас того, чтобы мы отдавали вам часть наших трудов на ваши дела насилия над другими людьми и над нами самими. Очень сожалеем, что не можем исполнить вашего желания, но мы не то что не хотим, но, исповедуя закон любви, не допускающий совершенно насилия, не можем этого делать. Можете силою отнять наше имущество, можете отнять и жизнь нашу, но добровольно участвовать в вашем деле, противном нашему разуму, нашей вере, нашей выгоде, мы не то что не хотим, но никак не можем. О том же, чтобы мы сами согласились быть убийцами всех тех людей, которых вы захотите чтобы мы убивали, не может быть и речи».

Стоит людям стать на такую точку зрения, а люди христианского мира и нашего времени не могут не стать на эту свойственную и чувству и разуму людей точку зрения, и как карточный домик само собой завалится все, казавшееся таким величественным и могущественным — царство насилия.

Да, избавление порабощенных людей нашего времени, не только польского народа, но всех народов, всех порабощенных сословий, никак не в разжигании того или иного польского, индусского, славянского патриотизма или революционного задора и еще менее в придумывании таких новых форм жизни, в которые должны сложиться народы и люди, и еще менее в так называемой парламентской борьбе, т.-е. в упражнении в красноречии, а только в одном: в отрешении от отжитого людьми, уже несвойственного им закона борьбы и насилия и в признании основным законом жизни общего в наше время всем людям закона любви, любви, исключающей возможность участия в каком бы то ни было насилии. И замена этого отжившего закона насилия законом любви так давно проповедуется всеми религиозными учениями мира и особенно тем учением, которое исповедуют христианские народы, так очевидно становится противоречие между сознанием людей христианского мира и жизненными условиями этих народов, что положение, в котором живут эти народы, не может уже продолжаться. В том, что замена эта совершится, и даже в том, что она совершится очень скоро, я вполне уверен. Но кроме этой уверенности у меня есть еще и мечта. Мечта эта в том, что этот огромный переворот в жизни человечества начнется именно среди нас, среди славянских народов, менее других воинственных, более других христианских в истинном смысле христианства и потому более способных к живому сознанию того нового закона любви, который должен заменить отживший.

Почему бы не начаться этому решающему судьбы человечества движению в истерзанной Польше? А не в Польше, то в еще более внутренно истерзанной России? А начнись это движение в одном из славянских народов, и естественно бы было примкнуть к нему и другим, развращенным теперь государственными соблазнами, славянским народам. А захвати это движение славянство, и оно неизбежно заразило бы и все христианские народы.

Таковы мои мечты. Ответ же на ваше письмо я высказал в предшествующем: ответ в том, что освобождение Польши, как и всех порабощенных народов и всех порабощенных людей, в одном: в признании людьми высшим законом жизни закона любви, включающего в себя непротивление и потому не допускающего ни самое насилие, ни какое-либо участие в нем. —

Крекшино, 1909 г. сентябрь 8.

В ЧЕМ ГЛАВНАЯ ЗАДАЧА УЧИТЕЛЯ?

(Из беседы с народными учителями)

Школьное дело такое, что оно может быть не только не полезным, но одним из самых вредных и дурных дел, может быть и самым пустяшным делом, может быть и одним из самых полезных дел, которому могут посвятить свою жизнь люди.

Самым вредным дело это будет тогда, когда учитель будет поддерживать то направление, в котором ведутся школы.

Пустяшным оно будет, когда учитель, не поддерживая существующее направление и не противодействуя ему, ограничится одним внешним, механическим обучением арифметики, грамматики, орфографии.

Полезным и одним из самых хороших дел оно будет тогда, когда учитель по мере сил своих будет внушать детям истинно нравственные, основанные на религиозных христианских началах, убеждения и привычки.

Когда я занимался в своей школе, я поступал так:

Прежде всего я прочитывал ученикам из Евангелия Матфея XXII, стихи 35—40:

«И один из них, искушая его, спросил, говоря: Учитель, какая наибольшая заповедь в законе?

«Иисус сказал ему: возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим.

«Сия есть первая и наибольшая заповедь.

«Вторая же подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя.

«На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки».

Прочтя стихи эти, я просил их повторить прочтенное. Лучшие ученики повторяли сущность прочитанного.

— Понятно? — спрашиваю.

— Понятно.

— Стало-быть, закон Христов короткий и понятный. Как думаете, можно по нем жить, жить так, чтобы любить Бога и ближнего?

— Отчего ж, можно, — говорят некоторые.

— Что значит, — спрашиваю, — любить Бога?

Большей частью молчат. Тогда я говорю им то, что сказано в 1-м послании Иоанна о любви к Богу. Читаю гл. IV, 20:

«Кто говорит: я люблю Бога, а брата своего ненавидит, тот лжец; ибо нелюбящий брата своего, которого видит, как может любить Бога, Которого не видит?»

Так и сказано (читаю гл. IV, 8): «кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь».

— Стало-быть, любить Бога значит стараться быть в любви со всеми.

В этом первая заповедь любви к Богу.

Вторая заповедь — любить ближнего — та же, что и первая, только с той разницей, что она показывает, как надо любить ближнего. Сказано в послании Апостола Иоанна, что Бога никто никогда не видел. Если мы любим друг друга, то Бог в нас пребывает.

Любить Бога может только тот, кто любит ближнего. Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь.

Любить ближнего надо как самого себя, т.-е. не делать другому, чего себе не хочешь, а делать то, чего себе хочешь.

— Понятно ли? — спрашиваю.

Большей частью понимают.

— В этих заповедях, как сказано в Евангелии, весь закон, — продолжаю я. — И кто исполняет их, тому хорошо жить на свете, а кто не исполняет, тому плохо. Будем же стараться исполнять их. Исполнять их сначала кажется очень трудно. Но всякое дело делается с трудом и всякому делу надо учиться. Для того, чтобы научиться исполнять эти заповеди, надо, говорю, помнить четыре вещи: 1) помнить про Бога и про закон Его, помнить и когда один сам с собой и когда с людьми; 2) не злиться на людей, не драться, не ругаться, не осуждать, не думать худого о людях; 3) жалеть тех, кто мучается, не только людей, но и скотов и животных, и не мучать их, а помогать им; 4) ничего не делать такого, что заглушает в нас совесть, т.-е. памятование о Боге и законе Его. Чтобы помнить, говорю, про Бога и закон Его, хорошо почаще молиться. И не только в церкви, не только утром и вечером, но и середь дня, особенно когда что-нибудь трудно или сам ослабел, вспомнить о Боге и сказать про себя молитву: «Господи помоги! Помоги мне, чтоб не ошибиться, не сделать плохого!»

И как только помолишься, так сейчас трудное облегчится, и если хотел сделать дурное, удержишься.

Второе то, чтобы рукам воли не давать и не драться и также и языку не давать воли, не ругаться, особенно дурными словами. Помнить то, что и стыдно и глупо разумному человеку ругаться бессмысленными дурными словами. Мало того, что приучаться надо не ругаться, надо приучаться и за глаза не осуждать людей. А то мы их судим, а они нас судят, и добра от этого никакого, а только нелюбовь друг к дружке.

Третье, говорю, то, чтобы жалеть не только людей, если они от чего-либо мучаются, и сколько можно помогать им, особенно беспомощным детям, старым, убогим, но жалеть и скотину всякую и всякое животное, а не мучать или убивать их для своей забавы. Перестанешь жалеть скотину, зверей, перестанешь жалеть и людей, а перестанешь жалеть людей, огрубеет сердце и разучится любить, а это самое дорогое на свете.

Четвертое, говорю, то, чтобы не заглушать в себе память и разум табаком, водкой. А то часто ребята балуются, чтобы быть похожими на старших, да и привыкнут, а потом и сами не рады. И потому хорошо смолоду заречься от табака, вина, от всего пьяного. Зло в том, что то самое, что дороже всего в человеке: памятование о душе, заглушается этими зельями. Где бы вспомнил, подумал о душе, а накурился, напился и все забыл и делаешь то, чего с свежей головой ни за что бы не сделал.

Когда бывали у меня постарше ребята, то я говорил им еще и о том, чтобы они береглись от всяких дурных шуток с девушками, чтобы помнили, что все девушки им сестры, что только когда женишься, только тогда станет одна из сестер женою и на всю жизнь. Говорил им о том, что от Бога вложен в душу и мальчиков и девочек стыд перед этими делами и что стыд этот надо беречь и не позволять себе ничего такого, от чего стыдно.

Заключаю такие рассуждения обыкновенно тем, что говорю, что во всех делах одно нужно — то, чтобы жить любовно. Сказано, говорю, что Бог есть любовь и что Бог живет в душах наших, так, значит, и жить надо по Божьи, по любви. Для того же, чтобы жить по Божьи, надо отстранять от себя все то, что мешает такой жизни. А мешает этому 1) запамятование закона Христова — любви к Богу и ближнему; 2) злоба, драки, ругательства, осуждение; 3) то, что мы не жалеем людей и скотов; 4) что одурманиваемся и заглушаем в себе совесть, и 5) что нарушаем стыд между мальчиками и девочками.

Такие или подобные поучения, я думаю, не только необходимы для учеников, но и обязательны для учителей, которые строго перед Богом, перед своей совестью смотрят на свое дело. Мф. гл. XVIII, ст. 6: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его в глубине морской».

Да, великий грех людей, взявшихся за дело образования, просвещения, если они хоть сколько-нибудь, по мере сил своих, не постараются исправить то ужасное зло обмана, совершаемое над детьми, когда дети, не могущие даже представить себе повода, для которого могли бы старшие люди обманывать их, с радостью и верою принимают от старших в свои восприимчивые, правдивые сердца то, что им выдается за истину, когда это не только не истина, а коварная ложь, которая извратит всю их последующую жизнь. Ужасен грех этот. И потому было бы большим грехом и преступлением, если бы вы, сельские учителя, не постарались, насколько это в ваших силах, заложить в восприимчивые, алчущие правды сердца порученных вам детей основы вечных, религиозных истин и настоящей христианской нравственности, которая так легко воспринимается детскими душами.

Сентябрь, 1909 г.

ПОРА ПОНЯТЬ.

«Государство, основанное на расчете и скрепленное страхом, представляет из себя сооружение и гадкое, и непрочное», говорит где-то Амиель. С этим нельзя не согласиться вообще и можно это понимать разумом, но кроме этого понимания можно еще испытывать всем существом своим чувство отвращения и ужаса перед таким сооружением, когда живешь в нем, и вся гадость и непрочность этого сооружения ничем не прикрыта. И это-то самое чувство испытывается теперь в России огромным большинством 150-ти миллионного народа.

Хорошо, когда гадость и непрочность этого сооружения искусно скрыта от людей сложными, укоренившимися в поколениях людей, хитрыми софизмами, главное, когда люди так заплетены, захвачены в это сооружение своими личными расчетами тщеславия, корысти, что они не видят, уже не хотят, не могут видеть всего безумия, несправедливости, жестокости этого сооружения и, коснея в своем рабстве, воображают, что все приспособления этого сооружения: суды, полиция, войска, министерства, главное парламенты, суть необходимые и благодетельные учреждения, обеспечивающие их безопасность и свободу. Такие люди искренно верят, что они настолько свободны, насколько люди могут быть свободны, и что те учреждения, которые держат их в рабстве, неизбежные условия жизни всех людей, и что если нужно в них изменять что-либо, то только некоторые подробности, в общем же все так, как и должно быть и не может быть иначе. Так думают и могут думать англичане, американцы, французы, немцы, но мы русские, к несчастью, или скорее к счастию, в особенности в настоящее время, как ни старались, не можем думать и чувствовать так. Мы русские теперь в огромном большинстве своем, всем существом своим сознаем и чувствуем, что все то государственное устройство, которое держит, угнетает и развращает нас, не только не нужно нам, но есть нечто враждебное, отвратительное и совершенно лишнее и ни на что не нужное. Для всякого теперь в России не только мало-мальски мыслящего человека, но для самого малодумающего, безграмотного человека совершенно ясно, что кроме всех обычных бед, нарушающих спокойную жизнь человека, он непрестанно испытывает лишения и страдания, причина которых одна — деятельность правительства, котор[ое] с самых разных сторон с неумолимой грубостию и жестокостью, без всякой надобности, не переставая, мучает и давит его, если только он сам не поступает в число тех некоторых людей, которые давят всех. С одной стороны русский человек нашего времени особенно живо чувствует это давление потому, что правительство, не встречая более препятствий, с полной бесцеремонностью и наглостью давит, душит, убивает, запирает, ссылает всех, дерзающих не то что противиться, но поднимать против него протестующий голос, с другой же стороны, особенно живо чувствуют русские люди жестокость, грубость и безудержный деспотизм правительства еще и потому, что в последнее время, поняв возможность более свободной, чем прежняя, жизни, русские люди сознали, хотя отчасти, себя разумными существами, имеющими право руководиться, каждое, в своей жизни своим разумом и совестью, а не волею случайно попавшего на место властвующего того или другого неизвестного ему человека. Насколько становилась жесточе, грубее и бесконтрольнее власть правительства, настолько усиливалось и уяснялось в народе сознание безумия, невозможности продолжения такого состояния. И оба явления: и безудержный деспотизм власти, и сознание незаконности этой власти, усиливаясь с каждым днем и часом, дошли в последнее время до высшей степени. Но несмотря на ясность сознания большинством народа ненужности и зловредности правительства, народ не может освободиться от него силою вследствие тех практических приспособлений: железных дорог, телеграфов, скоропечатных машин и др., владея которыми правительство может всегда подавлять всякие попытки освобождения, делаемые народом. Так что в настоящее время русское правительство находится вполне в том положении, о котором с ужасом говорил Герцен. Оно теперь тот самый Чингис Хан с телеграфами, возможность которого так ужасала его. И Чингис Хан не только с телеграфами, но с конституцией, с двумя палатами, прессой, политическими партиями et tout le tremblement.[7]

— «Деспотизм! Помилуйте, какой же деспотизм, когда у нас две палаты, блоки, партии, фракции, запросы, президиум, премьер, кулуары, — все, как должнò. Какой же деспотизм, когда есть и Хомяков и Маклаков, и ответственный министр. Есть свод законов, и суды и гражданские, и уголовные, и военные, есть цензура, есть церковь, митрополиты, архиереи, есть академии, университеты. Какой же деспотизм?» То, что все это есть только подобие того подобия, которым в Европе обманывают людей и в России уже никого — кроме участников — не обманывает в настоящую минуту, не важно для Чингис Хана, так как у него есть другие средства. И он продолжает спокойно делать свое дело, надеясь, что, как это произошло и происходит во всех, так называемых, христианских странах, народ привыкнет, сам втянется и запутается в эти дела, и Чингис Хан останется Чингис Ханом только не с ордой диких убийц, а с благовоспитанными, учтивыми, чистоплотными убийцами, которые так сумеют устроить разделение труда, что грабеж и убийство людей будет одно удовольствие и доступно самому утонченно чувствительному человеку. Так смертоубийства, называемые казнями, совершаются не просто, а перед каждым таким убийством сходятся человек 5 в мундирах, садятся на креслы и на столе, покрытом сукном, что-то пишут и говорят, и хотя они знают, что их разговор не изменяет судьбы того, кого хотят повесить, они делают вид, что они судят и приговаривают. И с этой процедурой убивают от 3 до 7 человек в день. (Нынче, 25 ноября, было 12 явных опубликованных приготовлений к убийствам (приговоров) и 5 убийств.) И это в продолжение 4, 5 лет или больше. Дамы говорят: «C’est terrible. Je ne puis jamais lire sans frémir. —»[8] Мужчины с свойственным мужескому полу мужеством и разумностью внушают дамам, что это необходимо для общего блага. В газетах ужасаются на эти продолжающиеся казни. Важные чиновники и члены Думы, заявляя свою либеральность, говорят, что пора бы окончить эту boucherie,[9] но заведующие этой boucherie улыбаются на эту сантиментальность. Они знают, как это неизбежно, необходимо и благодетельно. Погодите, говорят они, придет время и мы перестанем. Но им незачем переставать. Все идет прекрасно и очень может быть, что идет все так прекрасно только благодаря этим «разумным» мерам. Так зачем же отказываться от них. Так насчет убийств, совершаемых властями. То же и по отношению к заключению в тюрьмах. Тюрьмы переполнены, недостает места. Мрут от чахотки, тифов, бегут, бунтуются, убивают самих себя, но власти знают, что это полезно, по крайней мере уж наверно не вредно, и тоже с известными, приличными делу, сопутствующими разговорами и писаниями сажают всё новых и новых узников. Виноваты они или невиноваты, это все равно. Все лучше изъять из жизни человека, от которого может произойти что-нибудь неприятное. То, что он посидит года два в тюрьме или умрет там, вреда для нас не будет, а не посади его — может быть, он и в самом деле виновен. Всегда лучше перекланяться, чем недокланяться. По тюрьмам, построенным на 70 000, больше ста тысяч человек. Но и этого мало. Чуть есть указания или кому-нибудь покажется, что есть указания на то, что человек может думать и высказывать то, что думает о действиях правительства, его схватывают, сажают в тюрьму и даже без всяких приличествующих делу процедур везут в самые далекие, дурные для жизни места и там бросают с запрещением уходить оттуда. Хотя и трудно понять, для чего это нужно Чингис Хану, но очевидно нужно, потому что он старательно делает это, даже тратя большие деньги на эти ссылки. Таких несчастных тоже около сотни тысяч. Люди эти озлобляются, передают свое озлобление тем мирным людям, которые до их появления не думали о правительстве, но Чингис Хану до этого дела нет, у него есть телеграфы, телефоны, скорострельные пушки, револьверы и он не интересуется тем, что думают и чувствуют мучимые им люди. Но это далеко не все. Самое важное продолжает делаться дома в столицах, больших городах, в печати и, главное, в школах от высших до низших. Запрещается все, что только может открыть глаза людям, поощряется все то, что может затемнить, ослепить людей в печати, в школах и, главное, в религии. Казалось бы, нельзя соединить все, что творилось и творится, с исповеданием религии, называемой христианской, еще менее оправдать все эти злодейства этой христианской религией, но существует целое сословие людей, которое занято одним этим делом: таким извращением христианства, при котором всевозможные преступления, грабеж (подати, земельная собственность), истязания, даже убийства, казни, войны считались свойственными христианам делами. И кажущееся невозможным дело совершается. Совершается то, что вера в учение Христа заменяется кощунственной верой в то, что Христос Бог делатель самых странных и ненужных чудес и что, веруя в этого Христа, надо верить и в чудеса, происходящие от воображаемой царицы небесной, от мощей, икон и т. п. Все это передается как священные истины и рядом с этим, как столь же священная истина, внушается и рабское подчинение Чингис Хану. Совершается этот ужасный обман над взрослыми и с особенным рвением и упорством и наглостью над подрастающим поколением под видом обучения заведомой лжи, называемой законом божим. На каждом экзамене закона божия — а через такие экзамены проходят все дети — происходит следующее.

Священник. Дозволено ли убийство по христианскому закону?

Ученик. Нет.

Св. Всегда не дозволено?

Уч. Нет, не всегда.

Св. Когда же оно дозволено?

Уч. Дозволено в случае наказания за преступление и для защиты отечества.

И это всегда на всех экзаменах. И нет ни одного русского грамотного человека во всей империи, который бы в том возрасте, когда он еще не может рассуждать, не прошел бы через эту клевету на Бога, на Христа, на разум человеческий. И Чингис Хан, как представитель просвещенного правительства, дает награбленные с народа деньги на народные школы, долженствующие распространять такое Чингис-ханское просвещение.

Так телесно и духовно угнетался и угнетается русский народ Чингис Ханом с телеграфами и Чингис Хан был спокоен и надеялся, что теперь, когда есть конституция, и Хомяков, и Маклаков, и президиумы, и правые, и левые, и середина, и Гучков, и духовенство, и союзы русского народа, и пресса, и школы, и что, если не жалеть награбленных денег на шпионов и на тюрьмы, суды, виселицы для взрослых, и на преподавание, распространение и поддержание клеветы на христианские учения в виде гнусного обмана под названием Закона Божия для детей, то все будет итти по старому, и различие Чингис Хана с телеграфами от прежнего будет только в том, что новый Чингис Хан будет еще могущественнее старого. — Но к несчастию Чингис Хана и к счастию русского народа Чингис Хан ошибся. От того ли, что слишком глупы и грубы были слуги нового Чингис Хана и их дела, от того ли, что в своих насилиях они перешли тот предел, дальше которого люди не могут переносить порабощение их и издевательства над их разумом, от того ли, что железные дороги, телеграфы, пресса и все то, что, с одной стороны, дает могущественное орудие в руки Чингис Хана, с другой стороны соединяет людей в одном и том же сознании, от того ли, что русскому народу, большинству его, настоящему народу, крестьянскому народу, не развращенному еще школами, свойственно понимание христианского учения в его истинном значении, признающем равенство и братство людей, не допускающее не только убийство, но и насилие друг над другом, от того ли или от другого или еще чего, но несомненно одно то, что в настоящее время русский народ, настоящий русский народ, вследствие совершенных и совершаемых над ним преступлений, потерял не только уважение к своему правительству, но и веру в необходимость какого бы то ни было правительства и не может уже быть принужден повиноваться существующему правительству и участвовать в мерзких делах его. Недавний проезд Царя со всеми сопутствующими ему отвратительными подробностями был, как мне кажется, тем толчком, который при переохлажденной жидкости мгновенно превращает жидкое тело в твердое.

Этот проезд везде, где он происходил, вызвал одно и то [же] чувство сознания очевидной ненужности, а потому и вредоносности Царя и всех его помощников.

Едет Царь, тот человек, который стоит во главе правительства, человек, о котором предполагается, что он признается всем народом своим владыкой, что он тот человек, который своей властью может облагодетельствовать и отдельные лица, и общества людей, и целые сословия, что это лицо священное для всех людей русского народа. Кроме того предполагается, что этому человеку для себя ничего не нужно и что он стоит выше всяких желаний и страхов. Казалось бы, к такому лицу, как это и было прежде, во времена Николая первого, может быть только одно чувство, желание видеть, желание просить тех или иных благодеяний, желание выражения своей благоговейной преданности и любви, и роль всех, окружающих царя, только одна — удерживать в пределах порядка восторженную толпу, стремящуюся к этому предмету своего благоговейного поклонения. Так это должно быть, так это и было когда-то. И что же теперь? Едет Царь с своими помощниками, приближенными ему людьми, исполнителями его воли — и все они, зная, что в народе, над которым они властвуют и среди которого им нужно проехать, живут тысячи, десятки тысяч людей, ненавидящих и царя и их и всячески старающихся убить их, люди эти, в ограждение Царя и себя от этой ненависти, устраивают на всем протяжении тех мест, по которым они проезжают, тройные, четверные ряды тайных и явных охранителей. Едет Царь по своему царству, и три линии солдат, полиции, наряженных и бесплатно оторванных от своих работ крестьян, стоят день, два, неделю, другую, ругая виновника их положения, ожидая проезда, День проезда умышленно не определяется для того, чтобы желающие убить царя не могли бы знать, когда он проедет. Для этой же цели едет не один царский поезд, а несколько, так что никто не может знать, какой настоящий. И вот, наконец, украдкой, как беглец и преступник, пролетает этот человек между трех рядов охраны и никто не видит его кроме для приличия представляющихся ему в городах, где он останавливается, чиновников и важных лиц при тех же предосторожностях, охраняющих Его от покушений на его жизнь, которых всегда и везде не могут не бояться.

Ведь предполагается, что молчаливым согласием народ признает необходимость и благодетельность царской власти. Если же оказывается, что эта царская власть поставила себя в такое отношение к народу, что не смеет уж показаться ему, а прячется от него и пробегает мимо него, как вор от тех, кого он обворовал, так зачем же эта власть? Если положение власти поддерживается уже не признанием народом ее необходимости, а насилием, ружьями и ташками, а сама власть прячется от народа? Вот это-то становилось все более и более ясно и теперь стало уже совершенно ясно огромному большинству народа.

На что же царь, коли он прячется? А если прячется, то верно не даром, а значит чувствует, что ему нельзя не прятаться после того, что он делает и делал. Так думает огромное большинство. Не говоря уже о всех заключенных, сосланных, из которых большая доля невинных, а их десятки тысяч, и у всех их так же, как и у всех убитых, есть отцы, матери, братья, сестры, жены, друзья, которые не могут не ненавидеть виновника и виновников их горя. Но не говоря об этих сотнях, тысячах людей, имеющих такие естественные причины для ненависти к Царю и его помощникам, главная масса народа, крестьяне, все крестьяне, за исключением малого числа загипнотизированных людей, все крестьяне, доведенные теперь лишением земли до положения худшего, чем то, в котором они были при крепостном праве 50 лет тому назад, крестьяне, ожидавшие освобождения от того земельного рабства, худшего теперь, чем рабство крепостное, не могут не смотреть на Царя, виновника этой сознанной ими несправедливости, с такими же самыми недобрыми, враждебными чувствами, как и те, которые питают к Царю и его помощникам все десятки или сотни тысяч непосредственно пострадавших и страдающих от их жестокости. Крестьяне знают, что все попытки освобождения их от земельного рабства, все всегда разбивались об закоснелость царского правительства, которое, в насмешку над их законными требованиями, дало им закон 9 ноября, вносящий только еще новое зло в их отчаянное положение. И потому нельзя Царю и его помощникам не бояться и ненавидящих правительство крестьян, не бояться их доходящего до ненависти раздражения за неуслышание их страданий и за неисправление той возмутительной неправды, от которой они страдают.

Правда, есть у несчастного Чингис Хана люди, которые уверяют его в преданности к нему всего народа, в твердости той веры в Бога и рядом в Царя, которая когда-то была в народе. Но к несчастию люди эти, сами не веря тому, в чем они уверяют Царя, своей наглой ложью только отводят ему глаза от его действительного положения. Так что, веря им, несчастный Чингис Хан, продолжая свою грубую деятельность, этой самой деятельностью насилия и разрушает в конец последние основы, на которых могла бы держаться его власть.

Сознание ненужной, бессмысленной и вредной царской власти стало теперь более или менее очевидно, ясно огромному большинству народа. Трудно предвидеть, какие будут последствия этого сознания, но последствия эти, и непременно губительные для правительства, не могут не быть. Может быть, как это ни мало вероятно, но всетаки может быть — то, что власть, пользуясь всеми внешними матерьяльными средствами, которыми она обладает, продержится еще некоторое время. Может быть и то, что опять вспыхнет революция, которая опять будет задавлена, так как средства борющихся слишком неравномерны. Но в обоих случаях неизбежно будет то, что сознание ненужности и преступности правительства будет делаться все яснее и яснее людям русского народа и сделается, наконец, то, что огромное большинство людей не будет уже в состоянии, не в виду каких-либо внешних целей, а только потому, что это будет явно и мучительно их нравственному сознанию, не будет уже в состоянии повиноваться правительству и исполнять те его безнравственные требования, которыми оно держится. А как только это будет, как только будет ясно каждому человеку, что то, что называется правительством, есть только соединение людей, отстаивающих свое положение рядом неперестающих преступлений, так неизбежно прекратится и повиновение такой власти, и то участие в деятельности правительства, которое одно поддерживает его.

«От меня требуют участия в делах правительства, — скажет себе освободившийся от правительственного обмана человек (а освобождение это совершается теперь в тысячах и тысячах людей»), — требуют от меня участия в уплате податей и взимания их, предлагают мне участие в делах административных, судебных, педагогических, полицейских, требуют моего участия в военной службе, но зачем же я буду делать все это, когда я знаю, что все эти дела лишают меня и моего достоинства, и моей свободы, главное же делают меня участником в делах противных и здравому смыслу и требованиям самой первобытной нравственности». Так что для людей, понявших то, что псвиновением власти они сами порабощают себя, лишая себя самых первых и духовных благ, отношение к власти может быть только одно, такое, при котором человек на все предъявляемые к нему требования правительства всегда отвечает только одно: «Со мной, — отвечает такой человек, — можете, пока сила в ваших руках, делать, что хотите, запирать, ссылать, казнить. Я знаю, что не могу противиться вам и не буду, но знаю и то, что не могу и не буду также и участвовать во всех дурных делах ваших, чем бы вы ни оправдывали, ни прикрывали их и чем бы ни угрожали мне».

Такое отношение к тому, что называется русским правительством, уже живет теперь в сознании большинства русских людей, а продолжись еще некоторое время безумная, бесчеловечная и грубо жестокая деятельность этого правительства, и то, что теперь только в сознании, неизбежно перейдет и в дело. А перейдет сознание в дело, т.-е. перестанут большинство людей, повинуясь правительству, участвовать в его преступлениях, и само собой без борьбы падет то ужасное, отжившее русское правительственное устройство, существование которого уже давно не соответствует нравственным требованиям людей нашего мира.

6 декабря 1909 г.

ЕЩЕ О НАУКЕ.

Мысль моя о недостатках того свода знаний, который принято в нашем мире признавать и называть наукой, состоит в том, что истинной наукой можно признавать только такое собрание знаний, в котором все знания равномерно распределены и равномерно обработаны. В противном же случае, как это происходит теперь среди нашего христианского мира, когда считается наукой, истинной, непогрешимой наукой, собрание, с одной стороны, самых знаний, отчасти нужных для практических целей, отчасти совсем никому ни на что ненужных, как естественные, биологические, астрономические и т. п. науки, доведенные до высшей степени обработки, и, с другой стороны, различные измышления, оправдывающие существующий порядок или скорее беспорядок жизни, как все исторические, экономические науки и так называемые науки права, и когда вместе с тем совершенно не признаются и не изучаются третьи самые важные и нужные знания, религиозные и нравственные, то такое собрание знаний никак не может быть названо «наукой», т.-е. предметом важным и заслуживающим доверия и изучения.

Я несколько раз высказывал эту мысль, сравнивая то, что, по моему мнению, и можно, и должно считать истинной наукой, со сферой, в которой все радиусы равной длины и равномерно распределены по своему расстоянию один от другого, Сравнением этим я выражал то, что как при таком только равномерном расположении радиусов и равной длине их может быть определена сфера, так точно только при равномерном распределении одинаковой степени обработки знаний может быть определено и то, что можно считать истинной наукой; и что как при большой длине радиусов одной стороны и при краткости и отсутствии радиусов других сторон не только не может быть определена сфера, но теряется даже понятие сферы, точно так же и в деле науки доведение до большей степени обработки одной малой части знаний и пренебрежение, и игнорирование всех других не только не может составить того, что может быть признано наукой, но есть такое ложное соединение случайных произведений ума, которое лишает людей даже самого понятия о том, чем может и должна быть истинная наука.

А это-то самое и случилось с тем, что в нашем европейском квази-христианском мире называется наукой; и случилось от того, что (продолжая сравнение знаний с радиусами сферы), как для того, чтобы определить сферу, нужно прежде всего составить три взаимно перпендикулярные, равной длины диаметра и потом уже из образовавшихся из перекрещения этих диаметров прямых углов проводить равномерно отдаленные друг от друга одинаковой длины диаметры, точно так же и в деле науки, вообще для определения ее, необходимо прежде всего положить главные основы всех знаний, составляющих науку. А таких основ, по мнению не моему, а всех величайших мудрецов и учителей жизни всего мира, так же как и диаметров, определяющих сферу, тоже три: первая — учение о своем я, отделенном от Всего, т.-е. учение о душе, вторая — учение о том, что такое то Все, от чего человеческое я сознает себя отделенным, т.-е. учение о Боге, и третья — учение о том, каково должно быть отношение «я» к тому Всему, от чего оно отделено, т.-е. учение о нравственности.

И точно так же, как только при составлении трех взаимно перпендикулярных диаметров возможно проведение дальнейших диаметров и определение дуг, точно так же, и в деле науки, в ее истинном смысле, только при постановке в основу всех знаний этих трех основных учений возможно дальнейшее развитие знаний и решение вопроса о том, какое из всех знаний должно быть выбрано прежде и какое после, а также и то, до какой степени должно быть доведено каждое из них. Так что без этих учений: о душе, о Боге и нравственности не может быть разумного знания, т.-е. того, что может быть названо наукой.

А эти-то учения вполне отсутствуют в нашем мире, и оттого, как это и должно было быть, наукой, считающейся очень важным делом, признается в нашем мире случайный сброд праздных упражнений и часто вредных мыслей, не только лишающих людей возможности разумного представления о том, чем может и должна быть наука, но и возможности какого либо нравственного учения, связанного с такой наукой. От этого-то и безнравственная жизнь людей нашего мира, от этого и ложь науки. Безнравственная жизнь поддерживается ложной наукой. Ложная же наука, в свою очередь, поддерживает безнравственную жизнь людей. И выхода из этого ложного круга нет иного, как только полное признание ложности существующей науки и попытки установления истинной.

Истинной же наукой, по моему мнению, может быть и будет только такая наука, в основу которой будет положено религиозно-нравственное учение о душе человека, о Боге и нравственности, и когда вследствие этого наука эта не будет, как теперь, средством увеселения, препровождения времени, удовлетворения праздного любопытства, матерьяльных улучшений одного сословия богатых людей, а будет необходимым для всех, всех учением о жизни и в нравственном, духовном, и в практическом смысле и доступным всем, всем людям, а прежде всего трудящемуся сословию, а не одному малому праздному классу людей. Вследствие чего такая наука не будет, как теперь, продаваться и покупаться, не будет мастерством, не будет средством улучшения, своего матерьяльного положения, а будет естественно, бескорыстно, радостно, как все духовное, передаваться от людей людям.

Какая будет эта истинная наука, в каких формах она проявится и много ли в ней останется из того, что теперь считается наукой, мы не знаем и не можем знать, но наверное можно сказать, что такая наука, наука всего народа, будет совсем иная, чем теперешняя наука, наука одного и самого развращенного сословия.

Но, может быть, люди, верующие в науку, скажут, что мое определение того, что основой всех знаний должны быть учение о душе, о Боге и нравственности, произвольно и что человеку нужнее знать о весе солнца, и о микробах, и происхождении животных, о 7000 видов мух и т. п., чем знать то, что он такое, что то Все, от чего он чувствует себя отделенным, и как ему надо жить. Знаю, что многие люди нашего времени, верующие в науку так же, как люди верят в церковное учение, скажут или подумают это. Точно так же, как верующие в церковь совершенно искренно и наивно думают и говорят, что утверждение о том, что вся вера в том, чтобы любить Бога и ближнего, произвольно, и что гораздо важнее знать, какие иконы исцеляют и в какой именно момент совершается пресуществление и т. п., точно так же и верующие в науку совершенно искренно убеждены в том, что утверждение о том, что сущность науки в религиозно-нравственном учении, есть парадокс и отсталость, а что истинная наука в том, чтобы знать какой царь и когда с кем воевал, и кто какие писал стихи, и как господин Р. определяет государственное право совершенно противно тому, как его определяет Г-н С., и как произошла обезьяна, и какая когда придет комета и т. п. Люди эти так уверены в том, что, посредством памяти набив себе голову всякими праздными рассуждениями разных господ о самых ненужных людям предметах, они стоят на высшей точке человеческого развития, что доказывать что-либо таким людям совершенно бесполезно. Тех же людей, у которых слепая вера в науку не загородила совершенно возможность критического отношения к тому, что они называют наукой, я очень прошу, поняв сущность моих доводов, показать мне, в чем я ошибаюсь.

Для того же, чтобы будущие возражатели мои не отдалялись бы от сущности вопроса, я постараюсь здесь еще раз, насколько могу, коротко и ясно выразить сущность моего осуждения и отрицания того, что в нашем мире признается и называется наукой.

Отрицаю я то, что среди нас называется наукой, потому, что все то, что среди нас называется этим именем, есть случайный подбор знаний, которые нужны или интересны, или забавны для малого числа людей, освободивших себя от телесного, нужного для жизни труда и перенесших этот труд на шею народа, лишенного большей частью самых первобытно нужных для него знаний.

Отрицаю я то, что у нас называется наукой, еще и потому, что знания, которые в нашем мире считаются наукой, покупаются и продаются, как всякий товар, и потому доступны только богатым классам и немногим людям из народа, которым или особенные способности, преимущественно памяти для изучения этих знаний, или особенные жизненные случайности дают возможность, усвоив эту выгодную в житейском смысле науку, выйти из среды рабочего народа и, благодаря «науке», сесть на его шею.

Отрицаю я, главное, то, что у нас называется наукой, потому, что эта «наука» не только не включает в себя самых важных знаний человечества о душе, Боге и нравственности, но, напротив, умышленно игнорирует эти знания, извращает их или проповедует учения, долженствующие заменить их. Так что все то, что у нас считается и называется наукой, не только не есть нечто несомненно истинное и благотворное для народа, для всего народа, как это внушают жрецы «науки», но есть такой же грубый и зловредный обман, как и обман церковного закона Божия, имеющий ту же цель: с одной стороны, удовлетворение требований воображения, ума и даже сантиментальности праздных людей, с другой стороны, оправдание существующего ложного, безнравственного устройства жизни.

9 декабря 1909 г.

Ясная Поляна.

СЛАВЯНСКОМУ СЪЕЗДУ В СОФИИ.

Получил приглашение ваше и с радостью приехал бы, если бы не мои года и нездоровье. Приехал бы с тем, чтобы лично побеседовать с вами о том предмете, который собрал вас. Постараюсь сделать это хотя письменно.

Единение людей, то самое, во имя чего вы собрались, есть не только важнейшее дело человечества, но в нем я вижу и смысл, и цель, и благо человеческой жизни. Но для того, чтобы деятельность эта была благодетельна, нужно, чтобы она была понимаема во всем ее значении без умаления, ограничения, извращения. Так это по отношению всех важнейших деятельностей человеческих, так это и по отношению религии, любви, служения человечеству, науки, искусства. Все до конца, до последних выводов, как бы они ни были чужды или неприятны нам. Все или ничего. И именно ничего, а не кое-что, потому что все эти величайшие деятельности человеческой души, как только они не доведены до конца, не только не полезны, не только не приносят свою, хоть малую пользу, как думают и говорят многие, но губительны и более всего другого задерживают достижение той самой цели, к которой они как будто бы стремятся. Так это с религией, допускающей слепую веру, так это с любовью, допускающей борьбу — противление, так это со служением людям, допускающим насилие над людьми. Так во всем и особенно в деятельности, имеющей целью единение людей.

Несомненно, что соединенные люди сильнее разъединенных. Семья сильнее отдельного человека. Шайка грабителей сильнее, чем каждый порознь. Община сильнее отдельных личностей. Соединенное патриотизмом государство сильнее разрозненных народностей. Но дело в том, что преимущество соединенных людей против разъединенных и неизбежное последствие этого преимущества, порабощение или хотя бы эксплуатация разъединенных, естественно вызывает в разъединенных желание соединиться для того, чтобы сначала противодействовать насилию, а потом и совершать его. Славянским народностям естественно, испытывая на себе зло соединения австрийского, русского, германского, турецкого государств, желать, для противодействия этому злу, сложиться в свое соединение, но новое соединение это, если только состоится, неизбежно будет вовлечено точно в такую же деятельность не только борьбы с другими единениями, но и в подавление и эксплуатацию более слабых соединений и отдельных личностей.

Да, в единении и смысл, и цель, и благо человеческой жизни, но цель и благо это достигаются только тогда, когда это единение всего человечества во имя основы, общей всему человечеству, но не единение малых или больших частей человечества во имя ограниченных, частных целей. Будь это единение семьи, шайки грабителей, общины или государства, народности или «священный союз» государств, такие соединения не только не содействуют, но более всего препятствуют истинному прогрессу человечества. И потому для того, чтобы сознательно служить истинному прогрессу, я, по крайней мере, так думаю, должно не содействовать всем таким частным соединениям, а всегда противодействовать им. Единение есть ключ, освобождающий людей от зла. Но для того, чтобы ключ этот исполнил свое назначение, нужно, чтобы он был продвинут до конца, до того места, где он отворяет, а не ломается сам и не ломает замок. Так и единение для того, чтобы оно могло произвести свойственные ему благодетельные последствия, оно должно иметь целью единение всех людей, во имя общего всем людям, одинаково признаваемого всеми начала. А таким единением может быть только единение, основанное на той религиозной основе жизни, которая одна соединяет людей и, к несчастью, признается ненужной, отжившей большинством людей, в наше время руководящим народами.

Мне скажут: мы признаем и эту религиозную основу, но не отрицаем и основы единения племенной, народной, государственной. Но дело в том, что одно исключает другое. Если признано целью жизни человечества единение всемирное, религиозное, то это самое признание отрицает всякие другие основы единения и наоборот, признание основой единения начала племенного, народного, патриотическо-государственного неизбежно отрицает религиозное начало, как действительную основу жизни.

Думаю, почти уверен, что эти высказанные мною мысли будут признаны неприложимыми и неправильными, но я счел своим долгом вполне откровенно высказать их тем людям, которые, несмотря на мое отрицание племенного и народного патриотизма, все-таки более близки мне, чем люди других народов, Скажу более, откинув соображения о том, что по этим словам моим меня могут уличить в непоследовательности и противоречии самому себе, скажу, что особенно побудила меня высказать то, что я высказал, моя вера в то, что та основа всеобщего религиозного единения, которая одна может, все более и более соединяя людей, вести их к свойственному им благу, что эта основа будет принята прежде всех других народов христианского мира народами именно славянского племени.

Отрадное, 20 июня 10 г.

————

НЕОПУБЛИКОВАННОЕ, НЕОТДЕЛАННОЕ
И НЕОКОНЧЕННОЕ

НѢТЪ ВЪ МІРѢ ВИНОВАТЫХЪ.

1.

Порхуновъ Иванъ Федоровичъ, предводитель дворянства большого, богатаго уѣзда одной изъ великорусскихъ губерній, вчера еще на ночь пріѣхалъ изъ деревни въ уѣздный городъ и, выспавшись на своей городской квартирѣ, въ одиннадцать часовъ утра пріѣхалъ въ присутствіе. Дѣлъ оказалось пропасть: и земское собраніе, и по опекѣ, и воинское присутствіе, и санитарный и тюремный комитетъ, и училищный совѣтъ.

Порхуновъ былъ потомкомъ стараго рода Порхуновыхът владѣвшихъ съ древнихъ временъ большимъ селомъ Никольскимъ-Порхуновымъ. Воспитывался онъ въ пажескомъ корпусѣ, но не пошелъ въ военную службу, а поступилъ въ университетъ и кончилъ тамъ курсъ по словесному факультету. Потомъ служилъ недолго при генералъ-губернаторѣ въ Кіевѣ, женился тамъ по любви на дѣвушкѣ, стоявшей ниже его по общественному положенію и бѣдной, баронессѣ Клодтъ, вышелъ въ отставку и уѣхалъ въ деревню, гдѣ его на первыхъ же выборахъ выбрали въ предводители, должность, которую онъ исполнялъ третье трехлѣтіе. Порхуновъ былъ человѣкъ и умный и образованный — онъ много читалъ и обладалъ большою памятью и умѣньемъ выражать мысли ясно и кратко. Главная же хорошая черта его, вызывавшая почти общую любовь къ нему, была его скромность. Мнѣніе его о своихъ внѣшнихъ качествахъ: образованіе, честность, доброта, правдивость, [было] очень низко именно потому, что [онъ] постоянно старался не переставая какъ можно больше образовать себя, старался быть какъ можно честнѣе, добрѣе, правдивѣе. Такъ что видимый знаменатель своего мнѣнія о себѣ былъ очень малъ въ Иванѣ Федоровичѣ, и людямъ, съ которыми онъ входилъ въ сношенія, онъ представлялся именно такимъ, какимъ и долженъ и не можетъ быть инымъ, всегда пріятный, добрый, честный, правдивый Иванъ Федоровичъ. Жизнь велъ Иванъ Федоровичъ по понятіямъ того круга, въ которомъ онъ жилъ, нравственную — не дѣлалъ невѣрности женѣ, не кутилъ (періодъ кутежей прошелъ для него очень быстро во время его жизни въ Кіевѣ до женитьбы), съ крестьянами своего имѣнія и вообще работниками былъ только настолько требователенъ насколько это было необходимо для того, чтобы могло итти хозяйство. Въ политическихъ вопросахъ былъ просвѣщеннымъ консерваторомъ, считалъ, что лучше вносить свою долю просвѣщеннаго и либерального вліянія въ существующiй строй, чѣмъ желать того, чего нѣтъ, всѣхъ и всё осуждать и самому не участвовать въ дѣлахъ правительства. Онъ долженъ былъ быть выбранъ въ Думу, если бы не появился болѣе привлекательный для избирателей кандидатъ бывшій профессоръ хорошiй ораторъ, который и былъ выбранъ вмѣсто Ивана Федоровича.

Въ самомъ главномъ — для каждаго человѣка, въ религіозномъ вопросѣ, Иванъ Федоровичъ былъ также просвѣщеннымъ консерваторомъ. Онъ не позволялъ себѣ и тѣни сомнѣнія въ догматахъ православной церкви, хотя и допускалъ съ точки зрѣнія науки изслѣдованіе, въ особенности историческое, о вопросахъ вѣры, и былъ очень начитанъ въ этой области. Но въ высшей степени былъ остороженъ по отношенію самыхъ догматовъ. Всякія разсужденія въ бесѣдахъ или въ книгахъ проходилъ молчаніемъ. Въ жизни же регулярно и неуклонно исполнялъ всѣ церковныя правила, не говоря уже совершенія таинству но и крестнаго знамени въ опредѣленныхъ случаяхъ и ежедневно утромъ и вечеромъ молитвы, которой онъ былъ наученъ еще матерью. Вообще онъ съ особенной осторожностью оберегалъ тотъ фундаментъ, на которомъ свойственно стоять человѣческой жизни, но самъ не становился на него, какъ бы сомнѣваясь въ его твердости. Въ жизни, въ бесѣдахъ, въ разговорахъ былъ въ высшей степени пріятенъ умѣлъ кстати вспомнить цитату, анекдотъ. Вообще былъ остроуменъ, умѣлъ шутить и разсказывать самое смѣшное съ спокойнымъ и серьезнымъ видомъ. Любилъ охоту и всякаго рода игры, шахматы, карты, и игралъ хорошо.

2.

Въ серединѣ занятій съ Секретаремъ вошелъ Председатель Земской Управы, крайній реакціонеръ, но съ которымъ Порхуновъ былъ, несмотря на различіе взглядовъ, въ самыхъ лучшихъ отношеніяхъ.

Потомъ пришелъ докторъ: совершенно противуположныхъ взглядову демократъ, чуть не революціонеръ. Съ нимъ Порхуновъ былъ въ еще лучшихъ отношеніяхъ и, добродушно посмѣиваясь, спрашивалъ его иногда о томъ, скоро ли объявленiе россійской соціалистической республики, на что докторъ также отвѣчалъ шуткой.

— Ну что, Иванъ Ивановичъ (это былъ Предсѣдатель управы), какъ поигрываете, не попадаетесь какъ тотъ разъ безъ шести? — обратился онъ къ Предсѣдателю Управы. — Но шутки шутками, а пора начинать. Дѣла пропасть.

— Да, пора.

— Только у меня къ вамъ обоимъ, любезные сотрудники, просьба: выскажу вамъ, a потомъ и въ присутствіе. — И на вопросъ Доктора, о чемъ просьба, Порхуновъ разсказалъ, что бывшій у его дѣтей учитель студентъ уходитъ, и ему нуженъ учитель. — Знаю, — къ Предсѣдателю Управы, — у васъ люди знакомые въ этой области и у васъ также, — къ доктору. — Такъ не можете ли мнѣ рекомендовать.

— Да вѣдь мои знакомые слишкомъ, какъ сказать... прогрессивны для васъ.

— Ну вотъ. Вѣдь уживался же съ Неустроевымъ, а ужъ на что красенъ.

— А что же вашъ Неустроевъ?

— Уходитъ. Вы говорите, ваши знакомые слишкомъ красны для моего дома. Ужъ на что краснѣй Неустроевъ. А уживался жъ я. И даже искренно полюбилъ его. Славный юноша. Разумѣется, какъ должно по нынѣшнимъ временамъ, въ головѣ каша, да и еще сырая, не упрѣвшая, не съѣдобная, но онъ по душѣ хорошій малый, и мы съ нимъ дружили.

— Отчего жъ онъ уходитъ?

— Онъ мнѣ не говоритъ правды. Необходимость лгать входитъ вѣдь въ программу революціонеровъ. — Но не въ томъ дѣло. Пріѣзжалъ къ нему какой-то его другъ. Останавливался на деревнѣ у Соловьева и видѣлся съ нимъ. Очевидно, его партія или фракція, группа (Иванъ Федоровичъ особенно выставилъ два п), или какъ это у васъ называется, потребовала его, и онъ заявилъ, что не можетъ больше оставаться. A хорошій былъ, добросовѣстный учитель и, повторяю, малый прекрасный, несмотря на то, что вашъ братъ революціонеръ и, очевидно, принадлежитъ къ группѣ, — прибавилъ Порхуновъ, улыбаясь и похлопывая по колѣнкѣ доктора.

Докторъ, какъ и почти всѣ, подчинился ласковой улыбкѣ и самъ улыбнулся. «Баричъ, аристократъ, реакціонеръ въ душѣ, а не могу не любить его», подумалъ докторъ.

— Отчего бы не взять Соловьева? — сказалъ Предсѣдатель Управы.

Соловьевъ былъ сельскій учитель въ школѣ имѣнія Ивана Федоровича, человѣкъ очень образованный, бывшій семинаристъ и потомъ студентъ.

— Соловьева? — улыбаясь сказалъ Иванъ Федоровичъ. — Я бы взялъ, да Александра Николаевна (жена Порхунова) не допускаетъ и мысли взять его.

— Отчего? Что пьетъ. Вѣдь это только рѣдко съ нимъ бываетъ.

— Пьетъ, это бы еще ничего. А за нимъ болѣе важныя нарушенія высшихъ законовъ, — сказалъ Порхуновъ, дѣлая то спокойное и серьезное лицо, при которомъ онъ высказывалъ свои шутки, — для Александры Николаевны онъ невозможенъ, онъ, страшно сказать, «съ ножа ѣстъ».

Собесѣдники засмѣялись. —

— Есть у меня семинаристъ, просящій мѣста, да онъ вамъ не понравится. Слишкомъ ужъ онъ консерватив[енъ].

— Вотъ то и бѣда, мой слишкомъ либеральный, а Ивана Ивановича слишкомъ отсталый. — Впрочемъ у меня есть одинъ юноша. Я напишу ему.

— Ну вотъ. Это дѣло если не кончено, то начато, пойдемъ начинать другое. Степанъ Степанычъ, — обратился онъ къ Секретарю. — Собрались?

— Собрались, пожалуйте.

Началось съ воинскаго присутствія. Одинъ за другимъ входили молодые парни, были холостые, но большинство были женатые. Задавались обычные вопросы, записывали и, не теряя времени, такъ какъ много было работы впереди, выпроваживали однихъ и призывали другихъ. Были такіе, которые не скрывали своего огорченія и насилу отвѣчали на вопросы, какъ бы не понимая ихъ, такъ они были подавлены. Были и такіе, которые притворялись довольными и веселыми. Были и такіе, которые притворялись больными, и были и такіе, которые были точно больны. Былъ и одинъ такой, который, къ удивленію присутствующихъ, попросилъ позволенія сдѣлать, какъ онъ сказалъ, заявленіе.

— Какое заявленіе? Что тебѣ нужно?

Просившій сдѣлать заявленіе былъ бѣлокурый курчавый человѣкъ съ маленькой бородкой, длиннымъ носомъ и нахмуреннымъ лбомъ, на которомъ во время рѣчи постоянно содрогались мускулы надъ бровями.

— Заявленіе въ томъ, что я въ солдатахъ, — онъ поправился, — въ войскѣ служить не могу. — И сказавъ это, у него задрожали не только мускулы лба и лѣвая бровь, но и щеки, и онъ поблѣднѣлъ.

— Что жъ ты нездоровъ? Чѣмъ? — сказалъ Порхуновъ. — Докторъ, пожалуйста....

— Я здоровъ. А не могу присягать, оружія брать не могу по своей убѣжденіи.

— Какое убѣжденіе?

— А то, что я въ Бога вѣрую и Христа вѣрую и убійцей быть не могу...

Иванъ Федоровичъ оглянулся на сотоварищей, помолчалъ. Лицо его сдѣлалось серьезно.

— Такъ, — сказалъ онъ. — Я вамъ (онъ сказалъ уже вамъ, а не тебѣ) доказывать не могу и не считаю себя къ этому обязаннымъ, можете или не можете вы служить. Мое дѣло зачислить васъ какъ принятаго. А свои убѣжденія вы выразите ужъ своему начальству. Слѣдующій...

Воинское присутствіе протянулось до двухъ часовъ. Позавтракавъ, опять взялись за дѣла: съѣздъ земскихъ начальниковъ, потомъ тюремное, и такъ дальше до пяти часовъ.

Вечеръ Иванъ Федоровичъ провелъ на своей квартирѣ, сначала подписывая бумаги, а потомъ за винтомъ съ Предсѣдателемъ, Докторомъ и воинскимъ начальникомъ. Поѣздъ шелъ рано утромъ. Не выспавшись, онъ всталъ рано утромъ, сѣлъ въ поѣздъ, вышелъ на своей станціи, гдѣ ждала его прекрасная, съ бубенчиками тройка караковыхъ своего полурысистаго завода и старый кучеръ Ѳедотъ, другъ дома. И къ девяти часамъ утра подъѣзжалъ мимо парка къ большому двухъэтажному дому въ Порхуновѣ-Никольскомъ.

3.

Семья Егора Кузьмина состояла изъ отца уже старѣющаго и пьющаго человѣка и меньшаго брата, старухи матери и своей молодой жены, на которой его женили, когда ему было только восемнадцать лѣтъ. Работать ему приходилось много. Но работа не тяготила его, и онъ, какъ и всѣ люди, хотя и безсознательно, но любилъ земледѣльческій трудъ. Онъ былъ способный къ умственной дѣятельности человѣкъ и въ школѣ былъ хорошимъ ученикомъ и пользовался всякимъ часомъ досуга, особенно зимой, чтобы читать. Учитель любилъ его и давалъ ему книги образовательныя, научныя и по естественнымъ наукамъ, и по астрономіи. И когда ему еще было только семнадцать лѣтъ, въ душѣ его совершился измѣнившій все его отношеніе къ окружающему переворотъ. Ему вдругъ открылась совершенно новая для него вѣра, разрушившая всё то, во что онъ прежде вѣрилъ, открылся міръ здраваго смысла. Поражало его не то, что поражаетъ многихъ людей изъ народа, когда для нихъ открывается область науки — величіе міра — разстоянія, массы звѣздъ, не глубина изслѣдованія, остроумныхъ догадокъ, но поразило, главное, больше всего здравый смыслъ, признаваемый обязательнымъ для всякаго познанія. Поразило то, что надо вѣрить не тому, что старики сказываютъ, даже не тому, что говоритъ попъ, ни даже тому, что написано въ какихъ бы то ни было книгахъ, а тому, что говоритъ разумъ. Это было открытіе, измѣнившее всё его міровоззрѣніе, а потомъ и всю его жизнь.

Скоро послѣ этого къ нимъ пріѣхавшіе на праздникъ изъ Москвы жившіе тамъ на заводѣ молодые люди ихъ деревни привезли революціонныя книги и свободныя рѣчи. Книги были: Солдатскій подвигъ, Царь голодъ, Сказка о четырехъ братьяхъ и Пауки и мухи. И книги эти подѣйствовали на него теперь особенно сильно.

Они теоретически объяснили значеніе того, что онъ только видѣлъ и понималъ, но боками своими чувствовалъ: У него и отца было два съ половиной надѣла, двѣ съ половиной десятины. Хлѣба не хватало въ средніе года, про сѣно и говорить нечего. Мало того, лѣтомъ кормить скотину, коровъ, для молока ребятамъ, было не на чемъ. Пары были обглоданы до земли, и какъ только не было дождя, голодная скотина мычала безъ корма, а у купца и у барыни-сосѣдки сады, лѣса, поляны, луга, приходи за деньги — 50 въ день косить. Имъ накосишь, они продадутъ, а твоя скотина реветъ безъ корма, и ребята безъ молока. Всё это было и прежде, но онъ не видалъ этого. Теперь же онъ не только видѣлъ, но чувствовалъ всѣмъ существомъ. Прежде былъ міръ суевѣрій, скрывавшій это. Теперь ничто уже не скрывало для него всю жестокость и безуміе такого устройства жизни. Онъ не вѣрилъ уже ни во что, а всё провѣрялъ. Повѣряя экономическую жизнь, онъ увидалъ не только ужасающія неправды, но еще болѣе ужасную нелѣпость. То же самое онъ увидалъ и въ религіозной жизни окружающихъ. Но ему казалось это не важно, и онъ продолжалъ жить, какъ всѣ, ходилъ и въ церковь и говѣлъ и посты соблюдалъ, и крестился, садясь за столъ и выходя, и молился утромъ и вечеромъ.

4.

На зиму Егоръ поѣхалъ въ Москву. Товарищи обѣщали ему мѣсто на фабрикѣ. Онъ поѣхалъ и мѣсто вышло, 20 рублей въ мѣсяцъ, и обѣщали прибавку. Здѣсь въ Москвѣ среди фабричнаго народа Егоръ увидалъ съ такой же ясностью, какъ онъ видѣлъ въ деревнѣ, всю жестокость и несправедливость положенія крестьянина, еще худшее положеніе фабричнаго. Люди, женщины, слабые больные дѣти по 12 часовъ въ сутки, убивая свои жизни, работали какія-нибудь ненужныя глупости для богачей: конфеты, духи, бронзы и всякую дрянь, и эти богачи спокойно забирали въ свои лопающіеся отъ избытка сундуки деньги, добываемыя этими затратами жизней человѣческихъ. И такъ шли поколѣнія за поколѣніями и никто не видѣлъ, не хотѣлъ видѣть ни неправды, ни безумія этого. Въ Москвѣ онъ еще больше сталъ ненавидѣть людей, творящихъ неправду, и сталъ все больше и больше надѣяться на возможность уничтоженія этой неправды. Но онъ не дожилъ въ Москвѣ и мѣсяца. Его арестовали въ собраніи рабочихъ, судили и присудили на три мѣсяца тюрьмы.

Въ тюрьмѣ, въ общей камерѣ, онъ сначала сошелся съ такими же соціалъ-революціонерами, какъ и онъ, но потомъ, чѣмъ ближе онъ узнавалъ ихъ, тѣмъ больше его отталкивало отъ нихъ ихъ самолюбіе, честолюбіе, тщеславіе, задоръ. Онъ еще серьезнѣе, строже къ себѣ сталъ думать. И тутъ случилось то, что въ ихъ камеру былъ посаженъ крестьянинъ за поруганіе святыни, т.-е. иконъ, и общеніе съ этимъ кроткимъ, всегда спокойнымъ и ко всѣмъ любовнымъ человѣкомъ открыло еще болѣе простое и разумное пониманіе жизни. Человѣкъ этотъ, Митичка, какъ его прозвали всѣ уважавшіе его сожители, объяснилъ ему то, что всё зло, всѣ грѣхи міра не оттого, что злые люди людей обижаютъ, отняли землю, труды отбираютъ, а оттого, что сами люди не по Божьи живутъ. Живи только по Божьи и «никто табѣ ничего не сдѣлатъ», что вѣра вся въ Евангеліи. Въ Евангеліи. Попы его все переворотили. Надо жить по Евангелію, а не по поповской вѣрѣ. А по Евангелію жить надо не служить князю міра сего. А только Богу.

И Егоръ сталъ понимать все больше и больше и, когда вышелъ изъ тюрьмы, разошелся съ прежними товарищами и сталъ совсѣмъ по иному жить. На мѣсто прежнее его не взяли и Егоръ поѣхалъ къ отцу и женѣ и сталъ, какъ прежде, работать. И все бы было хорошо, да теперь ужъ Егоръ не могъ по-прежнему исполнять всѣ церковные обычаи, пересталъ ходить въ церковь, не соблюдалъ посты, даже не крестился. И когда отецъ и мать укоряли его, старался толковать имъ, но они не понимали. Отецъ даже разъ пьяный побилъ его. Егоръ сдержался. Но отпросился опять въ Москву и уѣхалъ. Въ Москвѣ долго не было мѣста, и потому не могъ посылать денегъ, а отецъ сердился и писалъ ему такъ:

«вопервыхъ строкахъ моего писма дорогому моему сыну Егору Иванову отъ матушки вашей Авдотьи Ивановни посылаю я тибе свое родитилское благословения которое можетъ служить погробъ вашей жизни навеки нирушымай и посылаю я тибе ниской поклонъ и желаю быт здоровымъ навсегда благополучнимъ дорогому нашему братцу Егору Ивановичу отъ сестрицивъ вашехъ варвари и Анни и Александри Ивановыхъ посылаемъ мы тибе по нискому поклону и желаемъ быть здоровымъ дорогому моему супругу Егору Иванову отъ супруги вашей варвари михалловни и здочкою нашей катеринои егоровни посылаю я тибе свое супружецкое почтения ниской поклонъ и желаю я тибе быть здоровымъ и навьсегда благо получнимъ милой мой сынъ Егоръ Иванычъ пополучению моего писма Абирай свою жену и Ачищай мою квартеру чтобы ей небыло А я сней жить нимогу и она нажаловаласъ своемъ роднимъ бывто я не учаю что ты деникъ нишлеш и Атымаю веснорядъ которой мы купили и Астрамили мою сестру навсю диревню смеху наделали А я и ничево и низнаю Я ей слова ниговорила ни проденьги ни пронорядъ А если ты ее ни возмеш то я своемъ судомъ ее выгоню вонъ чтобы небыло ей унасъ вдому наетои нидели Ачиститъ квортеру а еще повестку принесъ урядникъ тибе на ставку иттить».

Получивъ это письмо, Егоръ пріѣхалъ домой и, молча выслушавъ ругательства отца и жалобы жены, пѣшій пошелъ въ городъ на ставку.

5.

Въ тотъ самый поздній вечеръ, во время котораго Иванъ Федоровичъ Порхуновъ не могъ удержаться отъ охватившей его радости о томъ, что онъ такъ искусно передалъ доктору, бывшему его партнеромъ, семерку бубенъ съ тѣмъ, чтобы онъ, отыгравъ свои, передалъ ему въ руку, и большой шлемъ безъ козырей былъ бы выигранъ, и что все совершилось такъ, какъ онъ предвидѣлъ; въ это самое время въ большой гостиной его стариннаго дома въ Порхуновѣ-Никольскомъ жена Ивана Федоровича, Александра Николаевна Порхунова, бесѣдовала съ уѣзжавшимъ отъ нихъ, прожившимъ у нихъ десять мѣсяцевъ учителемъ, тѣмъ самымъ Неустроевымъ, о которомъ Иванъ Федоровичъ говорилъ въ городѣ съ своими сослуживцами.

Александра Николаевна, несмотря на свои сорокъ пять лѣтъ и шестерыхъ дѣтей, была еще красива той вечерней или осенней красотой сильной женщины передъ закатомъ женской жизни. Большіе сѣрые глаза, прямой носъ, густые вьющіеся волосы, чувственный ротъ еще со всѣми, чужими или своими, но бѣлыми зубами, бѣлый, нѣжный цвѣтъ лица и такія же прекрасныя, выхоленныя руки съ двумя перстнями. Нехорошо было въ ней только излишняя полнота и чрезмѣрно развитая грудь. Одѣта она была въ простое, но модное шелковое платье съ бѣлымъ воротничкомъ. Она сидѣла на диванѣ и горячо, взволнованно говорила, внимательно и напряженно вглядываясь въ глаза молодому челоѣвку, сидѣвшему противъ нея.

Онъ былъ невысокій, худощавый, правильно сложенный челіовѣкъ, съ неразвитыми мускулами и добрымъ, умнымъ лицомъ, съ узко прорѣзанными глазами, густыми, коротко обстриженными волосами, рѣзкими черными бровями и такими же усами и бородкой. Невольно бросающейся въ глаза чертой его лица былъ его выдающійся подбородокъ съ ямочкой посерединѣ.

— То, что я говорю, я говорю вамъ не для себя — какъ мнѣ ни жалко лишиться васъ.... для дѣтей, — сказала она и покраснѣла. — Но я для васъ, любя, — принимая участіе въ васъ, совѣтую, очень совѣтую — не уѣзжать.... Ну сдѣлайте это... для меня, — сказала она съ тѣмъ выраженіемъ женщины, вѣрящей въ свою силу.

Лицо его всегда было серьезно и строго, и потому улыбка на этомъ строгомъ лицѣ, особенно среди черноты волосъ и загорѣлаго лица выставлявшая яркіе бѣлые зубы, была прекрасная, притягивающая и заражающая. Онъ и сейчасъ улыбнулся этой улыбкой, не могъ удержаться не улыбнуться отъ удовольствiя, которое доставили ему ея слова, въ которыхъ онъ не могъ не видѣть того, что въ нихъ было нѣчто большее, чѣмъ простое участіе, не могъ не видѣть того, чего онъ всегда боялся: вызова чувственности, противъ которой онъ зналъ, что не въ силахъ устоять. Но это было совершенно безсознательное чувство. Онъ не только самъ себѣ, но никому бы не повѣрилъ въ то, что эта гордая женщина, аристократка, эта хозяйка большого дома, мать дѣтей, можетъ имѣть къ нему, къ врагу аристократовъ, буржуа — она знаетъ это, такое чувство. Онъ не вѣрилъ этому, но чувствовалъ то, во что не вѣрилъ.

— Не могу, Александра Николаевна. Не могу и не могу, какъ мнѣ ни дорого ваше доброе чувство ко мнѣ.

— Доброе! не доброе, а гораздо больше, и совсѣмъ дру.... Ну да все равно. Только не ѣздите.

Онъ опять улыбнулся.

— Хотите, я скажу правду, всю правду, игнорируя всю относительную разницу нашихъ положеній. Если бы я любилъ васъ, какъ любитъ мужчина женщину, я бы не отдался этой любви въ виду различія нашихъ міровоззрѣній.

— Да почему вы думаете, что я не всей душой съ вами. Я не могу не быть съ вами.... — Она помолчала. — Прошедшаго не воротишь. Но и чувство не удержишь. Послушайте, еще разъ прошу васъ: не уѣзжайте. Не уѣдете? Да? — и она протянула ему руку. Онъ взялъ за руку.

— Александра Николаевна, вѣдь съ тѣхъ поръ, какъ узналъ васъ, понималъ васъ — любилъ (онъ съ трудомъ выговорилъ это слово), любилъ васъ.

Онъ самъ не зналъ, что онъ говорилъ. Онъ лгалъ, но все теперь казалось ему позволено для достиженія вдругъ представившейся и неудержимо манившей цѣли.

— Да?

— Да и да, всѣми силами души, какъ можетъ любить пролетарій какъ я, снизу вверхъ.

— Не говорите, не говорите.

Они были одни, и случилось то, чего не ожидалъ ни онъ, ни она, и что въ одинъ часъ погубило всю ея восемнадцатилѣтнюю замужнюю счастливую и чистую жизнь, и что для него осталось навсегда мучительнымъ воспоминаніемъ.

Было два часа ночи, она все еще не спала и вспоминала то, что было, съ ужасомъ и наслажденіемъ, и сознаніе ужаса своего положенія увеличивало наслажденіе воспоминанія объ его любви.

6.

Михаилъ Неустроевъ былъ сынъ умершаго отъ пьянства ветеринарнаго фельдшера. Мать его, необразованная женщина, была жива и жила у его брата Степана, магистра государственнаго права, оставленнаго при университетѣ.

Самъ онъ былъ студентомъ университета уволенъ вмѣстѣ съ другими товарищами за революціонную дѣятельность.

Какъ и не могло быть иначе въ то время, въ которое онъ жилъ, Неустроевъ, особенно послѣ изгнанія изъ университета, какъ даровитый, нравственный и рѣшительный человѣкъ, попалъ въ кружокъ революціонеровъ. Кружокъ этотъ ставилъ своей задачей измѣненіе существующаго правительства разными способами и въ томъ числѣ и устраненіе (убійствомъ) самыхъ вредныхъ лицъ. Въ самомъ началѣ участія Неустроева провокатора шпіонъ, выдалъ членовъ кружка, захватили нѣкоторыхъ, но самые важные скрылись. Неустроевъ же и вовсе не былъ привлеченъ къ суду. Оставшись на свободѣ, Неустроевъ рѣшилъ пожить въ деревнѣ среди народа и для этого согласился, по совѣту Соловьева, принять на время мѣсто учителя у Порхуновыхъ. Такъ онъ и прожилъ у нихъ десять мѣсяцевъ, но три дня тому назадъ пріѣзжалъ къ Соловьеву, гдѣ Неустроевъ видѣлся съ нимъ, его товарищъ по партіи и привезъ ему отъ исполнительнаго комитета требованіе пріѣхать въ Москву для важнаго дѣла, въ которомъ онъ былъ нуженъ. Дѣло это было завладѣніе деньгами казначейства для расходовъ партіи. Нужны были энергическіе люди, и приглашали Неустроева. Это-то и вызвало его отказъ отъ мѣста и то странное, случившееся съ нимъ въ этотъ вечеръ, неожиданное событіе, которое еще больше, чѣмъ все другое, поощряло его къ немедленному отъѣзду. Поѣздъ шелъ только на другой день утромъ. И онъ рѣшилъ зайти къ другу своему сельскому учителю Соловьеву, переночевать у него, отъ него послать за своими вещами и, не возвращаясь въ домъ, уѣхать.

Такъ онъ и сдѣлалъ.

Соловьевъ жилъ въ самой школѣ, въ задней комнаткѣ съ однимъ окошкомъ. Неустроевъ никого кромѣ сторожа не встрѣтилъ на деревнѣ. Ночь была темная, и сторожъ строго окликнулъ его.

— Я Неустроевъ.

— Кто я?

— а съ барскаго двора.

— А, куда же Богъ несетъ?

— Да къ Петру Федоровичу. Что онъ дома?

— A гдѣ же ему быть. Спитъ, я чай.

Неустроевъ подошелъ къ окну школы и началъ стучать. Долго никто не отзывался. Потомъ вдругъ совсѣмъ бодрый, энергичный, веселый голосъ прокричалъ:

— Кого Богъ даетъ? Говори, не то оболью.

И слышно было, какъ босыя ноги подошли по скрипучимъ доскамъ къ окну.

— А, Миша! Ты чего жъ по ночамъ бродишь? Иди, иди въ дверь, отопру.

Соловьевъ впустилъ Неустроева, засвѣтилъ лампочку и, усѣвшись на промятую лодкой кровать, потирал одну босую ногу о другую, сталъ разспрашивать Неустроева о томъ, зачѣмъ онъ пришелъ и что ему нужно. Въ комнатѣ кромѣ кровати былъ столъ въ красномъ углу, и въ углѣ иконы, много иконъ, лампадка, и у стола два стула. Одинъ уголъ былъ занятъ книгами, другой чемоданомъ съ бѣльемъ. Неустроевъ сѣлъ у стола и разсказалъ Соловьеву, что онъ простился со всѣми и уѣзжаетъ по тому дѣлу, о которомъ Соловьевъ знаетъ. Соловьевъ слушалъ, сгибая голову на сторону и кося глазами.

Соловьевъ былъ немного постарше Неустроева и совсѣмъ другого склада. Онъ былъ повыше ростомъ, немного сутуловатъ, съ длинными руками, которыми онъ, разговаривая, особенно часто и широко размахивалъ. Лицо же Соловьева было ужъ совсѣмъ другое, чѣмъ лицо Неустроева. Прежде всего останавливали на себѣ въ лицѣ Соловьева большіе, почти круглые, лазурно-голубые, добрые глаза подъ нависшимъ, широкимъ лбомъ. Волосъ у него было много, и всѣ они курчавились и на головѣ и на бородѣ, носъ скорѣе широкій и ротъ большой. Улыбка, очень частая, открывала гнилые зубы.

— Ну что жъ, — сказалъ Соловьевъ, когда Неустроевъ разсказалъ все, что хотѣлъ. — Ну что жъ, пошлемъ. Только знаешь что... — началъ Соловьевъ, махая правой рукой, а лѣвой поддерживая сползающее одѣяло.

— Знаю, знаю, знаемъ твои теоріи, да только очень ужъ они медлительны.

— Тише ѣдешь

— И безъ Бога ни до порога? Такъ вѣдь это все мы знаемъ.

— Вотъ и не знаешь. Не знаешь, потому что Бога не знаешь. Не знаешь, что такое Богъ.

И Соловьевъ началъ излагать свое пониманіе Бога, точно какъ будто это было не въ два ночи, когда его разбудили среди перваго сна, и не одинъ на одинъ съ человѣкомъ, съ которымъ онъ уже говорилъ объ этомъ же десятки разъ и про котораго зналъ, что онъ, какъ онъ самъ выражался, непромокаемъ для религіозной жидкости. Неустроевъ слушалъ и улыбался, а Соловьевъ говорилъ и говорилъ. Онъ зналъ, что вызываютъ Неустроева на какое-нибудь террористическое дѣло, и, хотя не отказывался быть посредникомъ между нимъ и его товарищами, считалъ своимъ долгомъ сдѣлать все, что можетъ, для того, чтобы отговорить его.

Неустроевъ слушалъ его, иногда улыбался. И когда Соловьевъ на минуту остановился, сказалъ:

— Все это хорошо тебѣ говорить, когда у тебя ожидаемая награда вотъ отъ нихъ — онъ указалъ на иконы — есть, а нашему брату надо только дѣлать, что можешь, пока живешь, и дѣлать не для себя.

Соловьевъ въ это время вертѣлъ папиросу.

— Ты говоришь, — горячо заговорилъ Соловьевъ, — награда моя тамъ, — онъ указалъ на потолокъ. — Нѣтъ, братъ, награда моя вотъ гдѣ, — онъ кулакомъ ударилъ себя въ грудь. — Тутъ она, и дѣлать, что я дѣлаю, я дѣлаю не для другихъ, — чортъ съ ними, съ другими, — а для Бога и для себя, для того себя, который заодно съ Богомъ.

И онъ закурилъ папиросу и жадно сталъ затягиваться.

— Ну — эта метафизика мнѣ не по силамъ. Такъ я засну.

— Ложись, ложись.

7.

Неустроевъ, какъ рѣшилъ, рано утромъ послалъ сторожа за своими вещами и, получивъ ихъ, нанялъ телѣгу и уѣхалъ на станцію. Соловьевъ же спалъ и не слыхалъ, какъ онъ ушелъ.

Проснувшись же, онъ, какъ и всегда, всталъ передъ иконами и прочелъ всѣ съ дѣтства произносимыя молитвы: Отче нашъ, Вѣрую, помянулъ родителей (они ужъ умерли), Богородицу и послѣднюю Царю Небесный, которую онъ особенно любилъ: «Приди и вселися въ ны, и очисти ны отъ всякія скверны, и спаси, блаже, души наши». Онъ произнесъ нынче съ особеннымъ чувствомъ, вспоминая свой разговоръ съ Неустроевымъ.

На душѣ ему было очень хорошо. Спать уже не хотѣлось. Было воскресенье, школы не было, и онъ рѣшилъ самъ снести письма на почту. Почтовая контора была за двѣ версты. Онъ умылся, посоображалъ, на сколько времени еще станетъ ему обмылокъ, начатый на праздникахъ. «Если дотянетъ до Пасхи, то все хорошо будетъ», думалъ онъ, не опредѣляя того, что будетъ хорошо. Потомъ надѣлъ сапоги большіе, потомъ пиджачокъ, очень требующій починки, такъ какъ правая рука попадала всегда въ дыру вмѣсто рукава. «Надо будетъ вдову Афанасьевну попросить», подумалъ онъ и тотчасъ же вспомнилъ о Натальѣ, дочери Афанасьевны, и за тѣ мысли, которыя пришли ему о Натальѣ, самъ на себя укоризненно помоталъ головой. Чудесный бѣлый снѣгъ, прикрывшій все, и свѣжій, холодный воздухъ еще болѣе радостно возбудилъ его. На станціи онъ отдалъ свое одно письмо и получилъ письмо, очень нерадостное для него. Письмо было отъ его брата меньшаго, несчастнаго 26-лѣтняго малаго, не кончившаго семинаріи (Соловьевъ былъ сынъ дьякона), поступившаго въ лавку къ купцу, уличеннаго тамъ въ кражѣ, поступившаго потомъ въ писцы къ становому и тамъ сдѣлавшаго что-то нечестное. Братъ описывалъ свое бѣдственное положеніе, что онъ по два дня не ѣстъ, и просилъ денегъ. У Петра Федоровича денегъ было мало; онъ получалъ сорокъ рублей въ мѣсяцъ и много раздавалъ и тратилъ на книги, такъ что теперь у него было всего семь рублей шестьдесятъ копѣекъ. Онъ пересчиталъ ихъ тутъ же, а надо было Афанасьевнѣ за харчи отдать. Нечего дѣлать, рѣшилъ трешницу послать, а съ Афанасьевной какъ-нибудь справлюсь. Но грустно было то, что Вася (такъ звали брата) пропадаетъ, и помочь нельзя. Не послать деньжонокъ нельзя, а послать — онъ повадится. Надо отказать не столько для себя, сколько для него, и отказать нельзя.

Такъ съ этимъ неразрѣшеннымъ вопросомъ онъ пошелъ домой, разсуждая иногда вслухъ самъ съ собою. Ужъ и бѣлый снѣгъ не такъ радовалъ его. По пути нагналъ его мужичокъ изъ Никольскаго, той деревни, въ которой училъ Соловьевъ, на санкахъ, и, поздоровавшись, предложилъ подвезти. Петръ Федоровичъ сѣлъ, и они разговорились. Мужичокъ не безъ умысла предложилъ подвезти учителя. Мужикъ ѣздилъ къ Земскому по судебному дѣлу. Его сестру, вдову, старую женщину, въ сосѣднемъ селѣ, Земскій приговорилъ на три мѣсяца въ тюрьму зa то, что она просила господъ отсрочить оброкъ, а они не отсрочили, и Старшина пріѣхалъ къ вдовѣ, потребовалъ оброкъ. Сестра сказала:

— И рада бы отдать, да нечѣмъ, повремените, молъ, справлюсь отдамъ.

Старшина слушать не сталъ, давай сейчасъ.

— Да говорю, что нѣту.

— Нѣту, корову веди.

— Корову не поведу, у меня ребята, намъ безъ коровы нельзя.

— А я приказываю веди.

— Не поведу, говоритъ, сама. Если, говоритъ, ваша власть, ведите, а я не поведу.

— Такъ вотъ [за] эти самыя слова Земскій призвалъ, приговорилъ на высидку, а ей какъ дѣтей оставить? Такъ вотъ ѣздилъ просить за сестру. — Нельзя, говоритъ. Состоялся, значитъ, и крышка. — Нельзя ли, Петръ Федоровичъ, батюшка, похлопочите какъ.

Соловьевъ выслушалъ, еще ему грустнѣй стало.

— Надо, — говоритъ, — попытаться на Съѣздъ подать. Я напишу.

— Батюшка, отецъ родной.

Слѣзъ въ деревнѣ Соловьевъ съ саней, пошелъ домой къ себѣ. Сторожъ ему самоваръ поставилъ, только сѣлъ чай пить съ Федотомъ и закурилъ, какъ пришла баба отъ сосѣдей. Вся въ крови, избилъ ее мужъ за то, что холстовъ ему пропить не дала.

— Усовѣсти ты его, ради Христа, онъ, можетъ, тебя послушаетъ. Мнѣ и домой не велѣлъ приходить.

Пошелъ Петръ Федоровичъ. Баба за нимъ, а мужикъ въ дверяхъ стоить. — Началъ Петръ Федоровичъ говорить:

— Нехорошо ты, Парменъ, дѣлаешь, развѣ это можно?

Не далъ Парменъ ему и слова договорить.

— Ты свое дѣло помни, ребятъ учи, а какъ знаю, такъ и учу, кого мнѣ надо.

— Побойся ты Бога.

— Бога-то я боюсь, тебя не боюсь. Ступай себѣ своей дорогой, а то поди, какъ намесь, набузуйся пьянъ, тогда и учи самого себя, а не людей. Такъ-то. Буде толковать. Иди домой, что ль, — крикнулъ мужикъ на жену. И оба вошли въ избу и захлопнули дверь.

Петръ Федоровичъ постоялъ, покачалъ головой и пошелъ не домой, а къ Аринѣ, торговавшей виномъ, взялъ полбутылки и началъ пить и курить, и когда напился и накурился, ужъ совсѣмъ пьяный пошелъ къ Афанасьевнѣ.

Афанасьевна покачала головой, увидавъ его.

— Что жъ ты сомнѣваешься, что я пьянъ, не сомнѣвайся, пьянъ, а пьянъ потому, что слабъ, а слабъ потому, что нѣтъ во мнѣ Бога. Нѣту. — А Наталья гдѣ?

— Наташа на улицу пошла.

— Ахъ, Афанасьевна, хороша твоя дѣвушка, я люблю ее, только бы поняла она жизнь настоящую, я бы посваталъ. Отдашь?

— Ну будетъ болтать пустое. Ложись лучше, поспишь до обѣда.

— Можно, — и Петръ Федоровичъ залѣзъ на полати и довольно долго что-то внушалъ Афанасьевнѣ о праведной жизни, но когда Афанасьевна вышла изъ избы, онъ заснулъ и проспалъ до обѣда.

8.

Петръ Федоровичъ Соловьевъ былъ сынъ дьякона Костромской губерніи большого села Ильинскаго. Отецъ отдалъ его въ духовное училище. Изъ училища онъ первымъ ученикомъ поступилъ въ семинарію. И въ семинаріи все время шелъ и кончилъ однимъ изъ лучшихъ учениковъ. Какъ всѣмъ кончающимъ курсъ въ семинаріи, предстоитъ выборъ: монашество, съ возможностью высшихъ церковныхъ должностей, или священство, связанное съ обязательной женитьбой. Соловьевъ, выйдя изъ семинаріи, выбралъ первое. Въ выборѣ этомъ руководило имъ никакъ не честолюбіе, а, напротивъ, желаніе жить для души, для Бога. Но еще до постриженія мысли его вдругъ измѣнились: измѣнились преимущественно потому, что не только товарищи его, но и начальство прямо высказывали ему увѣреннось въ томъ, что онъ достигнетъ высшихъ іерархическихъ степеней. Болѣе всего въ этомъ отношеніи подѣйствовало на него увѣщаніе Архіерея, узнавшаго о томъ богословскомъ спорѣ, который велъ Соловьевъ съ преподавателемъ о значеніи вселенской церкви, спорѣ, въ которомъ Владыка признавалъ правымъ Соловьева. Архіерей, призвавъ къ себѣ Соловьева, сказалъ ему слѣдующее:

— Знаю и слышалъ про тебя все похвальное, и, хотя въ прѣніи твоемъ съ отцомъ Макаріемъ истина на твоей сторонѣ, ты не долженъ былъ предаваться своей горячности и долженъ былъ сдерживать себя, дабы не оскорбить старшего. Помни всегда, что въ томъ положеніи церковнаго первенства, къ которому ты стремишься и котораго, по всѣмъ вѣроятіямъ, достигнешь, нужна осторожность и мудрая сдержанность. Иди теперь.

И выслушавъ эти слова, Соловьевъ вдругъ понялъ, что въ душѣ его рядомъ съ желаніемъ служить Богу и жить для души жило другое, гнусное чувство: желаніе чести и славы людской. И понявъ это, онъ вдругъ сталъ самъ себѣ такъ противенъ, что рѣшилъ оставить путь монашескій. Но, оставляя путь монашеский, неизбѣжное условіе вступленія на путь священства была женитьба. Отецъ, еще жившій тогда, приготовилъ ему уже невѣсту и приходъ. Но мысль женитьбы только для того, чтобы стать священникомъ, была такъ непріятна Петру Федоровичу, такъ казалась ему противна нравственности, что онъ не могъ рѣшиться на этотъ шагъ и отказался, къ великому огорченію родителей, и отъ священническаго мѣста.

Оставалось одно народное учительство. И Соловьевъ поступилъ на мѣсто народнаго учителя въ село Никольское-Порхуново. Мѣсто, доставленное ему полюбившимъ его учителемъ — Соловьевъ имѣлъ всегда счастье быть любимымъ очень многими — было очень выгодно, такъ какъ, кромѣ жалованья по школѣ, онъ получалъ хорошо оплачиваемые уроки дѣтямъ въ домѣ уѣзднаго предводителя Порхунова. Соловьевъ и поступилъ въ домъ Порхуновыхъ и жилъ тамъ, уча дѣтей, но очень скоро онъ не понравился Александрѣ Николаевнѣ и за то, что онъ былъ грязенъ, ѣлъ съ ножа и, главное, раза два напивался пьянъ съ крестьянами. Александра Николаевна какъ-то сказала ему, что, живя въ порядочномъ домѣ, нельзя позволять себѣ... Она не успѣла докончить, какъ онъ перебилъ ее.

— Очень благодарю васъ, Александра Николаевна, за вашу ко мнѣ снисходительность, что вы такъ долго терпѣли меня. Простите. Я не буду больше срамить... нѣтъ, нѣтъ, просто утруждать васъ.

И проживъ еще нѣсколько недѣль до тѣхъ поръ, пока не пріѣхалъ новый учитель, Неустроевъ, онъ переѣхалъ въ школу къ великому сожалѣнію дѣтей, особенно двухъ маленькихъ: восьмилѣтней Тани и десятилѣтняго тезки Пети.

Съ тѣхъ поръ уже болѣе года онъ жилъ въ деревнѣ и не заходилъ къ Порхуновымъ, a отвѣчалъ дружбой на выказываемую ему дружбу Неустроевымъ.

Неустроевъ никакъ не могъ понять и куда-нибудь причислить Соловьева. Онъ былъ ужъ никакъ не консерваторъ, не монархистъ, напротивъ, но не былъ и революціонеръ, а между тѣмъ по убѣжденіямъ былъ народникъ и ни въ чемъ не расходился съ соціалистами. И вмѣстѣ съ тѣмъ былъ какъ-то странно православный, соблюдалъ посты, праздники, ходилъ въ церковь, причащался и любилъ Евангеліе и часто поминалъ его и зналъ наизусть. Въ деревнѣ тоже мало уважали его за его чудачество, а главное за то, что онъ зашибалъ. Харчился онъ у Афанасьевны, и между нимъ и здоровой, круглолицей, веселой Наташкой установились какія-то странныя отношенія: онъ любилъ быть съ ней, говорить не столько съ ней, — потому что она мало говорила, больше смѣялась, — любилъ говорить ей о доброй жизни, разсказывать ей о святыхъ, а главное о Христѣ, училъ ее грамотѣ. Грамота плохо давалась ей; но [она] старалась, желая угодить ему, старалась также и слушать то, что онъ разсказывалъ ей, дѣлая видъ, что это занимаетъ ее, и что она понимаетъ то, что онъ разсказываетъ.

То, что онъ сказалъ въ это воскресенье о томъ, что онъ посватался [бы] за ней, онъ сказалъ съ пьяна то, что у него было на умѣ. «Здоровая, простая женщина, будетъ добрая хозяйка, мать. Можетъ, когда-нибудь заведусь землицей, домомъ. А главное дѣло, одинъ не проживешь безъ грѣха. А ужъ этого грѣха нѣтъ хуже», думалъ онъ.

Такъ онъ думалъ и въ это воскресенье, обѣдая у Афанасьевны вмѣстѣ съ Натальей и ласково разговаривая съ ней.

9.

Иванъ Федоровичъ Порхуновъ вернулся на другой день позднимъ утромъ. Александра Николаевна заснула только передъ утромъ, и дочь Александра, которую звали Линой, и англичанка-гувернантка съ тремя малышами — два у няни — встрѣтили его въ передней.

Перецѣловавъ дѣтей и, кромѣ поцѣлуя, ласково коснувшись курчавившагося затылка Лины, очень хорошенькой, съ открытымъ, веселымъ, здоровымъ лицомъ 16-ти-лѣтней дѣвочки, онъ улыбнулся ей.

— Ну что мама? — сказалъ онъ.

— Она, кажется, очень поздно легла. А то была здорова.

— А что Неустроевъ? Не остался?

— Нѣтъ, нынче Петръ Васильевичъ — это былъ старый слуга дома — сказалъ, что совсѣмъ уѣхалъ и вещи взялъ.

— Жалко. Хорошій былъ и учитель и человѣкъ хорошій, даромъ что революціонеръ. Я все надѣялся. — Ну и ты молодецъ, все такой же забіяка, — сказалъ онъ сынишкѣ Петѣ и прошелъ къ себѣ.

Возвращеніе домой, въ свою семью, къ привычной не только вещественной, но и духовной обстановкѣ, всегда было не то что радостно, а было что-то въ родѣ того, что снялъ узкій мундиръ, надѣлъ халатъ и туфли, пересталъ приглядываться, выбирать, а пустилъ поводья и спокойно правя подвигаешь и куда надо. Сильныя, какъ на подборъ, дѣти, хорошія, спокойныя отношенія съ крестьянами, прислугой, привычные часы принятія пищи, отдыхъ, диванъ, письменный столъ, всегда интересное чтеніе и, главное, та же добрая, съ своими недостатками, восторженностью, легкомысленностью, несмотря на годы, но хорошая, съ золотымъ сердцемъ, любимая и любящая жена, другъ, больше чѣмъ другъ, а именно alter ego[10], которое разнообразило его одно свое однообразное ego[11].

Онъ самъ задремалъ у себя въ кабинетѣ, разбудила его жена.

— Ахъ, прости, я не думала, что ты спишь.

— Что за бѣда, спасибо, что пришла. Дѣтей я видѣлъ. Ты какъ?

— Да я — я хорошо.

Они поцѣловались. Онъ замѣтилъ, что она была какъ бы взволнована чѣмъ-то. Но это часто съ ней бывало, и потому онъ, какъ и всегда дѣлалъ, когда замѣчалъ, что она взволнована, дѣлалъ видъ, что не замѣчаетъ этого, и разсказалъ ей про свою поѣздку.

— Ну а что нашъ Неустроевъ уѣхалъ?

— Думаю, что уѣхалъ. — Онъ...

— Такъ ты не удержала его?

— Что жъ я могла, — сказала она.

«Боже мой, какъ я отвратительна», думала она про себя.

«И какъ я гадокъ, — думалъ про себя Иванъ Федоровичъ, — что позволялъ себѣ думать про нее, что она могла увлечься имъ. Да, очень мы гадкіе люди, не жившіе чисто въ своей молодости».

— Ну, что жъ дѣлать. Я напишу Мишѣ. Онъ найдетъ намъ студента.

— Да, надо будетъ. Звонокъ къ завтраку. Я пойду. Ты придешь?

— Только просмотрю письма и приду. Ты не можешь себѣ представить, какъ хорошо вернуться домой, къ тебѣ, къ дѣтямъ, къ дивану своему.

«Неужели я буду имѣть силы продолжать жить въ этой лжи, въ этой... гадости. Сказать нельзя. За что погубить его спокойствіе, а молчать тоже нельзя», думала она, выходя. Но тутъ же вспомнила его. Его восторженно-влюбленное лицо и почувствовала, что счастье его любви такъ велико, что можно страдать за него. Только бы онъ не погубилъ себя, остался бы живъ. Это навѣрное какое-нибудь отчаянное дѣло, и онъ возьмется за него. И тюрьма, смерть. Охъ — не могу думать.

Стыдъ, раскаяніе ея были такъ велики, что она не могла бы перенести ихъ, если бы не вѣрила въ непреодолимость своей любви, и она невольно преувеличивала свою любовь. Это одно избавляло ее отъ муки стыда и раскаянія.

Она не то что воображала его человѣкомъ такимъ, подобныхъ которому она никогда не встрѣчала въ своей жизни, даже такимъ, лучше котораго не могло быть человѣка, но она дѣйствительно видѣла въ немъ всѣ высшія совершенства. A видѣла она ихъ оттого, что она любила его. Все не только нехорошее, что было въ немъ, исчезало для нея, а весь онъ былъ для нея составленъ изъ тѣхъ добрыхъ чертъ, которыя были въ немъ. И умъ, и тонкость пониманія, художественное чутье, и доброта, и правдивость, и, главное, самоотверженіе, то самое самоотверженіе, которое и погубитъ его.

Она вышла къ завтраку, и обычныя заботы поглотили ее и отвлекли — на время только отвлекли — и отъ ужаса раскаянія, и отъ любви къ нему, и страха за него.

Но тѣмъ-то и страшна жизнь, что тѣлесныя пораненія, всякія болѣзни не забываются и заставляютъ страдать и бороться; пораненія же нравственныя, духовныя сглаживаются для людей, не живущих духовной жизнью, сглаживаются просто обычнымъ теченіемъ жизни, мелкими интересами обихода, засыпаются мелкимъ соромъ обыденной жизни. Такъ это было для Александры Николаевны.

Прошло три мѣсяца. Жизнь шла обычнымъ обиходомъ. Одно время усложнилась коклюшемъ дѣтей. Съ мужемъ были прежнія, обычныя, добрыя отношенія, съ дѣтьми тоже, учитель новый, рекомендованный предсѣдателемъ управы, былъ смирный человѣкъ; пріѣзжала семья брата мужа, приходилось ѣздить въ городъ нѣсколько разъ и въ столицу, гдѣ видѣлась съ старыми друзьями. Про «него» ничего не было извѣстно. Она слѣдила внимательно за тѣмъ, что дѣлалось въ революціонномъ мірѣ. Шли экспропріаціи, террористическія дѣла. Но про «него» не было слышно. Главное же, невидное, но самое ужасное для нея событіе было то, что она теперь безъ сомнѣнія узнала то, что она готовится быть матерью его ребенка.

10.

Въ бѣдномъ кварталѣ большого университетскаго города, въ домѣ вдовы Перепелкиной, уже второй годъ жилъ Матвѣй Семенычъ Николаевъ, по мірскому званію своему земскій статистикъ, по революціонному же положенію своему членъ исполнительнаго комитета народовольцевъ и глава кружка распространенія соціалистическихъ идей между рабочими. Ему было тридцать два года. И онъ уже восемь лѣтъ, съ четвертаго курса университета, изъ котораго онъ вышелъ не окончивъ, весь отдался дѣлу революціи и занималъ среди революціонеровъ видное положеніе.

ВАРИАНТЫ РАССКАЗА
«НЕТ В МИРЕ ВИНОВАТЫХ» [I]

* № 1.

Въ серединѣ занятій съ Секретаремъ вошелъ <......и принесъ карточку.

— Пріѣхалъ Господинъ и желаетъ видѣть ваше Превосходительство.

Ив. Фед. съ досадой взялъ карточку.

— Кто такой?

— Не могу знать.

Ив. Фед. взглянулъ на карточку, прочелъ и вдругъ всегда доброе хорошее лицо его разсіяло <особенной радостью>. Онъ вскочилъ несмотря на свою начинающуюся 50 лѣтнюю толщину и пошелъ своимъ крѣпкимъ рѣшительнымъ шагомъ[12] къ двери.

На карточкѣ было напечатано: Викторъ Адуевскій.

Ив. Фед. еще разъ посмотрѣлъ на карточку и мотнулъ головой.

— Вотъ какъ! сказалъ онъ себѣ, ужъ не князь Адуевскій, а просто В... А...>

* № 2.

И въ ней онъ увидалъ еще больше неправды и нелѣпости. И онъ прямо и выражалъ это несогласіе съ принятыми въ деревенской жизни и въ его семьѣ обычаями и не исполнялъ ихъ: не ходилъ въ церковь, не говѣлъ, не соблюдалъ постовъ, не крестился садясь за столъ и выходя, не молился утромъ и вечеромъ. Отецъ ругалъ его и даже въ пьяномъ видѣ побилъ его. Егоръ сдержался, но ему стало трудно жить и онъ отправился въ Москву.

* № 3.

— Мих. Вас., милый М. В., выговорила она въ первый разъ cлово: милый, но и говорить не нужно было этого слова, глаза, взглядъ ея восторженно любовный, ея подавшееся впередъ все тѣло говорили гораздо больше, чѣмъ это слово.

* № 4.

Началось съ призывомъ запасныхъ. Были такіе которые очевидно любовались сами на себя какъ на <солдатъ> знающихъ всѣ условія и пріемы военной службы и вытягивали руки по швамъ въ своихъ поддевкахъ и выкрикивали: слушаю ваше Превосходительство, ради стараться ваше благородіе и т. п. Были и <явно> не скрывающіе своего огорченія, просившіе отпуска или отсрочки безъ <всякихъ> достаточныхъ основаній.

* № 5.

Хотя Порхуновъ и сдѣлалъ видъ, что этотъ случай не нарушилъ его спокойствіе, онъ во все время своего пребыванія въ присутствіи и занятія дѣлами безпрестанно вспоминалъ лицо этого человѣка Кузьмина Егора и его дрожащіе мускулы лба и щеки.

* № 6.

Егоръ Кузьминъ на 21 году былъ взятъ въ солдаты, отслужилъ свои три года въ артиллеріи и вернулся домой къ отцу крестьянину средняго достатка. Какъ только онъ вернулся [женился] на дѣвушкѣ сосѣдней деревушки.

* № 7.

И вотъ возвратясь въ деревню къ той средѣ, гдѣ все было основано на вѣрованіяхъ и преданіяхъ, его тяготила эта среда.

Еще и въ батареѣ онъ встрѣтился съ револ[юціонерами] социалистами. Таковъ былъ батарейный писарь московскій мѣщанинъ. Но во время службы соц[іалъ] демокр[атія] не увлекла его. Увлекся онъ революціонными идеями въ деревнѣ, гдѣ сошелся съ пріѣзжавшими на праздникъ изъ Москвы ребятами.

* № 8.

Главное же подѣйствовали на него эти книги тѣмъ, что они говорили про то самое, что онъ теперь не только видѣлъ и понималъ, но боками своими чувствовалъ. И земельный и капиталистическій вопросъ не только теоретически, но прямо жизненно мучали его и не находили другого рѣшенія какъ революціонное.

* № 9.

— Мих. Вас. не ѣздите, я прошу васъ, сказала она. Милый Мих. В. не ѣздите туда <въ этотъ ужасный городъ>. Я не для себя, я для васъ говорю это. Вѣдь я знаю, знаю, что вы <съ этой ужасной революціей,> съ своей готовностью отдать свою жизнь для другихъ погубите себя, не Ѣздите.

— Да развѣ отдать свою жизнь за другихъ значить погу...

— Знаю, знаю, но мнѣ страшно, мнѣ больно думать о васъ, что вы погибнете. И какъ!

Такъ говорила 45-лѣтняя жена Предводителя, мать 7-хъ дѣтей, изъ которыхъ старшей дѣвочкѣ было 16 лѣтъ, говорила это 25-лѣтнему бывшему студенту, <незаконному> сыну мѣщанки <торговки уѣзднаго города> и неизвѣстнаго отца. Мих. Вас. Чежовъ въ домѣ Предводителя [былъ] учителемъ дѣтей.

* № 10.

Она аристократка, только терпѣвшая его, также какъ и дуракъ ея мужъ — такъ онъ думалъ — уже не снисходить, а любитъ, любитъ его, покорена имъ, какъ бываютъ покорены всѣ, кого онъ хочетъ покорить.

* № 11.

Онъ еще больше приблизился къ ней. Она встала. Они были одни. Былъ вечеръ. Влад. Ив. мужъ былъ въ городѣ, дѣти спали, прислуга была отпущена.

* № 12.

<Этотъ первый опытъ такъ оттолкнулъ Неустроева отъ революціонной дѣятельности и такъ ему захотѣлось>

* № 13.

о побѣдѣ надъ этимъ гордымъ, сильнымъ, совсѣмъ особеннымъ отъ всѣхъ людей, какихъ она знала, человѣкомъ.

2.

Онъ тоже не спалъ и съ смѣшаннымп чувствами гордости, удовлетвореннаго самолюбія, благодарности къ ней и вмѣстѣ съ тѣмъ упорства въ исполненіи рѣшеннаго и того, что онъ считалъ единственнымъ и святымъ дѣломъ своей жизни вышелъ изъ дома и шелъ на деревню къ своему пріятелю сельскому учителю Петру Федоровичу Соловьеву съ тѣмъ чтобы черезъ него сообщить своимъ сотоварищамъ соціалистамъ революціонерамъ, требовавшимъ его пріѣзда въ столицу, что онъ согласенъ ѣхать и только заѣдетъ въ Рязань къ своей старухѣ матери и къ 12 марта будетъ въ Москвѣ. Товарищи его с[оціалисты] р[еволюціонеры] переписывались съ нимъ черезъ Соловьева, боясь прямыхъ сношеній съ лицомъ, живущимъ въ домѣ предводителя, Соловьевъ же былъ, какъ выражались о немъ, душа человѣкъ, который все сдѣлаетъ и навѣрное никого не выдастъ. Дѣло же, для котораго вызывался Неустроевъ, состояло въ устранении одного изъ главныхъ враговъ народа Генерала NN.

* № 14.

Такъ какже, напишешь имъ, вотъ адресъ.

— Извѣстно напишу. А всетаки скажу, что напрасно.

3.

Окончивъ свое дѣло съ Соловьевымъ, Неустроевъ пошелъ домой на барскій дворъ. Уже начинало свѣтать <когда онъ легъ въ постель> и валилъ крупный снѣгъ. Все было покрыто бѣлой пеленой. Онъ легъ въ постель въ 5-мъ часу и тотчасъ заснулъ. Соловьевъ между тѣмъ cвернулъ и закурилъ папироску, написалъ письмо, записалъ въ свой дневникъ пришедшія ему въ разговорѣ съ Неустроевымъ мысли и какъ всегда <съ самаго дѣтства>

* № 15.

Много было для него интереснаго въ эту поѣздку въ городъ и даже много пріятнаго и значительнаго. А именно его свиданіе съ старымъ товарищемъ по лейбъ-гусарскому полку княземъ Одуевскимъ и дѣло крестьянина, отказавшагося отъ военной службы. Но какъ ни интересно и пріятно могло быть что либо внѣ дома

* № 16.

Уже не жена — (онъ уже болѣе года какъ вмѣстѣ рѣшилъ съ ней перестать быть ея мужемъ), а другъ

* № 17.

про свиданье съ Адуевскимъ, который нарочно пріѣзжалъ, чтобы повидаться съ нимъ.

— Что же, онъ къ намъ не заѣдетъ?

— Нѣтъ. Да ты и не узнаешь его. Это совсѣмъ другой человѣкъ. Ничего похожаго не осталось на прежняго Митю Адуевскаго. Весь въ религіозномъ мірѣ, евангеліе, христіанство... et tout le tremblement[13], но очень, очень милъ и какъ всегда во всемъ искрененъ, весь въ томъ, чѣмъ живетъ.

* № 18.

Для людей нравственно, религіозно чуткихъ не только сглаживаются и раскаяніемъ, и духовнымъ просвѣтлѣніемъ, но движатъ впередъ [къ] нравственному совершенствованію

Н[ѢТЪ] В[Ъ] М[ІРѢ] В[ИHОВАТЬІХЪ] (II).

Загорѣлось ночью отъ грозы, и спалило половину деревни. Изъ первыхъ двухъ дворовъ ничего почти не успѣли вытащить. Сгорѣла и лошадь. Обгорѣлъ мужикъ. Бабы голосили, мужики работали. Евдокимъ Михашинъ, молодой малый — нын[че] осенью на призывъ — вмѣстѣ съ отцемъ вытаскивалъ съ двора обгорѣлыя снасти.[14]

— Чего бѣльма-то выпучилъ, берись за переводину-то. Аль оглохъ? — крикнулъ на него отецъ. — Евдокимъ встряхнулся, точно разбудили его и[15] подался къ отцу. — Смотрѣлъ Евд[окимъ], въ то время, какъ отецъ окликнулъ его, на подъѣхавшую къ пожарищу коляску на парѣ рысистыхъ сѣры[хъ]. Въ коляскѣ сидѣла барыня съ дѣвочкой. На козлахъ гладкій съ расчесанной бородой бравый кучеръ въ синей рубахѣ и плисовой безрукавкѣ.

— Чего не видалъ? Полюбоваться пріѣхали. Ну берись что ль?

Евдокимъ взялся, но онъ плохо слуша[лъ] и понималъ отца, онъ весь б[ылъ] полонъ своим[и] мыслями.[16] Онъ думалъ не о пожа[рѣ], не объ отцѣ, матери, а объ совсѣмъ другомъ. Въ деревнѣ было важное событіе — пожаръ, но у него въ душѣ вчера только произошло такое важное событіе, что онъ не могъ даже и припи[с]ывать какую нибудь важность общей бѣдѣ всей слободы — 9 дворовъ пожару,[17] такъ важно б[ыло] то, ч[то] случилось въ его душѣ.[18] А именно вчера послѣ прочтенія книжки, к[отор]ую ему далъ дьяконовъ сынъ, въ первый разъ понялъ, что не ему надо подчиняться той жизни,[19] среди к[отор]ой онъ жилъ,[20] а[21] надо сдѣлать жизнь такую, какую требуетъ его разумъ, что эти бабы съ иконами, к[отор]ыя должны потушить пожаръ, съ царицей небесной, съ этой барыней на рысакахъ рядомъ съ вдовой Ульяной съ голодными раздѣтыми ребятами, съ урядникомъ, требующимъ подати, съ гладкимъ попомъ, собирающимъ волну,[22] съ Царемъ, сидящимъ тамъ, гдѣ то и думушки не думающимъ объ измученномъ народѣ,[23] съ этими тысячами десятинъ богачей, съ ихъ завода[ми] и фабриками, на к[оторыхъ] живутъ рабами голодные рабочіе, ч[то] всего этого не должно быть, что все это только отъ того, что какъ онъ прежде и какъ отецъ его, и дѣти, и самые уважаемые, умные мужики, запутаны, обмануты, не понимаютъ и не видятъ правды. Вчера это сдѣлалось съ нимъ, вчера онъ въ первой понялъ, что онъ былъ окруженъ, какъ и всѣ деревенскіе, стѣной, даже сводомъ обмана, невѣжества, суевѣрія, и вчера часті этого свода развалилась въ его душѣ, и онъ увидалъ весь просторный свѣтъ Божій. И ему страшно, съ одной стороны, стало думать о томъ, какъ онъ могъ жить въ этомъ мракѣ, и какъ его отецъ и всѣ деревенскіе могутъ жить такъ. Отвалился одинъ камень изъ свода, и онъ увидалъ весь вольный свѣтъ и почувствовалъ, что камни[24] свода плохо держатъ и что теперь кто вывали[тъ] одинъ изъ нихъ, стоитъ только поналечь хорошенько, и все развалится. И вотъ теперь онъ былъ полонъ этими мыслями и не слышалъ отца и не думалъ о дѣлѣ, а только о томъ, ч[то] происходило въ его душѣ.

Сдѣлалось это вчера, но готовилось это долго, давно уже.

————

**[ХОДЫНКА.]

— Не понимаю этого упрямства. Зачѣмъ тебѣ не спать и идти «въ народъ», когда ты можешь спокойно Ѣхать завтра съ тетей Вѣрой прямо въ павильонъ. И все увидишь. Я вѣдь говорилъ тебѣ, что Беръ мнѣ обѣщалъ провести тебя. Да ты, какъ фрейлина, и имѣешь право.

Такъ говорилъ извѣстный всему высшему свѣту подъ прозвищемъ пижонъ князь Павелъ Голицынъ своей 23-лѣтней дочери Александрѣ, по признанному за ней прозвищу «Рина». Разговоръ этотъ происходилъ вечеромъ 17 мая 1896 года, въ Москвѣ, наканунѣ народнаго праздника коронаціи. Дѣло было въ томъ, что Рина, красивая, сильная дѣвушка, съ характернымъ голицынскимъ профилемъ, горбатымъ носомъ хищной птицы, уже пережила періодъ увлеченій свѣтскими балами и была или, по крайней мѣрѣ, считала себя передовой женщиной и была народницей. Она была единственная дочь и любимица отца и дѣлала, что хотѣла. Теперь ей взбрела мысль, какъ говорилъ отецъ, итти на народное гулянье съ своимъ кузеномъ не въ полдень съ дворомъ, a вмѣстѣ съ народомъ, съ дворникомъ и помощникомъ кучера, которые шли изъ ихъ дома и собирались выходить рано утромъ.

— Да, мнѣ, папа, хочется несмотрѣть на народъ, а быть съ нимъ. Мнѣ хочется видѣть его отношеніе къ молодому царю. Неужели нельзя хоть разъ...

— Ну дѣлай, какъ хочешь, я знаю твое упрямство.

— Не сердись, милый папа. Я тебѣ обѣщаюсь, что буду благоразумна, и Алекъ будетъ неотступно со мной.

Какъ ни странной и дикой казалась эта затѣя отцу, онъ не могъ не согласиться.

— Разумѣется возьми, — отвѣчалъ онъ на ея вопросъ, можно ли взять коляску. — Доѣдешь до Ходынки и пришлешь назадъ.

— Ну такъ такъ.

Она подошла къ нему. Онъ по обычаю перекрестилъ ее; она поцѣловала его большую бѣлую руку. И они разошлись. —

————

Въ этотъ же вечеръ въ квартирѣ, сдававшейся извѣстной Марьей Яковлевной рабочимъ съ папиросной фабрики, шли также разговоры о завтрашнемъ гуляньѣ. Въ квартирѣ Емельяна Ягоднова сидѣли зашедшіе къ нему товарищи и сговаривались, когда выходить.

— Въ пору ужъ и не ложиться, а то того гляди проспишь, — говорилъ Яша, веселый малый, жившій за перегородкой.

— Отчего не поспать, — отвѣчалъ Емельянъ. — Съ зарей выйдемъ. Такъ и ребята сказывали.

— Ну спать такъ спать. Только ужъ ты, Семенычъ, разбуди коли что.

Семенычъ Емельянъ обѣщалъ и самъ досталъ изъ стола шелковыя нитки, подвинулъ къ себѣ лампу и занялся пришивкой оторванной пуговицы къ лѣтнему пальто. Окончивъ дѣло, приготовилъ лучшую одежу, выложивъ на лавку, вычистилъ сапоги, потомъ помолился, прочтя нѣсколько молитвъ: Отче, Богородицу, значенія которыхъ онъ не понималъ, да и никогда не интересовался, и, снявъ сапоги и портки, легъ на примятый тюфячокъ скрипучей кровати.

«Отчего же? — думалъ онъ. — Бываетъ же людямъ счастье. Може и точно попадется выигрышный билетъ». (Среди народа былъ слухъ, что, кромѣ подарковъ, будутъ раздавать еще и выигрышные билеты.) «Ужъ что тамъ десять тысячъ. Хушь бы пятьсотъ рублей.[25] То-то бы надѣлалъ дѣловъ: старикамъ бы послалъ, жену бы съ мѣста снялъ. А то какая жизнь врозь. Часы бы настоящіе купилъ. Шубу бы себѣ и ей сдѣлалъ. А то бьешься, бьешься и все изъ нужды не выбьешься». И вотъ стало ему представляться, какъ онъ съ женой идетъ по Александровскому саду, а тотъ самый городовой, что лѣтось его забралъ за то, что онъ пьяный ругался, что этотъ городовой ужъ не городовой, а генералъ, и генералъ этотъ ему смѣется и зоветъ въ трактиръ органъ слушать. И органъ играетъ, и играетъ точно какъ часы бьютъ. И Семенычъ просыпается и слышитъ, что часы шипятъ и бьютъ, и хозяйка Марья Яковлевна за дверью кашляетъ, а въ окнѣ уже не такъ темно, какъ было вчера.

«Какъ бы не проспать».

Емельянъ встаетъ, идетъ босыми ногами за перегородку, будитъ Яшу, одѣвается, маслитъ голову, причесывается, глядитъ въ разбитое зеркальцо.

«Ничего, хорошо. За то и дѣвки любятъ. Да не хочу баловаться...»

Идетъ къ хозяйкѣ. Какъ вчера уговорено, беретъ въ мѣшочекъ пирога, два яйца, ветчины, полбутылки водки, и чуть занимается заря, они съ Яшей выходятъ со двора и идутъ къ Петровскому парку. Они не одни. И впереди идутъ, и сзади догоняютъ, и со всѣхъ [сторонъ] выходятъ и сходятся и мужчины, и женщины, и дѣти, всѣ веселые и нарядные, на одну и ту же дорогу.

И вотъ дошли до Ходынскаго поля. А тутъ ужъ народъ по всему полю чернѣетъ. И изъ разныхъ мѣстъ дымъ идетъ. Заря была холодная, и люди раздобываются сучьевъ, полѣньевъ, и раздуваютъ костры.

Сошелся Емельянъ съ товарищами; тоже костеръ развели, сѣли, достали закуску, вино. А тутъ и солнце взошло, чистое, ясное. И весело стало. Играютъ пѣсни, болтаютъ, шутятъ, смѣются, всему радуются, радости ожидаютъ. Выпилъ Емельянъ съ товарищами, закурилъ, и еще веселѣй стало.

Всѣ были нарядны, но и среди нарядныхъ рабочихъ и ихъ женъ замѣтны были богачи и купцы съ женами и дѣтьми, которые попадались промежъ народа. Такъ замѣтна была Рина Голицына, когда она, радостная, сіяющая отъ мысли, что она добилась своего и съ народомъ, среди народа, празднуетъ восшествіе на престолъ обожаемаго народомъ царя, ходила съ братомъ Алекомъ между кострами.

— Проздравляю, барышня хорошая, — крикнулъ ей молодой фабричный, поднося ко рту стаканчикъ. — Не побрезгуй нашей хлѣба-соли.

— Спасибо.

— Кушайте сами, — подсказалъ Алекъ, щеголяя своимъ знаніемъ народныхъ обычаевъ, и они прошли дальше.

По привычкѣ всегда занимать первыя мѣста, они, пройдя по полю между народомъ, гдѣ становилось ужъ тѣсно (народу было такъ много, что, несмотря на ясное утро, надъ полемъ стоялъ густой туманъ отъ дыханій народа), они пошли прямо къ павильону. Но полицейскіе не пустили ихъ.

— И прекрасно. Пожалуйста, пойдемъ опять туда, — сказала Рина, и они опять вернулись къ толпѣ.

————

— Вре, — отвѣчалъ Емельянъ, сидя съ товарищами вокругъ разложенной [на] бумагѣ закуски, на разсказъ подошедшаго знакомаго фабричнаго, о томъ, что выдаютъ. — Вре.

— Я тебѣ сказываю. Не по закону, а выдаютъ. Я самъ видѣлъ. Несетъ и узелокъ и стаканъ.

— Извѣстно, шельмы артельщики. Имъ что. Кому хотятъ, тому даютъ.

— Да это что же. Развѣ это можно противу закону.

— Вотъ-те можно.

— Да идемъ, ребята. Чего смотрѣть на нихъ.

Всѣ встали. Емельянъ убралъ свою бутылочку съ оставшейся водкой и пошелъ впередъ вмѣстѣ съ товарищами.

Не прошелъ онъ двадцати шаговъ, какъ народъ стѣснилъ такъ, что итти стало трудно.

— Чего лѣзешь?

— А ты чего лѣзешь?

— Что жъ ты одинъ?

— Да буде.

— Батюшки, задавили, — послышался женскій голосъ. Дѣтскій крикъ слышался съ другой стороны.

— Ну тебя къ матери...

— Да ты что. Али тебѣ одному нужно.

— Всю разберутъ. Ну дай доберусь до нихъ. Черти, дьяволы.

Это кричалъ Емельянъ и, напруживая здоровыя, широкія плечи и растопыривая локти, раздвигалъ, какъ могъ, и рвался впередъ, хорошенько не зная, зачѣмъ, потому только, что всѣ рвались и что ему казалось, что прорваться впередъ непремѣнно нужно. Сзади его, съ обоихъ боковъ были люди, и всѣ жали его, а впереди люди не двигались и не пускали впередъ. И всѣ что-то кричали, кричали, стонали, охали. Емельянъ молчалъ и, стиснувъ здоровые зубы и нахмуривъ брови, не унывалъ, не ослабѣвалъ и толкалъ переднихъ, и хоть медленно, но двигался. Вдругъ все всколыхнулось и, послѣ ровнаго движенія, шарахнулось впередъ и въ правую сторону. Емельянъ взглянулъ туда и увидалъ, какъ пролетѣло что-то одно, другое, третье и упало въ толпу. Онъ не понялъ, что это такое, но близко около него чей-то голосъ закричалъ:

— Черти проклятые — въ народъ хвырять стали.

И тамъ, куда летѣли мѣшочки съ подарками, слышны были крики, хохотъ, плачъ и стоны.

Емельяна кто-то больно толкнулъ подъ бокъ. Онъ сталъ еще мрачнѣе и сердитѣе. Но не успѣлъ онъ опомниться отъ этой боли, какъ кто[-то] наступилъ ему на ногу. Пальто, его новое пальто, зацѣпилось за что-то и разорвалось. Въ сердце ему вступила злоба, и онъ изъ всѣхъ силъ сталъ напирать на передовыхъ, толкая ихъ передъ собой. Но тутъ вдругъ случилось что-то такое, чего онъ не могъ понять. То онъ ничего не видалъ передъ собой, кромѣ спинъ людскихъ, а тутъ вдругъ все, что было впереди, открылось ему. Онъ увидалъ палатки, тѣ палатки, изъ которыхъ должны были раздавать гостинцы. Онъ обрадовался, но радость его была только одну минуту, потому что тотчасъ же онъ понялъ, что открылось ему то, что было впереди, только потому, что они всѣ подошли къ валу, и всѣ передніе, кто на ногахъ, кто котомъ, свалились въ него, и самъ онъ валится туда же, на людей, валится самъ на людей, а на него валятся другіе, задніе. Тутъ въ первый разъ на него нашелъ страхъ. Онъ упалъ. Женщина въ ковровомъ платкѣ навалилась на него. Онъ стряхнулъ ее съ себя, хотѣлъ вернуться, но сзади давили, и не было силъ. Онъ подался впередъ, но ноги его ступали по мягкому — по людямъ. Его хватали за ноги и кричали. Онъ ничего не видѣлъ, не слышалъ, и продирался впередъ, ступая по людямъ.

— Братцы, часы возьмите, золотые. Братцы, выручьте, — кричалъ человѣкъ подлѣ него.

«Не до часовъ теперь», подумалъ Емельянъ и сталъ выбираться на другую сторону вала. Въ душѣ его было два чувства, и оба мучительныя: одно — страхъ за себя, за свою жизнь, другое — злоба противъ всѣхъ этихъ ошалѣлыхъ людей, которые давили его. А между тѣмъ та съ начала поставленная себѣ цѣль: дойти до палатокъ и получить мѣшокъ съ гостинцами и въ немъ выигрышный билетъ, съ самаго начала поставленная имъ себѣ, влекла его.

Палатки уже были въ виду, видны были артельщики, слышны были крики тѣхъ, которые успѣли дойти до палатокъ, слышенъ былъ и трескъ досчатыхъ проходовъ, въ которыхъ спиралась передняя толпа. — Емельянъ понатужился, и ему оставалось ужъ не больше двадцати шаговъ, когда онъ вдругъ услышалъ подъ ногами, скорѣе помежду ногъ дѣтскій крикъ и плачъ. Емельянъ взглянулъ подъ ноги, мальчикъ простоволосый, въ разорванной рубашонкѣ, лежалъ навзничь и, не переставая голося, хваталъ его за ноги. Емельяну вдругъ что-то вступило въ сердце. Страхъ за себя прошелъ. Прошла и злоба къ людямъ. Ему стало жалко мальчика. Онъ нагнулся, подхватилъ его подъ животъ, но задніе такъ наперли на него, что онъ чуть не упалъ, выпустилъ изъ рукъ мальчика, но тотчасъ же, напрягши всѣ силы, опять подхватилъ его и вскинулъ себѣ на плечо. Напиравшіе менѣе стали напирать, и Емельянъ понесъ мальчика.

— Давай его сюда, — крикнулъ шедшій вплоть съ Емельяномъ кучеръ и взялъ мальчика и поднялъ его выше толпы.

— Бѣги по народу.

И Емельянъ, оглядываясь, видѣлъ, какъ мальчикъ, то ныряя въ народѣ, то поднимаясь надъ нимъ, по плечамъ и головамъ людей уходилъ все дальше и дальше.

Емельянъ продолжалъ двигаться. Нельзя было не двигаться, но теперь его уже не занимали подарки, ни то, чтобы дойти до палатокъ. Онъ думалъ объ мальчикѣ и о томъ, куда дѣлся Яша, и о тѣхъ задавленныхъ людяхъ, которыхъ онъ видѣлъ, когда проходилъ по валу. Добравшись до палатки, онъ получилъ мѣшочекъ и стаканъ, но это уже не радовало его. Порадовало его въ первую минуту то, что здѣсь кончалась давка. Можно было дышать и двигаться. Но тутъ же сейчасъ и эта радость прошла отъ того, что онъ увидалъ здѣсь. А увидалъ онъ женщину въ полосатомъ, разорванномъ платьѣ, съ растрепанными русыми волосами и въ ботинкахъ съ пуговками. Она лежала навзничь; ноги въ ботинкахъ прямо торчали кверху. Одна рука лежала на травѣ, другая была, съ сложенными пальцами, ниже грудей. Лицо было не блѣдное, а съ синевой бѣлое, какое бывастъ только у мертвыхъ. Эта женщина была первая задавлена на-смерть и была выкинута сюда, за ограду, передъ царскимъ павильономъ.

Въ то время, когда Емельянъ увидалъ ее, надъ ней стояли два городовыхъ, и полицейскій что-то приказывалъ. И тутъ же подъѣхали казаки, и начальникъ что-то приказалъ имъ, и они пустились на Емельяна и другихъ людей, стоявшихъ здѣсь, и погнали ихъ назадъ въ толпу. Емельянъ опять попалъ въ толпу, опять давка, и давка еще худшая, чѣмъ прежде. Опять крики, стоны женщинъ, дѣтей, опять одни люди топчутъ другихъ и не могутъ не топтать. Но у Емельяна ужъ не было теперь ни страха за себя, ни злобы къ тѣмъ, кто давилъ его, было одно желаніе уйти, избавиться, разобраться въ томъ, что поднялось въ душѣ, закурить и выпить. Ему страшно хотѣлось закурить и выпить. И онъ добился своего, вышелъ на просторъ и закурилъ и выпилъ.

————

Но не то было съ Алекомъ и съ Риной. Не ожидая ничего, они шли между сидящимъ кружками народомъ, разговаривая съ женщинами, дѣтьми, какъ вдругъ народъ весь ринулся къ палаткамъ, когда прошелъ слухъ, что артельщики не по закону раздаютъ гостинцы. Не успѣла Рина оглянуться, какъ она уже была оттерта отъ Алека, и толпа понесла ее куда-то. Ужасъ охватилъ ее. Она старалась молчать, но не могла, и вскрикивала, прося пощады. Но пощады не было, ее давили все больше и больше, платье обрывали, шляпа слетѣла. Она не могла утверждать, но ей казалось, что съ нея сорвали часы съ цѣпочкой. Она была сильная дѣвушка и могла бы еще держаться, но душевное состояніе ея ужаса было мучительно, она не могла дышать. Оборванная, измятая, она кое-какъ сдержалась; но въ тотъ часъ, когда казаки бросились на толпу, чтобы разогнать ее, она, Рина, отчаялась, и какъ только отчаялась, ослабѣла, и съ ней сдѣлалось дурно. Она упала и ничего больше не помнила.

————

Когда она опомнилась,она лежала навзничь на травѣ. Какой-то человѣкъ, въ родѣ мастерового, съ бородкой, въ разорванномъ пальто, сидѣлъ на корточкахъ передъ нею и брызгалъ ей въ лицо водою. Когда она открыла глаза, человѣкъ этотъ перекрестился и выплюнулъ воду. Это былъ Емельянъ.

— Гдѣ я? Кто вы?

— На Ходынкѣ. А я кто? Человѣкъ я. Тоже помяли и меня. Да нашъ братъ всего вытерпитъ, — сказалъ Емельянъ.

— А это что? — Рина указала на деньги мѣдныя у себя на животѣ.

— А это значитъ такъ думалъ народъ, что померла, такъ на похоронки, а я приглядѣлся, думаю нѣтъ жива. Сталъ отливать.

Рина оглянулась на себя и увидала, что она вся растерзанная, и часть груди ея голая. Ей стало стыдно. Человѣкъ понялъ и закрылъ ее.

— Ничего, барышня, жива будешь.

Подошелъ еще народъ, городовой. Рина приподнялась и сѣла и объявила, чья она дочь и гдѣ живетъ. А Емельянъ пошелъ за извозчикомъ.

Народу ужъ собралось много, когда Емельянъ пріѣхалъ на извозчикѣ. Рина встала, ее хотѣли подсаживать, но она сама сѣла. Ей только было стыдно за свою растерзанность.

— Ну а братецъ-то гдѣ? — спрашивала одна изъ подошедшихъ женщинъ у Рины.

— Не знаю. Не знаю, — съ отчаяніемъ проговорила Рина. (Пріѣхавъ домой, Рина узнала, что Алекъ, когда началась давка, успѣлъ выбраться изъ толпы и вернулся домой безъ всякаго поврежденія.)

— Да вот онъ спасъ меня, — говорила Рина. — Если бы не онъ, не знаю, что бы было. Какъ васъ зовутъ? — обратилась она къ Емельяну.

— Меня-то? Что меня звать.

— Княжна вѣдь она, — подсказала ему одна изъ женщинъ, — бога-а-а-тая.

— Поѣдемте со мной къ отцу. Онъ васъ отблагодарить.

И вдругъ у Емельяна на душѣ что-то поднялось такое сильное, что не промѣнялъ бы на двухсоттысячный выигрышъ.

— Чего еще.[26] Нѣтъ, барышня, ступайте себѣ. Чего еще благодарить.

— Да нѣтъ же, я не буду спокойна.

— Прощай, барышня, съ Богомъ. Только пальто мою не увези.

И онъ улыбнулся такой бѣлозубой радостной улыбкой, которую Рина вспоминала какъ утѣшеніе въ самыя тяжелыя минуты своей жизни.

И такое же еще большее радостное чувство, выносящее его изъ этой жизни, испытывалъ Емельянъ, когда вспоминалъ Ходынку и эту барышню и послѣдній разговоръ съ нею.

————

** [НЕЧАЯННО.]

Онъ вернулся въ шестомъ часу утра. И прошелъ по привычкѣ въ уборную, но вмѣсто того, чтобы раздѣваться, сѣлъ — упалъ въ кресло, уронивъ руки на колѣни, и сидѣлъ такъ неподвижно минутъ пять или десять, или часъ. — Онъ не помнилъ.

— Семерка червей. — Бита! — И онъ увидалъ его ужасную непоколебимую морду, но все-таки просвѣчивающую самодовольствомъ.

— Ахъ чортъ! — громко проговорилъ онъ.

За дверью зашевелилось. И въ ночномъ чепцѣ и ночной съ прошивкой сорочкѣ, въ зеленыхъ бархатныхъ туфляхъ — вышла его жена, красивая энергическая брюнетка съ блестящими глазами.

— Что съ тобой? — сказала она просто, но, взглянувъ на его лицо, вскрикнула то же самое. — Что съ тобой? Миша! Что съ тобой?

— Со мной то, что я пропалъ.

— Игралъ?

— Да.

— Ну и что?

— Что? — съ какпмъ-то злорадствомъ повторилъ онъ. — То, что я погибъ! — И онъ всхлипнулъ, удерживая слезы.

— Сколько разъ я просила, умоляла.

Ей жалко было его, но жалче было себя и за то, что будетъ нужда, и за то, что она не спала всю ночь, мучаясь и дожидаясь его. «Ужъ пять часовъ», подумала она, взглянувъ на часы, лежавшіе на столикѣ. — Ахъ мучитель. Сколько?

Онъ взмахнулъ обѣими руками мимо ушей.

— Все! Не все, но больше всего, все свое, все казенное. Бейте меня. Дѣлайте со мной, что хотите. Я погибъ. — И онъ закрылъ лицо руками. — Ничего больше не знаю!

Миша! Миша, послушай. Пожалѣй меня, я вѣдь тоже человѣкъ, я не спала всю ночь. Тебя ждала, мучалась, и вотъ награда. Скажи по крайней мѣрѣ, что? Сколько?

— Столько, что не могу, не можетъ никто заплатить. Все шестнадцать тысячъ. Все кончено. Убѣжать, но какъ?

Онъ взглянулъ на нее и чего никакъ не ожидалъ, она привлекала его къ себѣ. «Какъ она хороша», подумалъ онъ и взялъ ее за руку. Она оттолкнула его.

— Миша, да говори же толкомъ, какъ же ты это могъ?

— Надѣялся отъиграться. — Онъ досталъ портсигаръ и жадно сталъ курить. — Да, разумѣется. Я мерзавецъ, я не стою тебя. Брось меня. Прости въ послѣдній разъ, и я уйду, исчезну. Катя. Я не могъ, не могъ. Я былъ какъ во снѣ, нечаянно. — Онъ поморщился. — Но что же дѣлать. Все равно погибъ. Но ты прости. — Онъ опять хотѣлъ обнять ее, но она сердито отстранилась.

— Ахъ эти жалкіе мужчины. Храбрятся, пока все хорошо, а какъ плохо, такъ отчаяніе и никуда не годятся.

Она сѣла на другую сторону туалетнаго столика.

— Разскажи порядкомъ.

И онъ разсказалъ ей. Разсказалъ, какъ онъ везъ деньги въ банкъ и встрѣтилъ Некраскова. Онъ предложилъ ему заѣхать къ себѣ и играть. И они играли, и онъ проигралъ все и теперь рѣшилъ покончить съ собой. Онъ говорилъ, что рѣшилъ покончить съ собой, но она видѣла, что онъ ничего не рѣшилъ, а былъ въ отчаяніи и готовъ былъ на все. Она выслушала его, и когда онъ кончилъ:

— Все это глупо, гадко: нечаянно проиграть деньги нельзя. Это какое-то кретинство.

— Ругай, что хочешь дѣлай со мной. —

— Да я не ругать хочу, а хочу спасти тебя, какъ всегда спасала, какъ ты ни гадокъ и жалокъ мнѣ.

— Бей, бей. Недолго уже...

— Такъ вотъ слушай. По-моему какъ ни мерзко, безжалостно мучать меня. Я больна — нынче еще принимала... и вдругъ этотъ сюрпризъ. И эта безпомощность. Ты говоришь, что дѣлать? Дѣлать очень просто что. Сейчасъ же, теперь 6 часовъ, поѣзжай къ Фриму и разскажи ему.[27]

— Развѣ Фримъ пожалѣетъ. Ему нельзя разсказать.

— Какъ, однако, ты глупъ. Неужели я буду совѣтовать тебѣ разсказать директору банка, что ты довѣренныя тебѣ деньги проигралъ въ... Разскажи ему, что ты ѣхалъ на Николаевский вокзалъ... Нѣтъ. Сейчасъ поѣзжай въ полицію. Нѣтъ не сейчасъ, а утромъ въ 10 часовъ. Ты шелъ по Нечаевскому переулку, на тебя набросились двое. Одинъ съ бородой, другой почти мальчикъ съ браунингомъ и отняли деньги. И тотчасъ же къ Фриму. То же самое.

— Да, но вѣдь... — Онъ опять закурилъ папиросу. — Вѣдь они могутъ узнать отъ Некраскова.

— Я пойду къ Некраскову. И скажу ему. Я сдѣлаю.

Миша началъ успокаиваться и въ 8 часовъ утра заснулъ какъ мертвый. Въ 10 она разбудила его.

Это происходило рано поутру въ верхнемъ этажѣ. Въ нижнемъ же этажѣ въ семействѣ Островскихъ въ шесть часовъ вечера происходило слѣдующее. Только что кончили обѣдать. И молодая мать, княгиня Островская, подозвала лакея, обнесшаго уже всѣхъ пирожнымъ, апельсиннымъ желе, спросила чистую тарелку и, положивъ на нее порцію желе, обратилась къ своимъ детямъ, ихъ было двое: старшій, мальчикъ семи лѣтъ, Вока, дѣвочка четырехъ съ половиной Таничка. Оба были очень красивыя дѣти: Вока серьезный, здоровый, степенный мальчикъ, съ прелестной улыбкой, выставлявшей разрозненные, мѣняющіеся зубы, и черноглазая, быстрая, энергическая Таничка, болтливая, забавная хохотунья, всегда веселая и со всѣми ласковая.

— Дѣти, кто снесетъ нянѣ пирожное?

— Я, — проговорилъ Вока.

— Я, я, я, я, я, я, — прокричала Таничка и ужъ сорвалась со стула.

— Нѣтъ, кто первый сказалъ. Вока. Бери, — сказалъ отецъ, всегда баловавшій Таничку и потому всегда бывшій радъ случаю выказать свою безпристрастность. — А ты, Таничка, уступи брату, — сказалъ онъ любимицѣ.

— Вокѣ уступить я всегда рада. Вока, бери, иди. Для Воки мнѣ ничего не жалко.

Обыкновенно дѣти благодарили за обѣдъ. И родители пили кофе и дожидались Воки. Но его что-то долго не было.

— Таничка, сбѣгай въ дѣтскую, посмотри, отчего Вока долго не идетъ.

Таничка соскочила со стула, зацѣпила ложку, уронила, подняла, положила на край стола, она опять упала, опять подняла и съ хохотомъ, сѣменя своими обтянутыми чулками сытыми ножками, полетѣла въ коридоръ и въ дѣтскую, позади которой была нянина комната. Она было пробѣжала дѣтскую, но вдругъ позади себя услыхала всхлипываніе. Она оглянулась. Вока стоялъ подлѣ своей кровати и, глядя на игрушечную лошадь, держалъ въ рукѣ тарелку, и горько плакалъ. На тарелкѣ ничего не было.

— Вока, что ты? Вока, а пирожное?

— Я—я—я нечаянно съѣлъ дорогой. Я не пойду...никуда... не пойду. Я, Таня... я право нечаянно...я все съѣлъ...сначала немного, a потомъ все съѣлъ.

— Ну что же дѣлать?

— Я нечаянно...

Таничка задумалась... Вока заливался плакалъ. Вдругъ Таничка вся просіяла.

— Вока, вотъ что. Ты не плачь, а пойди къ нянѣ и скажи ей, что ты нечаянно, и попроси прощенья, а завтра мы ей свое отдадимъ. Она добрая.

Рыданія Воки прекратились, онъ вытиралъ слезы и ладонями и противной стороной ручекъ.

Страница автографа рассказа „Нечаянно”

Размер подлинника

— А какъ же я скажу? — проговорилъ онъ дрожащимъ голосомъ.

— Ну, пойдемъ вмѣстѣ.

И они пошли и вернулись счастливые и веселые. И счастливые и веселые были и няня и родители, когда няня, смѣясь и умиляясь, разсказала имъ всю исторію.

————

ОТЪ НЕЙ ВСѢ КАЧЕСТВА.

ДѢЙСТВУЮЩІЯ ЛИЦА:

Старуха Акулина, 70 лѣтъ, еще бодрая, степенная, старого завѣта.

Михайла, ея сынъ, 35 лѣтъ, страстный, самолюбивый, тщеславный, сильный.

Марфа, ея сноха, 32 [лѣть], ворчливая, говоритъ много и быстро. Парашка, 10 лѣтъ, дочь Марфы и Михайлы.

Десятскій Тарасъ, 50 лѣтъ, степенный, говоритъ медленно, важничаетъ.

Прохожій, 40 лѣтъ, вертлявый, худой, говорить значительно. Въ пьяномъ видѣ особенно развязенъ.

Игнатъ, 40 лѣтъ, балагурь, веселый, глупый.

Сосѣдъ, 40 [лѣтъ], суетливый.

1-ое ДЪЙСТВІЕ

Осень. Изба съ чуланомъ.

ЯВЛЕНІЕ 1.

Старуха Акулина, прядетъ; хозяйка Марфа, мњситъ хлѣбы. Дњвочка Парашка, качаетъ люльку.

Марфа. Охъ, недоброе чуетъ мое сердце. Чего стоять-то? Не хуже какъ намедни съ дровами Ѣздилъ. Безъ малаго половину пропилъ. А все я виновата.

Акулина. Что плохое загадывать. Рано еще. Тоже не ближній свѣтъ. Пока что...

Марфа. Гдѣ рано. Акимычъ вернулся же. А еще позже нашего поѣхалъ, а нашего все нѣтъ. Мыкаешься, мыкаешься, а только и радости.

Акулина. Акимычъ на мѣсто ставилъ, а нашъ на базарѣ.

Марфа. Не думалось бы, кабы одинъ. А то съ Игнатомъ поѣхалъ. А какъ съ толстомордымъ кобеломъ этимъ, прости Господи, сойдется, добра не бывать. Не миновать напьются. День деньской бьешься, бьешься. Все на тебѣ. Добро бы приждать чего было. А то только и радости, что тренись съ утра до ночи.

ЯВЛЕНIЕ 2.

Отворяется дверь. Входитъ десятскій Тарасъ и оборванный прохожій.

Тарасъ. Здорово живете. Вотъ вамъ постояльца привелъ.

Прохожій (кланяется). Хозяевамъ мое почтеніе.

Марфа. Что больно часто къ намъ ставить. У насъ въ середу ночевалъ. Все къ намъ да къ намъ. Къ Степандѣ бы ставилъ. У нихъ и ребятъ нѣтъ. А я съ своими не разберусь. А ты все къ намъ да къ намъ.

Тарасъ. По череду ставимъ.

Марфа. Ты говоришь — по череду. У меня ребята. Да и хозяина нѣтъ.

Тарасъ. Переночуетъ. Мѣста не пролежитъ.

Акулина (къ прохожему). Проходи, садись, гостемъ будешь.

Прохожій. Приношу благодарность. Покушать бы, если бы можно.

Марфа. Ничего не видамши сейчасъ и покушать. Что жъ развѣ по деревнѣ не прошелъ?

Прохожій (вздыхаетъ). По званію своему не привыченъ я. А такъ какъ продухтовъ своихъ не имѣемъ...

Акулина (встаетъ, достаетъ хлѣбъ, отрѣзаетъ и подаетъ прохожему).

Прохожій (беретъ хлњбъ). Мерси. (Сидить на конникњ и жадно њстъ.)

Тарасъ. Михайла-то гдѣ же?

Марфа. Да въ городу. Сѣно повезъ. Пора бы вернуться, а все нѣтъ. Вотъ и думается, какъ бы чего не случилось.

Тарасъ. Чего же случится?

Марфа. Какъ чего? Хорошаго не увидишь, а худого только и жди. А то какъ изъ дома уѣхалъ, ему и горюшка мало. Вотъ и теперь того и жду, что пьяный вернется.

Акулина (садится за прялку, къ Тарасу и указывая на Марфу). Нѣтъ того, чтобъ помолчать. Я и то говорю. У нашей сестры обо всемъ докука.

Марфа. Кабы онъ одинъ, не думалось бы. А то съ Игнатомъ. поѣхали.

Тарасъ (усмњхается). Ну Игнатъ Иванычъ точно что насчетъ выпивки дюже охотливъ.

Акулина. Что жъ не видалъ онъ Игната? Игнатъ самъ по себѣ, а онъ самъ но себѣ.

Марфа. Тебѣ, матушка, хорошо говорить. A вѣдь его гульба-то вотъ гдѣ (показываетъ на шею). Пока тверезъ, грѣшить не стану, а пьяный сама знаешь — каковъ. Слова не скажи. Все не такъ.

Тарасъ. Да вѣдь и ваша сестра тоже. Человѣкъ выпилъ. Ну что жъ, дай покуражится, выспится, опять все чередомъ пойдетъ. А ваша сестра тутъ-то и перечитъ.

Марфа. Что хошь дѣлай. Если пьяный, все не по немъ.

Тарасъ. Да вѣдь все надо понимать. Нашему брату тоже нельзя другой разъ не выпить. Ваше дѣло бабье домашнее, а нашему брату нельзя али по дѣлу али въ компаніи. Ну и выпьетъ, авось бѣды нѣтъ.

Марфа. Да тебѣ хорошо говорить, а нашей сестрѣ трудно. Охъ трудно. Кабы вашего брата хоть на недѣльку бы въ нашу должность впрячь. Вы бы не то заговорили. И мѣси, и пеки, [и] вари, и пряди, и тки, и скотина, и всѣ дѣла, и этихъ голопузыхъ обмыть, одѣть, накормить, все на нашей сестрѣ, а чуть что не по немъ, сейчасъ. Особенно выпивши. Охъ житье наше бабье...

Прохожій (прожевывая). Это правильно. Отъ ней всѣ качества, значитъ, всѣ катастрофы жизни отъ алкогольныхъ напитковъ.

Тарасъ. Видно она-то и тебя съ пофей сбила.

Прохожій. Она не она, а тоже и отъ ней пострадалъ — кальера жизни моей могла бы совсѣмъ иная быть, кабы не она.

Тарасъ. А на мой разумъ, если пить ее съ умомъ, вреда отъ ней нѣтъ никакого.

Прохожій. Ая такъ скажу, что въ ней такая сила енерціи имѣется, что она можеть вполнѣ испортить человѣка.

Марфа. Я и говорю: ты хлопочи, старайся, и одна тебѣ утѣха, что изругаетъ да изобьетъ, какъ собаку.

Прохожій. Мало того. Есть такіе люди, субъекты, значить, что вовсе отъ ней разсудка лишаются и поступки совсѣмъ несоотвѣтствующіе производятъ. Пока не пьетъ, что хошь давай ему, ничего чужого не возьметъ, а какъ выпилъ, что ни попади подъ руку, тащитъ. И били сколько, и въ тюрьмѣ сидѣлъ. Пока не пью, все честно, благородно, а какъ выпью, какъ «выпьетъ, значитъ, субъектъ этотъ, сейчасъ и тащитъ что попало.

Акулина. А я думаю все отъ себѣ.

Прохожій. Въ себѣ-то въ себѣ, пока здоровъ, а это болѣзнь такая.

Тарасъ. Ну ужъ и болѣзнь пробрать бы его какъ должно, и болѣсть эта живо прошла бы. Прощавайте пока что. (Уходитъ.)

(Марфа обтираетъ руки и хочетъ уходить).

Акулина (смотритъ на прохожаго, видитъ, что онъ съѣлъ хлѣбь). Марфа, а Марфа. Отрѣжь ему еще.

Марфа. Ну его. Пойти самоваръ поглядѣть. (Уходитъ.)

(Акулина встаетъ, идетъ кь столу, вынимаетъ хлѣбъ, отрѣзаетъ ломоть и даетъ прохожему.)

Прохожій. Мерси. Очень ужъ аппетитъ могъ возымѣть.

Акулина. Изъ мастеровыхъ будешь?

Прохожій. Я-то? Машинистомъ былъ.

Акулина. Что жъ много получалъ?

Прохожій. И 50, и 70 получалъ.

Акулина. Легкое ли дѣло. Такъ какъ же такъ сбился.

Прохожій. Сбился? Не я одинъ. Сбился, потому что времена нынче такія, что честному человѣку прожить нельзя.

Марфа (вноситъ самоваръ). О господи. Все нѣтъ. Не миновать пьяный пріѣдетъ. Чуетъ мое сердце.

Акулина. И впрямь не закутилъ ли?

Марфа. То-то и оно-то. Одна бьешься, бьешься, и мѣси, и пеки, и вари, и пряди, и тки, и скотина, все на мнѣ. (Въ люлъкѣ кричитъ.) Парашка, качай малаго-то. Охъ житье наше бабье. А напьется, все нехорошо. Скажи не по немъ слово...

Акулина (завариваетъ чай). И чай послѣдній. Наказывала привезти?

Марфа. Какъ же. Хотѣлъ привезть. Привезетъ онъ? Развѣ станетъ объ домѣ думать? (Ставитъ на столь самоваръ.)

(Прохожій отходитъ отъ стола.)

Акулина. А ты что жъ отъ стола ушелъ? Чай пить будемъ.

Прохожій. Приношу благодарность за гостепріимное радушіе. (Бросаетъ цигарку и подходитъ къ столу.)

Марфа. Самъ-то изъ какихъ будешь, изъ крестьянъ али еще изъ какихъ?

Прохожій. Я, мать, ни изъ крестьянъ, ни изъ дворянъ. Обоюдоостраго сословія.

Марфа. Это къ чему же? (Подаетъ ему чашку.)

Прохожій. Мерси. А къ тому, что мнѣ отцомъ польскій графъ былъ, a кромѣ его еще многіе были, и матерей тоже двѣ было. Вообще біографія моя затруднительная.

Марфа. Пейте еще. Что жъ въ ученьи былъ?

Прохожій. Ученье мое тоже необстоятельное было. Въ кузню отдала меня не мать, a воспріемница. Кузнецъ, значитъ, первымъ моимъ пердагогомъ былъ. И пердагогія его въ томъ заключалась, что билъ меня этотъ самый кузнецъ такъ, что не столько по наковальнѣ билъ, сколько по несчастной головѣ моей. Однако, сколько ни билъ, не могъ лишить меня талантовъ. Попалъ потомъ къ слесарю. И тутъ оцѣненъ я былъ и дошелъ до дѣла, первымъ мастеромъ сталъ. Знакомства съ образованными людьми имѣлъ, во фракціи находился. Умственную словесность могъ усвоить. И жизнь могла быть возвышенная, такъ какъ владѣлъ талантами аграмадными.

Акулина. Извѣстное дѣло.

IIрохожій. А тутъ завируха вышла, деспотическій гнетъ народной жизни, и въ тюрьму попалъ, въ заключеніе свободы, значить!

Maрфа. За что же?

Прохожій. За права.

Марфа. За какія же это права?

Прохожій. За какія права? A такія права, чтобъ буржуй не могъ вѣчно[28] праздновать, a трудящійся пролетарій могъ получать вознагражденіе труда.

Акулина. И насчетъ земли, значитъ?

Прохожій. А то какъ же. Тоже и въ аграмарномъ вопросѣ.

Акулина. Далъ бы Господь Царица небесная. Ужъ больно тѣснота одолѣла. Ну, а какъ же теперь?

Прохожій. Теперь какъ? теперь я до Москвы. Приду къ эксплотатору. Что жъ дѣлать, покорюсь, скажу: въ какую хоть работу, только возьми.

Акулина. Что жъ пейте еще.

Прохожій. Благодарю — мерси, значитъ.

(Слышенъ въ сѣняхъ шумъ и говоръ.)

Акулина. Вотъ и Михайла, какъ разъ къ чаю.

Марфа (встаетъ). Охъ, горе мое. Съ Игнатомъ. Пьянъ, значитъ.

(Вваливается Михайла и Игнатъ, оба пьяные.)

Игнатъ. Здорово живете? (Молится на образъ.) А вотъ мы, ядрена палка, какъ разъ къ самовару поспѣли. Мы къ обѣдни, анъ отпѣли, мы къ обѣду, анъ отъѣли, мы въ кабакъ, анъ только такъ. Ха, ха, ха. Вы намъ чайку, а мы вамъ винца. Такъ что ль? (Хохочетъ.)

Михайла. Этотъ щеголь-то отколѣ? (Вынимаетъ изъ-за пазухи бутылку, ставитъ на столъ.) Давай чашки.

Акулина. Что жъ хорошо съѣздилъ?

Игнатъ. Ужъ чего, ядрена палка, лучше, и попили, и погуляли, и домой привезли.

Михайла (наливаетъ чашки и подвигаетъ матери, а потомъ и прохожему). Пей и ты.

Прохожій (беретъ чашку). Приношу чувствительную благодарность. Будьте здоровы. (Выпиваетъ.)

Игнатъ. Молодчина, какъ хлобыснулъ, должно ученый, едрена палка. Съ голодухи то, я чай, по жилкамъ пошла. (Наливаетъ еще.)

Прохожій (пьетъ, къ Михайлѣ и Игнату). Желаю успѣха во всѣхъ предпріятіяхъ.

Акулина (Михайлѣ). Что жъ за дорого продалъ?

Игнатъ. Дорого ли недорого. Всѣ пропили, едрена палка. Правда, Михайла?

Михайла. А то какъ же. Что жъ на нихъ смотрѣть. Въ кои-то вѣки и погулять можно.

Марфа. Что куражишься-то. Хорошего мало. Дома ѣсть нечего, а ты вонъ что...

Михайла. Марфа! (угрожающе.)

Марфа. Что Марфа? Знаю, что Марфа. Ахъ не смотрѣли бы мои глаза, безсовѣстный.

Михайла. Марфа, смотри!

Марфа. Нечего смотрѣть, и смотрѣть не хочу.

Михайла. Разливай вино, подноси гостямъ.

Марфа. Тьфу, песъ лупоглазый, и говорить съ тобой не хочу.

Михайла. Не хочешь? Ахъ ты шкура собачья. Ты что сказала?

Maрфа (качаетъ люльку. Дњти испуганныя, подходятъ къ ней). Что сказала? Сказала не хочу и говорить съ тобой, вотъ и все.

Михайла. Аль забыла? (Вскакиваетъ изъ-за стола и бьетъ ее по головњ, сбиваетъ платокъ.) Разъ.

Марфа. О о о о! (Бњжитъ въ слезахъ къ двери.)

Михайла. Не уйдешь, стерва ты этакая...(Бросается за ней.)

Прохожій (вскакиваетъ отъ стола и хватаетъ Михайлу за руку). Не имѣешь никакого полнаго права.

Михайла (останавливается, съ удивленіемъ смотритъ на прохожаго). Али давно не битъ?

Прохожій. Не имѣешь полнаго права женскій полъ подвергать оскорбленіямъ.

Михайла. Ахъ ты сукінъ сынъ. А это видалъ? (Показываетъ кулакъ.)

Прохожій. Не дозволю надъ женскимъ поломъ эксплытацію производить.

Михайла. Я тебѣ такую остолбацію задамъ, что кверху тормашками...

Прохожій. На бей. Что жъ не бьешь? Бей. (Выставляетъ лицо.)

Михайла (пожимаетъ плечами и разводитъ руками). Ну, а какъ я двину?

Прохожій. Я говорю бей.

Михайла. Ну и чудакъ же, посмотрю на тебя. (Опускаетъ руки и качаетъ головой.)

Игнатъ (къ прохожему). Заразъ видно, что дюже до бабъ охочъ, едрена палка.

Прохожій. Я за права стою.

Михайла (къ Марфѣ, идетъ къ столу, тяжело дыша). Ну, Марфа, здоровую свѣчу за него поставь. Кабы не онъ, избилъ бы тебя въ дребезги.

Марфа. Чего же и приждать отъ тебя: бейся всю жисть, и пеки, и вари, а какъ что...

Михайла. Ну буде, буде. (Подноситъ прохожему вино.) Пей (Къ жене.) А ты что слюни-то распустила. Ужъ и пошутить нельзя. На деньги прибери: двѣ трешницы да вотъ два двугривенныхъ.

Акулина. А чай-сахаръ я приказывала.

Михайла (достаетъ свертокъ изъ кармана и подаетъ женѣ. Марфа беретъ деньги и уходитъ въ чулань, молча оправляя платокъ). Безтолковое это бабье сословіе. (Опять подаетъ прохожему). На, пей.

Прохожій (не пьетъ). Пейте сами.

Михайла. Ну будетъ ломаться.

Прохожій (пьетъ). Будьте благополучны.

Игнатъ (къ прохожему). А видалъ ты, я чай, виды. Охъ хороша на табѣ бонжурка. Хформенная бонжурка, и гдѣ ты такую досталъ (Показываетъ на его оборванную куртку.) Ты ее не оправляй, она и такъ хороша. Въ годочкахъ она, значитъ, ну да что жъ дѣлать? Кабы у меня такая же была, и меня бы бабы любили. (Къ Марфѣ.) Вѣрно говорю?

Акулина. Напрасно это, Агеичъ, что ничего не видамши человѣка на смѣхъ поднимать.

Прохожій. Потому необразованность.

Игнатъ. Я вѣдь любя. Пей. (Подноситъ.)

(Прохожій пьетъ.)

Акулина. Самъ говорилъ, что отъ ней качества всѣ, и въ тюрьмѣ изъ-за ней сидѣлъ.

Михайла. По какимъ же дѣламъ сидѣлъ?

Прохожій (очень захмелѣвшій). За экспропріацію страдалъ.

Михайла. Это какъ же?

Прохожій. А такъ что пришли къ нему, къ толстопузому. Давай, говоримъ, деньги. А то вотъ: ливольверъ. Онъ туды сюды. Вынулъ двѣ тысячи триста рублей.

Акулина. О Господи. —

Прохожій. Мы только хотѣли, какъ должно, распорядиться суммой, Зембриковъ руководствовалъ. Налетѣли... эти воронья. Сейчасъ подъ стражу въ тюрьму заключили.

Игнатъ. И денежки отобрали?

Прохожій. Извѣстно. Да только не могли они меня обвинить. Прокуроръ на судѣ мнѣ такое слово сказалъ: вы, говоритъ, украли деньги. А я сейчасъ ему въ отвѣтъ: крадутъ воры, я говорю. А мы для партіи экспропріацію совершили. Такъ онъ и не могъ мнѣ отвѣта дать. Туды сюды, ничего не могъ отвѣтить. Ведите, говоритъ, его въ тюрьму, значитъ въ заточеніе свободной жизни.

Игнатъ (къ Михайлѣ). И ловокъ же, сукинъ сынъ. Молодчина. (Подаетъ прохожему.) Пей, едрена палка.

Акулина. Тьфу, нехорошо говоришь ты.

Игнатъ. Я, бабушка, это не поматершинно, а только такъ поговорка у меня: едрена палка, едрена палка. Будь здорова, бабушка.

(Марфа приходитъ, стоя у стола, разливаетъ чай.)

Михайла. Воть и хорошо. А то что, обижаться. Я говорю. Спасибо ему. Я тебя, Марфа, во какъ уважаю. (Къ прохожему.) Ты что думаешь? (Обнимаетъ Марфу.) Я мою старуху такъ уважаю, во какъ уважаю. Старуха моя, одно слово, первый сортъ. Я ее ни на кого не промѣняю.

Игнатъ. Вотъ и хорошо. Бабушка Акулина. Пей. Я угощаю.

Прохожій. Что значитъ сила енерціи. То все въ меланхоліи находились, а теперь одна пріятность. Дружеское расположеніе. Бабушка, я любовь имѣю къ тебѣ и ко всѣмъ людямъ. Братцы миленькіе. (Поетъ: революціонную пњсню.)

Михайла. Ужъ дюже разобрало его — съ голодухи-то

(Занавѣсь.)

2-е ДѢЙСТВІЕ.

(Та же хата. Утро.)

Марфа и Акулина. Xозяинъ спитъ.

Марфа (беретъ топоръ). Пойти дровъ нарубить.

Акулина (съ ведромъ). Избилъ бы онъ тебя вечоръ, кабы не энтотъ. А не видать его. Аль ушелъ? Должно ушелъ. (Уходятъ одна за другой.)

Михайла (слѣзаетъ съ печи). Вишь ты, солнышко-то ужъ высоко. (Встаетъ обувается.) Видно за водой съ старухой ушли. Болитъ, голова болитъ. Да не стану. Ну её къ чертямъ. (Молится Богу, умывается.) Пойти запрягать.

(Входитъ съ дровами Марфа),

Марфа. A вчерашній побирушка. Аль ушелъ.

Михайла. Должно, ушелъ, не видать.

Марфа. Ну и Богъ съ нимъ. A человѣкъ, видно, умный.

Михайла. За тебя заступился.

Марфа. Чего мнѣ.

(Михайла одѣвается.)

Марфа. А чай-сахаръ вчерашніе ты прибралъ что ль?

Михайла. Я чаялъ ты взяла.

(Входитъ Акулина съ ведромъ.)

Марфа (къ старухѣ). Матушка, не ты взяла покупку?

Акулина. И знать не знаю.

Михайла. Вечоръ я на окно положилъ.

Акулина. И я видѣла.

Марфа. Гдѣ же ему быть? (Ищутъ.)

Акулина. Вишь ты грѣхъ какой. (Входитъ сосѣдъ.)

Сосѣдъ. Что же, Тихонычъ, по дрова ѣдемъ, что ли.

Михайла. А то какъ же. Заразъ запрягу. Да вишь, пропажа у насъ.

Сосѣдъ. Вотъ какъ, что же такое?

Марфа. Да вотъ хозяинъ вечоръ покупку привезъ изъ города: чай-сахаръ, положилъ тутъ на окно. Мнѣ не въдомекъ прибрать. Глядь нынче нѣть.

Михайла. Грѣшимъ на прохожаго, ночевалъ.

Сосѣдъ. Какой прохожій?

Марфа. Такой изъ себя худощавый, безбородый.

Михайла. Пиджачишка въ лохмотьяхъ.

Сосѣдъ. Кучерявый, носъ съ горбинкой?

Михайла. Ну да.

Сосѣдъ. Сейчасъ повстрѣчалъ. Подивился, что дюже шибко шагаетъ.

Михайла. Скорѣй всего онъ. — Далече встрѣлъ?

Сосѣдъ. За мостъ еще, я чай, не вышелъ.

Михайла (хватаетъ шапку и быстро уходитъ съ сосњдомъ). Догнать надо. Вишь шельмецъ. Онъ это.

Марфа. Охъ грѣхи, грѣхи. Не миновать, что онъ.

Акулина. А какъ не онъ. Такъ-то разъ годовъ двадцать тому было, такъ же сказали на человѣка, что лошадь увелъ. Собрался народъ. Тотъ говоритъ самъ видѣлъ, какъ онъ обротывалъ, тотъ говоритъ, что видѣлъ, какъ онь повелъ ее. А лошадь пѣгая, дядина, замѣтная. Собрался народъ, стали искать. Попался имъ въ лѣсу тотъ самый парень. Ты, говорятъ. Онъ говоритъ: знать не знаю вѣдать не вѣдую. Поклянись, говорятъ. Клянется, божится, что не онъ. Что, говорятъ, смотрѣть на него. Бабы вѣрно сказывали, что онъ. Что-то сказалъ онъ грубое. Егоръ Лапушкинъ, померъ онъ. Горячій мужикъ былъ, развернулся, ни кстя ни моля бацъ его въ морду, ты, говоритъ, вдарилъ разъ, набросились всѣ, стали бить успятками, кулаками, добили до смерти. Что же думаешь? На другой недѣлѣ нашли настоящаго вора, а этотъ вовсе не воръ, только въ лѣсу хотѣлъ дерево облюбовать.

Марфа. Извѣстное дѣло, какъ бы не согрѣшили.Хоть онъ и въ низкой степени, a человѣкъ, видно, хорошій.

Акулина. Да ужъ больно опустился. И взыскать съ такого нечего.

Марфа. Вотъ галдятъ. Ведутъ, видно.

(Въ горницу входятъ Михайла, сосѣдъ и еще старикъ и парень. Впередъ себя вталкиваютъ вчерашняго прохожаго.)

Михайла (держитъ въ рукахъ чай-сахаръ, къ женњ). У него въ штанахъ и нашли. Воришка, сукинъ сынъ.

Акулина (къ Марфѣ). Онъ и есть — сердешный и голову повѣсилъ.

Марфа. Это онъ вечоръ, видно, о себѣ говорилъ, что какъ выпьетъ, такъ и тащитъ что попало.

Прохожій (въ волненіи). Я не воръ, я экспропріаторъ. Я дѣятель и долженъ жить. Вы понять не можете, что хотите дѣлайте.

Сосѣдъ. Къ старостѣ али прямо къ уряднику?

Прохожій. Говорю, что хотите дѣлайте. Я ничего не боюсь и могу пострадать за убѣжденія. Кабы вы были люди образованные, вы бы могли понимать...

Марфа (мужу). А Богъ бы съ нимъ. Покупку вернули. Пустить бы его безъ грѣха...Пущай идетъ.

Михайла (повторяетъ слова жены). Безъ грѣха...пущай идетъ (задумывается). (Строго к жене.) «Пущай идетъ». Спасибо научила. Безъ тебя не знаемъ, что дѣлать.

Марфа. Жалко его сердечного.

Михайла. Жалко! Поучи, поучи, безъ тебя не знаемъ, что дѣлать. То-то дура. «Пущай идетъ». Идетъ-то идетъ, да ему слово сказать надо, чтобъ онъ почувствовалъ. (Къ прохожему). Такъ слушай ты, мусью, что я тебѣ сказать хочу. Хоть и въ низкомъ ты положеніи, a сдѣлалъ ты дюже плохо, дюже плохо. Другой бы тебѣ за это бока намялъ да еще и къ уряднику свелъ, а я тебѣ вотъ что скажу: сдѣлалъ ты плохо, хуже не надо. Только ужъ больно въ низкомъ ты положеніи, и не хочу я тебя обидѣть. (Останавливается. Всѣ молчатъ. Торжественно.) Иди съ Богомъ да впередъ такъ не дѣлай. (Оглядывается на жену.) А ты меня учить хочешь.

Сосѣдъ. Напрасно, Михайла. Охъ напрасно, повадишь ихъ.

Михайла (все держитъ въ рукѣ покупку). Напрасно такъ напрасно, мое дѣло. (Къ женѣ.) А ты меня учить хочешь. (Останавливается, глядя на покупку, и решительно подаетъ ее прохожему, оглядываясь на жену.) Бери и это, дорогой чаю попьешь. (Къ женњ.) А ты меня учить хочешь. Иди, сказано иди. Растабарывать нечего.

Прохожій (беретъ покупку. Молчание). Ты думаешь, я не понимаю... (Голосъ дрожитъ.) Я въ полномъ смыслѣ понимаю. Избилъ бы ты меня, какъ собаку, мнѣ бы легче было. Развѣ я не понимаю, кто я. Подлецъ я, дегенератъ, значитъ. Прости Христа ради. (Бросаетъ на столъ чай-сахаръ и всхлипывая быстро уходитъ.)

Сосѣдъ. Ажъ заплакалъ, сердешный.

Михайлa (женњ). А ты меня учить хочешь.

Акулина. Тоже человѣкъ былъ.

Марфа. Спасибо чай не унесъ, а то бы и на заварку не было.

Занавѣсъ.

ВАРИАНТЫ КОМЕДИИ «ОТЪ НЕЙ ВСѢ КАЧЕСТВА».

*№ 1.

I ДѢЙСТВІЕ.

Крестьянская хата. Люлька съ ребенкомъ. Мальчикъ 5, дѣвочка 3 на конникѣ. Старуха на печи. <Баба.> Хозяйка мѣситъ хлѣбы. <Странникъ.> Прохожій оборванный у стола, куритъ. Зима. Вечеръ (лампочка).

Пр. Слабость наша, мать. Все слабость. Что подѣлаешь. Вѣдь ты что думаешь, 50 цѣлковыхъ получалъ. Домой рублей 100, а то и полторасто посылывалъ. И что жъ думаешь, нашла, нашла эта дурь. Зачалъ чертить. Все спустилъ, часы, что часы, одежу пропилъ. Съ мѣста сбился. — И что больше кручу, то все скучн[ѣе]. А скуку чѣмъ залить? Извѣстно виномъ.

Хоз. Не женатый ты значитъ.

Пр. То-то и горе-то. Може не такъ скучалъ бы. А то какъ никакъ и поддержала бы.

Хоз. Не больно-то вашъ братъ нашу сестру слухаетъ.

Пр. Все таки. А то что нашъ братъ холостой. Трактиръ, водка, дѣвки. Тьфу. И вспомнить тошно.

Хоз. Что жъ бросилъ?

Пр. Остался безъ партокъ. Нельзя не бросить. (Задумывается.) Ну a вѣришь ли, хозяюшка. Другой разъ подумаешь. Ужъ чего хуже, что я нужды принялъ. А разуму прибавилось. Дастъ Богъ дойду до Москвы къ старому хозяину, возьметъ. Всѣ глупости оставлю.

Хоз. Да вашему одинокому брату хорошо. А вотъ какъ женатый, да тоже дѣлаетъ. Охъ не дай Богъ.

Ст. Что жъ самоваръ-то.

Хоз. Да вскипѣлъ я чай. Думала его дождаться. Да видно не дождешься. Неси что ль.

(Ст. идетъ въ сњни.)

Пр. Аль и твой закучиваетъ.

Хоз. И не говори. Одна бьешься, бьешься и мѣси, и пеки, и вари, и пряди, и тки, и <ребята> ефти голопузые». (Въ люлькѣ кричитъ.) Анютка, качай малаго-то. Охъ житье наше бабье. Охъ плохое. И за что только страдаешь.

Пр. (улыбаясь). А за то, что она плохо сдѣлала.

Хоз. Кто она?

Пр. Извѣстно кто, Ева.

(Пока идетъ послѣдній разговоръ, старуха вноситъ самоваръ и прислушивается къ разговору.)

Ст. Евга — это точно. А жаловаться нашей сестрѣ все не надо. Развѣ не знаешь, какъ старики стихъ пѣвали.

(Выписать стихъ изъ письма).

Пр. Это вѣрно и нашему брату милостыню подавать. (Пр. отходитъ отъ стола, на которомъ старуха завариваетъ чай.)

Ст. А ты, дядя, не сумлѣвайся. Чѣмъ богаты.

Пр. Спасибо, бабушка. (Бросаетъ сигарку и подходитъ къ столу.)

Хоз. (вытираетъ руки и подходитъ къ столу). Охъ охъ заверялся мой. По сю пору нѣтъ. Охъ. Не добро[е] чуетъ мое сердце. Рублей 7 я чай возьметъ. Что какъ загуляетъ.

Ст. Что плохое загадывать. (Къ пр[охожему].) Что жъ куда теперь Богъ несетъ?

Пр. До Москвы, бабушка. (Слышенъ въ сѣняхъ шумъ и говоръ.)

Ст. Вотъ и Михайла — легокъ на поминѣ.

Хоз. Съ Игнатомъ, значитъ, запилъ. (Вваливается Мих. и Игнатъ, оба пьяные.)

(Игнатъ все смѣется и поетъ: Ходи изба, ходи печь, хозяюшкѣ негдѣ лечь). Хозяйка, такъ что ль?

* № 2.

Пр. Видалъ. Всякихъ видалъ. Только не хорошо за понапрасну жену [бить]. Меня бей, коли хочешь, а жену не бей. Грѣхъ. На бей (выставляетъ лицо).

Мих. (Пожимаетъ плечами и разводитъ руками) <Ну> <Вотъ такъ расплеменникъ>. Ну братъ. Чудакъ же ты. А что какъ я двину.

Пр. Говорю бей. Меня бей, а не бабу. Ее жалко и дѣтокъ жалко. И тебѣ жалко будетъ.

М. Ну?

Пр. Вѣрно.

М. И то вѣрно. Марфа, прости меня Христа ради. Напрасно я тебя вдарилъ. Прости Христа ради.

Х. (Тихо плачетъ) Ну тебя совсѣмъ.

М. Говорю прости.

<М. Что жъ, и на томъ спасибо. А я бы убилъ ее, потому сердце у меня зашлось.>

X. (Тихо плачетъ)

М. Что слюни-то распустила. Ужъ и пошутить нельзя. На деньги прибери, двѣ трешницы да вотъ два двугривенпыхъ, да вотъ чай-сахару возьми, а то... Ну да тамъ сочтемъ. Иди чай пить.

Хоз. (беретъ деньги, уходитъ въ <сѣни> чуланъ, молча оправляя платокъ).

Ст. Нехорошо это, Михайла.

Мих. Знаю, что нехорошо. A зачѣмъ она гордыбачитъ. Ну да что было, то было.

Пр. Жалко мнѣ ее стало <да и тебя жалко. Ты>

Мих. Потому я бы убилъ ее. Сердце у меня зашлось.

Пр. То-то.

Мих. На пей, добрый человѣкъ. Спасибо отъ грѣха отвелъ.

Пр. Я было зарекся.

Мих. Ну зарекся. — Пей.

Игн. Ты зарекся и будешь пить, а я не зарекся и буду пить. Все одна. — Будь здорова, бабушка. Съ праздникомъ.

Хоз. (приходитъ, <садится> стоя у стола разливаетъ чай)

Игн. Вотъ и хорошо. Бабушка Маланья. Пей. Я угощаю. «Ходи ноги, ходи пупъ, на хозяюшкѣ тулупъ».

(Всѣ смѣются)

(Занавѣсъ)

*№ 3

2-е ДѢЙСТВІЕ.

(Та же хата. Утро.)

Старуха съ хоз. идутъ за водой.

Ст. Грѣхи, грѣхи. Спасибо вотъ энтому, избилъ бы онъ тебя вчерась. Что жъ спитъ я чай.

Хоз. Извѣстно съ пьяну. Какъ только сойдутся съ Игнатомъ. Сказывалъ вечоръ, онъ еще гдѣ побывалъ. Кака то тамъ... (уходятъ).

Пр. (Встаетъ, оправляетъ волосы). Охъ заѣли проклятые. Да вѣдь и здоровые черти — три на фунтъ. Охъ опохмѣлиться страсть хочется. Выпилъ шабашъ. Не укоротишь его. Сосетъ сердце. А на что выпьешь. (Видитъ <кушакъ> свертокъ съ чаемъ и сахаромъ. Беретъ его, <разглядываетъ, подпоясывается подъ рубаху> суетъ въ карманъ штановъ, беретъ шапку и быстро уходитъ. Ворочается, останавливается въ нерѣшительности, хочетъ доставать <кушакъ> свертокъ, но въ это время слышна за перегородкой зѣвота <хозяина> Мих.

Пр. (махаетъ рукой.) Э! чему бывать того не миновать. (Быстро уходитъ.)

*№ 4.

Пр...... (Видитъ свертокъ съ чаемъ и сахаромъ, оглядывается.) Экспропріація? что жъ развѣ не тоже самое. Я (оглядываетъ себя) и онъ. (Беретъ свертокъ, суетъ въ карманъ штановъ и быстро уходитъ).

*№ 5.

Пр. Виноватъ и самъ не знаю, какъ это вступило. Какъ выпилъ вина. Виноватъ. Дѣлай со мной что хочешь.

Сос. Что, кликнуть урядника?

Пр. Дѣлайте, что хотите.

Мих. Извѣстно зови. Что жъ намъ съ нимъ возжаться. Наше дѣло...

Сос. (поворачивается, хочетъ идти).

Мих. (повторяетъ). Наше дѣло...Нѣтъ, не ходи. (Къ прохожему) Ты мнѣ вчера, и мнѣ и ей добро сдѣлалъ. Ты думаешь, я забылъ. Не ходи, Герасимъ. Не надо. На тебѣ твой сахаръ. Иди съ Богомъ.

Старикъ. Охъ нехорошо ты, Михайла, дѣлаешь. Онъ воръ, а ты его награждаешь.

Мих. Нехорошо, такъ мое дѣло. (Къ прохожему, голосъ дрожитъ) Иди, братъ, съ Богомъ. Не поминай лихомъ.

Пр. Прости Христа ради.

М. Богъ проститъ, съ Богомъ.

Занавњсъ.

*№ 6.

Прохожій. Тоже <и я> 50 цѣлковыхъ заработывалъ, человѣкомъ былъ. <Тоже форцу задавалъ.> А теперь вотъ... (оглядываетъ себя) щеголь какой.

Хоз. Отъ чего жъ такъ?

Пр. <Политика зн[ачитъ].> Такъ меланхолія, тоска значитъ. <Вступила дурь эта и зачалъ чертить. Ларжанъ — деньги значитъ — болѣе полсотни было, часы>

Хоз. Съ чего же тосковалъ то?

Пр. Тосковалъ съ чего? А это, мать, надо мою біографію описать. Тогда бы поняла, отъ чего тоска. Отъ того тоска, что несущественный я человѣкъ. Нѣтъ мнѣ предѣла.

Хоз. Не изъ крестьянъ значитъ.

Пр. Я, мать, ни изъ крестьянъ ни изъ <графовъ>[29] <мѣщанъ,> дворянъ.

Хоз. Изъ какихъ же?

Пр. Я то изъ какихъ? я изъ пролетаріевъ, изъ самыхъ изъ пролетарныхъ пролетаріевъ, а потому политическій.

Хоз. Изъ забастошциковъ значитъ?

Пр. Изъ самыхъ изъ этихъ. Я изъ брюха матери.

Хоз. Мать то изъ какихъ?

Пр. Мать? Мать изъ <такихъ> пролетаріевъ.[30]229

Хоз. Это къ чему же.

Пр. А къ самому тому, что <значитъ политические мы, красной сотни. Вотъ и достукались. То въ арестанскихъ сидѣлъ> у меня мать <такая> не одна была, а...двѣ матери. Мало того. Отцовъ трое.

Хоз. О Господи.

Пр. То то. Ты думаешь я нарочно. Вѣрно говорю. Родила меня мать въ Оренбурѣ городѣ.[31] Сошлась съ нѣмцемъ. Пожила съ нѣмцемъ.[32] Я его и отцомъ звалъ. Онъ ли ее бросилъ, она ли его, только перестала, ушла въ Казань. <А меня бросила. A нѣмецъ женился. И хорошая была женщина> и меня взяла. Тамъ съ прикащикомъ[33] жила. Тоже за отца считалъ. <Потомъ женился прикащикъ и хороша.> И хорошій человѣкъ былъ. Только[34] ужъ не знаю [за] что прогналъ ту первую мать. Она ушла, меня бросила. Женился онъ. И жена у него <добрая была, дѣтей у ней не было, меня какъ сына любила,> хорошая была. Она меня пожалѣла. Я ее матерью звалъ. Такъ и не знаю, какая моя настоящая мать.

Xоз. Поди жъ ты.

Пр. Отдали меня въ мальчики. Да всего не разсказать. Сталъ доходить. Ловокъ былъ, мастеромъ сталъ. Хорошо жилъ. 50 р. въ мѣсяцъ вырабатывалъ. А тутъ <политика> забастовка подошла, <сбился съ мѣста.> Попалъ и я. Посадили въ роты, просидѣлъ полгода, потомъ сослали. <Вотъ и дошелъ. Теперь пьяницей сталъ. Попалъ было на мѣсто. Какъ деньги попали въ руки...> <Отчаялся, пить сталъ. Такъ пилъ, такъ пилъ, все съ себя пропилъ.>

Хоз. Говоришь забастовка. <Скажи мнѣ>. Какая такая забастовка. Мало ли молодцовъ вотъ не хуже тебя сердечные[35] маются. Все говорятъ отъ забастовки. Какая жъ это забастовка-то?

Пр. Забастовка какая? А вот такая, чтобъ всѣмъ права были. Мало того, вашей сестрѣ тоже права, свобода значитъ...

Хоз. Права. Это къ чему значитъ?

Пр. А къ тому чтобы лодыри да дармоѣды не верховодили, а чтобъ <свобода равенство>, всѣмъ ровно было.

Хоз. И насчетъ земли значитъ?

Пр. А то какъ же. Онъ на боку лежи, а ты на него работай.

Хоз. Такъ-то такъ, да только выйдетъ ли дѣло-то.

Пр. Теперь не вышло. А не миновать.

Хоз. Далъ бы Господь Царица небесная.

*№ 7.

Пр. И не говори, и нашему брату бѣда, что я изъ за него проклятаго горя принялъ. Пока не бросилъ. Вѣдь отъ него всѣ качества. Всѣ отъ него, отъ вина. Отъ него мало что драки, отъ него воровство.

Хоз. Ну, отъ него. Самъ не захочешь воровать...

Пр. И не говори. Такіе есть, что пока трезвъ, что хошь просто клади, ни въ жисть не возьметъ, а только выпилъ, такъ и норовитъ,[36] чтобы стащить.

Хоз. Напрасно это. Я думаю все отъ сибѣ.

Пр. Вотъ и толкуй: отъ себя. На это наука есть. Хлебтоманъ называется, мнѣ ученые люди говорили.

Хоз. О господи.

Пр. Вотъ те и «о господи». Сколько изъ за этого нужды принялъ, сколько битъ былъ. Просплюсь и самъ на себя дивлюсь, то бишь, дивишься на него. Какъ онъ это такія дѣла дѣлаеть. Вотъ на это то глядя и зарекся пить.

* № 8.

Прохожій. Тоже человѣкомъ былъ, 50-тъ на мѣсяцъ получалъ. А теперь вотъ...(оглядываетъ себя) щеголь какой! Въ полном смыслѣ пролетарій.

Хозяйка. Отъ чего же такъ?

Прохожій. Отчего? Извѣстно отъ чего (щелкаетъ по горлу). Отъ этого всѣ бѣды, въ полномъ смыслѣ хаотическое состояніе.

Хозяйка. Что же не женатый?

Пр. Всего было. И женился и разженился. Держался и полигамію и моногамію, въ полномъ смыслѣ всего было.

* № 9.

Хоз. Что же вино то бросилъ теперь?

Пр. Вино то? Что жъ его бросать. Кабы оно у меня въ рукахъ, може и бросилъ, а може и выпилъ. Поднеси може и брошу. Въ полномъ смыслѣ свободная воля.

Хоз. <Махаетъ рукой и отворачивается. Говоритъ больше сама съ собой чѣмъ съ нимъ. Да вашему одинокому брату все хорошо. А вотъ какъ женатый, да тоже дѣлаетъ. Охъ не дай Богъ...

<Пр. Что жъ дерется.

Хоз. Всего бываетъ.

Пр. Невѣжество. Въ полномъ смыслѣ необразованность.>

Хоз. А ты что жъ бросилъ?

Пр. Я то? Въ полномъ смыслѣ бросилъ. И нѣтъ то его да и вспомнишь, вспомнишь, что я изъ за него проклятаго горя принялъ, такъ какъ не бросить. Вѣдь отъ него въ полномъ смыслѣ всѣ качества. Всѣ отъ него качества, всѣ отъ вина.

* № 10.

Mux. Нехорошо, такъ мое дѣло. (Къ прохожему.) Иди, братъ, не поминай лихомъ.

<Прох. (кладетъ чай-сахаръ). Не нужны мнѣ твой чай-сахаръ. Я у тебя миліона не возьму. Убилъ ты меня своимъ словомъ. Прости Христа ради (удерживаетъ слезы, быстро кланяется и уходитъ).

Занавѣсъ.>

Игн. А она говоритъ: пожалѣть надо. Такъ то: Не поминай лихомъ.

Пр. (Долго молчитъ.) Охъ. Кабы не она. Развѣ, вздумалъ бы. А ты говоришь: сила енерціи.. Потому сила енерціи, въ полномъ смыслѣ... ну да не къ тому... Привѣтили, накормили, напоили, а я что сдѣлалъ... Ну да простите Христа ради. Такъ то лучше. (Бросаетъ на столъ чай-сахаръ и низко кланяется и быстро уходитъ.)

* № 11.

Пр. Все шелъ. Заплутался.[37] Только до деревни добрался. Къ десятскому зашелъ.

Ак. Ну дѣла.

Мар. Что жъ, матушка, отрѣжь ему что ль.

* № 12.

Тар. Что и говорить. Другой пьяный только мягчеетъ, а по мнѣ отъ него только пріятность одна.

Мар. Ну и пріятность!

* № 13.

Хозяйка. Отчего же такъ?

Пр. Отчего? А все отъ того, что правды нѣтъ.

Марфа. Чтожъ обидѣлъ кто?

Пр. Обида вотъ гдѣ (ударяетъ себя въ грудь). Обида не моя. А обида всеобщая. Хозяинъ твой, ты сама, всѣ обижены.

Мар. Наша какая обида. Ономнясь, загнали корону нашу, это точно. Да вѣдь безъ этого нельзя.

Пр. Нельзя. Безъ чего нельзя? Безъ правды нельзя. А это что одна эксплуатація. Ну да тебѣ недоступно это.

Мар. Извѣстное дѣло. Я только къ тому, что какъ отъ такой жизни, сказываешь 50 цѣлк. на мѣсяцъ. Денегъ уйма. И какъ отъ такой жисти...

Пр. (посмѣивается). Отъ такой жисти... Ты полагаешь 50 цѣлк. на мѣсяцъ, такъ это и благополучіе жизни. А для меня это все тьфу (плюетъ). Не то нужно просвѣщенному человѣку.

Map. До праздника ночевалъ тоже такой же, такъ тотъ сказывалъ тоже до хорошей жизни дошелъ, (тоже сбился) да запилъ. Я чай отъ вина все.

Пр. Вина не отъ вина.. Вино отъ тоски. А тоска отъ неустройства.

Мар. Чтожъ тоже закучивалъ?

Пр. Я то? Было время въ ротъ ничего не бралъ. А пришло время и понесло мой челнъ по волнамъ житейскаго моря.

<Мар. Это къ чему же значитъ.>

* № 14.

Пр. Я то не то что монопольную, а въ полномъ смыслѣ дреймадеру.

Игн. <Видно еще плеснуть.>

* № 15.

<Нынче нѣтъ правовъ бить женскій полъ. Не допущу.>

* № 16.

Мих. Жалко! Поучи, поучи, безъ тебя не знаемъ, что дѣлать. То-то дура... Дура была, дурой и помрешь. (Къ прохожему.) Такъ слушай ты, мусью. Я тебѣ вотъ что скажу: ты меня вечоръ отъ грѣха отвелъ. Я это помню. Такъ ты слухай, что я тебѣ сказать хочу. Коли тебѣ ужъ такая зависть взяла на чай, на сахаръ, такъ вотъ на тебѣ. (Подаетъ ему покупку.) И ступай съ Богомъ. (Оглядывается на жену.) А ты меня учить хочешь.

Сосѣдъ. Охъ нехорошо ты, Михайла, дѣлаешь. Онъ воръ, а ты его награждаешь.

Мих. Нехорошо, такъ мое дѣло. (Къ прохожему.) <А твое дѣло> Прощавай, не поминай лихомъ. <Не хорошо ты сдѣлалъ. Да никто безъ грѣха.> (Къ женѣ.) <«Пущай идетъ».> А ты говоришь: пущай идетъ. Дюже умна ты. Пущай идетъ, то идетъ. Да ему слово сказать надо.

Пр. (Долго молчитъ.) Охъ. Кабы не <оно, вино проклятое> сила енерціи. Развѣ я бы могъ сдѣлать. Потому <какъ только превзошли во мнѣ чувства> сила енерціи.

Mux. Ну понесъ свою канитель... Бери, что даютъ, да и ступай съ Богомъ, а то народъ прослышитъ». Какъ бы чего не вышло. Ступай съ Богомъ.

Пр. (стоить долго неподвижно). А такъ ты такъ. Такъ <слухай, что я> и я скажу. Ты думаешь я не понимаю. Я все могу понять. Кто я и кто ты. Я пролетарій на самой низкой степени упадка. Я жалкое потерянное созданіе. Пришелъ я къ тебѣ въ домъ, вы меня привѣтили, накормили, напоили, приласкали (голосъ его дрожитъ), а я чѣмъ отблагодарилъ. Что подъ руку попало стащилъ потому погибшее я созданіе... А ты замѣсто того, чтобы предать меня, отпускаешь и хочешь наградить.. (Хочетъ говорить и не можетъ.) Не стою я того.[38] А вы пожалѣли. Простите Христа ради. (Бросаетъ на столъ чай-сахаръ, низко кланяется и быстро уходитъ.)

Ак. Тоже человѣкъ былъ.

* № 17.

Тарасъ. Ну и нынче переночуетъ. Ты не смотри, что больно рваный. Поговорилъ съ нимъ, человѣкъ умнѣющій.

Пр. Это что ризы то мои раздранныя? Это точно, если сужденіе имѣть по поверхности.

* № 18.

<Нигдѣ не просилъ, потому имѣю стыдъ.>

* № 19.

Т. (глядитъ на прохожаго). Все болѣетъ народу этого. Арава аравой. Тоже не съ жиру, сердешные. A человѣкъ хорошій. Поговорилъ съ нимъ. Что жъ хозяинъ?

* № 20.

<Т. А видно тоже охотникъ.

Пр. Не то что монопольную, а дрей мадеру пивали.

Т. Драмадера то и довела значитъ до точки.>

* № 21.

Онъ ли ее бросилъ, она ли его, только ушла она отъ него, уѣхала въ Казань и меня взяла. Тамъ соединилась съ булочникомъ. Тоже какъ бы въ полномъ смыслѣ слова отцомъ мнѣ сталъ. И тоже хорошій человѣкъ былъ. Но и теченіе жизни нашей печальное было, въ полномъ смыслѣ слова въ полигамствѣ жила.

Ак. Да ужъ отъ полихамства этого хорошаго прождать нечего.

Пр. Потомъ ужъ и вовсе спустилась до полной проституціи.

Мар. Поди жъ ты.

Пр. Ну да всего не разскажешь. Подросъ я.

* № 22.

Отдали меня въ слесарню. И сталъ я въ полномъ смыслѣ слова самостоятельнымъ человѣкомъ. А тутъ революціонное движеніе — принялъ участіе. Въ тюрьму попалъ.

Мар. За что же?

Пр. За участіе въ революціонномъ движеніи, забастовка значить.

Мар. Забастовка.[39] Какая же это забастовка? Къ чему это?

Пр. (усмѣхается). Къ чему революція, забастовка? А вотъ къ чему: къ тому чтобы всѣмъ права были.

Мар. Какія же такія права?

Пр. Какія права? Права свободы, равенства.

(Во все это время предлагаютъ чай, подаютъ, пьютъ.)

Ак. Насчетъ земли, значитъ?

Пр. Насчетъ собственности и труда.[40] Буржуа имѣетъ <достатокъ,> капиталъ, a трудящійся пролетарій бѣдствуетъ, надо произвести уравновѣшеніе.

<Мар. Это какъ же?

Пр. А на это экспропріація.

М. Это какъ же?

Пр. А такъ, появляемся, заявляемъ требованіе капиталисту: пожалуйте столько то рублей. А не согласны на это, ривольверъ.>

* № 23.

Ак. Такъ то такъ, да только выйдетъ ли дѣло то?

Пр. Все прозойдетъ въ свое время, потому сила энерціи не можетъ быть окорочена.

* № 24.

Ну иди пей. — Кабы не ты, избилъ бы ее. Потому сердце у меня зашлось.

Пр. На то въ полномъ смыслѣ слова свободная воля человѣческой натуры.

Мих. Натура то натура. А все таки спасибо, что отъ грѣха отвелъ.

* № 25.

Мих. Я отъ твоего чая сахару не обѣднѣю и ты не разбогатѣешь. A сдѣлалъ ты плохо. Да только въ низкомъ ты положеніи и жаль мнѣ тебя. Такъ ты слухай: вотъ что: ступай себѣ съ Богомъ и не поминай лихомъ. (Оглядывается на жену.) А ты меня учить хочешь.

Сос. Охъ нехорошо ты, Михайла, дѣлаешь. Эдакъ повадишь ихъ.

Мих. (все держитъ въ рукѣ покупку). Нехорошо, такъ мое дѣло.

Пр. Охъ. Кабы не сила енерціи, развѣ я бы могъ сдѣлать. Потому сила енерціи.

Мих. (перебиваетъ его). Слухай, что я сказывать буду. (Къ женѣ.) Дюже умна ты. Ты говоришь: пущай идетъ. Пущай идетъ то идетъ, да ему слово сказать надо. Такъ вотъ какъ. Сказалъ никуда не поведу тебя. Ступай, <милый человѣкъ,> куда тебѣ надо, да не поминай лихомъ. (Останавливается глядя на покупку), а чтобы помнилъ такъ вотъ на тебѣ. Бери да иди. (Къ женѣ.) А ты меня учить хочешь.

* № 26.

Игн. Я чай всего видалъ и на возу и подъ возомъ. —

Пр. Всего испыталъ. Могу сказать <жизнь>. Всего видалъ, т. е. эпизодическая жисть. — Сидѣлъ и въ тюрьмахъ, значить въ заключеніи жизни.

Игн. За что жъ?

Пр. Экспропріація.

Mux. Это что апробація эта?

Пр. Экспропріація это значить онъ буржуй съ капиталомъ сидитъ, а пролетарьятъ страдаетъ.

Игн. На-ка молъ буржуй нашу закуску разжуй.

* № 27.

Пр. Такія права, чтобы было уравновѣшаніе собственности и труда.

* № 28.

Пр. Это,.. мнѣ сувениръ воспоминаніе отъ товарища въ заточеніи.

Mux. И въ тюрьмѣ побывалъ?

Пр. Всякія экскурсіи были.

Mux. А за чтожъ посадили? За хорошія дѣла?

Пр. А то какъ же.

* № 29.

Пр. (пьетъ). Я не только въ прозахъ и стишками могу изобразить.

* № 30.

Мих. (опять къ женѣ). «Пущай идетъ». Идетъ то идетъ, да ему слово сказать надо, чтобъ онъ почувствовалъ. (Останавливается глядя на покупку.) Ты думаешь мнѣ чаю-сахару жалко, мнѣ тебя жалко. (Подаетъ прохожему покупку.) Бери, да иди, и впередъ не дѣлай такъ. (Къ женѣ.) А ты меня учить хочешь. Ступай съ Богомъ, не поминай лихомъ.

Пр. И чтожъ ты это со мной дѣлаешь? Что дѣлаешь? А? Что ты со мной дѣлаешь?

* № 31.

Пр. Сбился? такія обстоятельства жизни, что не могъ преодолѣть.

* № 32.

Знакомства имѣлъ. Соціалисты меня приглашали. Я и ихъ могъ превозмочь. Но тутъ началось, и бѣдств[овалъ] и все потерялъ и въ тюрьму попалъ, въ заключеніе свободы значитъ.

* № 33.

Но уйду я. Скажу и я. <Ты думаешь я не понялъ.> (Голосъ дрожитъ.) Ты говоришь ступай. А я говорю подлецъ я, дегенерантъ значитъ, за твою хлѣбъ соль обокрасть хотѣлъ, клептоманія значитъ.

* № 34.

Пр. Мерси. А къ тому, что у меня отцовѣ человѣкъ десять было[41] и матерей тоже двѣ было.

Ак. О Господи. Какже такъ?

Пр. А такъ что жила моя мать въ распутствѣ въ полигамствѣ значитъ. И отцы всякіе были. А матерей двѣ было по той причинѣ, что родившая меня мать могла меня бросить въ младенческомъ нѣжномъ возрастѣ. Дворничиха же могла состраданіе имѣть и могла призрѣть.

* № 35.

<Намедни только задумали въ кои то вѣки телушку пустить, напала хворь. И бабку звала и та не могла.> Задаромъ отдала. <Кабы хозяйственный мужикъ былъ.>

* № 36.

Пр. Семь бѣдъ, одинъ отвѣтъ.

** № 37.

Поступилъ къ намъ такой соціалистъ н....... Онъ меня во всю науку произвелъ. Перечиталъ книгъ. Я станокъ могъ изобрѣсть.

Мих. И ловокъ же, сук[инъ] сынъ, до всего дошелъ.

А. Ахъ, бонжур[ка]. Хороша, хформенная, ты ее не оправляй, она и такъ хороша. Въ годочкахъ, да что дѣлать.. Кабы у меня такая бы у меня была, бабы любили [?] бы меня [?] (къ Марфѣ) Такъ, кума?

Ак. Напрасно такъ. A зачѣмъ она фордыбачитъ. Я могу понимать. Ты какъ мою старуху понимаешь? Я мою старуху во какъ уважаю.

Мар. Уважаешь!

Мих. А ее нак [?] просили у меня старуху [?] Одно слово. То-то и оно-то. На судѣ могли мнѣ такое слово: ты укралъ. Я говорю: я не укралъ, крадетъ воръ, а я экспропріаторъ. Ты и не моги мнѣ отвѣтъ дать. Да чтожъ имъ дѣлать. Только и сказали: веди въ тюрьму, значитъ въ заточеніе свободной жизни.

Что на смѣхъ поднимать.

Пр. Необразованіе одно.

Игн.: Я, вѣдь, любя [2 сл. не разобрано] Я человѣка угостить хочу. Наливаетъ. Просимъ милости.

Пр. Потому, если я могъ экспропріацію сдѣлать....

Мих. Ты мнѣ зубы не заговаривай, а слухай о чемъ говорить буду.

Ак. Онъ и есть сердечный.

Мих. Это онъ вечоръ видно о себѣ говорилъ, что какъ выпьетъ, такъ и того.... То-то онъ Михаилѣ и голову повинную [?]...

* № 38.

(из Записной книжки)

Виноватъ только[?]. Чтоже, веди въ участокъ. Мнѣ не впервой. Только тебѣ на душѣ худо бы не было.

Нашего брата, сопьется, пожалѣть бы надо (Куражится.) Ну, укралъ. Ну, веди. Ваша бра[тія] мужикъ. Какъ и есть мужикъ. Понятій нѣтъ. Кабы понятіе было, ты бы пожалѣлъ человѣка.

Пожалѣть надо. Христосъ велѣлъ 7 р[азъ| про[щать].

Пожалѣть. А ты пожалѣй.

Ты то пожалѣй.

«Мало ли ихъ такихъ подлец[овъ] ходитъ». Всѣхъ и надо ихъ пожалѣть?

Сукины дѣти, шляют[ся], людей обманываютъ. ІІожалѣть, говоришь. Пожалѣлъ одинъ такой. Нѣтъ, вашему брату накласть хорошень[ко] [въ] загорбокъ. Вотъ и помнить будешь.

Пр. Отъ вашего брата чего же другого жд[ать]. Необразованность. Вечоръ онъ[42] бабу ни за что чуть не убилъ.

М. Бабу? Марфа правда?

X. Что жъ онъ, серд[ешный], съ пьяну.

М.[43] Необразованность наша. Вѣрно ты сказалъ. Такъ вотъ. Пожалѣть, говоришь. Насъ то никто не жалѣетъ. А ты говоришь, пожалѣть.

А ты слухай, вотъ что. Ты мою бабу пожалѣлъ, меня отъ грѣха отвелъ... Ну, да я не къ тому. Ты чего позавиствовалъ?

[Прохожій.] Извѣстно, что — выпить. Зарекся я. Да зарокъ то мой слабый. А выпью — сейчасъ воровать. Только теперь шабашъ.

— Ну?

— Вѣрно.

— Такъ ты слух[ай]. Тебя какъ звать?

— Звали Петромъ.

— Такъ слухай, Петра, не хочу я[44] грѣха на душу брать. Богъ съ тобой. — Не ходи, Герасимъ Макар[ычъ]. Да и ступай съ Богомъ, не поминай лихомъ. Дай ему хлѣбушка.

(Всѣ одобряютъ).

М. Шабашъ, буде толковать. На, парень. А то оставайся, старуха ча[емъ] попоитъ. (Уходитъ).

Пр. плачетъ.

Занавѣсъ.

** ВСѢМЪ РАВНО.

Ѣхали въ коляскѣ дѣвочка и мальчикъ изъ одной деревни въ другую. Дѣвочкѣ было пять лѣтъ, мальчику шесть. Они были не родные, а двоюродные, и ихъ матери были родныя сестры. Матери остались въ гостяхъ, a дѣтей съ няней послали Домой. Проѣзжая деревню, въ коляскѣ сломалось колесо, и кучеръ сказалъ, что дальше ѣхать нельзя, что нужно починить, и онъ скоро починитъ.

— Оно и кстати, — сказала няня, — мы такъ долго ѣхали, и у меня дѣтки проголодались, напою ихъ молокомъ съ хлѣбомъ, благо съ нами отпустили.

Дѣло было осенью, на дворѣ было холодно и пошелъ дождь. Няня съ дѣтьми вошла въ первую попавшуюся избу. Изба была черная, топилась безъ трубы. Въ такихъ избахъ, когда ихъ топятъ зимой, отворяютъ дверь, и дымъ идетъ въ дверь до тѣхъ поръ, пока печь совсѣмъ не истопится. Такая была эта изба: грязная, старая, въ полу свѣтились щели. Въ одномъ углу былъ образокъ и подъ образкомъ лавки и столъ и противъ него большая печка.

Дѣти прежде всего увидали въ избѣ своихъ ровесниковъ: босоногую дѣвочку въ одной грязной рубашонкѣ и толстопузаго мальчика, почти голаго. Еще третій ребенокъ, годовалая дѣвочка лежала на конникѣ и заливалась, плакала. Хозяйка утѣшала ее, но бросила, когда вошла няня съ дѣтьми, и стала прибирать для нихъ мѣсто въ переднемъ углу на лавкахъ и отолѣ. Няня принесла изъ коляски мѣшокъ съ блестящимъ замкомъ; крестьянскія дѣти дивились на этотъ замокъ и показывали его другъ другу. Няня достала бутылку термосъ съ теплымъ молокомъ и хлѣбъ и чистую салфетку и разложила на столъ:

— Ну, дѣтки, идите, вы, чай, проголодались.

Но дѣтки не шли. Соня, дѣвочка, уставилась на полуголыхъ крестьянскихъ дѣтокъ и, не отрывая отъ нихъ глазъ, смотрѣла то на того, то на другого. Она никогда не видывала такихъ грязныхъ рубахъ и такихъ голыхъ дѣтей, и дивилась на нихъ. А Петя смотрѣлъ то на нее, то на крестьянскихъ дѣтей и не зналъ, что нужно, смѣяться или удивляться. Особенно пристально смотрѣла Соня на ту дѣвочку на конникѣ, которая громко кричала.

— Отчего она кричитъ? — спросила она.

— Ѣсть хочетъ, — сказала мать.

— Такъ дайте же ей.

— И дала бы, да нѣту.

— Ну, ну, идите же, — говорила няня, занятая раскладкой хлѣба на столѣ. — Идите, идите, — сердито повторила няня.

Дѣти послушались ея и подошли. Няня налила имъ молоко въ стаканчики и подала съ ломтемъ хлѣба, но Соня не стала ѣсть, отодвинула отъ себя стаканъ. То же, посмотрѣвъ на нее, сдѣлалъ и Петя.

— Развѣ это правда? — сказала Соня, указывая на женщину.

— Что правда? — спросила няня.

— Что у нея молока нѣтъ, — сказала Соня.

— Кто ее знаетъ, не наше это съ вами дѣло, а вы кушайте.

— Не стану, — сказала Соня.

— Не стану и я, — сказалъ Петя.

— Ей отдай, — сказала Соня, не спуская глазъ съ дѣвочки.

— Ну, будетъ вамъ пустое говорить, — сказала няня, — кушайте, а то простынетъ.

— Не буду кушать, не буду, — вдругъ закричала Соня, — и дома не буду, если ей не дашь.

— Кушайте вы сначала, а останется — и ей дамъ.

— Не стану, пока ей не дашь.

— И я тоже, и я тоже, — повторилъ Петя. Ни за что не буду.

— Пустое это вы затѣяли и пустое говорите, — сказала няня, — развѣ можно всѣхъ уравнять? Кому Богъ далъ, вамъ, вашему папашѣ Богъ далъ.

— Отчего Онъ имъ не далъ? — сказала Соня.

— Не намъ это судить, такъ Богу угодно, — сказала няня, и отлила въ чашку молока и подала бабѣ, чтобы она дала ребенку. Ребенокъ сталъ пить и затихъ, но дѣти не угомонились, и Соня всё не хотѣла ни пить, ни ѣсть.

— Богу угодно, — повторила она. — Зачѣмъ же Ему такъ угодно? Злой Богъ, гадкій Богъ, не буду за это Ему никогда молиться.

— И нехорошо вы говорите, — качая головой, сказала няня, — такъ нехорошо, вотъ я папашѣ скажу.

— И скажи, — сказала Соня, — я теперь рѣшила, всё рѣшила, не нужно и не нужно.

— Чего не нужно? — спросила няня.

— А того, чтобы у однихъ было много, а у другихъ ничего.

— А можетъ-быть, онъ нарочно, — сказалъ Петя.

— Нѣтъ, злой, злой. Не буду ни пить ни ѣсть. Злой Богъ. Не люблю его.

Вдругъ съ печи заговорилъ хриплый голосъ и закашлялся:

— Эхъ, ребятки, ребятки, хорошіе вы ребятки, да неладно говорите.

И опять закашлялся. Дѣти уставились на печку и увидали, что съ нея свѣшивалась сморщенная, въ сѣдыхъ волосахъ, голова, и, покачиваясь, говорила:

— Богъ не злой, ребята, Богъ добрый, ребята, Онъ, ребята, всѣхъ любитъ. А что одни колачи ѣдятъ, а у другихъ хлѣба нѣтъ, это не Онъ установилъ, а люди сдѣлали, а потому сдѣлали, что Его-то забыли. — И опять закашлялся. — Забыли, оттого такъ и сдѣлали. Забыли, что одни живутъ, a другіе маются, а жили бы по-Божьи, у всѣхъ бы всего было.

— А какъ же сдѣлать, чтобы у всѣхъ всего было? — спросила Соня.

— Какъ сдѣлать? — прошамкалъ старикъ. — Сдѣлать, какъ Богъ велить. А Богъ велить пополамъ дѣлить.

— Какъ, какъ? — спросилъ Петя.

— Богъ велить пополамъ дѣлить.

— Велить, пополамъ дѣлить, — повторилъ Петя. — Вырасту большой, такъ и сдѣлаю.

— И я сдѣлаю, — подтвердила Соня.

— Я прежде тебя сказалъ, что сдѣлаю, — сказалъ Петя, — такъ сдѣлаю, чтобы никого бѣдныхъ не было.

— Ну, будетъ, будетъ пустое болтать, — сказала няня, — кушайте послѣднее молоко.

— Не будемъ, не будемъ и не будемъ, — въ одинъ голосъ заговорили дѣти, — а вырастемъ большіе, непремѣнно сдѣлаемъ.

— Ну, молодцы, дѣтки, — сказалъ старикъ и улыбнулся такъ, что только два нижніе зуба были видны, — ужъ мнѣ не видать, какъ сдѣлаете. Хорошо задумали, помогай Богъ.

— Что хотятъ, пусть съ нами дѣлаютъ, — сказала Соня, — а мы сдѣлаемъ.

— Сдѣлаемъ, — подтвердилъ Петя.

— Вотъ и ладно, ладно, — проговорилъ старикъ и засмѣялся и закашлялся. — Видно, уже я оттелева на васъ полюбуюсь, — проговорилъ онъ, когда кашель угомонился, — смотрите же, не забывайте.

— Не забудемъ, — сказали дѣти.

— То-то. Чтобъ вѣрно было.

Кучеръ пришелъ сказать, что колесо сладили, и дѣти уѣхали.

А что будетъ дальше, мы всѣ увидимъ.

28 Авг. 10 г. Кочеты.

ВАРИАНТ «ВСЕМ РАВНО».

Ѣхали кузены съ няней, захватила мятель заѣхали въ избу. Ребенокъ плачетъ, молока нѣтъ, другіе обступили. Няня поитъ дѣтей.

Н. даетъ чай молоко

Дѣти не ѣдятъ

Т. Не могу. М. И я тоже.

Таня отдаетъ свое и Мика тоже. Себѣ оставь. Т. Не хочу. М. И я хотѣлъ сказать.

Н. Всѣхъ не накормишь.

М. A развѣ ихъ мн[ого]?

Хоз. Да всѣ почитай.

Т. Не можетъ быть, всѣ голодны. Я хочу посмотрѣть.

X. Да что, смотри. Вотъ они. (Входитъ баба, за ней ребята].

М. и Т. несмотря на протесты няни, отдаютъ и молоко, и хлѣбъ, и конфе[ты].

Т. Неужели всѣ такъ?

Х. А то какъ же? Гдѣ возьмешь?

М. (Къ нянѣ). Няня, это правда?

Н. Не наше это съ вами дѣло, а вы кушайте.

Т. (энергично). Не буду, не буду, и дома не буду, пока у всѣхъ будетъ.

М. И я тоже.

Н. Всѣхъ нельзя уравн[ять]. Вамъ Богъ далъ.

Т. Отчего же Онъ не далъ имъ?

Н. Это не намъ судить, такъ Богу угодно.

Т. Богу? Зачѣмъ же Ему такъ угодно? (Со слезами). Злой Б[огъ], гадкій Б[огъ]. Но буду ему за это никогда молиться.

М. И я тоже.

Н. (Качаетъ головой). И нехорошо какъ вы говорите. Вотъ я папашѣ скажу.

М. И скажи. Мы рѣшили и все! Не надо.

Н. Чего не надо?

М. А того чтобы у однихъ б[ыло] много, а у другихъ ничего.

Т. И я говорю: коли Б[огъ] такъ сдѣлалъ, такъ злой онъ. Не буду Е[му] молиться. Злой, злой, нехорошій Богъ.

М. А можетъ онъ нарочно.

Т. Нѣтъ, злой.

Ст[арик] съ печки.. Ахъ ребятки, ребятки. Хорошіе вы ребятки, да неладно говорите.

Дѣти удиви[ли]сь, смот[рятъ] старый худой стари[къ]

[Старикъ] Богъ не злой, Б[огъ] добрый, Онъ всѣхъ любитъ. А что одни куличи ѣдятъ, а у другихъ хлѣба нѣтъ, это не Онъ, а люди сдѣлали. — Забыли люди Б[ога], вотъ такъ и сдѣлали. А живи люди по божьи, у всѣхъ бы было.

Т. А какъ же надо[45] сдѣлать, чтобъ у всѣхъ было?

М. Только скажи я такъ и сдѣлаю когда вырас[ту] большой.

Ст. А такъ надо дѣлать чтобы лишняго не брать, а съ нищимъ дѣлиться.

Т. Сдѣлаю, сдѣлаю такъ.

М.[46] Я[47] прежде тебя сказалъ, что сдѣлаю чтобъ никого бѣдныхъ не б[ыло].

Н. Ну будетъ пустое болтать. Кушайте послѣднее молоко.

М. и Т. Не будемъ, не будемъ и не будемъ.

Т. А вырастимъ, со всѣми дѣлиться будемъ.

М. И я. Непремѣнно.

Ст. Ну дѣтки, молодцы. Ужъ мнѣ не видать, какъ жить станете, когда вырастите. А помогай Богъ.

Т. И буду, и буду, и буду. Что хотятъ дѣлаютъ, а я буду. М. И я тоже.

Ст.[48] Я то уже, видно, оттелева на васъ полюбуюсь. Смотрите не забыва[йте].

Т. Не забудемъ.

М. Ни за что.

**НѢТЪ ВЪ МІРѢ ВИНОВАТЫХЪ. [III]

1.

Какая странная, удивительная моя судьба. Едва ли есть какой бы то ни было забитый, страдающій отъ насилія и роскоши богачей бѣднякъ, который бы въ сотой долѣ чувствовалъ, какъ я чувствую теперь, всю ту несправедливость, жестокость, весь ужасъ того насилія, издѣвательства богатыхъ надъ бѣдными и всей подавленности, униженности — бѣдственности положенія всего огромнаго большинства людей настоящаго, трудящагося и дѣлающаго жизнь рабочаго народа. Чувствовалъ я это давно, и чувство это съ годами росло и росло и дошло въ послѣднее время до высшей степени. Мучительно чувствую теперь все это и, несмотря на то, живу въ этой развращенной, преступной средѣ богатыхъ и не могу, не умѣю, не имѣю силъ уйти изъ нея, не могу, не умѣю измѣнить свою жизнь такъ, чтобы каждое удовлетвореніе потребности тѣла, ѣда, сонъ, одежда, передвиженіе — не сопровождалъ сознаніемъ грѣха и стыда за свое положеніе.

Было время, когда я пытался измѣнить это мое, несогласное съ требованіями души, положеніе, но сложныя условія прошедшаго, семья и ея требованія не выпускали меня изъ своихъ тисковъ, или, скорѣе, я не умѣлъ и не имѣлъ силъ отъ нихъ освободиться. Теперь же, на девятомъ десяткѣ, ослабѣвшій тѣлесными силами, я уже и не пытаюсь освободиться и, странное дѣло, по мѣрѣ ослабленія тѣлесныхъ силъ, все сильнѣе и сильнее сознавая всю преступность своего положенія, я все болѣе и болѣе страдаю отъ этого положенія.

И вотъ мнѣ приходитъ мысль, что положеніе это мое не даромъ, что положеніе это требуетъ отъ меня того, чтобы я высказалъ правдиво то, что я испытываю, и этимъ высказываніемъ противодѣйствовалъ бы, можетъ-быть, тому, что такъ сильно мучаетъ меня, открылъ бы, можетъ-быть, глаза тѣмъ, или хотя бы нѣкоторымъ изъ тѣхъ, которые не видятъ еще того, что я такъ ясно вижу, и облегчилъ бы, можетъ-быть, хотя отчасти положеніе того огромнаго большинства рабочаго народа, которое страдаетъ и тѣлесно и духовно отъ того положенія, въ которомъ его держатъ обманывающіе ихъ и сами обманутые люди. И въ самомъ дѣлѣ, то положеніе, въ которомъ я нахожусь, для того чтобы обличить всю ложь и преступность установившихся между людьми отношеній, едва ли не самое лучшее и выгодное, для того чтобы сказать объ этомъ положеніи всю настоящую правду, не затемненную ни желаніемъ оправдать себя, ни завистью бѣдныхъ и угнетенныхъ противъ богатыхъ и угнетателей. Я нахожусь именно въ этомъ положеніи: я не только не желаю оправдываться, но мнѣ нужно усиліе, чтобы не преувеличить обличеніе преступности властвующихъ классовъ, среди которыхъ я живу, общенія съ которыми стыжусь, положеніе которыхъ ненавижу всѣми силами души и отъ участія въ жизни которыхъ не могу освободиться. Точно такъ же я не могу впасть въ обычную ошибку людей угнетеннаго и порабощеннаго народа и демократовъ, его защитниковъ, которые не видятъ недостатковъ и ошибокъ этого народа, а также не хотятъ видѣть тѣ смягчающія вину обстоятельства, сложныя условія прошедшаго, которыя дѣлаютъ почти невмѣняемымъ большинство людей властвующихъ классовъ. Безъ желанія оправдания себя и страха передъ освобожденнымъ народомъ, а также безъ зависти и озлобленія народа къ своимъ угнетателямъ, я нахожусь въ самыхъ выгодныхъ условіяхъ для того, чтобы видѣть истину и умѣть сказать ее. Можетъ-быть, для этого самаго я и былъ поставленъ судьбой въ это странное положеніе. Постараюсь, какъ умѣю, использовать его. Хоть это хотя отчасти облегчитъ мое положеніе.

2.

Въ богатомъ деревенскомъ домѣ владѣльца болѣе тысячи десятинъ земли гостилъ двоюродный братъ его жены Александръ Ивановичъ Волгинъ, уважаемый въ своемъ мірѣ холостякъ, служащій въ московскомъ банкѣ съ жалованьемъ въ восемь тысячъ. Съ вечера, уставъ отъ игры съ домашними по тысячной [въ] винтъ, Александръ Ивановичъ, войдя въ спальню, выложилъ на покрытый салфеточкой столикъ золотые часы, серебряный портсигаръ, портфель, большой замшевый кошелекъ, щеточку и гребенку, потомъ снялъ пиджакъ, жилетъ, крахмальную рубашку, двое панталонъ, шелковые носки, англійской работы ботинки и, надѣвъ ночную рубашку и халатъ, вынесъ все это за дверь, а самъ легъ на чистую, нынче перестеленную пружинную кровать, съ двумя матрасами, тремя подушками и подшитымъ простыней одѣяломъ. Часы показывали двѣнадцать. Александръ Ивановичъ закурилъ папиросу, полежалъ навзничь минутъ пять, перебирая впечатлѣнія дня, потомъ задулъ свѣчу и повернулся на бокъ и, хотя и долго ворочался, все-таки заснулъ около часа. Проснувшись утромъ въ восемь, онъ надѣлъ туфли, халатъ, позвонилъ. Старый, уже тридцать лѣтъ служащій въ домѣ, отецъ семейства, дѣдъ шести внуковъ, лакей Степанъ поспѣшно, на согнутыхъ ногахъ, вошелъ къ нему съ вычищенными до блеска вчера снятыми ботинками и всей выбитой и вычищенной парой и сложенной крахмальной рубашкой.

Гость поблагодарилъ, спросилъ, какова погода — сторы были задернуты, чтобы солнце не мѣшало спать хотя бы до одиннадцати, какъ спали нѣкоторые изъ хозяевъ. Александръ Ивановичъ взглянулъ на часы: «Еще не поздно», и началъ чиститься, умываться, одѣваться. Вода была приготовлена, приготовлены, т.е. вымыты и вычищены вчера запачканныя умывальныя и чесальныя принадлежности: мыло, щеточки, для зубовъ, для ногтей, для волосъ, для бороды, ножички и пилки для ногтей. Не торопясь умывши лицо, руки, вычистивъ старательно ногти и оттянувъ полотенцемъ кожу на ногтяхъ, потомъ обмывъ губкой бѣлое жирное тѣло и вымывъ ноги, Александръ Ивановичъ сталъ чесаться. Сначала двойной англійской щеткой разчесалъ передъ зеркаломъ курчавую, сѣдѣющую по сторонамъ бороду на обѣ стороны, потомъ пробралъ рѣдкимъ черепаховымъ гребнемъ, потомъ уже рѣдѣющіе волосы на головѣ. Потомъ частымъ гребнемъ вычесалъ голову, выкинулъ нечистую вату и задѣлалъ свѣжей. Надѣлъ нижнее бѣлье, носки, ботинки, штаны, поддерживаемые блестящими помочами, жилетъ и, не надѣвая пиджака, чтобы отдохнуть послѣ одѣванья, присѣлъ на мягкое кресло и, закуривъ папиросу, задумался о томъ, куда онъ направитъ сегодняшнюю прогулку. «Можно въ паркъ, а можно и въ Порточки (такое смѣшное названіе лѣсу). Должно бы въ Порточки. Да еще Сем. Н. письмо нужно отвѣтить. Ну да это послѣ». Онъ рѣшительио всталъ, взялъ часы, было ужъ безъ пяти девять, положилъ въ карманъ жилета, въ карманъ штановъ кошелекъ съ деньгами, то, что оставалось отъ ста восьмидесяти рублей, которые онъ взялъ для дороги и мелкихъ расходовъ у пріятеля во время тѣхъ двухъ недѣль, которыя онъ намѣренъ былъ прожить у него. Серебряный портсигаръ и электрическую машинку для зажиганія папиросъ и два платка положилъ въ пиджакъ, вышелъ, оставивъ, какъ это само собой разумѣлось, убирать весь безпорядокъ и всю нечистоту, произведенные имъ, Степану, пятидесятилѣтнему лакею, ожидавшему, какъ это всегда бывало, хорошій «гонораръ», какъ онъ называлъ это, отъ Александра Ивановича и до такой степени привыкшему къ этому дѣлу, что при исполненіи его не чувствовалъ уже ни малѣйшаго отвращенія. Посмотрѣвшись въ зеркало и одобривъ свою наружность, Александръ Ивановичъ пошелъ въ столовую. Тамъ заботами другого лакея, экономки и буфетнаго мужика, успѣвшаго до зари уже сбѣгать къ себѣ на деревню, чтобы наладить малому косу, въ столовой на чистой, камчатной бѣлой скатерти уже блестѣлъ и кипѣлъ серебряный или серебрянаго вида самоваръ, стоялъ кофейникъ, горячее молоко, сливки, масло и всякаго рода бѣлый хлѣбъ и печенье. За столомъ былъ только студентъ, учитель второго сына, и этотъ мальчикъ, и переписчица статей земскаго дѣятеля, хозяина дома и большого сельскаго хозяина. Онъ ужъ съ восьми часовъ ушелъ по хозяйству. За кофеемъ Александръ Ивановичъ поговорилъ съ учителемъ и переписчицей о погодѣ, о вчерашнемъ винтѣ и о Феодоритѣ, о вчерашней его выходкѣ, что онъ безъ всякаго повода нагрубилъ отцу. Феодоритъ былъ взрослый неудавшійся сынъ хозяевъ. Звали его Федоромъ, но кто-то какъ-то шутя или нарочно назвалъ его Феодоритъ, и это показалось смѣшно, и такъ продолжали называть его и тогда, когда то, что онъ дѣлалъ, было уже совсѣмъ не смѣшно. Такъ это было теперь. Былъ онъ въ университетѣ, со второго курса бросилъ, потомъ пошелъ въ кавалергарды и тоже бросилъ и теперь жилъ въ деревнѣ, ничего не дѣлалъ и все осуждалъ, и всѣмъ былъ недоволенъ. Феодоритъ этотъ еще спалъ, и спали и всѣ домашніе, а именно: сама хозяйка Анна Михайловна, сестра хозяина, вдова бывшаго губернатора, и пишущій пейзажи живописецъ, жившій въ домѣ.

Александръ Ивановичъ взялъ въ передней шляпу панама (она стоила двадцать рублей), трость съ слоновой кости рѣзнымъ набалдашникомъ (пятьдесятъ рублей) и пошелъ изъ дома. Выйдя черезъ обставленную цветами террасу, мимо партера, въ которомъ въ серединѣ была конусообразная клумба, убранная правильными полосами бѣлыхъ, красныхъ, синихъ цвѣтовъ, и по бокамъ которой изъ цвѣтовъ же были сдѣланы вензеля, иниціалы имени, отчества и фамиліи хозяйки, мимо этихъ цвѣтовъ Александръ Ивановичъ вошелъ въ вѣковыя аллеи липъ. Аллеи эти чистили крестьянскія дѣвушки съ лопатами и метлами. Садовникъ же что-то вымѣрялъ, а молодой малый везъ что-то на телѣгѣ. Пройдя ихъ, Александръ Ивановичъ вошелъ въ паркъ старыхъ деревъ, на разстояніи не менѣе пятидесяти десятинъ изрѣзанный прочищенными дорожками. Покуривая папироску, Александръ Ивановичъ прошелъ по своимъ любимымъ дорожкамъ мимо бесѣдки и вышелъ въ поле. Въ паркѣ было хорошо, а въ полѣ еще лучше. Направо такъ красиво красно-бѣлыми пятнами виднѣлись собирающія картофель женщины, налѣво лугъ и жневье и пасущееся стадо, а впереди, немного вправо, темно-темно-зеленые дубы Порточекъ. Александръ Ивановичъ дышалъ полной грудью и радовался на свою жизнь вообще и особенно теперь, здѣсь у сестры, гдѣ онъ такъ пріятно отдыхалъ отъ своихъ трудовъ въ банкѣ.

«Счастливые люди, живутъ въ деревнѣ», думалъ онъ. «Правда, Николай Петровичъ и здѣсь въ деревнѣ не можетъ быть покоенъ съ своими агрономическими затѣями и земствомъ, да вольно же ему». И Александръ Ивановичъ, покачивая головой, закуривая новую папироску и бодро шагая сильными ногами въ твердой, толстой, англійской работы обуви, думалъ о томъ, какъ онъ по зимамъ трудится въ своемъ банкѣ. «Отъ десяти и до двухъ, а то и до пяти, иногда и каждый день. Вѣдь это легко сказать, а потомъ засѣданія, а потомъ частныя просьбы. А потомъ Дума. То ли дѣло здѣсь. Я такъ доволенъ. Положимъ, она скучаетъ, ну да это не надолго». И онъ улыбнулся. Погулявъ въ Порточкахъ, онъ пошелъ назадъ прямикомъ, полемъ по тому самому пару, который пахали. По пару ходила скотина крестьянская, коровы, телята, овцы, свиньи. Прямой путь къ парку шелъ прямо черезъ стадо. Овцы испугались его, одна за другой кинулись бѣжать, свиньи тоже, худыя, небольшія двѣ коровы уставились на него. Пастушонокъ мальчикъ крикнулъ на овецъ и хлопнулъ кнутомъ. «Какая отсталость, однако, у насъ въ. сравненіи съ Европой», подумалъ онъ, вспоминая свои частыя поѣздки за границу. «Во всей Европѣ не найдешь ни одной такой коровы». И Александру Ивановичу захотѣлось спросить, куда ведетъ та дорога, которая подъ угломъ сходилась съ той, по которой онъ шелъ, и чье это стадо. Онъ подозвалъ мальчика.

— Чье это стадо?

Мальчикъ съ удивленіемъ, близкимъ къ ужасу, смотрѣлъ на шляпу, расчесанную бороду, а главное на золотыя очки, и не могъ сразу отвѣтить. Когда Александръ Ивановичъ повторилъ вопросъ, мальчикъ опомнился и сказалъ:

— Наше.

— Да, чье наше, — покачивая головой и улыбаясь, сказалъ Александръ Ивановичъ.

Мальчикъ былъ въ лаптяхъ и онучахъ, въ прорванной на плечѣ, грязной суровой рубашонкѣ и въ картузѣ съ оторваннымъ козырькомъ.

— Чье наше?

— А Пироговское.

— A тебѣ сколько лѣтъ?

— Не знаю.

— Грамотѣ знаешь?

— Нѣтъ, не знаю.

— Что жъ развѣ нѣтъ училища?

— Я ходилъ.

— Что жъ не выучился?

— Нѣтъ.

— А дорога эта куда?

Мальчикъ сказалъ, и Александръ Ивановичъ пошелъ къ дому, размышляя о томъ, какъ онъ подразнитъ Николая Петровича о томъ, какъ все-таки плохо, несмотря на всѣ его хлопоты, стоитъ дѣло народнаго образованія.

Подходя къ дому, Александръ Ивановичъ взглянулъ на часы и къ досадѣ своей увидалъ, что былъ уже двѣнадцатый часъ, а онъ вспомнилъ, что Николай Петровичъ ѣдетъ въ городъ, а онъ. съ нимъ хотѣлъ отправить письмо въ Москву, а письмо еще не написано. Письмо же было очень нужное, о томъ чтобы пріятель и сотоварищъ его оставилъ бы за нимъ картину, Мадону, продававшуюся съ аукціона. Подходя къ дому, онъ увидалъ, что четверня крупныхъ, сытыхъ, выхоленныхъ, породистыхъ лошадей, запряженныхъ въ блестящей на солнцѣ чернымъ лакомъ коляскѣ, съ кучеромъ въ синемъ кафтанѣ съ серебрянымъ поясомъ, стояли уже у подъѣзда, изрѣдка побрякивая бубенцами.

Передъ входной дверью стоялъ крестьянинъ, босой, въ прорванномъ кафтанѣ и безъ шапки. Онъ поклонился. Александръ Ивановичъ спросилъ, что ему нужно.

— Къ Николаю Петровичу.

— Объ чемъ?

— По нуждѣ своей, лошаденка пала. —

Александръ Ивановичъ сталъ разспрашивать. Мужикъ сталъ разсказывать о своемъ положеніи, сказалъ, что пятеро дѣтей и лошаденка одна и была, и заплакалъ.

— Что же ты?

— Да милости просить.

И сталъ на колѣни, и прямо стоялъ и не поднялся, несмотря на уговоры Александра Ивановича.

— Какъ тебя звать?

— Митрій Судариковъ, — отвѣчалъ мужикъ, не вставая съ колѣнъ.

Александръ Ивановичъ досталъ три рубля и далъ мужику. Мужикъ сталъ кланяться въ ноги. Александръ Ивановичъ вошелъ въ домъ. Въ передней стоялъ хозяинъ, Николай Петровичъ.

— А письмо, — спросилъ онъ, встрѣчая его въ передней. — Я сейчасъ ѣду.

— Виноватъ, виноватъ. Если можно. Я сейчасъ напишу. Совсѣмъ изъ головы вонъ. Ужъ такъ хорошо у васъ. Все забудешь. Такъ хорошо.

— Можно-то можно, но только, пожалуйста, поскорѣе. Лошади и такъ ждутъ съ четверть часа. А мухи злыя.

— Можно подождать, Арсентій? — обратился Александръ Ивановичъ къ кучеру.

— Отчего же не подождать? — сказалъ кучеръ, а самъ думалъ: «И чего велятъ закладать, когда не ѣдутъ. Спѣшилъ съ ребятами не знаю какъ, а теперь корми мухъ».

— Сейчасъ, сейчасъ.

Александръ Ивановичъ пошелъ было къ себѣ, но вернулся и спросилъ у Николая Петровича про крестьянина, просившаго помочь.

— Ты видѣлъ его?

— Онъ пьяница, но, правда, что жалкій. — Пожалуйста, поскорѣе.

Александръ Ивановичъ пошелъ къ себѣ, досталъ бюваръ со всѣми письменными принадлежностями и написалъ письмо, вырѣзалъ чекъ изъ книжки, надписалъ на сто восемьдесятъ рублей и, вложивъ въ конвертъ, вынесъ Николаю Петровичу.

— Ну до свиданья.

До завтрака Александръ Ивановичъ занялся газетами. Онъ читалъ однѣ Русскія Вѣдомости, Рѣчь, иногда Русское Слово, но Новое Время, выписываемое хозяиномъ, не бралъ въ руки.

Переходя спокойно и привычно отъ политическихъ извѣстій, о поступкахъ царей, президентовъ, министровъ, рѣшеній парламентовъ къ театрамъ и научнымъ новостямъ, и самоубійствамъ, и холерѣ, и стишкамъ, Александръ Ивановичъ услыхалъ звонокъ къ завтраку. Трудами болѣе чѣмъ десяти занятыхъ исключительно только этимъ людей, считая всѣхъ отъ прачекъ, огородниковъ, истопниковъ, поваровъ, помощниковъ, лакеевъ, экономокъ, судомоекъ, столъ былъ накрытъ на восемь серебряныхъ приборовъ съ графинами, бутылками водъ, квасу, винъ, минеральныхъ водъ, съ блестящимъ хрусталемъ, скатертью, салфетками, и два лакея не переставая бѣгали туда сюда, пронося, подавая, убирая закуски, кушанья, холодныя и горячія. Хозяйка не переставая говорила, разсказывая про все то, что она дѣлала, думала, говорила, и все то, что она дѣлала, думала и говорила, все это, какъ она явно думала, было прекрасно и всегда доставляло величайшее удовольствіе всѣмъ кромѣ самыхъ глупыхъ людей. Александръ Ивановичъ чувствовалъ и зналъ, что все, что она говоритъ, глупо, но не могъ показать этого и поддерживалъ разговоръ. Феодоритъ мрачно молчалъ, учитель говорилъ изрѣдка съ вдовой. Иногда наступало молчаніе, и тогда Феодоритъ выступалъ на первый планъ, и становилось мучительно скучно. Тогда хозяйка требовала какого-нибудь новаго, не поданнаго кушанья, и лакеи летали туда и назадъ, въ кухню и къ экономкѣ. Ни ѣсть, ни говорить никому не хотѣлось. Но всѣ, хотя и черезъ силу, ѣли и говорили. Такъ шло все время завтрака.

[3.]

Крестьянина, который приходилъ просить на падшую лошадь, звали Митрій Судариковъ. Наканунѣ того дня, когда онъ приходилъ къ барину, онъ весь день прохлопоталъ съ дохлымъ мериномъ. Первое дѣло ходилъ къ Санину драчу въ Андреевку. Драча Семена не было дома. Пока дождался, уговорился въ цѣнѣ за шкуру, дѣло было уже къ обѣду. Потомъ выпросилъ у сосѣда лошадь свезти мерина на погостъ. Не велятъ закапывать, гдѣ сдохъ. Андреянъ не далъ лошади, самъ картошку возилъ. Насилу у Степана выпросилъ. Степанъ пожалѣлъ. Подсобилъ и взвалить на телѣгу мерина. Отодралъ Митрій подковы съ переднихъ ногъ, отдалъ бабѣ. Одна половинка только была, другая хорошая. Пока вырылъ могилу, заступъ тупой былъ, и Санинъ пришелъ. Ободралъ мерина, свалилъ въ яму, засыпали. Уморился Митрій. Съ горя зашелъ къ Матренѣ, выпилъ съ Санинымъ полбутылки, поругался съ женой и легъ спать въ сѣняхъ. Спалъ онъ не раздѣваясь, въ порткахъ, покрывшись рванымъ кафтаномъ. Жена была въ избѣ съ дѣвками. Ихъ было четыре, меньшая у груди пяти недѣль.

Проснулся Митрій по привычкѣ до зари. И такъ и ахнулъ, вспомнивъ про вчерашнее, какъ бился меринъ, скакивалъ, падалъ, и какъ нѣтъ лошади, осталось только четыре рубля восемь гривенъ за шкуру. Онъ поднялся, оправилъ портки, вышелъ сначала на дворъ, а потомъ вошелъ въ избу. Изба вся кривая, грязная, черная, ужъ топилась. Баба одной рукой подкладывала солому въ печь, другой держала дѣвку у выставленной изъ грязной рубахи отвислой груди.

Митрій перекрестился три раза на уголъ и проговорилъ не имѣющія никакого смысла слова, которыя онъ называлъ Троицей, Богородицей, Вѣрую и Отче.

— Что жъ воды нѣтъ?

— Пошла дѣвка. Я чай, принесла. Что жъ пойдешь въ Угрюмую къ барину?

— Да, надо итти.

Онъ закашлялся отъ дыма и, захвативъ съ лавки тряпку, вышелъ въ сѣни. Дѣвка только что принесла воду. Митрій досталъ воды изъ ведра, забралъ въ ротъ и полилъ руки, еще забралъ въ ротъ и лицо обмылъ, обтерся тряпкой и пальцами разодралъ и пригладилъ волосы на головѣ и курчавую бороду и вышелъ въ дверь. По улицѣ шла къ нему дѣвчонка лѣтъ десяти, въ одной грязной рубашонкѣ.

— Здорово, дядя Митрій. Велѣли приходить молотить.

— Ладно, приду, — сказалъ Митрій.

Онъ понялъ, что Калушкины, такіе же, почитай, бѣдняки, какъ и онъ самъ, звали отмолачивать за то, что на прошлой недѣлѣ у него работали на наемной конной молотилкѣ.

— Ладно, приду, скажи въ завтракъ приду. Надо въ Угрюмую сходить.

И Митрій вошелъ въ избу, досталъ онучи, лапти, обулся и пошелъ къ барину. Получивъ три рубля отъ Александра Ивановича и столько же отъ Николая Петровича, онъ вернулся домой, отдалъ деньги бабѣ и, захвативъ лопату и грабли, пошелъ.

У Калушкиныхъ молотилка уже давно равномѣрно гудѣла, только изрѣдка заминаясь отъ застревавшей соломы. Кругомъ погоняльщика ходили худыя лошади, натягивая постромки. Погоняльщикъ однимъ и тѣмъ же голосомъ покрикивалъ на нихъ: «Ну вы миленькія. Но-но». Однѣ бабы развязывали снопы, другія сгребали солому и колосъ, третьи бабы и мужики собирали большія охапки соломы и подавали ихъ мужику на ометъ. Работа кипѣла. На огородѣ, мимо котораго проходилъ Митрій, босая въ одной рубашонкѣ дѣвочка руками выкапывала и собирала въ плетушку картошку.

— A дѣдъ гдѣ? — спросилъ Митрій.

— На гумнѣ дѣдъ.

Митрій прошелъ на гумно и тотчасъ же встулилъ въ работу. Старикъ хозяинъ зналъ горе Митрія. Онъ, поздоровавшись съ нимъ, указалъ, куда становиться — къ омету подавать солому.

Митрій раздѣлся, свернулъ и положилъ къ сторонкѣ свой прорванный кафтанъ подъ плетень, а самъ особенно усердно взялся за работу, набирая вилами солому и вскидывая ее на ометъ. Работа безъ перерыва шла такъ до обѣда. Пѣтухи ужъ раза три перекликнулись, но имъ не то что не вѣрили, но не слышали ихъ за работой и переговорами о работѣ. Но вотъ съ барскаго гумна за три версты послышался свистокъ паровой молотилки. И тутъ же подошелъ къ гумну хозяинъ, высокій восьмидесятилѣтній еще прямой старикъ Масей.

— Что ж, шабашь, — сказалъ онъ, подходя къ погоняльщику. Обѣдать.

Еще живѣй пошла работа. Въ мигъ убрали солому того, что было вымолочено, на ометъ и очистили зерно съ мякиной на току отъ колоса, и пошли въ избу.

Изба топилась тоже по-черному, но была ужъ прибрана, и вокругъ стола стояли лавки, такъ что весь народъ, помолившись на иконы — всѣхъ было безъ хозяевъ девять человѣкъ, [сѣлъ]. Похлебка съ хлѣбомъ, картошка вареная съ квасомъ.

Во время обѣда въ избу вошелъ нищій безрукій, съ мѣшкомъ за плечами и съ большимъ костылемъ.

— Миръ дому сему. Хлѣбъ да соль. Подайте Христа ради.

— Богъ подастъ, — сказала хозяйка, уже старуха, невѣстка старикова, — не взыщи.

Старикъ стоялъ у двери въ чуланъ.

— Отрѣжь, Марфа. Нехорошо.

— Я только гадаю, какъ бы хватило.

— Охъ, нехорошо, Марфа. Богъ велить пополамъ дѣлить. Отрѣжь.

Марфа послушалась. Нищій ушелъ. Молотильщики встали, помолились, поблагодарили хозяевъ и пошли отдохнуть.

Митрій не ложился, a сбѣгалъ къ лавочнику купить табаку. Страсть курить хотѣлось. И покуда покалякалъ съ Деменскимъ мужикомъ, разспросилъ о цѣнахъ на скотъ. Не миновать было продавать корову. И когда вернулся, ужъ люди становились опять на работу. Такъ шла работа до вечера.

————

И вотъ среди этихъ забитыхъ, обманутыхъ, ограбленныхъ и ограбляемыхъ, развращаемыхъ, медленно убиваемыхъ недостаточной пищей и сверхсильной работой, среди нихъ на каждомъ шагу своей праздной, мерзкой жизни, прямо непосредственно пользуясь сверхсильнымъ, унизительнымъ трудомъ этихъ рабовъ, не говорю ужъ о трудахъ техъ милліоновъ рабовъ фабричныхъ, унизительными трудами которыхъ, самоварами, серебромъ, экипажами, машинами и пр. пр., которыми они пользуются, среди нихъ живутъ спокойно люди, считающіе себя одни христіанами, другіе — настолько просвѣщенными, что имъ не нужно уже христіанство или какая бы то ни было другая религія, настолько выше ея они считаютъ себя. И живутъ среди этихъ ужасовъ, видя и не видя ихъ, спокойно доживающіе свой вѣкъ, часто добрые по сердцу старики, старухи, молодые люди, матери, дѣти, несчастный, развращаемый, приготовляемыя къ нравственной слѣпотѣ дѣти. —

Вотъ старикъ владѣтель тысячъ десятинъ, холостякъ, всю жизнь прожившій въ праздности, обжорствѣ и блудѣ, который, читая статьи Новаго Времени, удивляется на неразумность правительства, допускающаго Евреевъ въ университеты. Вотъ гость его, бывшій губернаторъ, съ оставленнымъ окладомъ Сенаторъ, который читаетъ съ одобреніемъ свѣдѣнія о собраніи юристовъ, признавшихъ необходимость смертной казни. Вотъ противникъ ихъ Н. П., читающій Русскія Вѣдомости, удивляющiйся на слѣпоту правительства, допускающаго союзъ Русскаго Народа, и.........

Вотъ милая, добрая мать дѣвочки, читающая ей исторію собаки Фукса, пожалѣвшаго кроликовъ. И вотъ эта милая дѣвочка, которая видитъ на гуляньи босыхъ, голодныхъ, грызущихъ зеленую падаль яблоки и привыкающая видѣть въ этихъ дѣтяхъ не себя, а что-то въ родѣ обстановки, пейзажа.

Отчего это?

ВАРИАНТЫ «НЕТ В МИРЕ ВИНОВАТЫХ». [III]

* № 1.

Живу въ деревнѣ, у <богатаго> владѣльца болѣе тысячи десятинъ земли. <Возвращаюсь съ прогулки черезъ деревню. Утромъ лакей въ туфляхъ, чтобы не шумѣть, въ бѣломъ фартук во всю грудь, убралъ мою комнату, подалъ отдѣльно дѣтямъ и всѣмъ домашнимъ[49] на балконѣ среди цвѣтовъ и передъ клумбами цвѣтовъ, мнѣ же отдѣльно принесъ кофе съ молокомъ, два сорта сухариковъ домашнихъ и англійскихъ. Я <напился кофе> умылся душистымъ мыломъ, утерся двумя полотенцами, вычистилъ ногти, разчесалъ бороду двумя щетками, голову частымъ гребнемъ, надѣлъ вычищенные для меня сапоги и одежду и пошелъ въ паркъ.>

* № 2.

<пошелъ въ хату, перекстился и никакой не сказалъ молитвы, потому что никакой не зналъ. Баба уже встала и топила печку. Изба была полна дыма (изба топилась по черному)>

* № 3.

слушалъ Варю Панину въ грамофонѣ. Снявъ золотыя очки, снялъ платье, надѣлъ ночную рубашку. Легъ онъ поздно — золотые часы показывали 12

————

ВАРИАНТЫ СТАТЬИ «СМЕРТНАЯ КАЗНЬ И ХРИСТИАНСТВО».

* № 1.

Не могу молчать, и не могу и не могу. Никто не слушаетъ того, что я кричу, о чемъ умоляю людей, но я всетаки не перестаю и не перестану обличать, кричать, умолять все объ одномъ и томъ же до послѣдней минуты моей жизни, которой такъ немного осталось. Умирая буду умолять о томъ же. О томъ же пишу въ другой формѣ только, чтобы хоть какъ нибудь дать выходъ тому смѣшанному, мучительному чувству: состраданія, стыда, недоумѣнія, ужаса, и, страшно сказать, негодованія, доходящаго иногда до ненависти, которое я не могу не признавать законнымъ, потому что знаю, что оно вызывается во мнѣ высшей духовной силой, знаю, что я долженъ, какъ могу, какъ умѣю выражать его.

Я поставленъ въ ужасное положеніе. Самое простое, естественное для меня было бы высказать злодѣямъ, называющимъ себя правителями, всю ихъ преступность, всю мерзость ихъ, все то отвращеніе, которое они вызываютъ теперь во всѣхъ лучшихъ людяхъ и которое будетъ въ будущемъ общимъ сужденіемъ о нихъ, какъ о Пугачевыхъ, Стенькахъ Разиныхъ, Маратахъ и т. п. Самое естественное было бы то, чтобы я высказалъ имъ это, и они также, какъ они поступаютъ со всѣми обличающими ихъ, послали бы ко мнѣ своихъ одуренныхъ, подкупленныхъ служителей, которые схватили бы меня, посадили бы въ тюрьму, потомъ сыграли бы надо мной ту мерзкую комедію, которая у нихъ называется судомъ, потомъ сослали на каторгу, избавивъ меня отъ того свободнаго положенія, которое среди тѣхъ ужасовъ, которые совершаются кругомъ меня, такъ невыносимо тяжело мнѣ.

И я дѣлалъ все то, что я могъ, для того чтобы достигнуть этой цѣли. Можетъ быть, если бы я участвовалъ въ убійствѣ, я бы достигъ этого. Но этого я не могу. Все же, чтò[50] дѣлаю противъ нихъ, называю ихъ царя самымъ отвратительнымъ существомъ, безсовѣстнымъ убійцей, всѣ ихъ законы божьи и государственные гнусными обманами, всѣхъ ихъ министровъ, генераловъ жалкими рабами и наемными убійцами, все это мнѣ проходитъ даромъ, и я остаюсь жить среди теперешнего общества, основаннаго на самыхъ гадкихъ преступленіяхъ, невольно чувствуя себя солидарнымъ съ ними. Ставитъ меня въ это положеніе отчасти мой возрастъ, главное же та пошлая извѣстность, которая меня постигла, благодаря глупымъ пустымъ побасенкамъ, которыми я когда-то забавлялся и забавлялъ людей.

Въ этомъ трагизмъ моего положенія: они не берутъ и не казнятъ меня, а если они не казнятъ меня, то я мучаюсь гораздо хуже всякой казни тѣмъ положеніемъ участія въ ихъ гадостяхъ, въ которомъ я нахожусь. Остается мнѣ одно: всѣми силами стараться заставить ихъ вывести меня изъ этого положенія. Это я и дѣлаю этимъ разсказомъ и буду дѣлать. Буду дѣлать тѣмъ болѣе, что то, что можетъ заставить ихъ взять меня, вмѣстѣ съ тѣмъ и достигаетъ другой цѣли: ихъ обличенія.

* № 2.

Вѣдь лучше вѣрить въ Перуна, въ кого хотите, но только точно вѣрить, чѣмъ утверждать, что вѣришь въ какого то Христа, изъ ученія котораго намъ важнѣе и памятнѣе всего того, что онъ сказалъ, то, что есть два меча, довольно, и что какъ добрый урядникъ взялъ кнутъ и сталъ стегать имъ кого попало и теперь еще новое драгоцѣнное для разбойниковъ изрѣченіе то, что онъ нетолько не отрицалъ убійства, но упрекалъ людей за то, что они не примѣняютъ его.

* № 3.

казалось бы торжественное выраженіе негодованія передъ такимъ сквернымъ надругательствомъ надъ всѣмъ, что всегда было и есть святого для человѣка, казалось бы также странно и даже смѣшно какъ торжественное заявленіе негодованія передъ всенародно совершаемымъ мужеложствомъ или изнасилованіемъ дѣтей. На такіе поступки и на совершителей ихъ можно смотрѣть только съ отвращеніемъ, ужасомъ и состраданіемъ, а никакъ не заявлять имъ, что они дурно поступаютъ, и доказывать имъ неприличіе такихъ поступковъ.

* № 4.

Жизнь можетъ итти болѣе или менѣе порядочно въ Китаѣ, въ Японіи, въ магометанскихъ странахъ, тамъ есть <хоть какая нибудь> религія, ученiе жизни, въ которое вѣрятъ люди. У насъ нѣтъ никакого, если не считать того грубаго полуидолопоклонническаго вѣрованія, которое доживаетъ свои послѣднія времена въ безграмотномъ народѣ.

* № 5.

Ставитъ меня въ это положеніе отчасти мой возрастъ. По ихъ законамъ можно вѣшать женщинъ, дѣтей, но почему нельзя вѣшать людей, достигшихъ 80 лѣтъ?

* № 6.

Въ Сициліи землетрясеніе совершилось, у насъ оно готовится. — Тамъ люди ничего не могли сдѣлать. Здѣсь же все въ насъ самихъ.

Неужели мы не опомнимся?

* № 7.

Новое кощунство, совершенное Г-номъ С-номъ, дастъ имъ новый козырь въ руки и еще дѣлаетъ казалось бы самое невозможное, дѣлаетъ изъ ученія Христа учені[е] ненависти, злобы, всяческаго разврата.

* № 8.

Не могу молчать я главное потому что меня не ссылаютъ, не сажаютъ въ тюрьму, <не высылаютъ,> вообще не дѣлаютъ надо мной тѣхъ насилій, которыя дѣлаютъ надъ моими друзьями и часто именно за мои книги. Меня это ставитъ въ такое исключительное положеніе, при которомъ я чувствую себя обязаннымъ не переставая говорить, обличать тѣхъ[51] людей, которые все смѣлѣе совершаютъ свои злодѣянія, чувствую себя обязаннымъ обличать ихъ до тѣхъ поръ пока они не поставятъ меня тѣмъ или инымъ способомъ въ невозможность обличать ихъ.

* № 9.

Одно, на что я могу надѣяться, чтобы избавиться отъ тяжести моего положенія, это то, что они — какъ это свойственно ихъ дѣятельности, подошлютъ тайныхъ убійцъ, чтобы прекратить всетаки хоть немножко непріятные имъ мои вопли. До тѣхъ поръ, пока это не случилось,[52] я не перестану кричать, писать, печатать гдѣ могу, въ тайныхъ типографіяхъ и за границей все о томъ же и о томъ же. Съ этой цѣлью я и началъ письменную работу, которая должна была обличить всю преступность дѣятельности вѣшателей, но не успѣлъ кончить, когда это письмо студента съ вырѣзкой статьи С-на заставило меня, отложивъ ту работу, высказать сейчасъ же <то, что считаю нужнымъ> по случаю этой поразительной статьи, съ особенной яркостью выставляющей сущность того ужаснаго положенія, въ которомъ находятся въ наше время люди такъ называемаго христіанскаго міра.

* № 10.

Оно и не могло быть иначе. Какъ ни старались и древніе и новые богословы, (въ томъ числѣ и Г-нъ С-нъ превосходя въ дерзости, наглости и безсовѣстности всѣхъ своихъ предшественниковъ), несовмѣстимое остается несовмѣстимымъ.

* № 11.

Послѣ напечатанія <этого кощунства> статьи Г-на С-на въ Новомъ Времени прошло 5 дней и ни въ одной газетѣ не было даже упоминанія объ этомъ ужасномъ кощунствѣ. Нѣтъ болѣе явнаго доказательства полнаго отсутствія какого бы то ни было религіознаго чувства въ нашемъ обществѣ.

Еще яснѣе это выражается въ печати.

Мало этого ученая профессорская Московская газета, возражая на мою статью о присоединеніи къ Австріи Босніи и Герцеговины, гдѣ я говорю о непротивленіи, не находитъ ничего лучшаго въ защитѣ насилія какъ то самое <ложное> толкованіе мѣста объ изгнаніи изъ храма, которое употребляется для своихъ цѣлей всѣми насильниками другъ противъ друга.

* № 12.

и что хуже, чѣмъ отсутствіе ея — притворствѣ или самообманѣ однихъ, что она есть у нихъ такая, которую разъясняютъ имъ разные Антоніи и Столыпины, и другихъ, что они знаютъ такую науку, при которой не нужно никакой религіи, а стоитъ только справляться по послѣднимъ европейскимъ книжкамъ и событіямъ и тоже самое думать и дѣлать у насъ.

* № 13.

Да, одно и одно хотѣлось бы сказать всѣмъ какъ разрѣшающимъ, поощряющимъ и предписывающимъ убійства разнымъ — Гершельманамъ, Столыпинымъ, Романовымъ, а также и всѣмъ и разрѣшающимъ и совершающимъ убійства революціонерамъ, въ особенности тѣмъ жалкимъ, губящимъ свои души людямъ, которые, не понимая того, что они дѣлаютъ, страшно выговорить, торжественно, не скрывая этого, но какъ будто гордясь этимъ, въ Думѣ или въ своихъ революціонныхъ фракціяхъ, бюро, комитетахъ оправдываютъ, предписываютъ, восхваляютъ убійства, и что хуже всего какъ Г-нъ С-нъ оправдываетъ его Евангеліемъ. Хотѣлось бы сказать одно короткое относящееся къ каждому, кто бы онъ ни.былъ, человѣку разсужденіе, опроверженіе котораго я никогда не слыхалъ и никогда не услышу, потому что оно невозможно, а между тѣмъ разсужденіе это таково, что разрѣшаетъ всѣ кажущіеся столь неразрѣшимыми и всѣ мучающіе насъ, производящіе такіе ужасы, страданія, вопросы. Разсужденіе это слѣдующее:

* № 14.

И отвѣтъ ясенъ. Онъ не всегда приходитъ въ голову только потому, что онъ слишкомъ простъ и очевиденъ и уличаетъ почти каждаго изъ насъ. Отвѣтъ въ томъ, что есть люди, которые увѣрены въ томъ, что они знаютъ, въ чемъ состоитъ наилучшее общественное устройство человѣческой жизни и, зная въ чемъ это наилучшее устройство, считаютъ себя въ правѣ насиловать людей — a насиліе не бываетъ безъ угрозы смерти и исполненія ея — для достиженія или поддержанія этого наилучшаго устройства.

Наилучшаго устройства? Какого? Такихъ наилучшихъ устройствъ противуположныхъ одно другому всегда одновременно десятки. И, удивительное дѣло, сторонники такихъ устройствъ монархическихъ, республиканскихъ, конституціонныхъ, соціалистическихъ, комунистическихъ, анархическихъ и другихъ считаютъ себя одинаково въ правѣ употреблять другъ противъ друга тѣже пріемы насилія, неизбѣжно ведущіе къ убійству, которые употребляютъ противъ этихъ сторонники другихъ устройствъ.

* № 15.

Можешь понять и изъ того, что люди столь же ученые и умные, какъ и ты, съ такой же увѣренностью, какъ и ты, утверждаютъ, что ты заблуждаешься, а они правы, можешь понять и изъ того, что исторія показываетъ тебѣ, что не только никогда не осуществлялось то устройство, которое стремились установить люди, но почти всегда установлялось противное. Яснѣе же всего можешь понять это изъ своего внутренняго сознанія, которое говоритъ тебѣ, что ты не имѣешь права устраивать ничью жизнь кромѣ своей и что то насиліе, которое ты не можешь не употреблять или хотя допускать, противно твоей душѣ и вызываетъ только такое же насиліе. Что же тебѣ дѣлать, если ты точно руководимъ желаніемъ служенія не одному себѣ, а и людямъ? Одно: не предполагая впередъ то устройство, которое тебѣ кажется наилучшимъ, предоставить этому устройству сложиться самому изъ тѣхъ качествъ, которыя свойственны людямъ даннаго времени, зная, что чѣмъ лучше будутъ эти качества, тѣмъ лучше будетъ устройство. Содѣйствовать же этому наилучшему устройству ты можешь только тѣмъ, чтобы въ себѣ воспитать наилучшія качества, а также насколько возможно и въ другихъ людяхъ. Воспитаніе же въ себѣ добрыхъ качествъ очевидно достигается никакъ не борьбой и убійствами, а обратной, наиболѣе свойственной всѣмъ людямъ дѣятельностью — любовью.

* № 16.

человѣкъ, т. е. существо поставленное въ такое положеніе, что во всякомъ случаѣ имѣя передъ собой самое большее — полстолѣтіе, ты всякій часъ можешь изчезнуть навсегда изъ этой жизни. <Устройіство же жизни людей не только не можетъ зависѣть отъ твоей воли, но ты не можешь знать, въ чемъ должно бы состоять это наше лучшее устройство — не можешь знать, потому что десятки людей, признаваемые тобою же умными и образованными, считаютъ наилучшими десятки различныхъ устройствъ не только не согласныхъ, но противуположныхъ и вотъ> Что же тебѣ дѣлать, находясь въ этомъ положеніи? что тебѣ дѣлать, на что положить всѣ силы своей жизни и чего избѣгать, чтобы вмѣсто того блага себѣ и другимъ, для котораго была дана тебѣ жизнь, не погубить ее напрасно? Что тебѣ дѣлать?

* № 17.

Отвѣтъ въ томъ, что все произошло отъ того, что началась революція. <Революція. Что такое революція?> Что же такое революція? Революція это то, что явились такіе люди, которые, полагая, что они навѣрное знаютъ, въ чемъ состоитъ наилучшее общественное устройство, желаютъ ввести это устройство въ жизнь людей и для этой цѣли считаютъ себя въ правѣ употреблять всякаго рода насилія до убійства включительно, тогда какъ другіе люди, полагая наилучшимъ устройствомъ то, какое существуетъ, желаютъ удержать это устройство и для удержанія его считаютъ себя въ правѣ употреблять такое же насиліе и всякаго рода истязанія и убійства.

* № 18.

Глядишь теперь въ Россіи на всѣ эти бомбы, тюрьмы, каторги, цѣпи, разстрѣлы, висѣлицы, экспропріаціи, всякаго рода убійства, главное на то ужасное развращеніе людей, при которомъ самый первобытный, грубый грѣхъ убійства считается уже не грѣхомъ, а подвигомъ, и спрашиваешь себя: гдѣ причина этихъ ужасовъ, этого на нашихъ глазахъ происшедшаго въ послѣдніе 3—4 года озвѣрѣнія людей? И отвѣтъ одинъ: причина революція, т. е. появленіе среди извѣстнаго общественнаго устройства, поддерживаемаго насиліемъ, людей, не признающихъ законности этого насилія и употребляющихъ противъ него такое же насиліе, включающее въ себя, какъ и всякое насиліе, неизбѣжное условіе убійство.

Теоретическое основаніе всякой революціи состоитъ въ томъ, что тогда какъ тѣ люди, которые находятся у власти, увѣрены въ томъ, что знаютъ, въ чемъ наилучшее устройство жизни людей, другіе люди точно также увѣрены въ томъ, что это признаваемое одними людьми устройство не есть таковое, наилучшее же устройство жизни есть совершенно другое. И потому казалось бы ясно, что главная причина бѣдствій, происходящихъ отъ революціи, въ томъ, что во 1-хъ полагаютъ, что они могутъ навѣрное знать, въ чемъ наилучшее устройство жизни людей, тогда какъ они не могутъ знать этого, что очевидно по одному тому, что люди, считающіеся одинаково умными и образованными, съ одинаковой увѣренностью признаютъ за наилучшія устройства жизни устройства, прямо противуположныя одни другимъ (монархическія, республиканскія, конституціонныя, соціалистическія, комунистическія, анархическія и др.), и во 2-хъ въ томъ, что для достиженія своихъ противуположныхъ цѣлей люди употребляютъ одно и тоже средство насилія, вызывающее всегда насиліе съ противуположной стороны и потому никакъ не могущаго улучшить общественное устройство, а всегда только неизбѣжно ухудшающее его.

Казалось бы положенія эти такъ очевидны, что мыслящему человѣку, будь онъ консерваторъ или революціонеръ, нельзя уже защищать и оправдывать свою насильническую дѣятельность соображеніями объ общемъ благѣ людей. Понятно, что человѣкъ можетъ для своихъ личныхъ цѣлей, будь онъ революціонеръ или консерваторъ, можетъ, какъ животное, ради интересовъ своей личности (интересы эти могутъ быть болѣе или менѣе отвлеченные, интересы тщеславія, задора, упорства, славолюбія, но всетаки личные), можетъ защищать себя насиліемъ, но приводить въ оправданіе насилія какія либо высшая, духовныя, нравственный цѣли уже казалось бы невозможно.

Ясная Поляна, 30 Января 1909 г.

ПИСЬМО РЕВОЛЮЦIОНЕРУ.

Получилъ ваше интересное письмо и очень радъ случаю отвѣтить на него.

Вы говорите, первое, что правильно понятый эгоизмъ это — благо всѣхъ, и что эта истина съ разрушеніемъ стараго строя быстро войдетъ въ сознаніе людей. А какъ только истина эта войдетъ въ сознаніе людей, такъ и наступитъ общее благо. Второе то, что умъ человѣческій можетъ придумать условія общежитія, при коихь эгоизмъ одного человѣка не будетъ вредитъ другому. И третье то, что при этихъ придуманныхъ условіяхъ общежитія можетъ, какъ вы выражаетесь, имѣтъ мѣсто до извѣстной степени и элементъ принужденія, т. е. что для того, чтобы люди исполняли требованія придуманнаго теоретиками наилучшаго устройства, можно и должно употреблять насиліе.

Три положенія эти признаются одинаково всѣми учеными, политиками и экономистами нашего времени. Ученые теоретики только не такъ откровенно, какъ вы, высказываютъ ихъ. На этихъ трехъ положеніяхъ основаны разсужденія сотенъ, тысячъ людей, считающихъ себя руководителями человѣчества. А между тѣмъ всѣ три положенія эти суть не что иное, какъ самыя странныя и ни на чемъ не основанныя суевѣрія. Не говорю уже о произвольности утвержденія о томъ, что эгоизмъ, т. е. начало раздора и разъединенія, можетъ привести къ согласію и единенію, ни о странности столь распространеннаго суевѣрія о томъ, что небольшая кучка людей, большей частью не лучшихъ, а худшихъ, можетъ придумывать наилучшее устройство жизни для милліоновъ людей, самое допущеніе употребленія насилія для введенія придуманнаго устройства, тогда какъ такихъ придуманныхъ устройствъ сотни противоположныхъ одно другому, уже ясно показываетъ всю безосновательность и произвольность этихъ странныхъ суевѣрій.

Люди видятъ несправедливость и бѣдственность положенія рабочаго народа, лишеннаго возможности пользоваться произведеніями своего труда, отбираемыми отъ него меньшинствомъ властвующихъ и капиталистовъ, и придумываютъ средства измѣненія и исправленія этого положенія огромнаго большинства человѣчества. И вотъ для измѣненія и исправленія такого положения предлагаются различными людьми различные пріемы общественнаго устройства. Одни предлагаютъ конституціонную монархію съ соціалистическимъ устройствомъ рабочихъ, — есть и такіе, которые отстаиваютъ неограниченную монархію, другіе предлагаютъ республику съ различными устройствами: меньшевики, большевики, трудовики, максималисты, синдикалисты, третьи предлагаютъ прямое законодательство народа, четвертые — анархію съ комунальнымъ устройствомъ и мн. др. Каждая партія, зная навѣрно, что нужно для блага людей, говоритъ: только дайте мнѣ власть, и я устрою всеобщее благополучіе. Но несмотря на то, что многія изъ этихъ партій находились или даже и теперь находятся во власти, всеобщее обѣщанное благополучіе все не устраивается, и положеніе рабочихъ продолжаетъ одинаково ухудшаться. Происходить это отъ того, что властвующее меньшинство, какъ бы оно ни называлось, неограниченной монархіей, конституціей или республикой демократической, какъ во Франціи, Швейцаріи, Америкѣ, находясь во власти и руководясь свойственнымъ людямъ эгоизмомъ, естественно употребляетъ эту власть для удержанія за собой посредствомъ насилія тѣхъ выгодъ, которыя пріобрѣтаются и не могутъ иначе пріобрѣтаться, какъ въ ущербъ рабочаго народа. Такъ что при всѣхъ революціяхъ и перемѣнахъ правленій перемѣняются только властвующіе: на мѣсто однихъ садятся другіе, положеніе же рабочаго народа остается все то же[53]). Такъ это было во Франціи, въ Англіи, Германіи, Америкѣ, такъ это теперь съ особенной очевидностью проявляется въ Россіи. Теперь верхъ одержала деспотическая партія, и она естественно употребляетъ всѣ свои силы на борьбу съ противными партіями и не заботится объ улучшеніи положенія народа. Если бы верхъ былъ за конституціоналистами, было бы то же самое: они боролись бы съ реакционерами и социалистами и точно такъ же не заботились бы объ улучшеніи положенія народа. То же бы было, если бы верхъ былъ за республиканцами, какъ это и было во Франціи при Большой и всѣхъ послѣдующихъ революціяхъ, какъ это происходило и происходить вездѣ. Какъ только дѣло рѣшается насиліемъ, насиліе не можетъ прекратиться. Насилуемые озлобляются противъ насилующихъ и, какъ только имѣютъ къ тому возможность, употребляютъ всѣ свои силы на борьбу съ тѣми, кто насиловалъ ихъ. Происходить это потому, что, при рѣшенiи дѣла насиліемъ, побѣда всегда остается не за лучшими людьми, а за болѣе эгоистичными, хитрыми, безсовѣстными и жестокими. Люди же эгоистическіе, безсовѣстные и жестокіе не имѣютъ никакихъ основаній для того, чтобы отказаться въ пользу народа отъ тѣхъ выгодъ, которыя они пріобрѣли и которыми пользуются. Выгоды же, которыми пользуются властвующіе, всегда въ ущербъ народу. Такъ что мѣшаетъ освобожденію народа отъ того угнетенія и обмана, въ которыхъ онъ находится, никакъ не то, что нехорошо придумано впередъ то или другое устройство общества, а то, что то или другое устройство вводится и поддерживается насиліемъ. И потому естественно казалось бы людямъ, желающимъ освобожденія народа, заботиться не о придумываніи наилучшаго устройства жизни освобожденнаго отъ порабощенія народа, а изыскивать средства избавленія народа отъ того насилія, которое порабощаетъ его.

Въ чемъ же состоитъ то насиліе, которое порабощаетъ народъ, и кто производить его? Казалось бы очевидно, что сотни властвующихъ, правителей и богачей, не могутъ заставлять большіе милліоны рабочихъ покоряться имъ, и что если сотни властвуютъ надъ милліонами, то насиліе, совершаемое надъ милліонами рабочаго народа, совершается не непосредственно кучкой властвующихъ, а самимъ народомъ, который какими то сложными, хитрыми и искусными мѣрами приводится въ то странное положеніе, при которомъ чувствуетъ себя вынужденнымъ совершать насиліе самъ надъ собой. И потому казалось бы естественно людямъ, желающимъ избавленія народа отъ его порабощенія, изслѣдовать прежде всего причины этого самоугнетенія и постараться устранить ихъ. А между тѣмъ горы книгъ написаны и пишутся Марксами, Жоресами, Каутскими и другими теоретиками о томъ, какимъ, по открываемымъ ими историческимъ законамъ, должно быть человѣческое общество и какъ оно должно быть устроено, о томъ же, какъ устранить главную, ближайшую, основную причину зла, — насиліе, совершаемое рабочими самими надъ собой, не только никто не говоритъ, но напротивъ всѣ допускаютъ необходимость того самаго насилія, отъ котораго и происходитъ порабощеніе рабочаго народа.

Такъ что, какъ ни странно это сказать, но нельзя не видѣть того, что всѣ горы соціалистическихъ, политическихъ, экономическихъ сочиненій, исполненныхъ эрудиціи и ума, въ сущности суть не что иное, какъ только пустыя, ни на что ненужныя, притомъ еще и очень вредныя писанія, отвлекающія человѣческую мысль отъ естественнаго и разумнаго пути и направляющія ее на путь искусственный, ложный и губительный. Всѣ эти писанія подобны тому, что бы дѣлали люди, у которыхъ не было бы другой земли кромѣ земли изъ-подъ лѣса, если бы люди эти, вмѣсто того, чтобы корчевать эту землю занимались бы разсужденіями и спорами о томъ, какими ра стеніями засѣять и засадить эту землю, когда она сама собой — по предлагаемому историческому закону, сдѣлается удобной для хлѣбопашества. Ученые люди придумываютъ наилучшее будущее устройство жизни людей, порабощенныхъ насиліемъ, старательно обсуживая всѣ подробности будущаго устройства и горячо споря другъ съ другомъ о томъ, какимъ должно быть это будущее устройство, но ни слова не говорятъ о томъ насиліи, при существованiи котораго немыслимо никакое будущее устройство общественной жизни, никакое улучшеніе положенія рабочаго народа.

Для улучшенія положенія рабочаго народа нужно одно: не разсужденіе о будущемъ устройствѣ, а только освобожденіе самого себя отъ того насилія, которое онъ по волѣ властвующихъ производитъ самъ надъ собой.

Какъ же освободиться народу отъ того насилія, которое онъ, въ угоду меньшинству, производитъ самъ надъ собой? Отвѣтъ можетъ быть только одинъ: освободиться отъ насилія можетъ рабочій народъ только тѣмъ, что перестанетъ участвовать въ какомъ бы то ни было насиліи, для какихъ бы то ни было цѣлей, при какихъ бы то ни было условіяхъ. А какъ же сдѣлать то, чтобы люди не дѣлали насилій, не участвовали въ нихъ для какихъ бы то ни было цѣлей, при какихъ бы то ни было условіяхъ? Для этого есть только одно средство: средство это въ томъ, чтобы люди поняли про себя, что они такое, и вслѣдствіе этого признали бы, что они всегда при какихъ бы то ни было условіяхъ должны и чего никогда ни при какихъ условіяхъ не должны дѣлать, въ томъ числѣ и всякаго рода насилія человѣка надъ человѣкомъ, несовмѣстимаго съ сознаніемъ человѣкомъ своего человѣческаго достоинства.

Для того же, чтобы люди поняли, кто они такіе, и вслѣдствіе этого признали бы, что есть дѣла, которыя они всегда должны дѣлать, и такія, какія они никогда ни при какихъ условіяхъ не должны дѣлать, въ томъ числѣ и насиліе человѣка надъ человѣкомъ, нужно то самое, что отрицаете и вы и ваши учителя-руководители: нужна соотвѣтственная времени, т. е. степени умственнаго развитія людей, религія.

Такъ что избавленіе рабочаго народа отъ его угнетенія и измѣненіе его положенія можетъ быть достигнуто никакъ не проэктами наилучшаго устройства и еще менѣе попытками введенія этого устройства насиліемъ, а только однимъ: тѣмъ самымъ, что отрицается радѣтелями народа, утвержденіемъ и распространеніемъ въ людяхъ такого религіознаго сознанія, при которомъ человѣкъ признавалъ бы невозможность всякаго нарушенія единства и уваженія къ ближнему и потому и нравственную невозможность совершенія надъ ближнимъ какого бы то ни было насилія. А такое религіозное сознаніе, исключающее возможность насилія, казалось бы, легко могло быть усвоено и признано не только христіанскимъ, но и всѣмъ человѣчествомъ нашего времени, если бы не было, съ одной стороны, суевѣрія лжерелигіознаго, а съ другой — еще болѣе вреднаго суевѣрія лженаучнаго.

Вы говорите, что правильно понятый эгоизмъ — это благо всѣхъ, что не можетъ вполнѣ наслаждаться своимъ счастьемъ человѣкъ, если общество страдаетъ, что будущее желательное общество должно быть построено на трудѣ и солидарности всѣхъ. Все это совершенно справедливо, но достигается это только религіознымъ чувствомъ, основа котораго есть любовь, а никакъ не насиліемъ, которое одно мѣшаетъ установленію такого общества.

Для того же, чтобы народъ могъ освободиться отъ того насилія, которое онъ по волѣ властвующихъ производитъ самъ надъ собой, нужно, чтобы среди народа установилась соотвѣтствующая времени религія, признающая одинаковое божественное начало во всѣхъ людяхъ и потому не допускающая возможности насилія человѣка надъ человѣкомъ. О томъ же, какъ народъ устроится, когда онъ освободится отъ насилія, подумаетъ онъ самъ, когда освобожденіе это совершится, и безъ помощи ученыхъ профессоровъ найдетъ то устройство, которое ему свойственно и нужно.

Такъ какъ мысли, высказываемыя вами, раздѣляются очень многими людьми нашего времени, то, посылая вамъ свой отвѣтъ, я одновременно отдаю его въ печать, о чемъ васъ и увѣдомляю.

Левъ Толстой.

ВАРИАНТЫ «ПИСЬМА РЕВОЛЮЦIОНЕРУ».

* № 1.

Возражать на это положеніе совершенно излишне, такъ какъ та мысль, которую вы называете истиной, во 1-хъ не истина, а совершенная фантазія, а во 2-хъ никакъ не можетъ даже какъ фантазія войти въ голову всѣхъ людей.

* № 2.

Умъ человѣческій придумываетъ абсолютную монархію, монархію конституционную, республику демократическую, но до сихъ поръ всѣ эти придуманныя человѣческимъ умомъ формы общежитія не удовлетворяют людей и продолжаютъ быть средствами угнетенія и развращенія большинства меньшинствомъ. Такъ это происходитъ вездѣ и въ Персіи и въ Турцiи и въ Англіи и Германіи, и Франціи и Америкѣ, вездѣ[54] существуетъ устройство не то, которое придумываютъ люди, а то, которое устанавливается той партіей, которая заставляетъ силою народъ принять предлагаемое, скорѣе предписываемое ему устройство.

* № 3.

Только повальнымъ суевѣріемъ, болѣе нелѣпымъ чѣмъ церковное суевѣріе <Богородицы, причастія и т. п.>, пpo которое написаны горы книгъ богословскихъ о томъ, чего нѣтъ и не можетъ быть, можно объяснить то удивительное суевѣріе, при которомъ горы книгъ написаны и пишатся разными Марксами, Жоресами, Каутскими и др. о томъ, какъ надо устроить общество людей, не перестающее и не могущее перестать насиловать другъ друга, но при которомъ никому не приходитъ въ голову казалось бы естественно долженствующій прежде всего притти вопросъ о томъ, какъ имъ согласить всѣхъ людей (что очевидно невозможно, потому что каждый считаетъ одного себя въ истинѣ) или уничтожить насиліе.

* № 4.

И потому ясно, что уничтожиться насиліе можетъ только при неучастіи ни въ какомъ насиліи.

А достигнуто это можетъ быть только однимъ средствомъ: тѣмъ, чтобы люди считали извѣстныя нравственныя требованія выше всѣхъ другихъ выгодъ, соображеній личныхъ или общихъ, и чтобы такимъ требованіемъ было давно уже сознанное человѣчествомъ признаніе того, что, не говоря уже о томъ, что всѣ люди связаны естественнымъ влеченіемъ другъ къ другу, ни одинъ человѣкъ не можетъ, не имѣетъ право лишить жизни своего ближняго — убивать. Насиліе же всегда включаетъ въ себя при противленіи насиловаемаго убійство.

Для того чтобы не было насилія, нужно только то, чтобы всѣ люди признали то, что нельзя, не должно убивать ближняго или дѣлать то, что можетъ привести къ убійству. Казалось бы легко и просто это. Казалось бы люди уже давно знаютъ, что нельзя, не должно убивать, а между тѣмъ это самое продолжаетъ дѣлаться и дѣлаться въ ужасныхъ размѣрахъ.

Отчего это? А оттого, что у людей нѣтъ религіи. Только религія можетъ заставить людей, всегда при всѣхъ возможныхъ условіяхъ, не дѣлать того, что они считаютъ дурнымъ. Вы спрашиваете меня, что я разумѣю подъ религіей. Хотя я это много и много разъ излагалъ въ моихъ писаніяхъ, повторю здѣсь то, что я разумѣю подъ словомъ «религія». Религія есть установленное человѣкомъ свое духовное отношеніе ко всему внѣ его существующему и вытекающее изъ этого установленнаго отношенія руководство поведенія — поступковъ, распадающихся на два рѣзко, рѣзко противуположныхъ рода: на поступки добрые, хорошіе, долженствующіе всегда при всѣхъ условіяхъ быть исполняемыми, и на поступки злые, дурные, никогда не долженствующіе быть совершаемыми.

Если у человѣка нѣтъ другого, установленнаго ко всему внѣ его существующему другого отношенія, какъ то, что все матерьяльно существующее и не имѣетъ никакой связи ясно, что вытекающее изъ этого отношенія руководство поведенія состоитъ въ томъ, чтобы пользоваться какъ можно большимъ для себя благомъ, то такой человѣкъ будетъ употреблять насиліе и убійство, когда найдетъ это для себя выгоднымъ. Человѣкъ же, признающій свое духовное отношеніе къ всему внѣ его существа, неизбѣжно изъ этого отношенія выводитъ руководство поведенія, требующаго отъ него всегда безъ малѣйшаго исключенія исполненіе требованія своего религіознаго сознания, не могущаго допустить насилія надъ своимъ ближнимъ и нераздѣльнаго съ насиліемъ убійства.

* № 5.

Пожалуйста не подумайте, что я высказанные вами <взгляды,> мысли объясняю суевѣріемъ съ тѣмъ чтобы непріятно уколоть васъ. Я <называю основанія вашихъ мыслей суевѣріемъ,> дѣлаю это только потому, что не могу иначе объяснить высказываніе такихъ странныхъ мыслей, какъ тѣ, которыя вы высказываете, такимъ <очевидно>[55] умнымъ и[56] искренно желающимъ добра человѣкомъ, какимъ вы являетесь въ вашемъ письмѣ. И суевѣріе это не ваше одно, а свойственно всѣмъ такъ называемымъ научнымъ теоретикамъ, экономистамъ и политикамъ.

* № 6.

А какъ только дѣло въ насиліи, то такъ не можетъ быть рѣчи о разумномъ, справедливомъ устройствѣ. И потому люди, не одержимые суевѣріемъ <монархическимъ, республиканскимъ, соціалистическимъ, анархическимъ> устроенія впередъ жизни человѣческихъ обществъ, не могутъ не видѣть того, что препятствіе освобожденію рабочаго народа отъ порабощенія никакъ не въ теоріи будущаго устройства общества людей, а въ настоящихъ условіяхъ жизни людей, производящихъ то удивительное явленіе, что большинство народа по волѣ меньшинства насилуетъ само себя, приводя себя въ подчиненное и угнетенное состояніе.

* № 7.

Вы спрашиваете меня, что я разумѣю подъ религіей: Подъ религіей я разумѣю установленное человѣкомъ свое духовное отношеніе ко всему внѣ его существующему и выведенное изъ этого установленнаго отношенія руководство поведенія — поступковъ. Человѣкъ нерелигіозный, не установившiй никакого отношенія ко всему внѣшнему міру кромѣ того, что все существующее существуетъ для его блага (эгоизмъ), никогда не будетъ въ силахъ воздержаться отъ насилія, когда оно ему выгодно. И потому для людей безъ религіи нѣтъ выхода изъ теперешняго бѣдственнаго положенія. Выходъ этотъ возможенъ только для людей религіозныхъ, признающихъ какъ въ себѣ, такъ и во всѣхъ другихъ людяхъ божественное начало, влекущее ихъ ко взаимной любви и потому ни въ какомъ случаѣ не допускающее употребленія насилія противъ себѣ подобнаго, какъ бы выгодно оно для него ни было и какъ бы невыгодно не было воздержаніе отъ него.

* № 8.

Обыкновенно говорятъ, что хорошо бы было, если бы всѣ вдругъ перестали насиловать и стали руководиться любовью, но когда это только единицы, то они только пострадаютъ и не измѣнятъ ничего. Говорятъ это люди, не знающіе или не понимающіе значенія религіи. Сущность религіознаго сознанія и дѣятельности состоитъ главное въ томъ, что религіозный человѣкъ (исполняя требованія своей души) поступаетъ такъ или иначе и воздерживается отъ того или иного поступка не потому, что онъ расчитываетъ на выгодныя или невыгодныя для себя или для другихъ послѣдствія отъ своего поступка или воздержанія, но потому, что онъ иначе поступить не можетъ, хотя бы поступокъ его или воздержаніе отъ него угрожали ему всякими бѣдствіями.

* № 9.

Невольно вспоминаются не болѣе безосновательныя и столь, же вредныя богословскія суевѣрія: о сотвореніи въ 6 дней міра, о тріединомъ Богѣ, о безсѣменномъ зачатіи Богородицы и т. п. суевѣрія.

* № 10.

Мысль эта, что эгоизмъ можетъ быть средствомъ правильнаго устроенія общежитія, лежитъ въ основѣ всѣхъ и ученыхъ и популярныхъ разсужденій соціалистовъ и революціонеровъ нашего времени.

* № 11.

И на этихъ то трехъ <догматахъ,> <суевѣріяхъ,> положеніяхъ: первомъ о томъ, что эгоизмъ можетъ быть средствомъ правилънаго устройства общества <т. е. что помимо воли людей существуютъ историческіе, экономическіе законы, по которымъ. устрояется общество>, — второмъ томъ, что одинъ человѣкъ или небольшая кучка людей можетъ впередъ определять ту форму жизни, въ которую имѣетъ сложиться общество людей, и третьемъ (самомъ вредномъ суевѣріи) о томъ, что это придуманное отдельными людьми устройство общества можетъ и даже должно вводиться насиліемъ.

* № 12.

Соотвѣтственная же нашему времени религія есть признаніе человѣкомъ себя и всѣхъ людей проявленіемъ высшаго духовнаго начала, предъявляющаго къ каждому человѣку, независимыя отъ тѣлесной, личной, эгоистической жизни, требованія. Требованія эти выражаются для религіознаго человѣка въ уваженіи къ каждому человѣку и въ стремленіи къ единенію со всѣми людьми любовью. Только такой человѣкъ, такъ понимающій свою жизнь, будетъ всегда при всѣхъ возможныхъ условіяхъ признавать извѣстные поступки для себя обязательными и тѣмъ болѣе обязательнымъ для себя, при какихъ бы то ни было условіяхъ, воздержаніе отъ поступковъ, противныхъ его жизнепониманію, его вѣрованію, къ которымъ прежде всего принадлежитъ насиліе человѣка надъ человѣкомъ, могущее вездѣ при сопротнвленіи насилуемаго привести къ убійству.

* № 13.

Посылаю вамъ нѣсколько книгъ, которыя могутъ содѣйствовать разъясненію моей мысли.

Братски привѣтствую васъ.

НОМЕРЪ ГАЗЕТЫ.

Было время, когда мой взглядъ на жизнь представлялся мнѣ самому чѣмъ-то исключительнымъ и мнѣ странно и страшно было выражать его, такъ онъ былъ несогласенъ со всѣмъ окружающимъ. Но въ послѣднее время я испытываю совершенно обратное: мнѣ странно и дико уже не мое пониманіе жизни, а то царствующее среди всего (страшно сказать) человѣчества устройство жизни, противоположное и разуму, и чувству, и самымъ простымъ матеріальнымъ выгодамъ, удобствамъ всѣхъ людей.

Впродолженіе десятковъ лѣтъ, съ разныхъ сторонъ пытался я выражать это противорѣчіе, эту безмысленность существующей жизни и, несмотря на очевидную тщету этихъ усилій, не могу не продолжать дѣлать то же самое.

Вчера, при чтеніи газеты, эта безсмысленность нашей жизни особенно ярко и живо поразила меня.

Въ первой статьѣ газеты говорится о томъ, что нѣсколько людей, называющихъ себя Австрійскимъ правительствомъ, желаютъ присоединить къ тому, что они называютъ Австрійской имперіей, нѣсколько милліоновъ людей; другія же, тоже неболшія количества людей, называющія себя — одни сербскимъ, другіе — турецкимъ, третьи — болгарскимъ правительствомъ, не желаютъ этого. И вотъ какъ тѣ нѣсколько людей, которые желаютъ этого присоединенія, такъ и тѣ, которые не желаютъ этого, хотятъ для того, чтобы разрѣшить несогласіе, заставить нѣсколько сотъ тысячъ людей разныхъ народностей итти убивать другъ друга, или, какъ предлагаютъ нѣкоторые, вмѣсто этого однимъ получить, а другимъ заплатить нѣсколько милліоновъ рублей, собранныхъ съ людей, живущихъ на земляхъ, называемыхъ Австріей, Сербіей, Болгаріей и Турціей. Небольшое же количество людей, называющихъ себя русскимъ правительствомъ, заявляетъ при этомъ, что они тоже пошлютъ десятки, а можетъ быть и сотни тысячъ людей убивать людей, повинующихся людямъ, называющимъ себя австрійскимъ или турецкимъ правительствами, если эти правительства не согласятся на предлагаемое русскимъ правительствомъ распредѣленіе земель.

Все это на французскомъ языкѣ въ самыхъ утонченныхъ формахъ, безъ упоминанія о тѣхъ приготовленіяхъ къ убійству, на которыхъ все это основано, передается черезъ посланниковъ отъ одного правительства къ другому, и печатается въ тысячахъ газетъ, и читается милліонами людей, находящими все это вполнѣ естественнымъ.

Такъ, въ газетѣ, которую я читаю, также, какъ и въ тысячахъ другихъ, съ серьезнѣйшимъ видомъ пишется о томъ, «какъ обновляемой Турціи легко мнится, «что полная жизни «и прогресса Болгарія, не перестававшая смотрѣтъ въ сторону «Македоніи, можетъ угрожать цѣлости и безопасности евро«пейскихъ владѣній оттомановъ», и о томъ, что «слѣдуетъ по«этому привѣтствовать циркулярную депешу русскаго министра «правителъствамъ всѣхъ великихъ державъ, въ которой имъ «предлагается сдѣлать по общему уговору, какъ въ Софіи, такъ «и въ Константинополѣ представленія въ томъ смыслѣ, что, «относясь сочувственно ко всякимъ комбинаціямъ, могущимъ «привести къ соглашенію между спорящими сторонами, дер«жавы считаютъ, однако, необходимымъ устранить изъ пере«говоровъ вопросъ объ измѣненіи границы, какъ угрожающий «неблагопріятно отразиться на общемъ положеніи дѣлъ». И т. д. и т. д. все въ томъ же духѣ, т.-е. въ полной увѣренности, что все то, что рѣшатъ между собой нѣсколько недобрыхъ людей, называемыхъ дипломатами и правительствами, о томъ, кому распоряжаться какимъ народомъ, кому кого убивать, что все это также точно и совершится, какъ рѣшатъ эти нѣсколько недобрыхъ людей.

Казалось бы ясно, что милліоны людей, т.-е. существъ, одаренныхъ разумомъ и нравственнымъ чувствомъ, не могутъ, не зная, зачѣмъ и для чего, съ готовностью на величайшія лишенія всего дорогого людямъ, итти убивать тѣхъ неизвѣстныхъ имъ людей, которыхъ велятъ имъ убивать недобрые люди, называемые правительствомъ, и что поэтому никакъ нельзя расчитывать на то, что все то, что рѣшатъ правительства съ своими дипломатами, такъ точно и совершится. Неудивительное дѣло: никто ни на минуту не сомнѣвается, что все, предрѣшенное этими людьми, такъ же вѣрно совершится, какъ и то, что если человѣкъ пошлетъ деньги въ мясную лавку для покупки говядины, то онъ навѣрно получитъ за свои деньги нужную ему говядину. И какъ для покупающего говядину вопросъ только въ томъ, сколько и какого сорта ему нужна говядина и сколько надо послать денегъ, такъ и для всѣхъ разсуждающихъ въ министерствахъ и газетахъ о присоединеніи Босніи и Герцеговины вопросъ только въ томъ, сколько людей надо приготовить къ убійству или уже послать убивать другъ друга и какихъ именно людей и въ какихъ соединеніяхъ.

Такова поразившая меня первая статья. Читаю вторую статью подъ заглавіемъ: «Работа и историческая преемственность».

Въ первой статьѣ шла рѣчь о распоряженіяхъ международныхъ, о томъ, какъ разныя правительства заставляютъ вслѣдствіе несогласія между собой повинующихся имъ людей убивать другъ друга для какихъ то чуждыхъ убивающимъ и убиваемымъ людямъ цѣлей; въ этой же статьѣ идетъ рѣчь уже не объ отношеніяхъ между собой разныхъ правительствъ, а объ отношеніяхъ нѣсколькихъ людей, тѣхъ, которые считаютъ себя въ настоящее время русскимъ правительствомъ и распоряжаются жизнью десятковъ милліоновъ, и тѣхъ тоже нѣсколькихъ людей, которые желали бы быть правительствомъ, и поэтому считаютъ всѣ распоряженія существующаго правительства нехорошими.

Такъ правительство, защищая себя, говоритъ, что «в настоя«щее время понятно только одно дѣленіе людей на группы: «тѣ, кто напрягаетъ свои усилія въ пользу роста и развитія «русской государственности, и тѣ, кто борется противъ ея «основъ». Авторъ же статьи газеты, возражая противъ этого, говоритъ, что «для того, чтобы можно было дѣйствовать въ «пользу роста и развитія русской государственности, надобно, «чтобы тѣмъ, кто иначе понимаетъ развитіе и ростъ русской «государственности, была бы дана та же свобода дѣйствовать, «какъ и та, которой обладаетъ партія правительственная, и «что этого нѣтъ, т.-е. что люди, иначе понимающіе ростъ госу«дарственности, стѣснены въ своей дѣятельности, и т. д.

И — опять удивительное дѣло — и тѣ люди, которые считаютъ себя въ правѣ распоряжаться милліонами, и тѣ, которые хотятъ быть и надѣются, при своей не перестающей борьбѣ, стать на мѣсто первыхъ, также увѣрены въ томъ, что они могутъ распоряжаться жизнью десятковъ милліоновъ народа, какъ мы увѣрены въ томъ, что каждый день взойдетъ солнце. И споры и разсужденія идутъ только о томъ, какъ велѣть жить всѣмъ этимъ милліонамъ, а что жить они будутъ по предписаннымъ имъ законамъ нѣсколькими людьми, называемыми правительствомъ, въ этомъ никто не сомнѣвается. И еще болѣе удивительно то, что и въ самомъ дѣлѣ милліоны людей, т.-е. разумныхъ, нравствеиныхъ существъ, живущихъ своимъ трудомъ, и потому не только не нуждающихся ни въ чьей помощи, но и содержащіе своимъ трудомъ много тысячъ праздныхъ людей, рабски подчиняются волѣ этихъ спорящяхъ между собой праздныхъ людей, руководимыхъ самыми мелкими, дурными страстями, но только не тѣмъ, что они всегда лицемѣрно выставляютъ своей главной цѣлью: благомъ народа.

За этой статьей идетъ третья длинная статья «Конституціонный бюджетъ», въ которой разсуждается о томъ, сколько у каждаго человѣка, трудящагося для себя и своей семьи, слѣдуетъ ежегодно отнимать произведеній его труда, отдавая ихъ въ распоряженіе людей, называемыхъ правительствомъ. Казалось бы, очевидно то, что такъ какъ работаюіцимъ милліонамъ нѣтъ никакой не только надобности, но и повода отдавать произведенія своего труда людямъ, до сихъ поръ всегда употреблявшимъ эти деньги на самыя дурныя и безнравственныя дѣла: на изготовленіе орудій убійства, на тюрьмы, крѣпости, поставку водки, на развращеніе народа посредствомъ солда[тства] или ложной вѣры, то казалось бы, очевидно, что и не будетъ никакого бюджета, и нечего разсуждать о томъ, какъ собирать и употреблять его. Такъ казалось бы, а между тѣмъ правительственные люди, и тѣ, которые хотятъ быть правительствомъ, съ полной увѣренностыю въ томъ, что деньги эти будутъ въ ихъ рукахъ, разсуждаютъ о томъ, какъ побольше собрать ихъ и какъ распредѣлить ихъ между собой. И — удивительное дѣло — деньги эти собираются и распредѣляются; нуждающіеся же въ самомъ необходимомъ, часто голодные, трудящіеся люди отдаютъ свои сбереженія празднымъ, безумно-роскошествующимъ людямъ.

Слѣдуюіцая статья — «Вопросъ о государственныхъ преступленіяхъ на Московскомъ съѣздѣ криминалистовъ». Въ этой статьѣ описывается то, какъ собравшіеся въ Москвѣ люди разсуждали о томъ, по какимъ статьямъ можно лишать свободы, грабить (штрафы), мучить, убивать людей и по какимъ этого нельзя дѣлать; какъ лучше примѣнять эти статьи и т. п. Сначала представляется удивительнымъ, для чего эти люди, очевидно, несогласные съ правительствомъ и противные ему, не высказываютъ прямо того, что само собой представляется всякому неодуренному человѣку: что не говоря уже о христіанствѣ, которое будто бы мы исповѣдуемъ, съ какой бы то ни было самой низкой нравственной точки зрѣнія совершенно ясно, что никакой человѣкъ, во имя какихъ бы то ни было соображеній, не имѣетъ права и не долженъ ни грабить, ни мучить, ни лишать свободы, ни жизни другихъ людей. И потому, казалось бы, ясно, что собравшіеся люди, враждебные правительству, должны бы были прямо сказать то, что само собой разумѣется для всякаго неодуреннаго человѣка: то, что одинъ человѣкъ не можетъ насиловать другого, не можетъ потому, что если допустить, что могутъ быть такія соображенія, по которымъ одни люди могутъ насиловать другихъ, то всегда — какъ это и было и есть — найдутся такія соображенія, по которымъ другіе люди могутъ и будутъ употреблять насиліе и противъ тѣхъ, которые ихъ насиловали.

Но собравшіеся ученые люди не дѣлаютъ этого, а старательно приводятъ хитроумныя соображенія о томъ, какія «ужасныя послѣдствія происходятъ отъ отступленій по дѣламъ о политическихъ преступленіяхъ отъ общаго порядка судопроизводства»; о «необходимости изученія государственныхъ преступленій съ социологической точки зрѣнія»; о томъ, какъ «основная проблема все болѣе и болѣе развивалась на собраніи группы и все болѣе и болѣе становилась ясной невозможность ограничиться какими либо краткими тезисами по такому сложному вопросу».

И опять тоже удивленіе и недоумѣніе: почему то правительство, которое теперь дѣйствуетъ, или то, которое составится изъ тѣхъ людей, которые спорятъ съ нимъ въ надеждѣ самимъ стать правительствомъ, почему эти люди такъ несомнѣнно увѣрены, что тотъ народъ, который не знаетъ и знать не хочетъ эти всѣ 120, 117, и т. п. статьи, но, къ счастью, еще знаетъ другія статьи о томъ, что не надо дѣлать другому, чего не хочешь себѣ, что лучше простить не семь, а семью семь разъ, чѣмъ мстить, — почему народъ этотъ подчинится ихъ статьямъ, 120-й, 117-й и еще какой нибудь, и будетъ изъ повиновенія этимъ статьямъ совершать самъ надъ собою тѣ преступленiя всѣхъ законовъ — божескихъ и человѣческихъ, которыя предписываются ему. И что удивительнѣе всего это то, что народъ не только подчиняется всѣмъ этимъ статьямъ, но и въ положеніи солдатъ, стражниковъ, присяжныхъ, тюремщиковъ, палачей совершаетъ самъ надъ собой всѣ эти, противныя его совѣсти и исповѣдуемому имъ, признаваемому божескимъ, закону, преступленія.

Слѣдующая, пятая статья заключаетъ въ себѣ свѣдѣнія о томъ, какъ человѣкъ, называющійся русскимъ императоромъ, выразилъ желаніе о томъ, чтобы умершій, жившій въ Кронштадтѣ, добрый старичекъ былъ признанъ святымъ человѣкомъ, и какъ синодъ, т.-е. собраніе людей, которые вполнѣ увѣрены, что они имѣютъ право и возможность предписывать милліонамъ народа ту вѣру, которую они должны исповѣдывать, рѣшилъ всенародно праздновать годовщину смерти этого старичка съ тѣмъ, чтобы сдѣлать изъ трупа этого старичка предмет. народнаго поклоненія. Еще понятно, хотя и съ большимъ усиліемъ, — то, что люди могутъ быть такъ обмануты, чтобъ вѣрить, что они не столько люди, сколько подданные извѣстнаго государства, и во имя идола государства отступать отъ своихъ человѣческихъ обязанностей, какъ это дѣлается при принужденіи людей къ участію въ солдатствѣ и войнахъ. Можно понять и то, какъ люди могутъ быть доведены до того, чтобы отдавать на завѣдомо дурныя дѣла свои сбереженія, какъ это дѣлается при отбираніи податей. Какъ ни странно, но можно понять даже и то, какъ долгое и усиленное воспитаніе дурного чувства мести можетъ довести людей до того, что они подчиняются требованіямъ совершенія всякаго рода насилій, даже убійствъ надъ братьями, подъ предлогомъ наказанія. Но, казалось бы, невозможно уже заставить людей 20 вѣка, знающихъ Евангеліе, понимать превратно назначеніе своей жизни, вѣрить въ необходимость и благотворность идолопоклонническаго поклоненія неодушевленнымъ предметамъ.

Казалось бы, в этомъ то уже не могутъ люди-христіане подчиниться волѣ другихъ людей. А между тѣмъ, удивительное дѣло, для огромнаго большинства народа это непрестанно совершается, и человѣкъ, считающій себя царемъ, и всѣ его помощники, и тѣ самые лицемѣрные или заблудшіе люди, которые называютъ себя Синодомъ, Святѣйішимъ Синодомъ, вполнѣ увѣрены въ томъ, что всѣ ихъ распоряженія о празднованіи умершаго старичка, какъ святого, — будутъ также приняты всѣмъ народомъ, какъ были приняты всѣ ихъ прежніе обманы, ихъ мощи, иконы, чудеса.

И — удивительное дѣло — вмѣсто того, чтобы милліонамъ народа съ отвращеніемъ отнестись къ такимъ распоряженіямъ, они спокойно принимаются, освящаются древностью преданія и замѣняютъ для людей спасительныя истины извѣстнаго имъ христіанства и губятъ ихъ жизнь, отдавая ее и во всѣхъ другихъ отношеніяхъ во власть обманывающихъ.

Да, какъ ни ужасны всѣ тѣ обманы, подъ гнетомъ которыхъ страдаетъ человѣчество, этотъ наименѣе замѣчаемый людьми обманъ вѣры ужаснѣе всѣхъ. Ужасенъ онъ потому, что на этомъ обманѣ зиждутся всѣ другіе обманы, и всѣ вытекающія изъ нихъ бѣдствія.

Если спросишь себя: зачѣмъ люди разумные, добрые, по требованію чуждыхъ имъ людей идутъ въ войска, надѣваютъ мундиры, учатся убивать и идутъ убивать чуждыхъ имъ людей, хотя знаютъ, что человѣкъ долженъ не убивать, а любить всѣхъ людей. Зачѣмъ они отдаютъ чуждымъ людямъ, завѣдомо на дурныя дѣла свои сбереженія, когда считаютъ, что никто не имѣетъ права брать чужое. Зачѣмъ они идутъ въ суды и требуютъ наказаній и подчиняются наказаніямъ, зная, что никто не можетъ судить другого, и что человѣку свойственно не наказывать, а прощать брата? Зачѣмъ въ самомъ важномъ для души дѣлѣ: въ признаніи того, что свято, т.-е. высшее добро, и что не свято, т.-е. что зло, люди подчиняются требованіямъ чуждыхъ имъ людей?

На всѣ эти вопросы есть только одинъ отвѣтъ: все это только отъ того, что люди вѣрятъ, вѣрятъ не въ тотъ духовный законъ, который проповѣданъ и Христомъ, и всѣми величайшими людьми міра и который вложенъ въ сердце каждаго человѣка, a вѣрятъ или въ тотъ законъ, которому учатъ ихъ обманщики религіозные, какъ бы они ни называли себя, синодами, папами, архіереями, пасторами, консисторіями, или также вѣрятъ въ тѣ мнимые законы, которымъ учатъ ихъ — какъ бы они ни называли себя: академіями, университетами, профессорами — обманщики научные, не признающіе ничего вѣчнаго духовнаго, а одну временную тѣлесную жизнь.

Да, если властители людей, какъ въ Австріи, такъ и въ Россіи, Сербіи, Турціи, Болгаріи, безъ малѣйшаго сомнѣнія и колебанія расчитываютъ на то, что всѣ эти милліоны людей безпрекословно исполнятъ все то, что отъ нихъ потребуется, и отдадутъ свои сбереженія и сами пойдутъ убивать, кого имъ велятъ, и будутъ запирать, казнить людей по волѣ властвующихъ, и будутъ считать истиной то, что имъ предпишутъ въ синодахъ, консисторіяхъ, академіяхъ и университетахъ, то происходитъ это только отъ того, что люди эти потеряли сознаніе своего духовнаго «я», сознаніе своего человѣческаго достоинства. Вѣдь стоитъ только людямъ вспомнить о томъ, кто они, и перестать вѣрить обманщикамъ, съ дѣтства, а потомъ и въ полномъ возрастѣ, внушающимъ ложныя ученія церкви, науки, государства, отечества, а признать за единую несомнѣнную истину, вложенное въ сердце каждаго человѣка, сознаніе добра и зла, просто и ясно выраженное во всѣхъ великихъ ученіяхъ и съ особенной ясностью въ христіанствѣ, и тотчасъ же сами собой прекратятся всѣ тѣ бѣдствія, отъ которыхъ такъ страдаютъ теперь люди нашего времени и на которыя такъ безпомощно жалуются. Страданія эти становятся слишкомъ велики и обманы слишкомъ явны для того, чтобы могло продолжаться то ужасное положеніе, въ которомъ живутъ теперь люди. Люди все больше и больше опоминаются, пробуждаются отъ жизни, похожей на безумное сновидѣніе, къ простой разумной дѣйствительности, и начавшееся пробужденіе это не можетъ не совершиться.

22 Февраля 1909 г.

Ясная Поляна.

ВАРИАНТЫ СТАТЬИ «О ГОГОЛЕ»

* № 1.

Лучшее произведенiе его таланта — Коляска, лучшее произведенiе его сердца — нѣкоторыя изъ писемъ.

* № 2.

<Главное несчастье всей дѣятельности Гоголя — это его покорность, съ одной стороны, существующему и до сихъ поръ и тогда очень сильно распространенному суевѣрію объ особенномъ, <великомъ> Гегельянскомъ метафизическомъ значеніи того, что называется[57] искусствомъ, а съ другой стороны покорность <установившемуся лже-религіозному> существующему русскому церковному ученію и[58] тогдашнему русскому государственному устройству. Отъ этого та странная путаница понятій въ послѣднихъ сочиненіяхъ Гоголя, гдѣ онъ хотѣлъ придать своимъ сочиненіямъ то значеніе, котораго они не имѣли и не могли имѣть, и отъ этого та превратность идеаловъ, которые онъ выставлялъ въ своихъ нравственно-учительныхъ произведеніяхъ, въ изслѣдованіяхъ и письмахъ.>

* № 3.

Къ сожалѣнію, <онъ въ свои художественныя писанія вносилъ несвойственное имъ желаніе высказать что-то особенно значительное и важное, какъ это съ особенной ясностью выразилось въ его эпилогѣ къ «Ревизору». И не утруждалъ бы себя оправданіемъ и даже восхваленіемъ отжившихъ даже въ его время суевѣрій церковнаго и государственнаго. Въ этомъ отношеніи Гоголь вполнѣ оправдалъ замѣчаніе Канта о томъ, что человѣкъ, удержавшій въ полномъ возрастѣ ложное религіозное ученіе, внушенное ему съ дѣтства, если не имѣетъ силы освободиться отъ него, становится софистомъ своихъ убѣжденій. Гоголь же былъ даже не самобытнымъ софистомъ, а усвоилъ всѣ сложные и искусственные софизмы славянофиловъ того времени: Хомякова и особенно Аксаковыхъ.

ВАРИАНТЫ «ПИСЬМА СТУДЕНТУ О ПРАВЕ».

* № 1.

Очень радъ былъ получить ваше письмо: оно съ одной стороны позабавило меня и я искренно и весело посмѣялся съ моими домашними надъ императивно-атрибутивными, <абортивными> и т. подобными опредѣленіями, съ другой стороны радъ былъ случаю высказать именно о томъ гадкомъ обманѣ, о которомъ вы пишете, и который называется «правомъ», свое мнѣніе. Правда, что весь этотъ удивительный жаргонъ съ своими забавными, выдуманными, никому не нужными словами и условными понятіями, не имѣющими для простого, т.-е. непосвященнаго въ игру человѣка никакого смысла и составляющими для посвященныхъ въ ихъ значеніе нѣкотораго рода игру въ родѣ разрѣшенія шахматной задачи, представляютъ изъ себя явленія высокаго комизма, особенно когда подумаешь о той важности, съ которой это передается, слушается тысячами молодыхъ достаточно образованиыхъ людей и печатается теорія естественнаго, всеобщаго, гражданскаго, уголовнаго, государственнаго права. Правда, что вся эта удивительная <чепуха> такъ называемая наука, и теперь представляющаяся уже мыслящимъ людямъ забавнымъ образцомъ глупости человѣческой, будетъ черезъ десятки лѣтъ <выставляться историками образцами той дикости и невѣжества, въ которомъ жили ихъ предки> представляться нашимъ потомкамъ, если только вспомнятъ про нее, такой невѣроятной чепухой, что они не будутъ въ состояніи повѣрить тому, чтобы люди не нарочно, а какъ что-то важное и серьезное преподавали и слушали такую ужасную чепуху.

* № 2.

Мало того, есть право уголовное, право ссылать, заточать, казнить, вѣшать. Права эти определяются законами, говорятъ П[етражіцкіе], но законы то кто пишетъ? <Побѣдоносцевы или Николаи, Пуришкевичи съ собратьями, а приводятъ въ исполненіе Аракчеевы и Гершельманы.

* № 3.

И этотъ то гадкій обманъ вы и тысячи вамъ подобныхъ не только спокойно, но съ благоговѣніемъ слушаете и <глотаете> принимаете не какъ евангельскую истину, что евангеліе, а почти какъ Дарвиновскую истину. Да, это ужасно!

————

ВАРИАНТ СТАТЬИ «О ВОСПИТАНИИ».

Все сводится къ одному вопросу: какія знанія справедливо и полезно передавать обучаемымъ? Чтобы отвѣтить на этотъ вопросъ, надо хотя въ общихъ чертахъ представить себѣ всю область знанія.

Всю область знанія человѣка или человѣчества я представляю себѣ[59] какъ расходящееся изъ одной точки сознанія человѣка или человѣчества безконечное количество безконечныхъ линій или радіусов безконечной сферы. Знаніе можетъ быть болѣе или менее совершеннымъ по количеству исходящихъ изъ центра радіусовъ и по длинѣ ихъ. Очевидно, что такъ какъ количество радіусовъ и длина ихъ безконечны, то совершеннаго, даже приближающегося къ совершенному, знанія не можетъ быть; можетъ же быть только болѣе или менѣе гармоническое, внутренно согласное. Наиболѣе внутренно согласное будетъ такое, при которомъ исходящіе изъ центра радіусы болѣе или менѣе частые, будучи на одинаковомъ другъ отъ друга разстояніи, охватываютъ всѣ стороны и въ протяженіи своемъ болѣе или менѣе равны, образуя болѣе или менѣе правильную сферу. Такое распредѣленіе знаній, при которомъ радіусы при одинаковомъ разстояніи образуютъ сферу, будетъ наиболѣе воспитательнымъ, такое же, при которомъ знанія распредѣлены неравномѣрно, какъ радіусы только въ одной половинѣ, четверти или осьмушкѣ сферы и одни короткіе, другіе длинные, будетъ ложно воспитательнымъ и ложно образовательнымъ.

Въ грубой формѣ, нисколько не настаивая на справедливости построенія, допуская, что могутъ быть совсѣмъ другія, я по крайнейі мѣрѣ представляю себѣ распредѣленіе знаній такъ: Важно для меня не самое это распредѣленіе, а то, что для возможно правильнаго воспитанія нужно, чтобы было это распредѣленіе, обнимающее всѣ области знанія въ ихъ взаимной зависимости.

Я представляю себѣ это такъ:

Одинъ діаметръ, первый, состоящій изъ 2-хъ [радіусовъ], одного — религіозное пониманіе смысла жизни, и другого, на противуположной сторонѣ, дѣятельность жизни, главное руководство ея. Перпендикуляръ къ этому діаметру съ одной стороны естественныя знанія, съ другой философія, третій пересѣкающій діаметръ: общественная жизнь и на другомъ концѣ исторія, географія, этнографія, жизнь народовъ. <Четвертый діаметръ: на одномъ концѣ словесность, искусство, на другомъ математика.> Такъ вотъ.

[О «ВЕХАХ».]

Отъ учителя мы ждемъ, что онъ сдѣлаетъ изъ своего слушателя сначала разсудительнаго человѣка, затѣмъ разумнаго и, наконецъ, ученаго.

Такой пріемъ имеетъ ту выгоду, что если ученикъ и не достигнетъ никогда послѣдней ступени, какъ это обыкновенно и бываетъ въ действительности, онъ все-таки выиграетъ отъ обученiя и станетъ болѣе опытнымъ и умнымъ, если не для школы, то для жизни.

Если же этотъ пріемъ вывернуть на изнанку, тогда ученикъ схватываетъ что-то въ родѣ разума прежде, чѣмъ въ немъ выработается разсудокъ, и выносить изъ обученія заимствованную науку, которая только какъ бы приклеена, но не срослась съ нимъ, при чемъ его духовныя способности остались такими же безплодными, какъ и раньше, но въ то же время сильно испорчены воображаемой ученостью. Въ этомъ причина, почему мы нерѣдко встрѣчаемъ ученыхъ (вѣрнѣе, обученныхъ людей), которые обнаруживаютъ очень мало разсудка, и почему изъ академій выходитъ въ жизнь больше нелѣпыхъ головъ, чѣмъ изъ какого-нибудь другого общественнаго класса.

Кантъ.

Со всѣми людьми, обращающимися къ наукѣ нашего времени не для удовлетворенія празднаго любопытства и не для того, чтобы играть роль въ наукѣ, писать, спорить, учить, а обращающимися къ ней съ прямыми, простыми, жизненными вопросами, случается то, что наука отвѣчаетъ имъ на тысячи разныхъ, очень хитрыхъ и мудреныхъ вопросовъ, но только не на тотъ одинъ вопросъ, на который всякій разумный человѣкъ ищетъ отвѣта: на вопросъ о томъ, что я такое и какъ мнѣ жить.

Вчера я прочелъ въ газетѣ о собраніи писателей, въ которомъ при обсужденіи взглядовъ, какъ тамъ говорилось, старой и новой «интелигенціи» выяснилось то, что новая интелигенція признаетъ для улучшенія жизни людей не измѣненіе внѣшнихъ формъ жизни, какъ это признаетъ старая интелигенція, а внутреннюю нравственную работу людей надъ самими собой.

Такъ какъ я давно уже и твердо убѣжденъ въ томъ, что одно изъ главныхъ препятствій движенія впередъ къ разумной жизни и благу заключается именно въ распространенномъ и утвердившемся суевѣріи о томъ, что внѣшнія измѣненія формъ общественной жизни могутъ улучшить жизнь людей, то я обрадовался, прочтя это извѣстіе, и поспѣшилъ достать литературный сборникъ Вѣхи, въ которомъ, какъ говорилось въ статьѣ, были выражены эти взгляды молодой интелигенціи. Въ предисловіи была выражена та же въ высшей степени сочувственная мнѣ мысль о суевѣріи внѣшняго переустройства и необходимости внутренней работы, каждаго надъ самимъ собой, и я взялся за чтеніе статей этого сборника.

Но чѣмъ дальше я читалъ, тѣмъ больше разочаровывался. Было много говорено [объ] особенной кастѣ интелигенціи, выдѣляемой отъ всѣхъ остальныхъ людей самыми тѣми людьми, которые принадлежать къ этой кастѣ. Велись какіе-то счеты и споры между лицами, принадлежащими къ этой кастѣ, было очень много упоминаній о модныхъ сочинителяхъ русскихъ и европейскихъ, признаваемыхъ очень важными авторитетами, о Махѣ, Авенаpiусѣ, Луначарскомъ и др., очень тонкія разъясненія несогласій и недоразумѣній и опроверженiя опроверженiй опроверженій, была бездна учености и самой новѣйшей, и въ особенности мудреныхъ, выдуманныхъ и не имѣющихъ точнаго, опредѣленнаго значенія словъ. Говорилось о «піететѣ передъ мартирологомъ интелигенціи», о томъ, какъ «героическій максимализмъ проэцируется какъ-тo во внѣ», какъ «психологія интеллигентнаго героизма импонируешь какой то группѣ», или какъ «религіозный радикализмъ аппелируетъ къ внутреннему существу человѣка (стр. 139), a безрелигіозный максимализмъ отметаетъ проблему воспитанія»; говорилось объ «интелигентной идеологіи, о политическомъ импрессіонизмѣ, объ «инсценированной провокаціи (стр. 140, 141), объ «искусственно изолирующемъ процеессѣ абстракціи (стр. 148). объ адекватномъ интелектуалъномъ отображеніи міра (стр. 150), о метафизической абсолютизаціи цѣнности разрушенія» и т. п. Была и чрезвычайная самоувѣренность, какъ личная самихъ авторовъ, такъ и кастовая интеллигентная. Такъ на стр. 59 говорилось, что: «Худо ли это или хорошо, но судьбы Россіи находятся въ рукахъ интеллигенціи, какъ бы она ни была гонима и преследуема, какъ бы ни казалась слаба и даже безсильна въ данный моментъ. Ей, этой горсти, принадлежитъ монополія европейской образованности и просвѣщенія въ Россіи, она есть главный его проводникъ въ толщу стомилліоннаго народа, и если Россія не можетъ обойтись безъ этого просвѣщенія подъ угрозой политической и національной смерти, то какъ высоко и значительно это историческое призваніе интелигенціи, сколь огромна и устрашающа ея историческая ответственность передъ будущимъ нашей страны, какъ ближайшимъ, такъ и отдаленнымъ».

Такъ что въ сборникѣ было очень много того, чего могло и не быть, но не было того одного, чего я да и всякій человѣкъ, признающій справедливость сотни разъ еще до рожества Христова выраженной всѣми мудрецами міра мысли о томъ, что улучшеніе жизни человѣческой совершается не внѣшнимъ, а внутреннимъ измѣненіемъ, имѣлъ право искать и ожидать найти въ сборникѣ, а именно указанія людей, называющихъ себя интелигенціей и въ рукахъ которыхъ находятся судьбы Россіи, на то, въ чемъ должна состоять та внутренняя работа, которая должна замѣнить тѣ внѣшнія формы, которыя, судя по предисловію, какъ будто бы отрицались составителями сборника. (Я говорю какъ будто бы, потому что въ сборникѣ же была статья о правѣ, не только прямо поддерживающая основы внешняго общественнаго устройства, но отрицающая все то, что должно и можетъ замѣнить эти внѣшнія формы.)

Отвѣта на этотъ вопросъ не было ни въ одной изъ статей сборника.

Единственныя подобія отвѣтовъ, хотя и выраженныхъ тѣмъ же запутаннымъ и неяснымъ жаргономъ, которымъ написаны всѣ статьи, были въ статьяхъ Бердяева и Булгакова. Въ статьѣ Бердяева говорится, что «сейчасъ мы духовно нуждаемся въ признаніи самоцѣнности истины, въ смиреніи передъ истиной и готовности на отреченіе во имя ея. Это внесло бы освѣжающую струю въ наше культурное творчество. Вѣдь философія есть органъ самосознанія человѣческаго духа и органъ не индивидуальный, а сверхъиндивидуальный и соборный. Но эта сверхъиндивидуальность и соборность философскаго сознанія осуществляется лишь на почвѣ традиціи универсальной и національной. Укрепленіе такой традиціи должно способствовать культурному возрожденію Россіи».

Второе же, хотя и очень странное и неожиданное подобіе отвѣта на этотъ вопросъ дается въ статьѣ Булгакова, где говорится (66, 67) о томъ, что «въ поголовномъ почти уходѣ интеллигеиціи изъ церкви и въ той культурной изолированности, въ которой благодаря этому оказалась эта послѣдняя, заключалось дальнѣйшее ухудшеніе историческаго положенія. Само собой разумѣется, говорится дальше, что для того, кто вѣритъ въ мистическую жизнь церкви, не имѣетъ рѣшающаго значенія та или иная ея эмпирическая оболочка въ данный историческiй моментъ; какова бы она ни была, она не можетъ и не должна порождать сомнѣній въ конечномъ торжествѣ и для всѣхъ явномъ просвѣтлѣніи церкви», и такъ что, если бы интеллигенція стала церковной, т.-е. соединяла бы съ просвѣщеннымъ и яснымъ пониманіемъ культурныхъ и историческихъ задачъ (чего такъ часто недостаетъ современнымъ церковнымъ дѣятелямъ) подлинное христіанство, то таковая отвѣтила бы насущной исторической и національной необходимости».

Читая все это, мнѣ невольно вспоминается старый умершій другъ мой, Тверской крестьянинъ Сютаевъ, въ преклонныхъ годахъ пришедшій къ своему ясному, твердому и несогласному съ церковнымъ, поніманію христіанства. Онъ ставилъ себѣ тотъ самый вопросъ, который поставили себѣ авторы сборника Вѣхи. На вопросъ этотъ онъ отвѣчалъ своимъ тверскимъ говоромъ тремя короткими словами: «Все въ табѣ», говорилъ онъ, «въ любве». И все, что нужно и можно сказать, было сказано.

По странной случайности кромѣ того, вызваннаго во мнѣ сборникомъ воспоминанія о Сютаевѣ, я въ тотъ же день, въ который читалъ сборникъ, получилъ изъ Ташкента одно изъ значительныхъ получаемыхъ мною отъ крестьянъ писемъ, письмо отъ крестьянина, обсуждающее тѣ самые вопросы, которые обсуждаются въ сборникѣ, и также ясно и опредѣленно, какъ и слова Сютаева, но болѣе подробно отвѣчающее на нихъ.

Вотъ это письмо (прилагаю снимокъ одной страницы письма).

«Основа жизни человѣческой любовь», пишетъ крестьянинъ, «и любить человѣкъ долженъ всѣхъ безъ исключенія. Любовь можетъ соединить съ кѣмъ угодно, даже съ животными, вотъ эта-то любовь и есть Богъ. Безъ любви ничто не можетъ спасти человѣка, и потому не нужно молиться въ пустое пространство и стѣну, умолять нужно только каждому самого себя, о томъ чтобы быть не извергомъ, a человѣкомъ. И стараться надо каждому самому о хорошей жизни, а не нанимать судей и усмирителей. Каждый самъ себѣ будь судьею и усмирителемъ. Если будешь смиренъ, кротокъ и любовенъ, то соединишься съ кѣмъ угодно. Испытай каждый такъ дѣлать, и увидишь иной міръ и другой свѣтъ и достигнешь великаго блага, такого, что прежняя жизнь покажется дикимъ звѣрствомъ. Не надо справляться у другихъ, а самимъ надо разбирать, что хорошо и что дурно. Надо не дѣлать другимъ чего себѣ не хочешь. Какъ въ гостяхъ люди сидятъ за однимъ столомъ и всѣ одно и то же ѣдятъ и всѣ сыты бываютъ, такъ и на свѣтѣ жить надо, всѣ одной землей, однимъ свѣтомъ пользуемся и потому всѣ вмѣстѣ должны и трудиться и кормиться, потому что все ничье и мы всѣ въ этомъ мірѣ временные гости. Ничего не надо ограничивать, надо только свою гордость ограничить и замѣнить ее любовью. А любовь уничтожитъ всякую злобу. А мы теперь всѣ только жалуемся другъ на друга и осуждаемъ, а сами можетъ быть хуже тѣхъ, кого осуждаемъ. И всѣ теперь какъ низшіе, такъ и высшіе ненавидятъ такъ, что даже готовы убивать другъ друга. Низшіе думаютъ этимъ убійствомъ обогатить себя, a высшіе усмирить народъ. И это заблужденіе, обогатиться можно только справедливостью, а усмирить людей можно только любовнымъ увѣщаніемъ, поддержкою, а не убійствомъ. Кромѣ того люди такъ заблудились, что думаютъ, что другіе народы, нѣмцы, французы, китайцы, враги и что можно воевать съ ними. Надо людямъ подняться на духовную жизнь и забыть о тѣлѣ и понять то, что духъ во всѣхъ одинъ. Поняли бы это люди, всѣ бы любили другъ друга, не было бы межъ ними зла и исполнились бы слова Иисуса, что Царство Божіе на землѣ внутри васъ, внутри людей».

Такъ думаетъ и пишетъ безграмотный крестьянинъ, ничего не зная ни о Махѣ, Авенаріусѣ и Луначарскомъ, но даже и о русской орфографіи. Носительница судебъ русскаго народа увѣрена въ своемъ призваніи (стр. 59) проведенія въ толщу стомилліоннаго народа своихъ инсценированныхъ провокаций, изолирующихъ процессовъ абстракціи и еще какой-то философіи, которая есть органъ сверхъиндивидуальный и соборный, осуществляемый лишь на почвѣ традиціи универсальной и національной, или какой-то мистической церкви, въ которой должна принять участіе интеллигенція и тоже, вероятно, провести и ее въ толщу стомилліоннаго невѣжественнаго народа.

Развратить народъ? Да, это она можетъ, могутъ тѣ люди, которые называютъ себя интеллигенціей. Это они и дѣлали и дѣлаютъ, къ счастью, благодаря духовной силѣ русскаго народа, не такъ успѣшно, какъ они желали бы этого, но просвѣтить они уже никакъ не могутъ. Ни на чемъ такъ не видно безсиліе этихъ людей, запутавшихся въ своихъ неясныхъ понятіяхъ, выражаемыхъ еще болѣе неясными словами, какъ то, что хорошіе, умные люди, придя къ самой несомнѣнной, разумной и нужной въ наше время истинѣ о томъ, что истинная жизнь совершается въ душахъ людей, а не во внѣшнемъ устройствѣ, эти люди ничего не могутъ сказать о томъ, въ чемъ же должна состоять эта внутренняя жизнь души, а если и говорятъ объ этомъ, то говорятъ самый жалкій и пустой вздоръ. И эти то люди хотятъ просвѣтить народъ, считаютъ себя не исполнившими призвания, если не научатъ народъ той пустой, напыщенной и громоздкой болтовнѣ, которая называется у нихъ наукой и просвѣщеніемъ. Только поймите, кто вы, и кто тотъ народъ, который вы, жалѣя его, хотите не лишать своего просвѣщенія. Поймите это, и вамъ ясно станетъ, что не просвѣщать надо вамъ народъ, а учиться у него тому главному дѣлу, которое вы совсѣмъ не умѣете дѣлать и безъ котораго не можетъ быть никакой разумной дѣятельности мысли и которое онъ, въ своихъ лучшихъ представителяхъ, всегда умѣлъ и умѣетъ дѣлать: правдиво ставить себѣ основные, существенные вопросы о жизни и просто, прямо и искренно отвѣчать на нихъ.

Да, какъ ни непріятно человѣку, зашедшему далеко по ложной дорогѣ, не только остановиться, но пойти сначала назадъ, а потомъ по настоящей дорогѣ, но если онъ не хочетъ навѣрное погибнуть, онъ долженъ сдѣлать это. То же самое и съ нами, съ нашей ученостью, утонченностью и безконечными разногласящими теоріями о томъ, какъ устроить родъ человѣческій. Убѣждаетъ меня въ этомъ въ особенности то, что съ каждымъ днемъ я вижу все большую и большую запутанность и извращенность и чувства и мысли людей такъ называемаго образованнаго мира какъ у насъ, такъ и во всей Европѣ и Америкѣ и рядомъ съ этимъ съ каждымъ днемъ вижу все большее и большее пробужденіе народа, въ особенности русскаго, къ сознанію своей божественной духовной природы и къ вытекающему изъ этого сознанію совсѣмъ иного, чѣмъ прежнее, отношенія къ своей жизни. Надо же, наконецъ, признать то, [что] мы, такъ называемые образованные классы, не только у насъ въ Россіи, но во всемъ христіанскомъ мірѣ, надо признать, наконецъ, то, что мы запутались, заблудились, идемъ по ложной дорогѣ, и постараться выбраться на настоящую. А для того, чтобы это было возможно, намъ нужно прежде всего признать ненужнымъ, пустымъ и вреднымъ тотъ сложный кодексъ ненужныхъ знаній, которымъ мы такъ гордились, называя это наукой, и попытаться думать своей головой, и не о томъ, что взбредетъ въ голову празднымъ людямъ, заучивая эти бредни или споря противъ нихъ, а о томъ, что дѣйствительно нужно людямъ для разумной доброй жизни.

A сдѣлаемъ мы это, и мы сойдемся въ постановкѣ вопросовъ и отвѣтахъ на нихъ не съ Дарвинами, Геккелями, Марксами, Авенаріусами, а со всѣми величайшими религіозиыми мыслителями всѣхъ временъ и народовъ.

9 мая 1909.

**, *** [О ГОСУДАРСТВѢ]

26 февраля 1909 г.

Въ первый разъ ясно понялъ, что такое государство. А какъ, кажется, просто и легко было бы понять это.

Не боясь быть смѣшнымъ, признаюсь о томъ поводѣ, который раскрылъ мнѣ все дѣло. Я возвращался нынче утромъ съ прогулки, меня догналъ ѣдущій на саняхъ живущій у насъ стражникъ. Я усталъ, присѣлъ къ нему, и мы разговорились. Я спросилъ, зачѣмъ онъ служитъ въ своей гадкой должности. Онъ очень просто сказалъ мнѣ, что чувствуетъ и знаетъ, что должность скверная, да гдѣ же онъ получить тѣ 35 рублей въ мѣсяцъ, которые онъ получаетъ.

И вдругъ мнѣ все стало ясно. Вѣдь все въ этомъ. Все это великое устройство государства основано только на томъ, что стражникъ получаетъ 35 рублей, тогда какъ не будь онъ стражникомъ, цѣна ему 8.

И я въ первый разъ ясно понялъ все дѣло. А какъ, кажется, просто и легко было бы понять. Не говорю о тѣхъ поразительныхъ глупостяхъ, которыя съ важнымъ видомъ пишутся въ философіи государственнаго права съ именами всѣхъ философовъ, внушающими уваженіе къ этому гнусному обману и поразительной глупости, въ сущности дѣло вѣдь только въ слѣдующемъ.

Люди вооруженные, грубые, жестокіе, грабятъ трудолюбивыхъ, безобидныхъ осѣдлыхъ людей. Иногда грабятъ набѣгами — ограбятъ и уйдутъ — иногда поселяются среди трудящихся и устраиваютъ постоянный грабежъ, т.-е. отнимаютъ часть ихъ труда и пользуются имъ, ограждая себя оружіемъ. Для болѣе широкаго распространенiя своего грабежа и упроченія его, они угрозами, а главное подкупомъ, а то и тѣмъ и другимъ вмѣстѣ, изъ ограбляемыхъ подбираютъ себѣ помощниковъ въ ограбленіи.

На этомъ, только на одномъ этомъ основано все государственное устройство, различныя отечества, включающія въ себя народы одной или разныхъ породъ; на этомъ основаны всевозможныя государственный учреждения: разные сенаты, совѣты, парламенты, императоры, короли.

Казалось, какъ легко бы понять. Такъ это очевидно, что, разъясняя сущность его, совѣстно говорить объ этомъ обманѣ, какъ о чемъ-то новомъ, никому не извѣстномъ: такъ оно бьетъ въ глаза своей очевидностью. И удивительное дѣло: я, думая о предметахъ, связанныхъ съ государствомъ, сознавая всю его губительность, до 80-ти лѣтъ не могъ вполнѣ понять, въ чемъ это простое и ясное дѣло, и только, смѣшно сказать, нынче мнѣ ото открылось какъ что-то новое вслѣдствіе словъ стражника.

Вѣдь все, что дѣлается въ этомъ признаваемомъ столь возвышеннымъ и торжественномъ учрежденіи, называемомъ государствомъ, все это дѣлается только во имя тѣхъ мотивовъ, во имя которыхъ служитъ стражникъ, и вѣдь всѣ эти цари, министры, архіереи, генералы дѣлаютъ то же самое, что дѣлаетъ стражникъ. Разница только въ томъ и въ пользу стражника та, что стражникъ, лишившись своей должности, всетаки заработаете хотя бы 8 рублей въ мѣсяцъ, цари же, митрополиты, сенаторы, выйдя изъ своихъ должностей, не съумѣютъ заработать даже на хлѣбъ. Другая разница и огромная и тоже въ пользу стражника та, что онъ, бѣдняга, наивно говорилъ мнѣ, что знаетъ, что служа въ этой должности поступаетъ дурно, но что же дѣлать Министры же и разные генералы, митрополиты, поступая дурно, только и дѣлая, что дурное, стараются увѣрить себя, что они поступаютъ не только не дурно, но совершаютъ великія дѣла.

Да имъ, несчастнымъ, и нельзя думать иначе: король, императоръ, вообще такъ называемый глава государства не можетъ не стараться вѣрить въ необходимость, даже святость своего положенія, потому что хотя онъ въ глубинѣ души и знаетъ, что, дѣлая то, что онъ дѣлаетъ, онъ поступаетъ дурно, гдѣ же онъ возьметъ уже не тѣ 35 рублей и не только тѣ дворцы и всю ту безумную роскошь, къ которой онъ уже привыкъ, въ которой родился, но и удовлетворяющее его тщеславіе, то внѣшнее почитаніе, которымъ онъ окруженъ. Тоже и всѣ министры, архіереи, члены палатъ и до послѣдняго [чиновника]. Всѣмъ имъ кромѣ удовлетвореннаго тщеславія, честолюбія прежде всего нужны тѣ огромныя деньги, получаемыя ими отъ государства, все же то, что пишется и говорится о необходимости, полезности государства, о благѣ народа, о патріотизмѣ и т. п., пишется и говорится только для того, чтобы скрыть отъ обманутыхъ, отчасти отъ самихъ себя настоящіе мотивы своей дѣятельности. Древность же и внѣшнее величіе и хитрые софизмы ученыхъ, оправдывающіе этотъ государственный обманъ, такъ искусно скрываютъ сущность дѣла, что не только обманутые, но и обманывающіе не видятъ всю зловредность обмана.

Да, все о представляется необыкновенно простыми и яснымъ, когда найдешь ключъ кажущейся тайны.

«Но что же будетъ, если люди не будутъ подаваться обману и не будетъ государства?

Никто не можетъ знать того, что будетъ, и какъ сложится жизнь послѣ того, какъ люди избавятся отъ того обмана, въ которомъ живутъ теперь. Одно можно навѣрное сказать это то, что какъ бы ни сложилась жизнь людей, свободныхъ отъ обмана и развращенія, жизнь эта не можетъ не быть лучше жизни людей, подчиненныхъ обману и развращенію и не понимающихъ своего положенія.

————

ВАРИАНТЫ СТАТЬИ [«О ГОСУДАРСТВЕ»]

* № 1.

Придумывать объясненія существованiя такого страннаго учрежденія, при которомъ воля одного или нѣсколькихъ людей можетъ быть причиною всякаго рода страданій, смерти и, хуже всего, развращенія многихъ, придумывать разумныя причины этому поразительному, противному и чувству и разуму человѣческому учрежденію действительно очень трудно, и нужны самыя отвлеченныя отвлеченности для того, чтобы не видна была простая, грубая правда, грубое насиліе человѣка надъ человѣкомъ, попираніе однимъ человѣкомъ высшихъ свойствъ другого. Очень трудно оправдывать, но для того, кто не хочетъ оправдывать, понять сущность дѣла необычайно легко. Трудность только въ томъ, что послѣдствія этого учрежденія, окружающія насъ, такъ огромны, такъ привыкли всѣ люди признавать священнымъ (хорошо бы, если бы признавалось священнымъ что-нибудь хорошее, а то признается самое отвратительное) то, что не только не священно, но отвратительно, что надо большое усиліе, чтобы понять всю простоту, зловредную губительность для жизни людей этого учрежденія. Вѣдь дѣло такъ просто, что описывая его совѣстно говорить какъ о чемъ-то новомъ, никому неизвѣстномъ: такъ оно бьетъ въ глаза своей очевидностью. И, удивительное дѣло: я, думая о предметахъ, связанныхъ съ государствомъ, сознавая всю его губительность, до 80-ти лѣтъ не могъ понять, въ чемъ это простое и ясное дѣло, и только, смѣшно сказать, нынче мнѣ это открылось какъ что-то новое.

* № 2.

Все это великое устройство государства основано только но томъ (говорю только о томъ, какъ оно могло начинаться), что люди, сначала силою овладѣвъ другими, внушивъ имъ страхъ къ себѣ и этимъ страхомъ заставляя ихъ дѣлать то, что имъ хочется, властвовали одни надъ другими. Имѣя уже непосредственную власть надъ нѣкоторыми, они привлекали къ поддержанію своей власти насиліемъ и угрозами насилія людей, какъ тотъ стражникъ, которыхъ они, вслѣдствіе своего насилiя надъ первыми, могли подкупать, т.е. заставлять ихъ дѣлать дѣла, противныя ихъ совѣсти. Въ этомъ самомъ простомъ явленіи ядро, зерно всѣхъ государственных устройствъ, всѣхъ покореній однихъ народовъ другими, положенія всѣхъ Польшъ, Индій, Босній и Герцеговинъ и т. п., всѣхъ ужасныхъ злодѣяній, совершающихся внутри государствъ и внѣ ихъ, злодѣяній тѣмъ особенно ужасныхъ, что принимаемый людьми за справедливое, даже за достойное похвалы, всѣ эти злодѣянія все болѣе и болѣе развращаютъ народъ и лишаютъ его пониманія своего положенія и тѣхъ средствъ, которыя могутъ вывести его изъ его и подавленнаго, и несчастнаго, и развращеннаго положенія.

Такъ что все это сложное устройство, всѣ эти министерства, сенаты, короли, императоры, дипломаты,[60] все это ничто иное, какъ тотъ стражникъ, которому нигдѣ не дадутъ и восьми рублей въ мѣсяцъ и который получаетъ 35 за то, что онъ при случаѣ готовъ вести въ тюрьму, даже убить своего ближняго.

* № 3.

<Т.-е. не увѣрены, a увѣряютъ себя, что вѣрятъ, въ глубинѣ же души не могутъ не знать, что если кого ужъ называть негодяями, то они самые несомнѣнные негодяи не только по своимъ свойствамъ, но по всей своей отвратительной дѣятельности.>

* № 4.

Король, императоръ, вообще такъ называемый глава государства не можетъ не <дорожить своимъ положеніемъ, потому что оно не только выгодно, но оно и очевидно преступно для всякаго человѣка, освободившегося отъ фикціи государства. Всѣмъ же, начиная отъ министра и кончая послѣднимъ чиновникомъ, служащимъ ему, необходимо нужно поддерживать то таинственное величіе, безъ котораго превращается въ ничто все это сложное построеніе. Поддерживаетъ этихъ людей въ ихъ дѣятельности не одни 35 р. стражника, <не одна корысть> хотя 35 р. всетаки главная причина, но тутъ и сложные мотивы того, что называется честолюбіемъ, <но что по настоящему должно бы было называться подлолюбіемъ, тутъ и преданія, и личная, и сословная, и национальная гордость, и сложная религія — все это складывается въ одно громадное, хотя и безъ всякаго основанія зданіе, но которое импонируетъ массамъ и изъ котораго не могутъ выбраться даже и тѣ искренніе люди, которые служатъ этому обману.>

* № 5.

Одни люди, подъ предлогомъ упорядоченія жизни, т. е. защиты трудолюбивыхъ и безобидныхъ людей какъ отъ ближайшихъ безпокойныхъ и недобрыхъ людей, такъ и отъ сосѣднихъ, устроенныхъ или ноустроенныхъ въ государства насильниковъ, разбойниковъ, подбираютъ и соединяютъ въ одну, повинующуюся одной волѣ силу людей, подговариваемыхъ ими къ этому или обманомъ, или подкупомъ, или, когда власть уже установлена, страхомъ, угрозой.

* № 6.

Всѣмъ имъ прежде всего нужно <35 рублей. Но для того, [чтобы] скрыть это отъ самихъ себя, они приписываютъ особенное, таинственное величіе государству и значеніе служенія ему. Древность, внѣшнее величіе этого обмана такъ сложны, такъ скрыты въ немъ искусно его основные мотивы, что, странное дѣло! даже тѣ люди, революцiонеры, которые видятъ весь ужасъ, всю зловредность обмана, не понимая его сущности, думаютъ насиліемъ свергнуть насиліе, а не видятъ того, что пока можно будетъ подкупить царей, палачей, министровъ, стражниковъ, порядокъ этотъ нельзя уничтожить. Уничтожить этотъ порядокъ можно будетъ только тогда, когда люди будутъ въ состояніи противустоять соблазнамъ страха наказанія и приманкѣ корысти, когда у людей будутъ основы, вслѣдствіе которыхъ они будутъ въ силахъ противустоять этимъ соблазнамъ. Основы эти — однѣ: религіозно-нравственныя.>

* № 7.

<Когда же такой порядокъ утвердится, эти люди внушаютъ тѣмъ, надъ кѣмъ они властвуютъ, что властвованіе это не только не вредно для подвластныхъ, но полезно, необходимо для нихъ, такъ [какъ] устанавливаетъ между ними порядокъ и главное защищаетъ отъ другихъ грабителей.>

————

ВАРИАНТЫ СТАТЬИ «НЕИЗБЕЖНЫЙ ПЕРЕВОРОТ».

* № 1.

Остановитесь, подумайте, ради Бога, ради всего, что есть для васъ святого, если не для Бога, то для своей совѣсти, остановитесь, подумайте о томъ, что нужно для вашей разумной, человѣческой природы, даже просто для вашего блага, и не для блага даже, а для избавленія отъ тѣхъ бѣдъ, отъ которыхъ вы страдаете, отъ той злобы, страха, сознанія безумія вашей жизни, которыхъ вы не можете, и которые нельзя заглушить въ себѣ. Вы рабочіе, бѣдняки, и даже не бѣдняки, и не богачи, вы не можете удержать теперь, если бы и хотѣли этого, вызванную въ васъ всѣмъ, что пишется и говорится вокругъ васъ, зависть, злобу, ненависть къ властвующимъ надъ вами, и какъ вамъ кажется, благоденствующимъ съ одной стороны правителямъ, съ другой стороны богачамъ. И вы не живете, а негодуете, злобитесь, ненавидите людей братьевъ и всякую минуту готовы съ ножами, револьверами, бомбами броситься на нихъ, губить, рвать ихъ, не разбирая самыхъ виноватыхъ отъ менѣе виноватыхъ и совсѣмъ не виноватыхъ. И жизнь ваша, жизнь милліоновъ рабочихъ, и близкихъ къ нимъ не жизнь, а мученье. Не меньше, если не больше страдаете и вы, тѣ, которые вызываютъ за свое воображаемое благополучіе такую непримиримую ненависть, вы правители и богачи, чувствующіе, уже не могущіе не чувствовать, если не преступность своего положенія, то всю ту ненависть, которая окружаетъ васъ за это положеніе, и которое вы или чувствуете себя обязанными поддержать, или отъ котораго не знаете какъ избавиться. Положеніе ваше хуже, потому что вы чувствуете себя виноватыми, если не за то, что вы сами намѣренно устроили это свое положеніе, то за то, что вы находитесь въ немъ. Хуже оно еще и отъ того, что вы боитесь, не можете не бояться, и отъ того, что чувствуете на себѣ ненависть и злобу милліоновъ людей и главное отъ того, что сами невольно заражаетесь той злобой, которая окружаетъ васъ, кипитъ противъ васъ. И тѣ, и другіе, вы несчастны, чувствуете, что вы сами виновники своего несчастья и не только не видите выхода изъ своего положенія, но видите неизбѣжное все большее и большее ухудшеніе его.

Люди нашего времени несчастны. Нельзя ни скрывать этого, ни еще менѣе мириться съ этимъ. Несчастны всѣ тѣ народы, которые пріобщились къ тому, что называется цивилизаціей, и всѣ народы, всѣ, всего міра, всѣ неизбѣжно идутъ по тому же пути и все болѣе и болѣе приближаются къ тому же состоянію страданія, и причина котораго не внѣшняя, но въ самихъ людяхъ мучающихъ, не могущихъ не мучать другъ друга, состоянію взаимной ненависти, страха, злобы, къ которому неудержимо приближаются Турція, Персія, Индія, Китай, Японія, — весь родъ человѣческій.

Скажутъ, что страданія свойственны жизни людей. Свойственны да, но не тѣ страданія, которыя люди сами наносятъ себѣ, мало того, что наносятъ, но знаютъ это, знаютъ, что они сами причиной своихъ страданій и не могутъ не производить ихъ. Этого сознанія своей вины и безвыходности изъ нея никогда не было и не можетъ быть. Это положеніе исключительное и свойственное только нашему времени, и только самому послѣднему времени.

Какъ отдѣльный человѣкъ, вообще животное переходить отъ одной степени развитія къ слѣдующей, такъ постепенно, незамѣтно, что хотя и нельзя указать на тотъ день, часъ, день недѣли, когда ребенокъ сталъ юношей, юноша мужемъ, мужъ старикомъ, переходы эти совершаются, и выросшій ребенокъ страдаетъ, если хочетъ продолжать по дѣтски, и старикъ, какъ юноша. То же самое и съ жизнью человѣчества. И въ нашъ вѣкъ, въ послѣдніе года этого вѣка, человѣчество мучительно переживаетъ такое переходное время.

Человѣчество въ сознаніи своемъ пережило прежнее устройство жизни, т.-е. отношеній людей между собой, но устройство это, отношеніе людей, основанное на насиліи однихъ людей надъ другими по преданію, привычкѣ, внушенію, уваженію къ древности, продолжаетъ существовать, и люди мучаютъ себя и другъ друга, бьются, страдаютъ, стараясь измѣнить, улучшить это, основанное на насиліи устройство жизни, тогда какъ ни измѣнить, ни улучшить его нельзя. Нельзя, потому что оно все отжило свое время, не только не сходится, но стало прямо несовмѣстимымъ, противуположнымъ тѣмъ сознаннымъ уже огромнымъ большинствомъ людей отрицанію всякаго, какого бы то ни было насилія, какъ совершенія его, такъ и подчиненія ему. Странно, чтобы не сказать смѣшно то, что дѣлается теперь людьми живѣе другихъ чувствующихъ противорѣчіе жизни и старающихся уничтожить или хоть показать пути уничтоженія того зла, отъ котораго теперь страдаютъ люди. И всѣ эти усилія представляются по меньшей мѣрѣ удивительными для тѣхъ, кто видятъ основную и одну несомнѣнную причину зла. Стараются правительства, общества устраивать представительства; стараются революціонеры всѣхъ родовъ, всякаго рода соціалисты, коммунисты, и не хотятъ видѣть того, что все, что самое полное осуществленіе ихъ предположеній не можетъ не только уничтожить, но и сколько нибудь уменьшить, ослабить зло. Не можетъ такъ же, какъ не можетъ никакой посѣвъ взойти на непаханной почвѣ, какъ нельзя ни уничтожить, ни уменьшить порокъ пьянства такими или иными правилами о виноторговлѣ или потребленіи вина.

Обращая вниманіе не на различныя проявленія зла насилія: въ области экономической (соціализмъ), въ области политической (всякія конституціи, референдумы и мн. др.), въ области международной (конгрессы мира и др.), и на корень его, на самыя насилія, на признаніе необходимости, законности и даже нравственности насилія, вопросъ поразительно упрощается и вмѣсто сложнѣйшихъ соображеній, разногласій, споровъ получается самое простое, удобопонятное самымъ простымъ неученымъ людямъ, дѣтямъ даже — рѣшеніе. Дѣло вѣдь самое простое, ясное и несомнѣнное. Не говоря о христіанскомъ учении, имѣющемъ въ рѣшеніи этого вопроса первенствующее значеніе, въ особенности потому, что рѣзкость противорѣчія между устройствомъ жизни и сознаніемъ людей христіанскаго міра проявилась сильнѣе всего въ этомъ христіанскомъ мірѣ, не говоря уже о христіанскомъ ученіи во всѣхъ большихъ религіозныхъ ученіяхъ міра: въ Браминизмѣ, буддизмѣ, Конфуціанствѣ, таосизмѣ, магометанствѣ; въ нѣкоторыхъ до христіанскихъ, въ других, какъ въ магометанскихъ, послѣ христіанскихъ, во всѣхъ, за тысячи и сотни лѣтъ до нашего времени выражалась и выражается мысль о томъ, что основа общенія людей между собой можетъ и должна быть любовь къ высшему добру и вслѣдствіе этого человѣка къ человѣку. И во всѣхъ, и съ особенной силой въ естественно намъ болѣе близкомъ христіанствѣ, выражено осужденіе насилію, указано даже на то, что не могутъ быть допускаемы случаи оправданія насилія. Какъ ни старались такъ называемыя богословскія (въ христіанствѣ церковныя) ученія извращать, затемнять это, не ученіе, а эту свойственную природѣ человѣка истину, истина эта не могла не проявляться въ сознаніи людей, хотя и въ самыхъ неполныхъ, часто уродливыхъ формахъ. Такъ проявлялась она во всѣхъ революціонныхъ стремленіяхъ къ свободѣ, проявлялась и проявляется очень неполно и односторонне, даже уродливо въ ученіяхъ коммунизма, соцiализма, политическаго анархизма, проявлялась и во всемъ складѣ жизни новѣйшихъ народовъ: въ освобожденіи рабовъ, въ равноправіи сословій, народовъ, женщинъ, въ свободѣ вѣроисповѣданія, слова и многое другое. Такъ росло и росло и все болѣе и болѣе распространялось это сознаніе, и въ наше время стало всеобщимъ, и выражаясь, хотя и въ узкихъ, одностороннихъ, часто уродливыхъ формахъ, сознаніе это стало кричащимъ противорѣчіемъ всему существующему устройству и стало причиной тѣхъ страданій людей, который они сами себѣ наносятъ и отъ которыхъ такъ невыносимо страдаетъ теперь всё человѣчество и въ особенности передовые христіанскіе народы, среди которыхъ противорѣчіе это стало и общимъ всему народу и дошло до послѣдней степени напряжения.[61] ...среди этихъ же людей проповѣдывалосъ ученіе любви, и какъ искусно ни скрывалось оно въ той мѣрѣ, въ которой оно было противно насилію, ученіе это не могло не входить понемногу въ сознаніе людей, и оно входило, какъ я и говорилъ, самыми странными, обходными путями — и церковными, [и] политическими, и соціалистическими ученіями, и входя измѣняло отношеніе людей къ своему положенію, и вмѣсто спокойной покорности своему положенію и признанія законности власти и богатства властвующихъ вызывало зависть, ненависть, злобу съ одной стороны и страхъ, и хитрость, и усиленіе жестокости съ другой. Такъ шло и шло это, и вмѣстѣ съ напряженіемъ противорѣчія все больше и больше развѣнчивались, обличались обманы властвующихъ, все больше и больше сплочались и становились смѣлѣе подвластные, и все чаще и чаще слышались разумные голоса, говорившіе о тщетѣ тѣхъ воображаемыхъ средствъ спасенія отъ насилія насиліемъ и указывающіе на сущность дѣла, заключающуюся въ одномъ: въ признаніи необходимости замѣны отжитаго закона насилія съ древнѣйшихъ временъ провозглашеннаго и все больше и больше входившаго въ сознаніе людей закона любви.

Время это наступило, но люди какъ будто не хотятъ, не могутъ еще видѣть этого и продолжаютъ съ страшнымъ напряженіемъ, съ готовностью жертвы, съ суевѣрной нетерпимостью, съ невниманіемъ ко всѣмъ противнымъ доводамъ, продолжаютъ дѣлать то, что называется to beat about the bush,[62] т.-е. напрягать свои силы на все, только не на то, что можетъ избавить ихъ отъ ихъ страданій и осуществить то, къ чему они стремятся. Мало того, что не дѣлаютъ того одного, что нужно, но дѣлаютъ прямо противное этому, дѣлаютъ то, что усиливаетъ зло. И дѣлаютъ это одинаково какъ задавленные, подвластные, такъ и властвующіе. И въ своемъ озлобленіи и враждѣ не видятъ того, что дѣлаютъ, т.-е. одно, что имъ нельзя и не надо дѣлать.

И потому повторяю: остановитесь, подумайте, ради Бога, ради всего, что есть для васъ святого, если не для Бога, то для своей совѣсти, остановитесь, подумайте, то ли вы дѣлаете, что нужно для вашей разумной, человѣческой природы, даже просто для вашего блага, и не для блага даже, а для избавленія отъ тѣхъ бѣдъ, отъ которыхъ вы страдаете.

* № 2.

Точно такъ же думаютъ и консерваторы: Все это бредни безпокойныхъ, легкомысленныхъ, развращенныхъ умовъ. Жили вѣками и жили спокойно. Стоить только, какъ ни непріятно это, твердо противопоставить законность всѣмъ этимъ мечтаніямъ и строго карать нарушителей порядка, и установится опять тотъ же порядокъ жизни, при которомъ жили всегда и свойственно жить людямъ.

* № 3.

Исключительность положенiя, въ которомъ находится все человѣчество нашего времени (хотя народы запада болѣе, чѣмъ народы востока), состоитъ въ томъ, что человѣчество въ сознаніи своемъ пережило ту форму внѣшняго устройства жизни, которая когда-то соотвѣтствовала сознанію человѣчества, но теперь перестала уже ему соотвѣтствовать.

* № 4.

II.

Что же дѣлать? Гдѣ выходъ? Пути насилія, казалось бы, уже всѣ испробованы. Неужели продолжать все то же и то же, ожидая впередъ извѣстныхъ и опредѣленныхъ послѣдствій, все ухудшающагося и ухудшающагося положенія. Что же дѣлать? Одно, то самое, что стоить въ заглавіи этого писанія: признать необходимость измѣненія, революціи сознанія, признать безуміе суевѣрія улучшенія жизни людей посредствомъ измѣненія не своей, а чужой, не находящейся въ нашей власти жизни, перестать обвинять другихъ, признать ту простую истину, которая не могла бы быть скрыта отъ людей, если бы не было того продолжительнаго оправданія зла: истину о томъ, что нѣтъ въ мірѣ виноватыхъ, что какъ каждый изъ насъ, такъ и всякій человѣкъ стремится къ одному — къ своему благу, и понять, что благо это навѣрное осуществляется только тогда, когда оно благо не одного себя, а благо общее, всѣхъ людей. И благо это есть только одно, то самое, которое смутно понимается большинствомъ людей, выражается въ самыхъ разнообразныхъ формахъ и провозглашается всѣми религіями міра. Одно несомнѣнное это благо есть любовь, то состояніе души, въ которое властенъ всякій человѣкъ привести не другихъ людей, а только одного себя.

* № 5.

Бѣдствія же, происходившiя отъ этихъ остановокъ движенія, вызывали всегда и борьбу противъ нихъ, какъ это совершалось въ протестантизмѣ всѣхъ религій. Такъ что человѣчество никогда не двигалось равномѣрно, постепенно, а всегда порывами, какъ бы ступенями. И продолжительность и круги людей, захватываемыхъ этими остановками, отставанiями и возстановленіями движенія бывали различныя.

* № 6.

Такъ что я знаю, что не только большинство, но всѣ за малыми исключеніями обратятъ на это мое писаніе несравненно меньше вниманія, чѣмъ на послѣднюю повѣсть моднаго писателя или послѣднюю симфонію музыканта, на тотъ или иной законъ, прошедшій черезъ ту или иную палату.

* № 7.

Хорошо говорить такъ вообще, но что же дѣлать? говорятъ обыкновенно. Скажите, какая же можетъ быть жизнь при отрѣшеніи отъ закона насилія и при слѣдованіи закону любви? И сказавъ это людямъ до такой степени привыкшимъ къ слѣдованію закону насилія, что они не могутъ себѣ представить жизни безъ устроенія ея впередъ нѣсколькими устроителями, кажется, что на возраженіе ихъ не можетъ быть отвѣта. Но вѣдь въ возраженіи этомъ скрыто включено уже признаніе необходимости устроенія жизни многихъ нѣкоторыми, т.-е. то самое, что отрицается предложеніемъ замѣны закона насилія закономъ любви. На вопросъ что дѣлать? подъ словами: что дѣлать разумѣя: какъ заставить (очевидно насиліемъ) жить другихъ людей, исповѣдующіе законъ любви естественно отвѣчаютъ только то, чтобы ничего не дѣлать, предполагая то, что законъ любви соединяетъ людей безъ употребленія насилія.

* № 8.

Но стоитъ только вспомнить о томъ, что огромное большинство людей нашего міра это или лишенные необходимаго для жизни количества земли, живущіе въ постоянномъ рабствѣ ограбляющихъ ихъ землевладѣльцевъ, или безземельные рабочіе, вѣчно живущіе подъ угрозой лишенія работы въ рабствѣ владѣльцевъ фабрикъ и заводовъ. Стоитъ только имѣть въ виду это огромное большинство людей, чтобы не могло быть и вопроса о томъ, выгодно или невыгодно было бы для человѣчества уничтоженіе насилія.

* № 9.

И потому не могу молчать, <не могу и потому что слишкомъ живо чувствую несомнѣнную близость того переворота, который не можетъ не совершиться, вижу уже зарю наступленія дня>

* № 10

И потому не могу молчать, не могу молчать и потому, что жизнь моя на короткѣ, что каждый день, проведенный мною, по всѣмъ вѣроятіямъ, послѣдніи, и потому не могу по желать хоть сколько-нибудь, по мѣрѣ моихъ слабыхъ силъ, участвовать, въ томъ великомъ, благодѣтельномъ переворотѣ, который неизбѣжно долженъ совершиться и который только напрасно задерживается ослѣпленными людьми, увеличивая ихъ страданiя.

* № 11.

Въ Европѣ же, въ христіанскомъ мірѣ, положеніе было иное. Жизнь въ христіанскомъ мірѣ также какъ и на востокѣ была утверждена на насиліи, но оправданія этого насилія не было въ христіанскомъ ученіи, какъ это было на востокѣ. Напротивъ религіозное ученіе, признаваемое европейскимъ міромъ, учете это въ его настоящемъ смыслѣ разрушало все существующее устройство, основанное на насиліи. И потому для удержанія этого насильническаго устройства было только одно средство: стараться скрыть сущность ученія любви, придавъ ему вмѣсто. основного значенія исключительный, не обязательный характера Такъ это и было сдѣлано тѣми христіанскими учрежденіями, которыя назвали себя церквами. И дѣйствительно различными сложными богословскими разсужденіями, толкованіями, загроможденіями людямъ христіанскаго міра удалось, хоть на время скрыть все значеніе открытой людямъ истины.

* № 12.

Такъ, напримѣръ, у насъ революционеры, вѣря въ то, что насиліе достигаетъ цѣли, видѣли подтвержденіе этого въ короткіе мѣсяцы 1905 года, не придаютъ никакого значенія тѣмъ безчисленнымъ дѣламъ насилія, которыя не произвели никакихъ послѣдствій. И точно также властвующіе видятъ подтвержденіе дѣйственности насилія въ періоды успѣха насилія и забываютъ всѣ тѣ случаи, когда насиліе приводитъ къ обратнымъ желаемымъ послѣдствіямъ.

* № 13.

Такъ, напримѣръ, въ нашемъ христіанскомъ мірѣ задержка, произведенная злоупотребленіями Римской церкви, не только скрывшей сущность ученія Христа, но во имя этого ученія установившей власть государства и свою власть надъ нимъ, продолжавшаяся недолго, произвела всетаки великія бѣдствія, вызванный реформаціей и послѣдовавшими за нею войнами и покореніями однихъ народовъ другими. Причина этихъ бѣдствій западныхъ народовъ было коснѣніе въ несоотвѣтствующемъ уже ихъ сознанію, когда то свойственномъ этимъ народамъ религіозномъ ученіи папства.

* № 14.

Казалось бы ясно, что устраиваемая посредствомъ насилія, т.-е. посредствомъ совершаемыхъ другъ противъ друга обидь, оскорбленій, убійствъ, жизнь не можетъ быть благополучна. Когда дѣти разсорятся среди игры, подерутся и надергаютъ себѣ волосы, наставятъ шишекъ, и всѣ ревутъ, и всѣ несчастны — ясно, что виною ихъ несчастья они сами, и стоитъ успокоить ихъ, помирить, и они опять начнутъ весело играть и охотно признаются, что они были сами виноваты въ своемъ бѣдствіи. Но не то съ обществами людей,

* № 15.

Говорятъ: если я не буду насильникомъ, не буду участвовать въ насиліи, то всѣ будутъ противъ меня. Но вѣдь это все равно, что сказать, что если я научу заблудившихся людей, какъ имъ выдти на дорогу, то всѣ эти заблудившіе нападутъ на меня. Человѣкъ, не дѣлающій насилія, не участвующій, не одобряющій его, показываетъ людямъ средство избавленія отъ того, что мучаетъ ихъ, и показываетъ не въ какомъ либо отдаленномъ, воображаемомъ будущемъ, а сейчасъ и навѣрное и на дѣлѣ. Неужели на такого человѣка нападутъ тѣ люди, которымъ онъ указываетъ простой и вѣрный путь избавленія отъ того, что мучаетъ ихъ?

* № 16.

Всѣ догадки какъ о происхожденіи, такъ и объ исчезновеніи человѣка и человѣчества не могутъ имѣть для насъ никакого значенія, такъ какъ неизбѣжно приводятъ насъ къ безконечности во времени, какъ въ прошедшемъ, такъ и въ будущемъ и, потому неважны для насъ.

* № 17.

Жизнь всего человѣчества всегда руководится въ своихъ проявленіяхъ, въ своей дѣятельности тѣмъ общимъ большинству людей метафизическимъ религіознымъ пониманіемъ, которое въ данное время свойственно ему.

* № 18.

Кто же будетъ противъ тѣхъ людей, которые укажутъ большинству его ошибку подчиненія насилію и простое и легкое средство освобожденія людей? Противъ такихъ людей будутъ тѣ, кто пользуется обманомъ обманутыхъ, и можетъ случиться, что на того, кто будетъ указывать людямъ истину, нападутъ враги ея. Христа распяли. Могутъ пострадать и тѣ, которые будутъ уяснять людямъ выгодную для нихъ истину. Но развѣ не лучше пострадать и умереть за истину, чѣмъ ради какой-нибудь вражды правительственной, революционной, международной? Для вѣрующаго человѣка не можетъ быть колебанія въ этомъ вопросѣ.

* № 19.

Сами рабочіе устраиваютъ свои обязательныя стачки, союзы и синдикаты, поддерживаемые опять таки обязательными постановленіями, основанными на насиліи.

* № 20.

Очевидно не ожидать исправленія отъ молитвъ, заговоровъ, талисмановъ, а перестать дѣлать то, что дѣлаешь: не участвовать въ кутежахъ, въ распутствѣ, въ игрѣ. Тоже и съ устройствомъ жизни людей. Разница только въ томъ, что, отстранившись отъ участія въ кутежахъ, игрѣ, распутствѣ, я болѣе ясно могу предвидѣть послѣдствія, въ воздержаніи же отъ участія въ насиліи послѣдствія такого воздержанія не такъ ясны. Но какъ [бы] они ни были неясны, они несомнѣнны. Насилія совершаются людьми, я человѣкъ воздерживающійся отъ нихъ и потому насилій будетъ меньше настолько, насколько люди воздержатся отъ него. То же, что отъ моего неучастія не сдѣлается тотчасъ же все, чего я желаю, не можетъ и не должно мѣшать мнъ дѣлать то, что должно и можно. Огромныя зданія воздвигаются изъ маленькихъ камней. Для восшествія на самую высокую гору нуженъ первый шагъ, потомъ второй, третій. —

Наивный вопросъ о томъ, что дѣлать отдѣльному человѣку для противодѣйствія существующему ложному устройству, возможенъ только потому, что люди, большинство, вѣрятъ больше всего на свѣтѣ, такъ что не допускаютъ и тѣни сомнѣнія, въ то, что жизнь людей складывается не по ихъ волѣ, а по волѣ какихъ-то нѣкоторыхъ изъ нихъ. Въ это вѣрятъ и властвующіе, и революціонеры, и толпа. Отъ этого этотъ удивительный вопросъ: что дѣлать мнѣ, каждому отдѣльному человѣку?

* № 21.

И потому не могу не умолять людей выслушать меня, подумать, обсудить о томъ, что я говорю. Знаю, какъ безумно гордо то, что я дѣлаю, обращаясь къ людямъ, ко всѣмъ людямъ съ увѣщаніемъ <скорѣе съ мольбою> о томъ, чтобы они сдѣлали то, что я говорю имъ, что какъ будто знаю я одинъ и никто кромѣ меня не знаетъ. Но что же мнѣ дѣлать, если я всѣмъ существомъ моимъ убѣжденъ въ томъ, что то, что я знаю, есть истина и истина не отвлеченная, а истина такая, которая можетъ и должна спасти людей отъ ихъ страданій.

————

ВАРИАНТЫ «ДОКЛАДА, ПРИГОТОВЛЕННОГО ДЛЯ
КОНГРЕССА МИРА В СТОКГОЛЬМЕ».

* № 1.

<Милостивые Государи........

Но нѣтъ, не хочу обращаться къ вамъ этимъ офиціальнымъ терминомъ. Сказалъ бы — собратья, но и это было бы не то отношеніе, въ которое я хотѣлъ бы вступить съ вами. Скажу просто: братья, тѣмъ болѣе что, обращаясь къ вамъ, я собственно, надѣясь на то, что слова мои будутъ услышаны, обращаюсь не къ однимъ вамъ, но ко всѣмъ людямъ міра.

Здѣсь и на прежнихъ конгрессахъ говорили о томъ, какъ противодѣйствовать войнѣ и содѣйствоватьмиру, но — простите меня — я боюсь, что извѣстная условность, та самая условность, которая ограничиваетъ и стѣсняетъ и здѣсь нашу бесѣду, какъ была, такъ и есть причиной того, что умные, просвѣщенные, добрые люди, говоря о самыхъ важныхъ предметахъ въ жизни, бьютъ, какъ говоритъ англійское выраженіе, вокругъ, а не по кусту. Этотъ обходъ, вызываемый условностью, основной причины того зла, о которомъ мы собрались разсуждать здѣсь, и дѣлаетъ то, что мы говоримъ обо всемъ самомъ неважномъ и говоримъ о послѣдствіяхъ, а не говоримъ объ основной причинѣ.>

* № 2.

<Любезные братья. Мы всѣ собравшіеся здѣсь христіане. Смѣло называю васъ такъ. Но если бы среди насъ были и[63] Брамины и Буддисты и Конфуц[іанцы], я увѣренъ, что всѣ признали [бы] такое обращеніе наиболѣе приличнымъ въ виду той цѣли, которая собрала насъ.>

* № 3.

<Мы хотимъ противодѣйствовать величайшему злу, удручающему человѣчество, величайшему грѣху, войнѣ, хотимъ противодѣйствовать тому преступленію убійства человѣка человѣкомъ, которое съ самой глубокой древности считалось необходимыми условіемъ жизни народовъ, участіе въ которомъ считалось <доблестью, добродѣтелью и> священной обязанностью, главные участники котораго считались <и считаются> величайшими людьми, героями и которое до сихъ поръ не только существуешь, но все больше и больше захватываетъ народы, раззоряетъ ихъ, губитъ ихъ жизнь и самымъ дѣйствительнымъ способомъ развращаетъ ихъ.>

* № 4.

Знаю я, что мнѣ скажутъ многіе, даже и съ тѣхъ здѣсь засѣдающихъ, что безъ государства, т.-е. власти государственной, было бы еще гораздо больше зла во внутренней жизни народовъ, чѣмъ то, которое производятъ войны. Но такое возраженіе само по себѣ произвольно и несправедливо, такъ какъ зло, которое происходило бы среди людей при отсутствіи государства и государственной власти, мы не можемъ опредѣлить, и предположенія наши о томъ, что оно будетъ велико или мало, совершенно произвольны. Зло же, производимое войнами, какъ убійства, калѣченія миліоновъ, растрата богатствъ народовъ на приготовленіе къ убійствамъ и главное развращеніе людей, пріучаемыхъ и обучаемыхъ тому, что есть положеніе, при которомъ убійство допустимо, зло это очевидно и огромно.

Разсужденіе о томъ, что государственная власть, порождающая войны, такъ благотворна, что своей благотворностью выкупаетъ зло войнъ, такое же какъ разсужденіе о томъ, что зло пытокъ или смертныхъ казней выкупается той пользой, которую онѣ приносятъ обществу, въ которомъ существуютъ. Исторія показываетъ намъ, что всегда были и не могутъ не быть всегда явленія въ жизни народовъ, которыя когда-то соотвѣтствовали сознанію народовъ, но которыя съ развитіемъ сознанія стали въ разрѣзъ съ разумомъ и главное съ нравственными требованіями народовъ. Такова и война, а если война, то и та основная причина, которая ее производитъ, государство съ его патріотизмомъ.

Такъ это естественно представляется намъ, но не это одно произносить рѣшающее слово въ дѣлѣ войны и государства.

Допустимъ, что государство съ своимъ патріотизмомъ, войсками, затратой силъ народа, властью нѣкоторыхъ надъ всѣми, что все это необходимо и есть наименьшее зло. Допустимъ, что безъ государства не могутъ жить народы, допустимъ, что это такъ, но есть другое соображеніе, безповоротно рѣшающее дѣло, соображеніе, которое должно бы прежде всего приходить намъ людямъ христіанамъ, разсуждающимъ о войнѣ. Соображеніе это то, что та вѣра. которую мы исповѣдуемъ, которую исповѣдуютъ съ особенной подчеркнутостью всѣ властвуюіщіе государственные люди, завѣдующіе войсками и готовящіеся къ войнѣ, что вѣра эта, сущность которой есть не только признанiе закона не убій, т.-е. уваженія къ жизни всякаго человѣка, но прощеніе обидъ, любовь къ врагамъ, что вѣра эта, какъ бы ни извращали ее тѣ, кто этимъ занимаются, не можетъ быть совмѣстима съ войной, приготовленіями къ ней, поощреніемъ людей къ убійству своихъ ближнихъ.

* № 5.

Если я ошибаюсь,[64] укажите мнѣ мою ошибку, но если справедливо то, что я говорю, думаю, чувствую всѣми силами души, то соединимтесь всѣ, чтобы сдѣлать то усиліе, которое никогда не пропадаетъ, если оно совершается только во имя добра и истины.

* № 6.

<А чтобы сдѣлать это усиліе мы должны здѣсь прямо составить <тотъ> манифестъ>. Воззваніе наше должно быть обращеніе ко всѣмъ людямъ, страдающимъ отъ этого зла, которое всѣ сознаютъ зломъ — какъ къ властвующимъ, такъ и къ подвластнымъ. Къ властвующимъ, главнымъ виновникамъ убійствъ, обращеніе можетъ быть троякое: то, которое теперь есть во Франціи къ М. de Paris[65] и вездѣ къ королевскимъ особамъ — восторженное поклоненіе, 2-е — такое же, какое есть вездѣ и особенно въ Россіи, отвращеніе и презрѣніе и 3-е — братское человѣческое отношеніе, указа[нія], заблужденія и любовн[аго] убѣжденія. Къ подвластнымъ же можетъ быть только одно, разъясненіе грѣха всякаго участія>

* № 7.

Мы говоримъ и думаемъ, что войска, т.-е. убійства, необходимы, потому что есть государства, патріотизмъ, правительства. На дѣлѣ же только потому что есть войска и возможность законнаго убійства, необходимы и государства и патріотизмъ и правительства.

* № 8.

Государство или христіанство, убійство или любовь?

Хотимъ мы или не хотимъ этого, дилемма эта, уже давно стоявшая передъ христіанскимъ человѣчествомъ, теперь съ особенной рѣзкостью стоитъ передъ нами и все настоятельнѣе и настоятельнѣе требуетъ того или иного разрѣшенія.

* № 9.

Сражаются вѣдь правительства не сами собой: не Николай съ Вильгельмами и Эдуардами, а сражаются люди, разными сложенными, установившимися, древними преданіями и новыми внушеніями и обманами приведенные къ тому, чтобы противно исповѣдуемому ими закону любви къ древнему закону не убій становиться солдатами, т.-е. покорными орудіями убійства въ рукахъ своихъ повелителей. И мы, люди мыслящіе, <люди могущіе руководить общественнымъ мнѣніемъ, главное> люди, исповѣдующіе христіанскій законъ, имѣя возможность изъять это орудіе изъ рукъ[66] сражающихся, не заботясь о томъ, какъ изъять это орудіе изъ рукъ ослѣпленныхъ своимъ положеніемъ правительствъ, хотимъ придумать такія мѣры, при которыхъ правительства, существующiя этими вооруженіями, отказались бы отъ того, что даетъ имъ жизнь, рѣшились бы на самоубійство. Развѣ не ясно, что правительства, пока будутъ правительствами, никогда не откажутся отъ вооруженія. И потому надо[67] обращать наши слова не къ правительствамъ, а къ людямъ, какъ къ тѣмъ немногимъ, которые составляютъ правительства, показавъ имъ всю преступность ихъ дѣятельности, такъ и къ тѣмъ милліонамъ обманутымъ, которые губятъ не только свои тѣла, но и души, повинуясь правительствамъ. И для этого намъ надо не придумывать какія либо[68] хитромудрыя соображенія о средствахъ уничтоженія войнъ, надо только не скрывать ту истину, которую знаютъ, признаютъ всѣ люди міра, не говорю ужъ христіанскаго, истину столь простую, что совѣстно повторять ее, истину о томъ, что никакому человѣку de gaieté de coeur,[69] какъ говорятъ французы, не надо и нельзя убивать другого такого же какъ онъ, не сдѣлавшаго ему никакого вреда неизвѣстнаго ему человѣка только потому, что наряженные въ панталоны съ красными лампасами и въ глупой блестящей шапкѣ велятъ ему дѣлать это преступленіе противъ всѣхъ законовъ божескихъ и человѣческихъ. Вѣдь только представить себѣ, что къ человѣку[70] прежде того, какъ онъ будетъ забранъ въ солдаты, придутъ люди и скажутъ ему поди убей вотъ этого незнакомаго тебѣ человѣка. Едва ли найдется хоть одинъ человѣкъ изъ тысячи, который бы даже подъ самыми сильными угрозами согласился на такое дѣло. Но этого же самаго человѣка возьмутъ въ солдаты, одѣнутъ въ дурацкое платье, промуштруютъ годъ, даже мѣсяцы и онъ бьетъ, рѣжетъ своихъ ближнихъ, не только не противясь, но гордясь этимъ.

* № 10.

Человѣкъ молодой, здоровый, умный, свободный ничѣмъ къ этому не принуждаемый, изъ всѣхъ честныхъ, чистыхъ предстоящихъ ему дѣятельностей избираешь военную и въ знакъ своей принадлежности къ этой профессіи одѣвается въ странную, пеструю одежду навѣшиваетъ себѣ черезъ плечо орудіе убійства и гордится этими знаками <своей профессіи> (въ родѣ того, какъ если бы палачъ <въ видѣ украшенія> носилъ бы на себѣ небольшую висѣлицу въ знакъ своей дѣятельности и гордился бы этимъ). Вся жизнь такого человѣка проходитъ въ приготовленіяхъ къ убійству, въ обученіи убійству, въ самыхъ убійствахъ, и чѣмъ больше его участіе въ этихъ дѣлахъ, тѣмъ онъ больше гордится <въ родѣ того какъ во Франціи гордится М-r de Paris[71] своей должностью> и тѣмъ выше онъ поднимается въ общественномъ мнѣніи. Такъ это теперь. Но сознай люди ту простую истину, которую они всѣ знаютъ, но которая такъ скрыта отъ нихъ, что они не рѣшаются высказать ее и слѣдовать ей, и тотчасъ же все измѣняется. Только признай люди то, чего нельзя не признать, что убійство всегда убійство и гадкое дѣло и что поэтому военное дѣло, все посвященное убійству, не можетъ не быть дурнымъ и позорнымъ и что поэтому лучше всякая самая тяжелая и грязная работа, чѣмъ дѣятельность, которая состоитъ только въ приготовленіи, поощреніи и распоряженіи убійствами.

* № 11.

Къ человѣку христіанину, живущему въ своей семьѣ, занятому своимъ дѣломъ, приходятъ люди и говорятъ[72] <: «Люди, про которыхъ ты ничего не знаешь кромѣ того, что ихъ называюсь Императорами, Королями, Президентами, Падишахами и т. п., приказываютъ тебѣ> ему, чтобы онъ бросилъ свою семью, свое дѣло и шелъ бы въ такое мѣсто, гдѣ его одѣнутъ въ пеструю одежду и будутъ обучать убійству съ тѣмъ, чтобы, когда онъ выучится, онъ убивалъ бы всѣхъ тѣхъ людей, которыхъ ему велятъ убивать. Что можетъ сказать <разумный> человѣкъ христіанинъ, свободный отъ суевѣрія, внушенія и обмана, на такое странное требованіе?[73] Одно: посовѣтовать этимъ людямъ уходить туда, откуда они пришли, и не говорить ему такихъ глупостей <и гадостей>.

Первая страница доклада, приготовленного для конгресса мира на французском языке

Размер подлинника

*[ДОКЛАД, ПРИГОТОВЛЕННЫЙ ДЛЯ КОНГРЕССА МИРА
НА ФРАНЦУЗСКОМ ЯЗЫКЕ.]

Chers frères,

Nous sommes réunis ici pour lutter contre[74] quoi, contre la guerre, contre la guerre c. àd. contre une organisation pour laquelle des millions et millions d’hommes donnent plus ou moins volontairement non seulement le produit de leur travail des milliards et des milliards de francs, de roubles, de ienes, mais qui se donnent eux mêmes, leur vies[75] à quelques dizaines d’hommes qui disposent du produit du travail et de la vie de millions et de millions d’hommes.

[76]Et nous voilà nous une dizaine de particuliers[77] ne possedant[78] aucune qualité exceptionelle, aucune prérogative, aucun pouvoir qui avons l’audace de lutter — et une fois que nous voulons lutter nous espérons de vaincre qui? quoi? cette immense force non pas d’un seul gouvernement[79] mais des tous les gouvernements du monde, gouvernements qui ont à leur disposition des milliards d’argent et millio[ns] de troupes et qui savent parfaitement que leur position exceptionelle n’est basée, comme cela ne peut pas être autrement, que sur[80] leurs[81] armées et que la seule raison d’être des armées c’est la guerre, la guerre que nous voulons détruire,[82] nous une dizaine d’individus[83] n’ayant aucune force à opposer aux immens[es] forces de[s] gouvernements.

Lutter dans ces conditions doit paraître[84] étrange. Et cependant[85] si nous considérons et pesons bien les moyens de lutte qui se trouvent[86] au pouvoir de ceux avec qui nous[87] voulions lutter et de ceux qui sont en notre pouvoir, il paraîtra au contraire étrange non pas que nous voulions lutter mais que celui[88] contre qui nous voulons lutter existe et peut être envisagé comme un objet de lutte.

De son côté des milliards d’argent, des millions de tro[u]pes, de notre côté rien que la vérité, mais la vérité. Et quelque minime[89] ne paraisse notre force en comparaison de celle de notre adversaire, notre victoire est tout aussi assurée comme la victoire de la lumière du soleil sur les ténèbres de la nuit.

Notre victoire est assurée, mais seulement à une condition, celle de dire la vérité entière sans aucuns accomodements, concessions, adoucissements.[90]

La vérité que n[ou]s avons à dire est tellement simple, tellement claire, tellement évidente,[91] a été[92] si généralement reconnue[93] qu’il n’y a qu’à l’énoncer[94] dans toute sa[95] vraie signification pour que les hommes de notre temps, surtout les chrétiens, ne puissent plus agir contrairement à cette vérité, depuis des siècles reconnue comme obligatoire pour tous les hommes. Cette vérité, sans parler de la doctrine Evangélique de l’amour pour son prochain, ni même du 7-ème [?][96] commandement de la Bible, cette vérité[97] inscrite dans le coeur de chaque homme[98] n’est autre que le respect pour la vie de son prochain et que chaque attentat à la vie humaine est un des plus grands crime[s][99] que puisse commetre un homme, — crime contre la loi de Dieu pour ceux qui croyent en Dieu, crime contre la conscience et la morale la plus primitive, pour ceux qui ne croyent pas en Dieu. Cette vérité est[100] si simple et si obligatoire[101] qu’il suffirait aux hommes de notre monde de se libérer seulement des superstitions produites par les tromperies et les suggestions des gouvernements pour que cette vérité nécessaire pour le bien-être de l’humanité rende impossible la répétition de ces crimes légalisé[s] qui se commettent à présent[102] sous le titre de guerre.

C’est à cause de cela que je crois que toutes les mesures diplomatiques,[103] toutes espèces de congrès et de traités entre les pouvoirs, toutes ces mesures[104] ne peuvent aboutir. En nous occupant des traités diplomati[ques] entre pouvoir[s] sans nous, occuper de détruire la superstition de la nécessité et de la légalité de la guerre, nous ressemblons[105] à des gens qui ayant en leur pouvoir la clef de la porte par laquelle ils peuvent entrer dans l’intérieur de la maison font des efforts qu’ils savent être inutiles pour briser les murs.[106]

Nous avons devant nous des gens armés jusqu’aux dents se préparant à tuer[107] et tuant quand cela leur paraît nécessaire leurs semblables, et en discutant les moyens d’agir contre ce mal, nous cherchons midi à quatorze heure[s] nous inventons différents[108] moyens très fins et très spirituel[s][109] pour réagir contre ce mal et ne voulons pas voir le moyen si simple qui devrait se présenter à nous le premier, celui qui est en notre pouvoir et qui consiste dans la destruction des armes qu’employent ces gens pour s’entredétruire.

Les armes qu’employent ces gens pour se battre n’est pas autre chose que la superstition, les tromperie[s] et les suggestions qui sont employées contre les gens qu’on oblige à faire partie des armées.

Ceux qui s’entregorgent ne sont pas les Nicolas, les Wilhelm[s], les Edouards et autres, mais ce sont les homme[s] du peuple amenés par différentes ancienne[s] traditions et nouvelles suggestions et tromperies à agir contrairement à la loi morale et religieuse qu’ils professent à la loi de l’amour et aux commandem[ents] de la Bible qui défend le meurtre, et devenir soldats.

Et voilà que nous, des gens éclaire[s] et proffessant ou bien la doctrine religieuse chrétienne ou bien la loi morale[110] séculaire qui comme toute loi morale ne peut pas aprouver le meurtre ayant la possibilité d’ôter des mains[111] des combattants les armes, nous ne trouvo[ns] pas autre chose à dire qu’à nous adresser aux gouvernements en leur proposant des mesures qui rendront la guerre moins cruelle ou moins fréquente en leur proposant de diminuer leurs armées c. à d. de diminuer ce pour quoi ils existent c. à d. en leur proposant le suicide. Il devrait cependant être parfaitement clair que le[112] gouvernement ne consentira jamais non seulement à anéantir mais à diminuer leurs armées.

De sorte que la seule chose raison[n]able que nous pouvons faire ici dans notre réunion c’est de nous adresser non pas au[x][113] gouvernements, mais aux hommes à tous les hommes: aux grandes masses en leur montrant tous[114] le mal qu’ils se font à eux rnême[s] en obéissant aux gouvernements qui les obligent à commet[t]re des meurtre[s] ou à être prêt[s] à les commet[t]re, de même qu’aux gouvernements en leur montrant toute[115] l’immoralité de leur activité.

C’est la seule chose que nous pouvons faire si nous ne voulons pas nous borner à de vains discours et fair[e] quelque chose. Et la chose n’est nullement difficile. Il ne nous est pas nécessaire d’inventer de nouvelles théories pour parer au[x] maux de la guerre. La seule chose qui est nécessaire c’est de ne pas[116] faire semblant que nous ne voyons pas de quoi il est question quand il est question de la guerre et de dire[117] pleinement la vérité qui est tellement connue qu’on a honte de la répéter qu’il est non seulement criminel mais bête pour un être raisonable de tuer de gaieté de coeur des êtres qui ne v[ou]s ont fait aucun mal que vous ne connais[sez] pas, seulement parceque certains personnag[es] qui s’appellent rois, empereurs, Président le désirent.

<Pour bien comprendre le dégré de superstition, suggestion, et tromperie employés par les gouvernant[s] sur les masses et contre lesquels nous sommes appelés à réagir, représentons nous un homme du peuple[118] libre de toute tromperie et suggestion et le même homme après son internation au régiment.

L’homme est à la maison et est occupé à ses affaires. On vient chez lui et on lui dit: voilà un fusil, prend le et va tuer l’homme que je te désignerai. Parmi mille hommes il est douteux que puisse se trouver un seul qui sous les plus terribles menaces puisse consentir à[119] commet[t]re ce meurtre. Mais ce même homme est incorporé dans un régiment. On l’habille comme des milliers d’hommes qui sont dans les mêmes conditions, on le fait marcher, courir, sauter[120] au cable, et après des mois, un an peut être, l’homme est préparé à faire tout ce qu’on exigera de lui: il tuera tous ceux qu’on lui ordonnera de tuer. Voilà la superstition, la tromperie, la suggestion que nous devons détruire. —>[121]

Mais on me dira, que l’état est impossible sans armées, et l’homme n’a jamais vécu hors l’état. Donc l’armée qui sauve[122] l’état est indispensable pour la vie des peuples.

Quoique la question si les peuples peuvent ou ne peuvent pas[123] exister sans l’organisation de l’état soit par elle même insoluble, mettons[124] que l’état et les armées qui le sauvent sont indispensable[s] pour la vie humaine.

Admettons que pour le bien général il est indispensable que chaqu[n] obéisse servilement à certains individus qui forment le gouvernement, est tenu de donner à ces[125] individus le produit de son travail, doit remplir toutes leur exigences même celles de tuer s’ils l’ordonnent tous ceux qu’on lui designera.

Admettons tout ceci il existera toujours dans notre monde chrétien une grande difficulté celle de savoir ce que nous ferons de la religion chrétienne que proffessent ostensiblemen[t] tous ceux qui dirigent les armées et se préparent pour les guerres.

On a beau pervertir la vrai doctrine chrétienne, on a beau ignorer ses principes, il est impossible de faire croire qu’une religion basée sur l’amour du prochain puisse admettre le meurtre comme acte indispensable et compatible avec la religion de l’amour du prochain.

De sorte que les gouvernant[s] n’ont d’autre alternative que[126] le christianisme, la religion ou bien l’état avec ses armées et ses meurtres.

Il peut être vrai que la religion chrétienne, la religion en général a fait son[127] et que dans le choix qu’il est indispensable de faire entre les deux: l’état avec ses armées ou bien la religion chrétienne les[128] hommes de notre temps décideront que l’existence de l’état avec ses armées e[s]t d’autant plus importante que la proffession du christianisme, qu’il est inutile de penser au christianisme et que la seule chose nécessaire est la force de l’état et de ses armées.

Tout cela peut être; mais une fois que cela est il faut le dire ouvertement. Il faut franchement dire, qu’il est nécessaire d’oublier tout ce que dit aux hommes leur conscience, tout ce que leur dit depuis les temps les plus anciens[129] la sagesse humaine, ce que dit Dieu à ceux qui y croyent et de ne croire et de n’obéir qu’ à ce qui sera ordonné — y inclus le meurtre — par les Nicolas, Guillaume,[130] Henry, Fallières et autres. Il faut être franc et le dire. L'état, les armées, le despotisme le plus affreux et les[131] meurtres légalisés ou bien le Christianisme, c.à d. l’égalité, la fraternité, l’amour.

Voilà le dilemme que nous d vons, réunis ici pour combattre la guerre, exposer devant les hommes.

En ceci est notre force, force invincible puisque nous sommes avec la vérité, avec le bien, avec Dieu.

Nous n’avons qu’à poser clairement et distinctement le dilemme qui est vaguement senti par tous les hommes et le choix pour chaque homme ne peut être douteux.

Перевод

Дорогие братья,

Мы собрались здесь, чтобы бороться против чего? Против войны; против войны, т. е. против организации, при которой миллионы и миллионы людей отдают более или менее добровольно, не только произведение своего труда — миллиарды и миллиарды франков, рублей, иен, но и самих себя, свою жизнь, каким-то десяткам людей, которые распоряжаются произведением труда и жизнью миллионов и миллионов людей.

И вот мы, десяток собравшихся частных людей, не обладающих ни исключительными достоинствами, ни правом, ни властью, имеем смелость вступить в борьбу и, борясь, надеемся победить кого? что? огромную силу не одного правительства, но всех правительств мира, правительств, имеющих в своем распоряжении миллиарды денег и миллионы войск, прекрасно знающих, что их исключительное положение основано, как оно и не может быть иначе, на их армиях, единственный смысл существования которых — война, та война, которую мы хотим уничтожить, мы, десяток людей, не имеющих никакой силы, чтобы противопоставить ее огромным силам правительств.

Бороться при этих условиях должно казаться странным. А, между тем, если вдуматься и взвесить средства борьбы, которыми располагают те, с которыми мы хотим бороться, и те, которыми обладаем мы, наоборот, странным покажется не то, что мы хотим бороться, а что существует самое явление, против которого мы хотим бороться и которое служит предметом борьбы.

На его стороне миллиарды денег и миллионы войск; на нашей — одна лишь истина, но истина. И как ни мала кажется наша сила в сравнении с силой противника, победа наша обеспечена, как победа солнечного света над мраком ночи.

Обеспечена же наша победа только при одном условии — высказывать полную истину, без сделок, уступок и смягчений.

Истина эта так проста, так ясна, так очевидна, так общепризнана, что достаточно ее высказать во всем ее настоящем значении, чтобы люди нашего времени и, в особенности, христиане, не могли уже поступать противно этой истине, которая веками почитается обязательною для всех людей. Истина эта, не говоря уже об евангельском учении о любви к ближнему и 7-й заповеди в Библии; истина эта, написанная в сердце каждого человека, состоит в уважении к жизни своего ближнего и в убеждении, что всякое посягательство на человеческую жизнь есть одно из величайших преступлений, которое может совершить человек — преступление против божьего закона для тех, кто верует в бога, и преступление против совести и самой первобытной нравственности для тех, кто не верует в бога. Эта истина так проста и так обязательна, что людям нашего времени достаточно было бы только освободиться от суеверий, производимых обманами и внушениями правительств, чтобы истина эта, необходимая для благосостояния человечества, сделала невозможным повторение узаконенных преступлений, которые совершаются ныне под названием войны.

Поэтому я думаю, что все дипломатические средства, всякого рода конгрессы и договоры между власть имущими, все эти меры не могут ни к чему привести. Занимаясь дипломатическими договорами между властителями, а не уничтожением суеверия о необходимости и законности войны, мы уподобимся людям, которые, владея ключом от двери, ведущей внутрь дома, делают попытку, ими самими признаваемую бесполезной, проламывания стены.

У нас перед глазами вооруженные до зубов люди, готовые убивать и убивающие себе подобных, когда это им кажется необходимым, и, обсуждая средства против этого зла, мы ищем их там, где их нет; мы придумываем разные тонкие и остроумные меры воздействия на это зло и не хотим видеть простого средства, которое должно было бы прежде всего представиться нам и которое в нашей власти — уничтожение оружия, при помощи которого люди истребляют друг друга.

Оружие это, употребляемое людьми в целях борьбы, есть не что иное, как суеверия, обманы и внушения, посредством которых людей принуждают быть в войске.

Режутся между собою не Николаи, Вильгельмы, Эдуарды и прочие, а люди из народа, старинными традициями и новыми суевериями и обманами приведенные к тому, что они поступают против нравственности, против религии, которую они исповедуют и которая предписывает закон любви, против библейской заповеди, воспрещающей убийство, и становятся солдатами. И вот мы, просвещенные люди, исповедующие христианскую религию или вековой закон нравственности, как и все нравственные законы не могущий одобрять убийство, мы, имея возможность отобрать оружие из рук сражающихся, мы не находим лучшего, как обращаться к правительствам с предложением менее жестоких средств при войне, или менее частых войн, или сокращения количества войск, т. е. сокращения того, для чего они существуют, иными словами, предложить им самоубийство. Между тем, должно бы быть несомненным, что правительства не согласятся не только на уничтожение войска, но даже и на сокращение его.

Следовательно, единственно разумное, что мы, собравшись, можем сделать, это обратиться не к правительствам, а к людям, ко всем людям, к большим массам, указывая им, какое зло они причиняют самим себе, подчиняясь правительствам, принуждающим их к убийству или к готовности на убийство, а также и к правительствам, указывая им всю безнравственность их деятельности.

Это то единственное, что мы можем исполнить, если не желаем ограничиться бесполезными речами. И это не трудно. Нам не предстоит изобретать новых теорий, чтоб устранить бедствие войны. Нам следует только не представляться, что мы не видим, в чем вопрос, когда вопрос стоит о войне, и высказывать истину, до такой степени известную, что совестно ее повторять, истину, состоящую в том, что не только преступно, но и бессмысленно для разумного существа с легким сердцем убивать людей, не причинивших ему никакого вреда и даже не знающих его, единственно потому, что некоторые лица, называемые королями, императорами, президентом, этого желают.

Чтобы хорошо понять степень воздействия на массы суеверия, внушения и обманов, употребляемых правителями, которому мы призваны противодействовать, представим себе человека из народа, свободного от всякого обмана и суеверия, и того же человека после его пребывания в полку.

Человек дома и занят своими делами. К нему приходят и говорят: вот тебе ружье, иди и убей того человека, на которого я тебе укажу. Сомнительно, чтобы нашелся один из тысячи, который, под самыми страшными угрозами, согласился бы совершить подобное убийство. Но тот же человек введен в состав полка. Его одевают, как тысячи людей, находящихся в тех же условиях, его заставляют ходить, бегать, прыгать через веревку и спустя несколько месяцев, может быть, года, человек этот готов исполнять все, что от него потребуют, и убивать всех, кого ему прикажут убивать. И вот эти то суеверия, обманы и внушения мы должны уничтожить.

Но мне скажут, что государство немыслимо без войска, и что человек никогда не жил вне государства. Следовательно, армия, поддерживающая государство, необходима для жизни народов.

Хотя бы вопрос, могут или не могут народы существовать без государственной организации, сам по себе был неразрешим, предположим, что государство и войско, которое его поддерживает, необходимы для человеческой жизни.

Допустим, что для общего блага необходимо, чтобы каждый человек рабски подчинялся некоторым личностям, составляющим государство, отдавал им произведение своего труда и исполнял все их требования, вплоть до убийства всех тех, на кого они ему укажут.

Если мы и допустим все это, то все же в нашем христианском мире будет существовать важное затруднение, состоящее в том, как быть с христианской религией, которую открыто исповедуют все те, кто руководит войском и готовит его для войн.

Как бы ни извращали истинное христианское учение, как бы ни замалчивали его положений, невозможно заставить людей поверить, что религия, основанная на любви к ближнему, может допускать, что убийство необходимо и согласовано с учением любви к ближнему.

Поэтому правителям нет иного выбора, как — либо христианство, религия, либо государство со своим войском и убийствами.

Быть может, что христианская религия и религия вообще отжила и при выборе, который неизбежен, — государство со своим войском или христианская религия — люди нашего времени решат, что государство с войском настолько важнее исповедания христианства, что думать о христианстве бесполезно и что единственно необходимое — это сила государства и его войска.

Все это может быть, но если это так, то надо открыто это высказать. Следует сказать откровенно, что нужно забыть все, что говорит людям совесть, людская мудрость самых древних времен, что говорит бог тем, которые в него веруют, а верить и подчиняться тому, что им приказывают, до убийства включительно — Николаи, Вильгельмы, Генрихи, Фальеры и прочие. Надо откровенно так и сказать. Государство, войско, самый ужасный деспотизм, узаконенное убийство или христианство, т. е. равенство, братство и любовь.

Вот та дилемма, которую мы, собравшиеся здесь, чтобы бороться против войны, обязаны поставить перед людьми.

В этом наша сила, сила непреодолимая, так как на нашей стороне истина, добро, бог.

Нам нужно только ясно и точно выставить эту дилемму, которая смутно чувствуется всеми людьми, и выбор для каждого человека не вызовет сомнений.

ВАРИАНТЫ «ЗАЯВЛЕНИЯ ОБ АРЕСТЕ H. Н. ГУСЕВА».

* № 1.

Вчера въ 10-мъ часу вечера въ нашъ домъ ворвались два вооруженныхъ человѣка, называющіе себя Исправникомъ и Становымъ, и потребовали моего молодого друга и <сотруд> помощника въ моихъ работахъ Н. Н. Гусева. Я говорю: ворвались, потому что люди эти <если бы не были тѣмъ, чѣмъ они есть> <не будь они> никогда не рѣшились [бы] итти въ домъ къ людямъ, которые их не знаютъ и по всей вѣроятности не желаютъ знать, и ихъ бы не пустили въ домъ, если бы они не были тѣмъ, чѣмъ они есть, исполнители насилій, поддерживаемыхъ, какъ всякое насиліе, оружіемъ. Люди эти съ торжественнымъ, благоговѣйнымъ видомъ прочли такъ же, какъ люди читаютъ священныя книги, признаваемыя словомъ Бога, скверную лживую бумажонку, излагающую рѣшеніе <очень глупаго и дурного> жалкаго, заблудшаго, совершившаго и совершающаго безчисленное количество преступленій человѣка, называемаго М[инистромъ] В[нутреннихъ] Д[ѣлъ]. Въ бумажонкѣ сказано, что <этотъ> H. H. Гусевъ по рѣшенію этого жалкаго и нехорошаго человѣка, называемаго М. в. д., Гусевъ долженъ быть немедленно взятъ въ тюрьму и по этапу отправленъ въ почему-то избранный людьми Чердынскій уѣздъ, гдѣ онъ долженъ прожить почему-то именно 2 года. Причиной этого глупаго <жестокаго> насилія выставлялось то, что будто бы Гусевъ распространяетъ революціонныя книги, тогда какъ Гусевъ не распространялъ <и не распространяетъ> никакихъ революціонныхъ книгъ, а только по моей просьбѣ высылаетъ людямъ, обращавшимся ко мнѣ за моими книгами, тѣ книги, которыя я просилъ его выслать. <Гусеву дано полчаса времени, чтобы собраться> Черезъ полчаса Гусева увезли и теперь онъ сидитъ въ тюрьмѣ. A всѣ знаютъ, что такое съ своимъ переполненіемъ теперешнія тюрьмы. Совершенное надъ Гусевымъ глупое, жестокое и наглое насиліе особенно <характерно для нашего неcчастнаго правительства> поразительно, поразительно оно и по характеру того лица, надъ которымъ оно произведено, и по своей <лживости> не несправедливости — о справедливости съ тѣми людьми, которые называютъ себя правительствомъ, не можетъ быть и рѣчи, а явной лживости выставленныхъ причинъ и <главное> по своей нелѣпости <безсмысленности, случайности> и жестокости и главное по своей нецѣлесообразности. Поразительно во 1-хъ то, что сажаютъ въ тюрьму и ссылаютъ подъ стражей по этапу какъ опаснаго преступника кого же? Человѣка кроткаго, добраго, до глубины души проникнутаго христіанскимъ ученіемъ прощенія, непротивленія, любви.

* № 2.

Такъ разсуждаютъ тѣ люди, которые за свои вѣроятно большiя умственныя способности призваны управлять 150 мил. народомъ.

* № 3.

И потому одно радикальное средство избавиться отъ него было бы то, чтобы подослать какихъ-нибудь такихъ Азефовъ, ихъ у насъ много, чтобы они какъ-нибудь нечаянно отравили или застрѣлили его, но это средство мы еще откладываемъ, теперь же будемъ ссылать всѣхъ его друзей и помощниковъ. Авось онъ опомнится и замолчитъ.

* № 4.

И потому единственное радикальное средство противъ не говорю дальнѣйшаго распространенія <моихъ> непріятныхъ правительству мыслей, такъ какъ такихъ средствъ нѣтъ и не можетъ быть, а противъ моей личной дѣятельности есть только одно радикальное средство. Средство это въ томъ, чтобы подослать какого-нибудь изъ тѣхъ продажныхъ, готовыхъ на все людей, которыхъ достаточное число находится на службѣ правительства, съ приказаніемъ за извѣстное вознагражденіе и повышеніе въ званіи отравить или застрѣлить меня какъ будто отъ себя и нечаянно. Всѣ же другія средства помимо этого не только не достигаютъ желаемой цѣли, но всегда производятъ обратное дѣйствіе.

ВАРИАНТЫ СТАТЬИ «О НАУКЕ».

* № 1.

То, о чемъ вы пишете въ вашемъ письмѣ, такъ важно, что мнѣ хочется какъ съумѣю подробно отвѣтить на ваши вопросы <или скорѣе на одинъ вашъ вопросъ>. Вопросы ваши сводятся всѣ къ тремъ вопросамъ: 1) О томъ, въ чемъ должна быть настоящая нужная для людей наука или образованіе? 2) Что такое то, что у насъ называется наукой и образованіемъ? и 3) Полезна ли эта наука или образованіе? а если не полезна, то не вредна ли она, а если вредна, то въ чемъ ея вредъ?

На первый вопросъ отвѣчаю такъ:

Наука <или образованіе> настоящая (буду употреблять одно слово наука, такъ какъ наука и образованіе значитъ одно и тоже), наука настоящая, т.-е. то, что человѣку нужно знать, есть только одна: какъ человѣку какъ можно лучше прожить въ этомъ мірѣ тотъ короткій срокъ жизни, который опредѣленъ ему Богомъ, судьбой, законами природы — какъ хотите. Чтобы знать это, надо <человѣку> прежде всего знать, что точно хорошо, всегда хорошо, что точно дурно, всегда дурно, т.-е. знать, что должно и чего не дѣлать для того, чтобы жизнь была хорошая. Знать это не всякій можетъ, потому что часто бываетъ, что то, что кажется хорошимъ, окажется дурнымъ: ребенокъ не знаетъ, что огонь жжется и лѣзетъ къ огню и обжигается, <человѣкъ> неопытный малый не знаетъ, что отъ пьянства люди теряютъ разсудокъ, напивается и дѣлаетъ то, чего не хотѣлъ бы, <взрослый> въ полномъ разумѣ человѣкъ не знаетъ, что отъ зла бываетъ зло, сердится на обидчика и отплачиваетъ ему тѣмъ же и портитъ свою жизнь, и такъ многое другое. Такъ что вся настоящая наука <нужная людямъ> только въ томъ, чтобы знать, что хорошо, что дурно и что надо и чего не надо дѣлать для того, чтобы прожить хорошо. Все, что помогаетъ этому знанію, все это наука, а все, что не помогает этому, то не наука, а одни пустяки.

Такъ что поэтому всякій человѣкъ, будь онъ уменъ или не очень уменъ, ученъ и вовсе безграмотенъ, всякій можетъ разобрать, какія знанія идутъ къ наукѣ и какія одни пустяки, хотя люди и занимаются ими и восхваляютъ тѣхъ, которые[132] знаютъ много такихъ пустяковъ. Настоящая наука одна и не очень большая и не трудная, она вся только въ томъ, чтобы знать, какъ о томъ самомъ, въ чемъ дѣло науки, о томъ, какъ людямъ надо жить на свѣтѣ, какъ объ этомъ думали прежде насъ за тысячи лѣтъ самые лучшіе и мудрые люди. A такіе люди были вездѣ, и въ Индіи Кришна и въ Китаѣ Конфуцій, и Лаотци и Будда и въ Греціи и Римѣ Сократъ и Эпиктетъ и Маркъ Аврелій и Христосъ, и Іоаннъ Апостолъ, и многіе и мн. мн. др. И вотъ знать это и знать, къ чему, одному и тому же пришли они всѣ, въ этомъ истинная наука. И наука эта не длинная и не мудреная. И вкратцѣ наука эта понятна всякому самому простому ребенку или безграмотной старушкѣ,[133] какъ и не можетъ быть иначе. Неужели Богъ или судьба или законъ природы можетъ быть такъ несправедливъ, что откроетъ истину только тому, кто учился 12 лѣтъ въ учебномъ заведеніи. А настоящая наука въ томъ, чтобы дѣлать другому то, чего себѣ хочешь. Это всякому понятно и больше ничего не нужно. Такъ что настоящая наука одна и короткая, пустяковой же наукѣ конца нѣтъ.

* № 2.

Вотъ эти то люди и выдумываютъ разныя игры, потѣхи, забавы, въ томъ числѣ и то, что они называютъ наукой. Бѣды отъ этого особенной не было бы, если бы эти дармоѣды занимались букашками и звѣздами, рядомъ съ картами, скачками, нарядами, чѣмъ бы дитя не тѣшилось только бы не плакало, но бѣда въ томъ, что знаетъ кошка чье мясо съѣла, эти люди хотятъ оправдать свою праздную и незаконную жизнь на шеѣ другихъ людей тѣмъ, что они заняты самымъ важнымъ дѣломъ, наукой, и для этого называютъ наукой тѣ пустяки, которыми они занимаются, увѣряя, что все это они дѣлаютъ на пользу людей. Настоящей же наукой имъ никакъ нельзя заниматься, потому что настоящая наука обличаетъ ихъ грѣхъ, тотъ, что живутъ на шеѣ рабочаго народа. Для того же, чтобы придать важность тѣмъ пустякамъ, которые они называютъ наукой, они придумываютъ самыя хитромудрыя искусныя разсужденія, по которымъ разбираютъ всякія никому не нужныя тонкости, <:о томъ, какіе прежде, какіе послѣ родились звѣри, какія будутъ козявки размножаться, какія убавляться, какъ лучше[134] жить нашему рабочему народу, такъ чтобы былъ одинъ[135] хозяинъ или много хозяевъ и> давая этимъ разсужденіямъ разныя странныя новыя названія, гносеологія, патологія, физіомеханика и т. п. и т. п.

————

И люди эти такъ давно ужъ заняты этимъ обманомъ, что oни сами подъ конецъ увѣрились, что тѣ пустяки, которые они называютъ наукой, очень важное дѣло, и не только они увѣрились <въ этомъ>, но увѣрили въ этомъ и несчастную молодежь, о которой вы пишете, которая бросаетъ честный законный трудъ и посредствомъ этой пустяковой науки лѣзетъ туда же въ дармоѣды науки, часто не замѣчая всю подлость того, что она дѣлаетъ, какъ вы пишете, бросаетъ выкормившихъ ихъ и трудящихся родителей для того, чтобы надѣть сюртукъ, лаковые сапоги и болтать пустяки про науку и [1 не разобр.] обучать дѣтей все той же пустяковой наукѣ.

Въ этомъ великій вредъ того, что у насъ называется наукой.

* № 3.

вытти изъ своего круга трудящихся людей въ кругъ дармоѣдовъ.

* № 4.

Люди говорятъ, особенно теперь послѣ нашей революціи, что все зло въ томъ, что власти обижаютъ, капиталисты, землевладѣльцы давятъ народъ, что все во властяхъ, въ войскѣ. Все это неправда. Все въ ученьѣ. И тѣ, которые властвуютъ, знаютъ это и зорко смотрятъ за ученьемъ, чтобы не выпустить его изъ рукъ. Они знаютъ, что въ немъ все дѣло, и всѣми силами поощряютъ то ученье, которое имъ на руку, и поддерживаютъ то устройство жизни, при которомъ они властвуютъ, одобряютъ и поощряютъ всякія гносеологіи, орѳографіи, физіократіи и т. п., но не даютъ хода никакой настоящей наукѣ — т.-е. ученію какъ жить доброй жизнью. А на мѣсто этого ученія предлагаютъ и предписываютъ разныя религіозныя вѣры, по которымъ все дѣло въ томъ, чтобы вѣрить въ церковь и во всѣ тѣ глупости и гадости, которыя она постановила, или въ священное писаніе или въ какое-то искупленіе грѣховъ какою-то смертью. Это дѣлаютъ всѣ правительства и всѣ правящіе классы.

У насъ больше правительство, а въ другихъ христіанскихъ странахъ, Англіи, Германіи, Франціи, Америкѣ, дѣлаютъ это же сами властвующіе классы, поощряютъ изученіе пустяковъ, или запрещаютъ или заминаютъ и не даютъ хода настоящей наукѣ о томъ, какъ жить.

* № 4-а.

Люди эти хорошо знаютъ, что все дѣло въ томъ усвоится народомъ ложная или истинная наука и всѣми силами поощряютъ ту, которая, занимаясь пустяками, вытѣсняетъ истинную и потому поддерживаетъ то устройство жизни, при которомъ одномъ они могутъ властвовать и обирать рабочій народъ.

* № 5.

И вотъ есть одно средство перехода изъ касты униженныхъ въ касту возвышенныхъ. Средство это образованіе, какъ же униженнымъ и порабощеннымъ не желать воспользоваться этимъ средствомъ?

То, что это такъ есть и что людямъ низшей касты нельзя не желать перейти въ высшую, совершенно очевидно. Вопросъ только въ томъ, хорошо ли то средство, которымъ пользуются люди для перехода изъ низшей касты въ высшую?

Что средство это нехорошо, видно уже изъ того, что если бы всѣ или хотя большое большинство стали всѣ «образованными», т.-е.[136] всѣ перестали бы работать то, что прежде всего нужно для жизни людей, т.-е. пищу, жилище, одежду и др., a всѣ бы стали заниматься науками, то было бы всѣмъ жить очень плохо и даже невозможно жить. Но <всетаки> кромѣ этого надо разсмотрѣть, само по себѣ хорошо ли это средство, т.-е. хорошо ли то, что называется наукой или образованіемъ? Вы спрашиваете именно про это: вы спрашиваете, что такое наука? и что должно требовать отъ науки? и вредна ли наука и въ чемъ ея вредъ? И вотъ на эти-то вопросы я и постараюсь отвѣтить вамъ.

* № 6.

Да, хотите быть рабами или участниками порабощенія, изучайте тѣ пустяки и гадости и обманы, которые ваши поработители называютъ наукой, и будете пользоваться трудами своихъ братьевъ, хотите быть свободными людьми изучайте одну настоящую науку, которой вы всегда вездѣ можете научиться и отъ людей и отъ книгъ, и будете имѣть то истинное благо, которое даетъ спокойная совѣсть, т.-е. согласіе съ высшими законами міра.

* № 7.

Мало того, такъ какъ всѣ «ученые», «образованные» привыкли къ тому, что всѣ вопросы о жизни, о добрѣ и злѣ, т.-е. всѣ вопросы нравственные настоящей науки отнесены ложной «наукой» въ область религіи, т.-е. въ область нелѣпостей, то самые и вопросы эти уже никогда не разбираются и къ обсужденію ихъ съ высоты такъ называемой науки «ученые» «образованные» люди относятся только съ сострадательнымъ презрѣніемъ. Это-то выдѣленіе изъ области науки вопросовъ нравственныхъ о жизни людей и признаніе неподвижности религіи, которой одной признаются подлежащими эти вопросы, выдѣленіе это особенно пагубно дѣйствуетъ.

* № 8.

Одна часть этой квазинауки есть оправданіе своего положенія: ложь богословская, ложь юридическая, другая часть практическія знанія, дающія возможность перелетать безъ труда изъ мѣста въ мѣсто, возможность веселиться всячески, объѣдаться, лечиться, защищаться, мучать, убивать всѣхъ мѣшающихъ сладкой жизни, третья часть праздное любопытство для препровожденія времени, карты, шахматныя задачи, науки, споры объ разныхъ теоріяхъ.

* № 8-а.

третья часть это рядъ самыхъ гнусныхъ обмановъ, одуряющихъ и развращающихъ людей подъ предлогомъ сообщенія имъ священныхъ богословскихъ истинъ или освященныхъ наукой несомнѣнныхъ знаній о томъ, какъ работающее большинство должно подчиняться праздному меньшинству и по волѣ этого меньшинства убивать себѣ подобныхъ.

* № 9.

они сами подъ конецъ такъ увѣрились въ томъ, что тѣ пустяки, которые они называютъ настоящей наукой, самое важное дѣло, а что то, что всегда было и есть одна настоящая наука: ученіе о томъ, какъ человѣку надо прожить свою жизнь, что это ученіе какъ несходящееся съ ихъ Дарвиновскими, Гекелевскими, Марксистскими теоріями, что это ученіе отжило свой вѣкъ и не нужно больше, что человѣкъ можетъ жить не думая и не спрашивая себя и всѣхъ прежде его жившихъ людей о томъ, какъ ему надо жить для того чтобы хорошо прожить свою жизнь, а жить какъ попало, для своей забавы изучая тѣ науки, который ему нравятся и изученіе которыхъ содѣйствуетъ улучшенію его положенія.

* № 10.

Но вы можетъ быть скажете: но если это и такъ, то какая бѣда въ томъ, что есть люди, которымъ не надо самимъ кормиться и которые на гулянкахъ придумываютъ разныя свои науки — о томъ, какія гдѣ звѣзды и козявки и какіе цари что дѣлали и т. п., вреда отъ этихъ выдумокъ не можетъ быть никакого, чѣмъ бы дитя не тѣшилось, только бы не плакало.

* № 11.

И наука эта всегда свободная, всегда одна нужная людямъ, всегда одинаковая въ своихъ основахъ съ самыхъ древнихъ временъ передавалась отъ поколѣнія къ поколѣнію, просвѣтитъ людей и освободитъ ихъ отъ того зла дѣленія людей на господъ и рабовъ и вытекающей изъ этого дѣленія ненависти вмѣсто любви, отъ которой теперь страдаютъ люди.

* № 12.

Средство это есть присвоеніе тѣмъ или инымъ способомъ трудовъ другихъ людей. Присвоеніе это въ нашемъ мірѣ совершается тремя способами: 1) прямымъ насильственнымъ отнятіемъ произведеній труда людей, т.-е. грабежемъ, этотъ способъ употребляется въ нашемъ мірѣ (преимущественно) правительствами въ большихъ размѣрахъ и разбойниками въ малыхъ; 2) не прямымъ, но косвеннымъ способомъ — владѣніемъ землею и капиталами и 3) тоже способомъ не прямымъ, но косвеннымъ: пріобрѣтеніемъ образованія, при которомъ возможно участвовать или въ грабежѣ правительства или въ отобраніи произведеній труда отъ народа посредствомъ землевладѣнія и капитала.

* № 13.

Трудно предположить даже и то, чтобы люди, живущіе общей жизнью, занятые вопросами истинной науки о томъ, какъ освободиться отъ препятствій, полагаемыхъ доброй жизни государственностью, патріотизмомъ, ложными вѣроученіями, захватомъ земельной собственности, а также и вопросами объ упорядоченіи половой жизни, о воспитаніи и другихъ подобныхъ, пришли бы когда-нибудь къ признанію необходимости наукъ, дающихъ аэропланы, грамофоны, взрывчатыя вещества, скоропечатныя машины, подводныя лодки и т. п.

* № 14.

Для того же, чтобы не поддаваться обману, надо понять, что ученье только тогда настоящее ученье, когда оно не предписывается начальствомъ, чтобы оно было такое, а не такое, и чтобы оно совершалось тогда и тамъ, а главное чтобы за ученье получалась какая либо выгода. Для того чтобъ освободиться отъ обмана, надо понять, что настоящее ученье можетъ быть только тогда, когда оно совершенно свободно.

* № 15.

Средство это, пріобрѣтеніе образованія, дурно и безнравственно уже по одному тому, что выходъ всякаго человѣка изъ среды трудящихся и приготовляющихъ то, что прежде всего нужно для жизни людей, т.-е. пищу, жилище, одежду и др., уменьшая количество этихъ трудящихся, увеличиваетъ ихъ и такъ часто сверхсильный трудъ и вмѣстѣ съ тѣмъ увеличиваетъ число людей, живущихъ на шеѣ трудящихся.

Первая страница черновой рукописи "Ответа польской женщине"

Размер подлинника

ВАРИАНТЫ «ОТВЕТА ПОЛЬСКОЙ ЖЕНЩИНЕ».

* № 1.

Раздѣленіе и угнетеніе Польши всегда возбуждало во мнѣ величайшее негодованіе. Спасеніе отъ него, думаю, есть одно: то, чтобы Поляки перестали себя считать Поляками, а считали бы себя братьями всего человѣчества. И я думаю, что такая мысль и дѣятельность особенно свойственны славянскимъ народамъ и такому народу какъ Поляки, которые перенесли такія тяжелыя испытанія.

Мысль моя состоитъ въ томъ, что избавить польскій народъ отъ eго порабощенія и дать ему свойственное всѣмъ людямъ благо можетъ никакъ не борьба насиліемъ съ насильниками, не покровительство насильническихъ державъ какъ Россія и другія, но вступленіе на тотъ путь истинно христіанской жизни, при которой всѣ люди признаютъ себя братьями и потому свободными. Свободу даетъ только любовь, религіозная любовь. Любовь же только тогда любовь, когда непремѣннымъ условіемъ ея есть неупотребленіе насилія, т.-е. непротивленіе.

* № 2.

Расчлененіе Польши и все то, что совершается въ порабощенныхъ частяхъ ея и въ особенности русскими властями, всегда возбуждало во мнѣ величайшее негодованіе. Но долженъ сказать, что и все, что дѣлалось <и дѣлается теперь> тѣми самыми Костюшками, Словацкими и др., которыхъ вы упоминаете, и ихъ послѣдователями для освобожденія Польши, возбуждаетъ во мнѣ удивленіе передъ явной нецелесообразностью этой дѣятельности, основанной на патріотическомъ паѳосѣ и возбужденіи.

* № 3.

Спасетъ же поляковъ <да и всѣхъ угнетенныхъ людей и всѣ угнетенные народы> признаніе[137] закона любви, включающаго непротивленіе тѣмъ, что такое признаніе не допуститъ Поляковъ дѣлать то, что они теперь дѣлаютъ, давать Русскому, Австріискому, Прусскому правительству произведенія своего труда, отбираемыя отъ нихъ въ видѣ податей <прямыхъ и косвенныхъ> и даже участвовать въ этомъ отбираніи и еще менѣе участвовать въ совершаемыхъ противъ нихъ насиліяхъ, поступая въ русское, австрійское, прусское войско.

* № 4.

Только такая не дѣятельность, a воздержаніе отъ всякой противной любви дѣятельности, т.-е. именно непротивленіе злу насиліемъ, только одно такое непротивленіе, освобождая каждаго человѣка отдѣльно, можетъ освободить и порабощенные народы, въ томъ числѣ и польскій. Свободу даетъ людямъ не какое либо то или другое государственное устройство, а только истинное соответствующее времени религіозное понимание жизни. А такое религіозное пониманіе жизни, соотвѣтствующее степени развитія и духовнымъ требованіямъ людей нашего времени, есть только одно: христіанское ученіе любви. Любовь же только тогда любовь, и только тогда производить свойственныя ей благія послѣдствія, когда непремѣннымъ условіемъ ея есть одинаковое любовное отношеніе ко всѣмъ людямъ и не употребленіе насилія ни при какихъ условіяхъ, т.-е. непротивленіе, то самое непротивленіе, которое кажется вамъ, да и очень многимъ, источникомъ всѣхъ теперешнихъ и еще худшихъ будущихъ бѣдствій.

* № 5.

И удивительное дѣло, тотъ самый страхъ передъ непротивленіемъ, который выражаете вы — членъ жестоко порабощеннаго Польскаго народа, да я думаю и всѣ земляки ваши выражаютъ и члены другого безъ сравненія болѣе древняго и чуть не въ 10 разъ болѣе многочисленная, чѣмъ Поляки, и высоко развитого народа, терпящаго еще худшее порабощеніе. Я говорю объ Индусахъ.

* № 6.

Вѣдь порабощены бываютъ милліоны сотнями только потому, что сами эти милліоны, не признающіе закона любви, не допускающаго насилія, посредствомъ обмана вовлекаются въ порабощеніе самихъ себя. Отдѣльные люди, не признающіе закона любви ради личной выгоды, соглашаются совершать, содѣйствовать или хотя быть готовыми къ совершенно насилія надъ своими братьями. Такихъ людей набирается все больше и больше и наконецъ слагается то сложное устройство, въ которомъ живутъ народы и при которомъ всѣ люди участвуютъ въ порабощеніи другъ друга.

Съ древнѣйшихъ временъ существовало и существуетъ среди людей, не знавшихъ закона любви, живущихъ по закону борьбы и насилія и основанное на завоеваніи устройство человѣческихъ обществъ, государствъ, народовъ. Для порабощенія этихъ обществъ, государствъ, народовъ поработителямъ нашего времени не нужно уже завоеваній, какъ это дѣлали Атиллы и Чингисъ ханы, имъ нужно только, не разрушая существующего насильническаго устройства, а напротивъ поддерживая его, занять мѣсто прежнихъ поработителей. Это дѣлалось и дѣлается въ Польшѣ.

* № 7.

въ такихъ условіяхъ порабощенные хотятъ бороться съ поработителями. Хотятъ непремѣнно именно этой безсмысленной борьбы ничѣмъ кромѣ пораженія не могущей кончиться борьбы, только въ такой борьбѣ козявки съ слономъ видятъ возможность спасенія и какъ что то странное нелѣпое ненужное откидываютъ то единственное средство, которое также вѣрно, какъ отворенная дверь освобождаетъ заключенныхъ, несомнѣнно освобождаетъ всѣхъ людей отъ всякаго въ какомъ бы они не находились порабощенія если только они живутъ религiозной жизнью, не допускающей ни прямого насилія, ни какого бы то ни было участія въ немъ. — Такимъ людямъ говорятъ: дайте намъ очень очень небольшую часть произведеній вашего труда или поступите къ намъ на службу или въ наше войска и за это мы обезпечимъ вамъ безопасность вашу и вашей семьи. Не можемъ сдѣлать ни того, ни другого, отвѣтятъ люди, исповѣдующіе свойственный нашему времени и номинально исповѣдуемый людьми нашего времени и христіанскаго міра законъ любви, не можемъ, п[отому] ч[то] исповѣдуя законъ любви мы не можемъ ни сами употреблять насилія противъ ближнихъ, ни участвовать и тѣмъ менѣе содѣйствовать въ совершеніи насилій надъ ближними. А мы знаемъ, что и требуете вы отъ насъ денегъ и насъ самихъ для служенія вашему дѣлу. Дѣло же ваше все основано на насиліи, допускающемъ всѣ самыя ужасныя преступленія включая убійство.

Какъ кажутся великими, значительными, торжественными засѣданія палатъ, свиданія монарховъ, парады войскъ, маневры флота, полеты аэроплановъ и т. п. и какъ малы, незначущи кажутся простыя слова людей, выражающія обязательность для всякаго человѣка закона добра и истины, и какъ въ самомъ дѣлѣ ничтожны первые и какъ неотразимо могущественны вторые.

* № 8.

Средство это такъ просто, такъ естественно, что люди, освободившиеся отъ заблужденiя борьбы насиліемъ съ насиліемъ, не могутъ и употребить его.

Спасенiе въ наше время никакъ не въ томъ, чтобы подъ звуки марсельезы или еще Польска не сгинѣла и т. п. собравъ толпу итти силою уничтожать поработителей и ихъ учрежденія или возстановлять ту или иную прежнюю Индію, Польшу и т. п., а только въ томъ, чтобы всякій человѣкъ, исповѣдуя свойственный душѣ человѣка и ставшій неизбѣжно обязательнымъ для нашего времени законъ любви ко всѣмъ людямъ, на всякое правительственное требованіе, основанное на насиліи и призывающее къ участiю въ немъ, отвѣчалъ какъ не можетъ иначе человѣкъ, исповѣдующій законъ любви, простымъ отказомъ, и не могу и не буду добровольно платить податей, п. ч. знаю, что вы употребляете ихъ на <зло>, на насилія убійства, не могу и никакой службой участвовать въ томъ дѣлѣ зла, которое вы дѣлаете, не могу быть ни тюремщикомъ, ни полицейскимъ, ли палачемъ, ни солдатомъ

[О РУГАТЕЛЬНЫХЪ ПИСЬМАХЪ.]

Въ послѣднее время я все чаще и чаще сталъ получать и получаю возбужденныя, озлобленныя до послѣдней степени противъ меня письма, образцы которыхъ прилагаю:

«Ты уподобился древнимъ гонителямъ церкви Божіей, какъ то: Іудѣ предателю, Деоклитіану, Максимильяну, Ироду, Симону Волхву, Нерону, Галерію, Арію, Юліану Отступнику и въ концѣ концовъ Антихристу. Вы всѣ враги Христа и его церкви, и какъ ихъ постигла за злыя дѣянія страшная участь, такъ и тебя, рабъ лукавый, постигнетъ такая страшная участь, вмѣстѣ будете сидѣть у сатаны на рукахъ, въ тьмѣ кромѣшной и въ огнѣ неугасимомъ... Вѣдь тебя весь низшій классъ людей признаетъ антихристомъ, хорошо ли тебѣ слушать такое названіе? Но что посѣялъ, то и жни... Сколько ослу не пиши, не убѣждай, не говори истины, онъ такъ навѣрное и останется до конца...» Или письмо къ моему сыну, адресованное мнѣ: «Дѣти своего отца, когда вы заставите его молчать? Какъ онъ, подлый, старый лицемѣръ, англiйскій шпiонъ, смѣетъ писать противъ наказаній разбойниковъ? Ахъ, онъ подлый, гнусный кривляка, пустомеля, жидовскій лапсердакъ, англійская кляча! Смотрите, Богъ накажетъ васъ и вашего отца. Попомните! Щадятъ его люди, но не пощадитъ высшее судилище. Издохнетъ онъ, какъ змѣя въ навозѣ...» Или: «Демонъ, злой духъ. Я, когда былъ моложе (нынѣ мнѣ 59 лѣтъ), всегда смотрѣлъ на ваши сочиненія, какъ на злѣйшую мерзость, какъ на демонскую блевотину...

«И философія твоя есть повтореніе чужого Шопенгауера, Огюста Конта и Гартмана. Блядословію твоему нѣтъ конца, чѣмъ старѣе, тѣмъ глупѣе дѣлаешься и злѣе»... Или: «Что ты, безумный мертвецъ, мелешь? «Нельзя молчать!», «Палачи» и все прочее, изданное заграницей. Ахъ, ты подлый лгунъ, лицемѣръ, англійскій прихвостинъ, жидовскій наймитъ! Чтобы тебя сожгли, да убили, желаю тебѣ отъ души, гадкій, старый лгунъ, выдохшійся болтунъ, пустомеля».

«Издохнешь ты, врагъ церкви, и погибнетъ твоя память и тебя ожидаетъ смерть лютая, смерть грѣшнику люта, по глаголу псалмопѣвца, и будешь ты, какъ Iуда и всѣ гонители святой церкви, погибнетъ твоя память съ шумомъ. Пустилъ ты изъ устъ твоихъ богомерзкихъ ученіе на святую церковь, но все это возвратится на твою сѣдую главу, старую, сколько ты лѣтъ прожилъ — 81, и ума не нажилъ, сынъ ты погибельный, и если бы я былъ дома, я бы тебя давно закопалъ, чтобы ты людей не убивалъ»... И мн. др.

Такихъ писемъ я получаю не менѣе одного въ недѣлю. Не говорю уже о присылаемыхъ мнѣ вырѣзкахъ изъ газетъ, въ которыхъ также выражаются такія же недобрыя чувства. И письма, и статьи эти производить на меня очень тягостное впечатлѣніе. Не говоря ужъ о личномъ непріятномъ чувствѣ быть предметомъ злыхъ чувствъ, я невольно и совершенно искренне сожалѣю о людяхъ, доведенныхъ какими-то странными, сложными, запутанными недоразумѣніями до такого несвойственнаго и самаго мучительнаго состоянія озлобленія противъ человѣка, не сдѣлавшаго имъ ничего дурного и совершенно невиновнаго въ томъ, въ чемъ его обвиняютъ.

Лучше всего объяснить установившееся въ извѣстномъ кругу это относительно меня и моей дѣятельности недоразумѣніе полученное мною третьяго дня письмо отъ человѣка, вѣроятно считающего себя моимъ сторонникомъ. Человѣкъ этотъ пишетъ мнѣ, что онъ увидалъ вышедшую на дняхъ книжечку «Толстой о загробной жизни» и очень возмущенъ тѣмъ, что въ книжечкѣ этой, по его мнѣнію, приписываются мнѣ несвойственныя и чуждыя мнѣ понятія о Богѣ и загробной жизни. Тотъ, кто пишетъ мнѣ, очевидно видитъ въ этой книжечкѣ посягательство на мою главную заслугу, ту, что я отрицаю Бога и загробную жизнь, и совѣтуетъ мнѣ противодѣйствовать этой клеветѣ. Я досталъ книжечку и нашелъ въ ней, дѣйствительно, случайно высказанныя мною довольно неясно и неопредѣленно въ разговорахъ, письмахъ и дневникахъ мысли мои о жизни и смерти и о Богѣ. Очевидно, что тотъ мой корреспондентъ, который предупреждаетъ меня о взведенной на меня клеветѣ, что я вѣрю въ Бога и жизнь вѣчную, знаетъ и одобряетъ меня только въ той мѣрѣ, въ которой онъ, судя по нападкамъ на меня духовенства, признаетъ меня безбожникомъ и атеистомъ. Тотъ же, кто печатаетъ книжечку, вѣроятно, думаетъ защитить меня отъ обвиненій въ безбожничествѣ напечатаніемъ случайно попавшихся ему выписокъ изъ писемъ, дневниковъ, разговоровъ, появлявшихся въ газетахъ. Сущность же моихъ взглядовъ очевидно неизвѣстна и ненужна ни тому, ни другому.

Такъ что явно, что о моей дѣятельности среди большой публики установилось въ послѣднее время очень странное недоразумѣніе. Одни считаютъ меня безбожникомъ и революціонеромъ и одобряютъ за эту мою воображаемую ими заслугу, другіе же, точно также считая меня отъявленнымъ безбожникомъ и революціонеромъ, не только не одобряютъ, но всячески проклинаютъ меня за то, въ чемъ я ни въ какомъ случаѣ не могу быть повиненъ.

И потому мнѣ очень хотѣлось бы просить и тѣхъ и другихъ, почему либо интересующихся мною, прежде чѣмъ судить обо мнѣ, хоть сколько нибудь познакомиться съ тѣми мыслями о Богѣ и о жизни, которыя я, какъ умѣлъ, впродолженіи 30 лѣтъ старался высказывать въ моихъ писаніяхъ. Особенно прошу я объ этомъ тѣхъ людей, которые питаютъ ко мнѣ враждебныя чувства, и не столько для себя прошу ихъ объ этомъ, сколько для нихъ самихъ, потому что и грѣшно и больно ненавидѣть и оскорблять стараго, готовящагося къ смерти человѣка за такія мысли и дѣла, въ которыхъ онъ совершенно невиновенъ.

Какіе бы не были мои недостатки, грѣхи — я знаю, что я полонъ ихъ, но плохъ я хотя и очень многимъ, но навѣрное уже не тѣмъ, въ чемъ упрекаютъ меня тѣ мои кореспонденты, которые выражаютъ ко мнѣ такія недобрыя чувства. Главный упрекъ ихъ всегда въ томъ, что я не вѣрю въ Бога. Слушая этотъ упрекъ, я не могу не улыбаться. Не могу не улыбаться, потому что больше 30 лѣтъ я ничего другого не дѣлалъ, какъ только старался, какъ умѣлъ, всѣми силами души убѣдить себя и другихъ людей въ томъ, что безъ Бога нѣтъ и не можетъ быть никакой, кромѣ скотской и самой несчастной жизни, и что наша жизнь здѣсь есть только частица проявленія безконечной жизни. Тоже старался показать я и то, что великая истина эта открылась мнѣ черезъ ученіе Христа.

Можно сказать, что я не такъ понимаю Бога и Христа, какъ понимаютъ Бога и Христа тѣ, которые меня осуждаютъ, но говорить, что я безбожникъ, антихристъ, негодяй и т. п., нехорошо, не надо и мучительно для тѣхъ, кто говоритъ это и, говоря это, неизбѣжно испытываетъ очень тяжелое чувство. Нехорошо и не надо этого дѣлать, потому что это прямо противно тому ученію, во имя котораго это дѣлается; мучительно же, потому что ненависть есть одно изъ самыхъ мучительныхъ чувствъ, испытываемыхъ человѣкомъ.

Къ какому бы исповѣданію мы не принадлежали, какому бы Богу не вѣровали, мы всѣ (хотимъ мы этого или не хотимъ) мы всѣ не можемъ не признавать высшаго закона Бога любви и самого Бога не можемъ понимать иначе какъ всемірной любовью.

«Богъ есть любовь и пребывающій въ любви пребываетъ въ Богѣ и Богъ въ немъ». «Кто говоритъ: люблю Бога, а брата своего ненавидитъ, тотъ лжецъ; ибо не любящій брата своего, котораго видитъ, какъ можетъ любить Бога, котораго не видитъ?» (Іоаннъ)

Такъ давайте же, кто бы мы ни были, къ какимъ бы вѣрамъ и партіямъ не принадлежали, не ненавидѣть, а прощать и любить другъ друга.

Мнѣ, доживающему вѣроятно послѣдніе часы жизни, это легко, я не могу даже иначе какъ любить васъ, и тѣмъ больше любить, чѣмъ больше вы страдаете нелюбовью ко мнѣ. Сдѣлайте тоже, постарайтесь сдѣлать тоже. И если я ошибаюсь, вы, не мучая себя злыми чувствами, добрыми увѣщаніями сдѣлаете все, что можно и должно.

«Братія, будемъ любить другъ друга, потому что любовь отъ Бога; и всякій любящій рожденъ отъ Бога и знаетъ Бога. Кто не любитъ, тотъ не позналъ Бога, потому что Богъ есть любовь».

ВАРИАНТЫ СТАТЬИ [О РУГАТЕЛЬНЫХ ПИСЬМАХ].

№ 1.

<Очень нескромно, но не могу не высказать того, что думалось и думается по случаю письма о появившейся книжечкѣ «Толстой о загробной жизни».>

№ 2.

<Удивительно. А это случается со всѣми людьми, взгляды которыхъ выше средняго и вмѣстѣ съ тѣмъ такихъ, которые пріобрѣли извѣстность.>

№ 3.

<Такъ это постоянно случается съ людьми пылкими, каковы, вѣроятно, тѣ корреспонденты, которые пишутъ мнѣ такія недобрыя письма.>

№ 4.

<Такъ что мой корреспондентъ очевидно считаетъ въ моей дѣятельности хорошимъ то, что я считаю величайшимъ заблужденіемъ, отрицаніе Бога и жизни безконечной, тотъ же, кто печатаетъ книжечку о загробной жизни и Богѣ, выставляетъ сущностью моихъ взглядовъ то, что я случайно, далеко не полно и не ясно высказывалъ въ своихъ разговорахъ, письмахъ и дневникахъ.>

[ПО ПОВОДУ СТАТЬИ П. СТРУВЕ.]

Друзья мои, зная, что я не читаю журналовъ, указали мнѣ на статью, отзывъ Г-на Струве о моей статьѣ «Неизбѣжный переворотъ». А такъ какъ мысли, высказанныя мною въ этой статьѣ, кажутся мнѣ очень важными и нужными людямъ и выражаютъ то, чѣмъ я живу, жилъ чуть не полвѣка и буду жить до смерти, то я и прочиталъ отзывъ Г. Струве и, прочтя его, и удивился и, признаюсь, огорчился. Удивился я потому, что разсужденіе Г. Струве не можетъ не представиться явно несправедливымъ для всякаго, кто прочтетъ мою статью хотя бы и въ томъ урѣзанномъ видѣ, въ к[акомъ] она была напечатана въ «Р. В.» Огорчился же я потому, что желаніе, очевидно руководившее Г-омъ Струве и приведшее его къ такому странному и неосновательному выводу, было нехорошее, не доброе, имѣвшее очевидной цѣлью сбить съ толку тѣхъ немногихъ людей, на которыхъ моя статья могла бы произвести хоть отчасти желаемое мною впечатлѣніе.

— А что такое было Толстого въ «Р. В.»?

— «Безконечная перемѣна»[138] или что-то въ этомъ родѣ.

— Нѣтъ, это «Неизбѣжный переворотъ». Онъ тамъ опять все свою старую пѣсенку. Но ты прочти въ «Р. М.». Струве прямо носомъ ткнулъ его въ кричащее противорѣчіе.

— Вотъ какъ. А Дубровина то, кажется, заберутъ таки».

И молодой человѣкъ, который можетъ быть прочелъ, подумалъ бы, теперь спокоенъ и можетъ заняться политическими вопросами, соцiализмомъ, вообще наукой и не зачѣмъ читать всякія глупости, которыя пишетъ очевидно выжившій изъ ума старикъ, такъ какъ самъ Струве ясно и прямо показалъ ему, что то, о чемъ онъ думалъ полвѣка, явное, только ему одному по его умственной слабости невидимое противорѣчіе. Это огорчило меня. То же, что Г. Струве видитъ противорѣчіе тамъ, гдѣ никакъ невозможно найти его, и въ доказательство того, что противорѣчіе лѣзетъ въ глаза, говоритъ что-то такое, чего никакъ понять нельзя, и что журналъ печатаетъ эти слова, это удивило меня.

Г. Струве выписываетъ изъ моей статьи заключительныя слова, въ которыхъ говорится, что «истинное благо дается только тому, кто исполняетъ законъ своей жизни. Законъ же этотъ ты знаешь и по разуму, и по ученіямъ всѣхъ мудрецовъ міра, и по влеченію своего сердца», — пишу я. «Законъ этотъ — любовь, любовь къ высшему совершенству, къ Богу и ко всему живому, и въ особенности къ подобнымъ тебѣ существамъ — людямъ. Только пойми это каждый изъ насъ, и онъ тотчасъ же пойметъ и то, что причина страданій и его, и всего міра не въ какихъ либо злыхъ людяхъ, виновныхъ въ томъ злѣ, которое совершается, а только въ одномъ: въ томъ, что живутъ люди въ условіяхъ жизни, сложившихся на насиліи, условіяхъ противныхъ любви, несовмѣстимыхъ съ ней, и что потому причина того зла, отъ котораго мы всѣ страдаемъ, не въ людяхъ, а въ томъ ложномъ устройствѣ жизни на насиліи, которое люди считаютъ необходимымъ.

Выдѣливъ курсивомъ послѣднія строчки, Г-нъ Струве пишетъ слѣдующее: «Въ этомъ противорѣчіи, которое въ нелитераторскомъ изложеніи Толстого само лѣзетъ въ глаза, не прикрытое никакими фразами, заключается основной и роковой вопросъ совершенствованія человѣческой жизни.

«Возражая противъ идеи, что совершенствованіе жизни можетъ быть произведено «внѣшнимъ» ея устроеніемъ, Толстой незамѣтно для самого себя подчиняетъ свою мысль именно этой соблазнительной идеѣ. Я говорю «соблазнительной» не въ смыслѣ «производящей соблазнъ». Идея возможности совершенствованія жизни путемъ ея «внѣшняго» устроенiя соблазнительна въ иномъ смыслѣ: эта идея, если предположить, что она вѣрна, означаетъ, что великій переворотъ замѣны жизни насильнической жизнью мирной, любовной не только возможенъ, но и очень легокъ. Созданіе такого убѣжденія въ легкости коренного преобразованія человѣческой жизни могло бы быть даже признано полезнымъ, если бы оно не было — и на это указывалъ неутомимо самъ Толстой, въ чемъ его великая заслуга — неразрывно связано съ выборомъ совершенно негодныхъ «внѣшнихъ» средствъ для осуществленія такого преобразованія».

Прочелъ я это разсужденіе и перечелъ и, несмотря на всѣ усилія, не могъ даже понять, въ чемъ Г-нъ Струве видитъ противорѣчіе. Я говорю, что я говорилъ много и много разъ, что повторялъ нѣсколько разъ и въ этой статьѣ, что причина дурной жизни людей въ нихъ самихъ, и что для того, чтобы людямъ избавиться отъ жизни, основанной на насиліи, и установить жизнь, основанную на любви, имъ надо освободиться отъ всего того, что препятствуетъ руководствоваться свойственнымъ всѣмъ людямъ чувствомъ любви. Препятствуютъ же этому во 1-хъ суевѣрія, во-вторыхъ соблазны, въ З-хъ грѣхи. И потому первое, отъ чего нужно людямъ стараться освободиться, это отъ суевѣрій, какъ религіозныхъ, такъ и научныхъ и государственныхъ, сущность которыхъ состоитъ въ вѣрѣ въ необходимость насилiя.

Почему Г-нъ Струве находитъ, что я считаю этотъ переворотъ очень легкимъ, и почему необходимо — какъ вѣроятно предполагаеть Г. Струве — нужно непремѣнно считать этотъ переворотъ не легкимъ, а труднымъ? Я ничего не говорю ни о легкости, ни о трудности, а говорю только, что переворотъ этотъ долженъ начаться въ сознаніи людей и долженъ состоять въ освобожденіи себя, людей, отъ суевѣрія необходимости насилiя.

Всѣ эти разсужденія Г. Струве, усматривающаго противорѣчія тамъ, гдѣ нѣтъ никакого подобія ихъ, очень удивили меня. Огорчила же меня эта очевидная непроницаемость для истины людей подобныхъ Г-ну Струве. Это желаніе видѣть во всемъ какой-то таинственный, неразрѣшимый, роковой вопросъ, и, главное, недоброе чувство къ людямъ, недопускающимъ никакихъ роковыхъ вопросовъ, а мыслящимъ просто и прямо о томъ, о чемъ свойственно мыслить существамъ, одареннымъ разумомъ: о томъ, какъ наилучшимъ образомъ прожить свою жизнь, а для этого какъ освободиться отъ связывающихъ насъ суевѣрій.

Недоразумѣніе и недоброе чувство Г-на Струве объясняется для меня только тѣмъ, что Г-нъ Струве и подобные ему ученые люди воображаютъ себѣ, что они очень хорошо по наукѣ знаютъ, въ чемъ состоитъ роковой, основной вопросъ жизни, и даже съ разныхъ сторонъ обсуждали и обсуждаютъ этотъ вопросъ и спорятъ о немъ и потому никакъ не могутъ безъ чувства нѣкоторой досады смотрѣть на людей, которые, минуя всѣ эти научныя разсужденія, говорятъ, какъ умѣютъ, о томъ, какъ желательно бы было, чтобы жили люди и что бы дѣлали и чего бы не дѣлали.

Il n'y a pas de pires sourds que ceux, qui ne veulent pas entendre.[139]

————

ВАРИАНТ «ПО ПОВОДУ СТАТЬИ СТРУВЕ».

Отъ того ли, что, не читая журналовъ, я отвыкъ отъ умныхъ разсужденій или вообще отъ умственной слабости, но я несмотря на всѣ усилія ничего не могъ понять въ этомъ разсужденіи.

И потому неизбѣжно былъ приведенъ къ признанію одного изъ двухъ или того, что говоря просто глупъ я, не понимая того, что можно понять, или глупъ тотъ, кто пишетъ то, чего никакъ нельзя понять. Въ данномъ случаѣ рѣшеніе дилеммы легко, не говоря уже о томъ, что Г-нъ Струве кажется профессоръ во всякомъ случаѣ очень ученый человѣкъ, я же отставной офицеръ, не кончившій курса въ высшемъ учебномъ заведеніи, рѣшеніе дилеммы было легко уже по одному тому, что не понимаю я того, что говоритъ Г. Струве. Онъ же нетолько понимаетъ, но и исправляетъ погрѣшности моего разсужденія, видя явное противорѣчіе тамъ, гдѣ я несмотря на усилія никакъ не могъ усмотрѣть его.

Оказывается, что въ своемъ нелитераторскомъ (тоже не понимаю и этого слова) изложеніи противорѣчіе само лѣзетъ въ глаза. Я же имѣлъ неосновательность думать [что] нѣтъ никакого противорѣчія въ мысли о томъ, что для того чтобы избавиться отъ жизни, основанной на насиліи, и установить жизнь, основанную на любви, людямъ (естественное свойство которыхъ состоитъ въ любви,) нужно избавиться отъ скрывающихъ отъ нихъ радостную жизнь любви грѣховъ, соблазновъ и суевѣрій (мысль эту я неоднократно выражалъ въ моихъ писаніяхъ), прежде отъ суевѣрій, что легче всего, потомъ отъ соблазновъ, потомъ отъ грѣховъ.

Такъ что въ томъ, въ чемъ Г. Струве усматриваетъ противорѣчіе, я по неучености своей видѣлъ только просто указаніе на то, въ чемъ должны состоять усилія людей для освобожденія себя отъ закона насилія.

<Но Г-нъ Струве не хочетъ знать этого. Не хочетъ же онъ знать этого очевидно потому, что не хочетъ впасть въ то самое, въ чемъ онъ (такъ побѣдоносно) уличаетъ меня, въ противорѣчiе. Противорѣчіе же, въ которое боится впасть Г. Струве, есть противорѣчіе здраваго смысла съ суевѣріемъ науки, съ тѣмъ самымъ суевѣріемъ, отъ котораго я считаю прежде всего необходимымъ избавиться людямъ, но которое Г. Струве и признаетъ чѣмъ то неизмѣннымъ, не могущимъ быть измѣненнымъ усиліями людей.

И потому очевидно глупъ только я, не понимающій того, что говоритъ Г-нъ Струве.>

Дѣло очевидно въ томъ, что Г. Струве по учености своей очень хорошо знаетъ, въ чемъ по наукѣ состоитъ основной роковой вопросъ совершенствованія человѣческой жизни и что существующее устройство тоже по наукѣ неизмѣнно и не можетъ быть разрушено освобожденіемъ людей отъ суевѣрія государства, поддерживаемаго суевѣріемъ науки, я же по невѣжеству своему не знаю этого и по невѣжеству своему воображаю, что если люди перестанутъ вѣрить въ Казанскую Царицу Небесную, то и перестанутъ ставить ей свѣчи, а если перестанутъ вѣрить въ неизбѣжность предопредѣленія государства, то и перестанутъ служить ему.

Такъ что вопросъ о томъ, кто изъ насъ двухъ говоря учтиво не очень уменъ, ясенъ для всякаго.

*[ПИСЬМО В «РУСЬ» С РУГАТЕЛЬНЫМИ ПИСЬМАМИ.]

Въ числѣ получаемыхъ мною ругательныхъ писемъ, я получилъ, сегодня, безъ подписи, дамскимъ почеркомъ написанное, слѣдующее характерное письмо изъ Петербурга.

Для меня письмо это было очень важно, потому что открыло мнѣ то, чего я не понималъ или скорѣе не хотѣлъ понимать, чему не хотѣлъ вѣрить, открыло существованiе въ такъ называемомъ высшемъ обществѣ той совершенно дикой среды, требованія которой поддерживаютъ правительство въ его ужасной дѣятельности послѣднихъ годовъ.

Предлагаю вамъ напечатать это письмо, думая, что оно также будетъ интересно и вашимъ читателямъ.

Вотъ это письмо.

«Левъ Николаевичъ!

«Въ бесѣдѣ Вашей съ думскимъ депутатомъ Челышевымъ, Вы спросили его между прочимъ: «а когда у васъ въ Думѣ отменятъ смертную казнь? Неужели не понимаютъ, какъ безнравственно лишать человека жизни?» Вотъ именно по тому, что лишать жизни себѣ подобныхъ безнравственно, правительство, какъ органъ регулирующій правильность отношенiй между людьми, и обязано, поймите, графъ, обязано вѣшать и вѣшать безпощадно тѣхъ, кто занимается такимъ безнравственнымъ дѣломъ, какъ убійство себѣ подобныхъ. Оно обязано дѣлать это для того, чтобы сколько нибудь гарантировать безопасность мирныхъ обывателей, которые не могутъ жить спокойно, разъ о бокъ съ ними живутъ звѣроподобные люди.

«Или вы полагаете, что убійцъ слѣдуетъ только разсаживать по тюрьмамъ, гдѣ и содержать ихъ со всевозможнымъ комфортомъ, на общественный счетъ. Но изъ тюрьмы они рано или поздно уйдутъ и затѣмъ снова станутъ практиковать свое безнравственное дѣло.

«Но затѣмъ, позвольте, графъ, замѣтить вамъ еще одно обстоятельство: если вообще безнравственно лишать жизни людей, то еще во стократъ безнравственнее то дѣло, которымъ занимаются революціонеры и подобные вамъ анархисты.

«Вы все время натравливаете людей на правительство и на властей и тѣмъ, конечно, подбиваете экзальтированную молодежь обоего пола на всяческiя насилія и убійства, сами оставаясь въ сторонѣ отъ преслѣдованій. Это не только безнравственно, но прямо гнусно, подло: если бы можно было сдѣлать подсчетъ, сколько народу погибло на висѣлицахъ, по тюрьмамъ и на каторгѣ, начитавшись вашихъ возмутительныхъ поученій, то совѣсть ваша не должна бы вамъ дать покою ни одного часа.

«Въ Бога вы не вѣруете, и потому отвѣта за ото на страшномъ судѣ вы не боитесь, но вспомните хотя бы о томъ, что la stupidité est toujours en majorité[140] и потому, хотя въ весьма значительномъ большинствѣ вы и слывете за апостола правды и добра, но существуетъ также и разумное minorité,[141] думающее нѣсколько иначе и справедливо полагающее, что зла вы натворили въ жизни своей гораздо болѣе, чѣмъ добра».

Удивительное дѣло, не успѣлъ еще отправить полученное наканунѣ отъ дамы письмо, какъ получилъ слѣдующее, точно такого же, какъ и предыдущее, содержанія, также безъ подписи письмо, очевидно изъ той же ужасной среды. Сначала слѣдующая вырѣзка изъ «Нов. Врем.» о бесѣдѣ съ Челышевымъ:

«На прощаніе Левъ Николаевичъ спросилъ:

— «А когда у васъ въ Думѣ отмѣнятъ смертную казнь? Неужели не понимаютъ, какъ безнравственно лишать человѣка жизни?»

Потомъ:

«Передъ вопросомъ у Челышева, когда въ Государственной Думѣ отмѣнятъ смертную казнь, слѣдовало бы вамъ сказать ему Челышеву, что Вы какъ писатель въ вашихъ писаніяхъ къ народу призовете разбойниковъ и убійцъ, которые изъ за угла и врываніемъ въ дома вырѣзываютъ цѣлыя семьи, прекратить убійства, послѣ чего задавать вопросы и хлопотать объ отмѣнѣ смертной казни».

Людей этихъ очевидно ужасаетъ не смертная казнь, а возможность отмѣны ея.

————

ВАРИАНТЫ СТАТЬИ «ПОРА ПОНЯТЬ».

№ 1.

Для всякаго нетолько мыслящаго русскаго человѣка, но самаго малодумающаго, безграмотнаго даже человѣка, совершенно ясно, что онъ со всѣми соотечественниками находится во власти какой-то страшной, жестокой и совершенно ненужной ему силы, которая давитъ, мучитъ его, не даетъ ни ему, ни близкимъ его ни отдыха ни срока.

Съ русскимъ правительствомъ случилось то, что случилось бы съ Чингисъ-Ханомъ съ телеграфомъ, какъ говоритъ, кажется, Герценъ, если бы ему, Чингисъ-Хану, a вмѣстѣ и другимъ людямъ были доступны паровые электрическiе двигатели, скоропечатныя машины, аэропланы. Правда ему бы удобнѣе было душить людей, но за то и людямъ было бы яснѣе то, что Чингисъ Ханъ злодѣй и не надо покоряться ему и, участвуя въ дѣлахъ его, губить самихъ себя.

№ 2.

<Всѣ они такъ захвачены государственной сѣтью, поставлены въ такое положеніе, что для своихъ выгодъ, часто только для возможности продолженiя привычнаго существованія, они не могутъ не признавать необходимости государственнаго устройства>.

№ 3.

У насъ есть все, что есть въ Европѣ, только съ той разницей, что въ Европѣ всѣ эти учрежденія полезны тѣмъ, что действительно скрываютъ передъ народомъ несправедливость и жестокость существующаго устройства съ войсками, тюрьмами, гильотинами, съ земельной собственностью, съ податями съ бѣдныхъ, а не съ богатыхъ и т. п. У насъ же всѣ эти фракціи, рѣчи, блоки и т. п. только смѣшны, потому что ничего не скрываютъ. И всѣ видятъ и знаютъ, что разговоры разговорщиковъ сами по себѣ, а жестокости, гнетъ, произволъ правительства сами по себѣ. Все это идетъ само по себе, забавляя самыхъ слабоумныхъ и тщеславныхъ людей.

№ 4.

Такъ это было до сихъ поръ, но всякое злое и безумное дѣло имѣетъ свой предѣлъ, дальше котораго по существу своему оно итти не можетъ. Во времена крепостного права были жестокіе мучители помещики, но былѣ предѣлъ. И если они доходили до этого предѣла, то крестьяне уже не могли переносить его и убивали злодѣя помѣщика. Тоже и съ жестокостями правительства. Есть тотъ предѣлъ, дальше котораго такъ называемые подданные не могутъ уже переносить насилiй власти. И русское правительство въ послѣднiе годы, мѣсяцы дошло до этого предѣла.

№ 5.

его удаляютъ, т.-е. изъ одного мѣста посылаютъ въ другое, избирая самое худшее по условіямъ жизни. Человека лишаютъ заработка, раззоряютъ, лишаютъ семьи, друзей, ставятъ въ самыя тяжелыя условія, но все таки онъ лишенъ возможности общенія съ людьми опасными для власти и кромѣ того наказанъ.

№ 6.

Долго скрывавшійся подъ разными предлогами и внушеніями обманъ обличился и народъ въ огромномъ большинстве своемъ отъ ученыхъ до безграмотныхъ увидалъ, что онъ обманутъ и что ему нетолько не нужно поддерживать тотъ обманъ, въ которомъ онъ такъ долго находился, но надо какъ можно скорее освободиться отъ него.

№ 7.

отъ того ли, что по моему мненiю и было главной причиной пробужденія русскаго народа, что русскій народъ въ большинстве своемъ религіозный христіанскій народъ, отвращающійся отъ насилія, не допускающій себя до одобренія и участія въ немъ.

№ 8.

Для насъ же людей нашего времени и въ нашемъ положеніи выходъ изъ этого положенія есть только одинъ: признаніе того факта, что то, что называется нашимъ правительствомъ, есть шайка насильниковъ, отстаивающихъ свое положенiе и желающая привлечь насъ къ участію въ своихъ преступленіяхъ, признаніе этого факта и потому нетолько воздержанія отъ всякаго участія въ этой преступной дѣятельности, но и какого бы то ни было признанiя тѣхъ учрежденій, которыми правительство прикрываетъ свои преступленія. Ясное признаніе того, что Царь никакъ не есть коронованная особа, глава правительства, а простой жалкій заблудшiй человѣкъ, воля и слова котораго имѣютъ для насъ столько же значенiя, какъ слова всякаго заблудшаго человѣка, что тоже самое всѣ эти учрежденія, министерства, суды. Не говоря уже объ отношеніи христіанина къ теперешней власти въ Россіи, простое сознаніе своего человѣческаго достоинства должно заставить всякаго человѣка не поддаваться тѣмъ внушеніямъ, которыя старательно совершаются правительствомъ, оправдывая свои дѣла разными воображаемыми авторитетами конституціи, суда, администрацiи, полиціи и т. п., а прямо и просто признавать то, что есть насильническая <власть> шайка, захватившая власть и желающая привлечь къ участію въ своемъ дѣлѣ простыхъ непреступныхъ людей.

№ 9.

но признавать я васъ ничѣмъ инымъ не могу какъ только нарушителями всякой справедливости и всякаго добра и потому добровольно нетолько участвовать въ вашихъ гадостяхъ не могу и не буду, не могу и не буду также признавать и всѣхъ тѣхъ искусственныхъ понятій судовъ, министерствъ, думъ, палатъ, церкви, которыми вы думаете оправдывать свои преступленія.

ВАРИАНТЫ СТАТЬИ «ЕЩЕ О НАУКЕ».

№ 1.

Въ противномъ же случаѣ, какъ это происходитъ среди нашего общества, раздѣленнаго на два класса людей: одного небольшого числа властвующихъ, роскошествующихъ, а другого огромнаго большинства, лишеннаго возможности пользоваться своими трудами и задавленнаго, когда одни ненужныя для большинства людей знанія доведены до высшей степени обработки, другія же прямо вымышлены для оправданiя ложнаго устройства общества, третьи же самыя важныя и нужныя или чуть намѣчены или вовсе отсутствуютъ.

№ 2.

Вслѣдствіе чего знанія эти въ нашемъ мірѣ пріобрѣтаются только за денежное вознагражденіе людьми богатыхъ классовъ и тѣмъ небольшимъ числомъ людей изъ трудящагося народа, которые посредствомъ пріобрѣтенныхъ знаній, вступая въ кругъ богатыхъ сословій, избавляются отъ необходимаго физическаго труда.

ВАРИАНТЫ СТАТЬИ «СЛАВЯНСКОМУ
СЪЕЗДУ В СОФИИ».

№ 1.

Вотъ это то знаніе потеряно людьми нашего времени. Знаніе того, что зло не искореняется зломъ, а только усиливается имъ, что только добро можетъ противодѣйствовать злу, что люди всѣ братья и что не одинъ человѣкъ не имѣетъ права устраивать жизнь другихъ людей, a тѣмъ болѣе дѣлать самое большое зло, которое можно нанести человѣку — убивать его, вотъ это то знаніе и нужно сообщить заблуждающимся умамъ, и до тѣхъ поръ, пока оно не будетъ усвоено ими, не можетъ быть опровергнуто заблужденіе, и не можетъ быть искоренено то зло, съ которымъ борются тѣ люди, которые обладаютъ этимъ необходимымъ для жизни знаніемъ.

№ 2.

Знаю, что дѣло это не легкое. Наемщики и одобрители палачей инстинктомъ самосохраненія чувствуютъ, что знанія эти сдѣлаютъ для нихъ невозможнымъ удержаніе того положенія, которое они занимаютъ и которымъ дорожатъ, и потому не только сами не усваиваютъ этого знанія, но всѣми средствами власти, насилія, обмана, коварства, лжи, жестокости стараются скрыть отъ людей эти знанія, извращая ихъ и подвергая распространителей ихъ всякаго рода лишеніямъ и страданіямъ.

И потому, если мы точно хотимъ бороться противъ этого отравляющаго жизнь нашего міра зла, то давайте бороться противъ него тѣмъ однимъ средствомъ, которое уничтожаетъ его: высказываніемъ и распространеніемъ того знанія, которое уничтожаетъ заблужденіе.

Какое же это знаніе? Знаніе это одно: религіозное сознаніе человѣчествомъ единства того духовнаго начала, которое даетъ жизнь всѣмъ людямъ, и сознаніе необходимости одинаковаго уваженія и любви ко всѣмъ, всѣмъ безъ исключенія людямъ: палачамъ, <царямъ,> императорамъ, экспропріаторамъ, ворамъ, разбойникамъ, генераламъ... Давайте же, сколько можемъ, дѣлать это.

[ПЕРВАЯ РЕДАКЦИЯ СТАТЬИ «БРОДЯЧИЕ ЛЮДИ».]

№ 1.

Въ наше время у насъ по деревнямъ завелось нѣчто совершенно новое, не виданное и неслыханное прежде и <не только> тяжело мучительное, отравля[ю]щее жизнь всего населенія, <но угрожающее сдѣлать жизнь совершенно невозможною>. Это нѣчто есть нищенство, разросшееся и разростающееся въ какой то такой ужасной прогрессіи, при которой жизнь населенія становится все тяжелѣе и тяжелѣе и скоро станетъ совершенно невозможной. Каждый день въ нашу деревню изъ... дворовъ[142] разводятъ на ночлегъ отъ... до...[143] теперь зимой, холодныхъ, голодныхъ оборванныхъ людей. О томъ, каковы эти люди по своему внѣшнему виду,[144] не[145] можетъ представи[ть] себѣ ни одинъ городской житель, не видавшій такихъ людей. На дняхъ приходилъ къ намъ такой несчастный. Онъ почти раздѣтъ — на немъ остатки разваливающейся и обуви и одежды, лицо его худое, одутловатое, все въ гнойныхъ струпьяхъ, въ такомъ же положеніи и все его тѣло. И такой человѣкъ и болѣе или менѣе подобные ему приходятъ въ деревню, и десятскiй отводитъ ихъ не въ нашъ домъ, гдѣ десятки чистыхъ комнатъ, не въ домъ священника, дьякона, торговца, даже[146] учителя, а въ очередной домъ[147] къ хозяину, у котораго одна горница, гдѣ вся семья, жена, снох[и], дѣвушки, ребята, и надо не только дать мѣсто для ночлега этому вонючему, обсыпанному, какъ струпами и болячк[ами] человѣку, но нельзя и не посадить его за ужинъ, когда хозяева сами сядутъ. И это черезъ день, два, и во всѣхъ дворахъ и по всей Россіи. Мало того: это ночные постояльцы, но середи дня зайдутъ не два, не три такихъ[148] просителя: настоящіе нищiе съ сумами и прохожіе, не два, не три, а 10 и больше, и всякому баба, которая знаетъ, что до новины далеко не хватит[ъ] хлѣба, отрѣжетъ ломоть отъ иногда послѣдней ковриги.

У насъ есть Работные дома, есть Воспит[ательные] дома, есть Приказ[ы] Общ[ественнаго] призрѣнія, есть еще благотворительныя учрежденiя по городамъ. И всѣ эти учрежденія очень хорошія, и мѣста при нихъ хорошія, и высоко цѣнятся занимающими и желающими занять ихъ, и самыя учрежденія чистыя зданія съ элект[рическими] освѣщеніям[и],[149] парк[етными] полами, чистой прислугой, и призрѣваю[тся] тамъ тысячи всякаго рода людей женщинъ, дѣтей. Но вѣдь все это какая-нибудь сотая доля того огромнаго, едва ли не миліоннаго населенія (цыфра эта неизвѣстна, но должна быть огромна), которая теперь, нищенствуя, бродитъ по Россіи и призрѣвается и кормится крестьянскимъ народомъ. Что бы было, невольно приходитъ въ голову, если бы не было этого крестьянскаго народа и не было бы въ немъ того чувства христ[іанскаго] милосердія, которое есть въ немъ и которое не позволяетъ ему не только не прогнать этого вшиваго, паршиваго, воню[чаго], но не позволяетъ ему не посадить его за ужинъ, не отрѣзать ему ломоть тяжелымъ трудомъ добытаго и самому недостающаго хлѣба.

Вѣдь представить себѣ только, что[150] было бы, если бы не было этаго народа и не было бы въ немъ того чувства,[151] которое такъ сильно живетъ въ[152] немъ, вѣдь куда нибудь должны бы были дѣться эти сотни тысячъ, если не миліоны и несчастныхъ и развращенныхъ, но все таки также несчастныхъ проходимцевъ.

Да, не правительство и[153] благотворительныя общества ограждаютъ насъ,[154] людей достаточныхъ классовъ, отъ напора на насъ дошедшей до послѣдней степени нищеты и отчаянія голытьбы, а эта невидная основная сила жизни русскаго народа — крестьянство.

Не будь ихъ, уже давно, несмотря ни на какую полицію (ее же такъ мало и не можетъ быть много въ деревняхъ), разнесли бы всѣ[155] дома зажиточныхъ семей, а тамъ, гдѣ не разнесли бы ихъ, убивали бы отъ отчаянiя и тѣхъ, кто не помогаетъ имъ, или самихъ себя,[156] вѣшались бы, рѣзали бы другихъ и рѣзали[157] бы сами себя, потому что имъ больше дѣлать нечего. И въ самомъ дѣлѣ огромному большинству этихъ людей больше дѣлать нечего. Сами ли они виноваты, пьяницы ли они и стали ли пьяницами отъ[158] невоздержанія или отъ отчаянія, они таковы, каковы есть, и имъ больше нечего дѣлать, какъ только просить или грабить. Хорошо, что они до сихъ поръ только просятъ, но не грабятъ они, а просятъ они, а не грабятъ только потому, что у нихъ есть еще выходъ въ помощи не отъ богачей — богачи обезпечены — а отъ самыхъ бѣдныхъ, иногда болѣе бѣдныхъ, чѣмъ просители, людей народа. Надо видѣть этихъ людей, хорошенько распросить, разсмотрѣть ихъ, чтобы понять ту степень лишенія и страданій, до которыхъ дошли или доведены эти люди. Вотъ одинъ еще совсѣмъ молодой малый, — 5 гр[адусовъ] мороза — на немъ пиджакъ весь въ дырахъ,[159] рубахи нѣтъ, сквозь дыры видно тѣло, такіе же и штаны, на ногахъ что то похожее на ботинки — одна вся распорана, онъ блѣденъ и дрожитъ. Вотъ другой старикъ въ мужицкомъ дырявомъ кафтанѣ,[160] въ лаптяхъ,[161] торчитъ[162] сѣрая отъ грязи рубаха и въ рукавахъ, и на задницѣ изъ подъ[163] прорванныхъ штановъ. Ему нѣтъ 40. У него одышка и лицо человѣка пьющаго. Спросишь: кто, откуда? Всегда одинъ отвѣтъ:[164] Нѣтъ работы, вездѣ прикрываютъ, или идемъ поискать работы въ Москву или изъ Москвы въ Кіевъ. Или были высланы административно,[165] и всегда одно: нѣтъ и нѣтъ работы. Иногда видишь, что неправда, иногда, напротивъ, очевидно говоритъ правду и сейчасъ бы радъ въ какую бы то ни было работу. Бываютъ и[166] калѣки безъ руки или ноги, или совсѣмъ больные, бываютъ, хотя и рѣдко, и дѣти, и женщины. Боюсь согрѣшить, но большое большинство люди пьющіе и не ужившіеся въ своемъ мѣстѣ, но среди нихъ много и много истинно[167] несчастныхъ, да и тѣ, про которыхъ такъ[168] хочется сказать, что сами виноваты, не менѣе, если не болѣе, несчастны. <Стоя на той степени достатка> Только перестань съ постояннымъ усиліемъ нести тяжелую трудовую жизнь большинства крестьянъ и въ особенности рабочихъ, и сейчасъ сбился съ пути. А сбился разъ и[169] пропалъ.

На дняхъ[170] только проснулся, И[лья] В[асильевичъ] говоритъ мнѣ: два прохожихъ. Возьмите на столѣ. И[лья] В[асильевичъ][171] беретъ и подаетъ, какъ заведено, по 5 копѣекъ. Проходитъ около часа, я выхожу на улицу. Ужасно оборванный, въ совершенно развалившейся обуви маленькій человѣчекъ съ нездоровымъ лицомъ, подпухшими главами начинаетъ кланяться и подаетъ свидѣтельство.

— Вамъ подали.

— Подали. Ради Бога, ваше сіятельство[172] извольте видѣть, ваше сіятельство, что мнѣ дѣлать, куда мнѣ дѣтьcя.

Я говорю, что подаю всѣмъ одинаково, больше не могу. Онъ продолжаетъ умолять, угрожаетъ, что наложить на себя руки, становится на колѣни и опять повторяетъ одно и тоже.

Я даю ему еще[173] 20 копѣекъ, и ОНЪ уходитъ. И такихъ, т.-е. такихъ особенно неотвязныхъ, каждый день <5—6 человѣкъ такихъ> много.[174]

Но сколько между всѣми ними прекрасныхъ, истинно прекрасныхъ людей по своимъ нравственнымъ качествамъ.

Проситъ, какъ обыкновенно, высокій, красивый человѣкъ въ одномъ,[175] хотя и не очень, но прорванномъ короткомъ пиджак и[176] картузѣ, сапоги уже плохи, не держатся, умное, хорошее лицо. Я подаю, онъ благодарить. Я спрашиваю, пьетъ ли? говорить, что пилъ, но не пьяница. Грамотенъ ли? Какъ же, улыбаясь говорить, читалъ ваши книги, называетъ. Спрашиваю, кто онъ, откуда.[177] Разсказываетъ, очевидно, правдиво свою исторію, жиль въ Петербургѣ, было хорошее мѣсто конторщика, 30 рублей. Самъ крестьянинъ нашего уѣзда.[178] Его домашніе вмѣстѣ съ другими деревенскими отъ малоземелья задумали переселиться въ Сибирь въ Томскую губернію. Написали ему, спрашивая согласія продать его часть земли на старомъ мѣстѣ, онъ согласился.[179] Домашніе уѣхали, но оказалось, что земля имъ попала дурная, они прожились тамъ и вернулись домой, и живутъ теперь на квартирахъ, кормясь работой. Онъ посылалъ имъ, но случилось, что торговая кампанія, въ которой служилъ, раззорилась. Искалъ мѣста, не нашелъ.

И вотъ идетъ теперь къ своимъ, что было деньжонокъ издержалъ. Очевидно, дѣловитый[180] человѣкъ, попалъ только отъ несчастной случайности въ положеніе голыша.

Или другой: въ[181] опоркахъ, одежда ваточная, въ родѣ халата, подпоясанн[ый] веревкой. Одежда вся, вся въ дыркахъ,[182] очевидно, не прорванная, но отъ того, что износилась, лицо скуласто[е] пріятное, умное и трезвое.[183] Я подалъ обычные 5 копѣекъ. Онъ поблагодарилъ, <мы> разговорились.[184] Онъ административно ссыльный, жилъ въ Вяткѣ, кормить[ся] нечѣмъ, теперь идетъ въ Рязань, гдѣ жилъ прежде. Спрашиваю: чѣмъ былъ? Газетчикомъ, разносилъ газеты. За что пострадалъ? За распространеніе нелегальной литературы. Разговори[лись] про революцію, я сказалъ свое мнѣніе о томъ, что все въ насъ самихъ, что силу[185] нельзя сломить, особенно такую огромную. Уничтожится зло внѣ насъ, когда оно уничтожится въ насъ, сказалъ я.[186]

— Да когда нибудь, да не скоро.

— Отъ насъ зависитъ.[187]

— Я читалъ вашу книгу о революціи.

— Это не моя, но я такъ же думаю.[188]

— Хотѣлъ просить васъ о вашихъ книгахъ.

— Съ удовольствіемъ. Только какъ бы не повредить вамъ. Я дамъ самыхъ невинныхъ.

— Да мнѣ что... я уже ничего не боюсь. Тюрьма? Да тюрьма лучше, чѣмъ такъ. Я бы желалъ въ тюрьму.

И сказа[въ], онъ улыбнулся доброй улыбкой.

— Какъ жалко, что столько силъ тратится напрасно, сказалъ я, вотъ такіе люди, какъ вы, какъ разстраиваете свою жизнь.[189] Ну какъ же вы.

То онъ весело бойко отвѣчалъ мнѣ, когда дѣло шло о внѣшнемъ общемъ, но какъ только дѣло коснулось его, онъ вдругъ отвернулся отъ меня, закрылъ рукавомъ глаза и затылокъ его затрясся.

И сколько такихъ людей.

И эти люди погибаютъ безъ помощи, и люди <те, какъ тотъ первый> слабые отдаются этой бродячей жизни и главное тотъ народъ, который до сихъ поръ пригрѣвалъ, кормилъ ихъ, спасалъ насъ отъ нихъ, доходитъ до невозможности продолжать это свое дѣло. Нельзя такъ, положеніе это и новое, и невозможное. Нельзя такъ, надо отвѣтить на это новое ужасное явленіе русской жизни.

№ 2.

«Какъ отвѣтить на него, я не знаю, но знаю одно, что отвѣтить на него можетъ никакъ не наше одервенѣлое и глупое правительство, a отвѣтить могутъ только люди общества (стоитъ только вспомнить то, что сдѣлалъ и дѣлаетъ Бутсъ), одни сотни и сотни бѣдныхъ мущинъ и жешцинъ, которые рвутся къ разумному честному безкорыстному труду и другіе навѣрное очень многіе богатые, которые дадутъ средства на устройство такихъ учрежденій, который избавятъ эти несчастный сотни тысячъ бродящихъ людей отъ необходимости нищенствовать, отъ соблазна всякаго притворства и лжи, и милліоны осѣдлаго крестьянскаго народа отъ той тяжести, которую онъ одинъ несетъ на своихъ плечахъ».

№ 3.

«Какъ отвѣтить на него я не знаю, но знаю одно, что отвѣтить на него можетъ никакъ не наше одервенѣлое и глупое правительство, a отвѣтить могутъ только люди общества (стоитъ только вспомнить то, что сдѣлалъ и дѣлаетъ Бутсъ), одни сотни и сотни молодыхъ небогатыхъ мужчинъ и женщинъ нашего круга, которые рвутся къ разумному, честному и безкорыстному труду; и другіе навѣрное очень многіе, богатые, которые дадутъ средства на устройство учрежденій, могущихъ избавить сотни и тысячи бродячихъ людей отъ испытываемыхъ ими страданій. Такія усилія непосредственнаго труда молодыхъ, небогатыхъ людей и денежныхъ жертвъ богатыхъ избавятъ этихъ людей не только отъ тѣлесныхъ страданій, но отъ грѣха и развращенія, утишатъ озлобленіе этихъ людей противъ богатыхъ, избавятъ богатые классы отъ нѣкоторой доли сознанія своего грѣха, избавятъ и народъ отъ несомой имъ тяжести содержанія этой, все увеличивающейся арміи безработныхъ».

[Первая редакция статьи «Живущие и умирающие».]
№ 4.

Я сижу за работой, приходитъ тихо[190] И[лья] В[асильевичъ][191] и, очевидно не желая отрывать меня отъ дѣла,[192] говорить, что давно дожидаютъ прохожіе и женщина.

— Возьмите пожалуйста и подайте.

— Женщина по какому то дѣлу.

Прошу подождать и продолжаю работу. Выхожу совершенно забывъ о просительницѣ. Изъ-за угла выходить молодая, длиннолицая, худая, миловидная крестьянка. Я вспоминаю.

— Что нужно? Въ чемъ дѣло?

— Значить. Мужа отдали. Осталась одна съ четырьмя дѣтьми.[193]

— Какъ же? Развѣ одинъ былъ? Братьевъ не было?

— Братъ есть да раздѣленный.

— Такъ какъ же одинокаго отдали?

— Отдали, говорятъ, вы не дѣлены. А мы еще послѣ Пасхи на Ѳоминой разошлись. Все раздѣлили, да и дѣлить нечего было. Изъ скотины только и было что три овченки.

— Такъ какъ же одинокаго отдали?

— А кто ихъ знаетъ. Вотъ осталась одна съ ребятами. Дѣлай что хошь. Одно помирать надо. Да робятъ жалко. Къ вашей милости. Защитите какъ[194] не по закону отдали.

— Я узнаю. Записалъ деревню, имя, прозвище. Узнаю, если что можно сдѣлать. Дамъ знать.

— Помогните хоть сколько нибудь. Ребята ѣсть хотятъ, a вѣрьте Богу, куска хлѣба нѣтъ. Пуще всего грудной. Молока[195] въ грудяхъ нѣтъ, а коровы тоже нѣтъ. Плачетъ и вся трясется и отъ слезъ и отъ горя въ своей рваной поддевочкѣ.

Спрашиваю: откуда она взята. Говоритъ из Сергіевскаго. Это богатое большое село въ 40 верстахъ отъ насъ. Спрашиваю,[196] живы ли[197] отецъ, мать и какъ живутъ. Живутъ, говоритъ, хорошо.

— Отъ чего бы тебѣ къ нимъ не поѣхать?

— Я и сама думаю. Да какъ мнѣ къ нимъ итти. Можетъ не примутъ.

— Такъ вотъ что давай напишемъ, я.

Она соглашается. Я иду къ себѣ, пишу отъ се[бя] имъ письмо и выношу ей.

Только отпустилъ,[198] какъ слышу бубенчики и подъѣзжаетъ великолѣпная тройка цугомъ. Кучеръ, стоя[лъ] въ мохнатой шапкѣ, тулупѣ, въ саняхъ барыня въ соболяхъ подъ вуалью. Это знакомая родственница, жена члена государственнаго Совѣта заѣхала изъ своего сосѣдняго съ нами ея имѣнія, чтобы проститься съ моей женой передъ своимъ отъѣздомъ въ Алжиръ, куда она везетъ своего мужа страшно уставшаго, какъ она говоритъ, отъ петербургской жизни и дѣятельности. — За завтракомъ дама эта,[199] съ парикомъ на головѣ и бриліантами въ ушахъ и[200] пальцахъ, разсказываетъ про тяжесть петербуржской жизни съ ея требованіями, разсказываетъ про страшное[201] горе съ ея сестрой, потерявшей отъ скарлатины своего 4-го прелестнаго ребенка. Несмотря на всѣ усилія всѣхъ лучшихъ знаменитостей врачей ребенокъ умеръ. On ne peut pas se faire une idée du désespoir de Lidie. Son pauvre mari craint pour elle.[202] Ужасно.

На столѣ y насъ стоятъ вазы съ прекрасными букетами розановъ. Это присланный намъ подарокъ какой то неизвѣстной особой.[203] Петерб[ургская] сосѣдка замѣчаетъ цвѣты и спрашиваетъ откуда они — неужели и[зъ] своихъ оранжерей и, зная это по отвѣту, говоритъ, что въ Петербургѣ такіе розаны каждый по 1^1/2 рубля. А ихъ въ двухъ вазахъ штукъ 20, такъ что кромѣ гіацинтовъ и гвоздикъ одни розаны стоятъ рублей 30.

— Ну въ Алжирѣ у васъ этого всего будетъ много.

— Да, но путешествіе очень трудно.

— Ну что же въ 1-мъ классѣ.

— Хоть и въ первомъ классѣ. Мужъ привыкъ къ прогулкамъ, a здѣсь лишенъ этого.

Еще разные разговоры о знакомыхъ, о Думѣ, о послѣднемъ французскомъ романѣ, прекрасной игрѣ Гофмана. Завтракъ кончается, и ѣду на свою обычную прогулку, но присоединяюсь къ нашему Доктору, которому нужно побывать нынче у больныхъ и въ той деревнѣ, гдѣ Волостное Правленіе, и въ той, откуда солдатка.

Прежде всего[204] захожу въ Волостное Правленіе. Старшины нѣтъ, нѣтъ и писаря, одинъ помощникъ писаря, молодой умный мальчикъ. Я его давно знаю. Распрашиваю о солдаткѣ. Онъ[205] справляется и говоритъ мнѣ, что раздѣла въ этой семьѣ не было. Правда, говорила тутъ ихъ свекровь, что они раздѣлены, но раздѣла не было, и потому не было причины отмѣнить Павла отъ солдат[ства].

— Ну какъ они живутъ?

— Очень бѣдны.

— Да я хочу заѣхать распросить ихъ объ этомъ раздѣлѣ.

— Вотъ сами увидите. Бѣдны то бѣдны. А все таки врутъ, что дѣлились.

Заходитъ докторъ, окончивъ свое посѣщеніе больного, и мы вмѣстѣ направляемся къ солдаткѣ. Но по дорогѣ, въ улицѣ того же села насъ останавливаетъ дѣвочка лѣтъ 12 очень миловидная.

— Къ вамъ вѣрно, говорю я доктору.

— Нѣтъ, я къ вашей милости.

— Что нужно. Отъ кого ты?

— Да я сама отъ себя. Научите, что намъ дѣлать. Мать померла, остались мы одни. Что намъ дѣлать? Что намъ дѣлать? Какъ кормиться, сидимъ не ѣмши...

— Откуда ты?

Дѣвочка указываетъ домъ кирпичный, довольно хорошій. — Вотъ нашъ домъ. Да зайдите, посмотрите.[206]

Выхожу изъ саней, иду къ дому. Изъ дома выходитъ женщина и приглашаетъ войти. Женщина эта тетка дѣвочки. Вхожу. Такъ, какъ и сказала дѣвочка. Четверо дѣтей кромѣ нея, два мальч[ика], одна дѣвочка и меньшой[207] опять мальчикъ двухъ лѣтній. Тетка разсказываетъ мнѣ всё. Отца задавило въ[208] рудокопной шахтѣ 2 года тому назадъ. Хлопотали вознагражденье, ничего не вышло. Осталась[209] вдова съ 3 дѣтьми,[210] 4-го родила безъ него. Кое какъ кормилась на своей малой землѣ. Работала немного, пропала[211] лошадь, потомъ корова, осталось двѣ овцы. Съ мѣсяцъ тому назадъ сама заболѣла, померла. Остались пять человѣкъ дѣтей, старшей 12. Кормись, какъ хочешь. Тетка помогаетъ по силамъ, да сила малая. Не знаетъ, что дѣлать. Хоть бы въ пріютъ куда опредѣлить дѣтей, хоть не всѣхъ. Старшая милая умная дѣвочка,[212] хозяйка дома, теперь очевидно все понимаетъ, вникаетъ въ нашъ разговоръ съ теткой.

— Хоть бы этого вонъ Миколашку куда предѣлить, указываетъ она на меньшого, а то съ нимъ бѣда, никуда отойти нельзя.

Я дѣлаю, что могу, и обѣщаюсь хлопотать о пріютѣ. Дѣвочка старшая благодаритъ и спрашиваетъ, когда притти ко мнѣ за отвѣтомъ,[213] Глаза всѣхъ остальныхъ дѣтей, кромѣ Миколашки, устремлены на меня, какъ на какое то волшебное существо, которое все можетъ сдѣлать для нихъ.

Выйдя изъ дома, не доходя до саней, встрѣчаю старика. Старикъ здоровывается и тотчасъ же начинаетъ говорить о сиротахъ.[214]

— Бяяда, говоритъ онъ,[215] жалость смотрѣть на нихъ. И дѣвчонка старшенька какъ хлопочетъ. Ровно мать имъ. И какъ имъ только Богъ даетъ. Спасибо люди не покидаютъ,[216] а то какъ есть голодомъ бы померли, сердешные. Вотъ уже такимъ и не грѣхъ помочь, говоритъ онъ, очевидно совѣтуя мнѣ сдѣлать, что я могу.

Прощаемся съ старикомъ, съ теткой, съ дѣвочкой. Всѣ они провожаютъ меня, и ѣдемъ[217] въ другую деревню, къ утренней солдаткѣ. — Въ деревнѣ этой на самомъ краю женщина вдова съ сынишкой и старухой матерью. Они давно уже живутъ милосердіемъ людей. Изба ихъ одно время совсѣмъ угрожала задавить ихъ. Добрый человѣкъ поставилъ имъ всю новую избу. Живутъ они въ новой избѣ, но нужда все та же и живутъ милостыней. Я остановился у первой избы, но зная, чья же изба, чтобы спросить, гдѣ живетъ солдатка. Изъ двери вышла знакомая вдова. И тотчасъ же начала просить помочь прокормить, телушку, прося зайти посмотрѣть телушку. Я обѣщалъ зайти, но рѣшилъ прежде пойти къ солдаткѣ.[218]

— Третій домъ отселѣ, сказала мнѣ вдова, указывая вдоль улицы. Кирпичная изба, а рядомъ ихъ домъ.

Какъ ни[219] жалки по деревнямъ дома бѣдныхъ людей, такого заваливающагося дома, какъ домъ солдатки, я давно не видалъ. Не только вся крыша, но и стѣны перекосились, такъ что окна были кривыя.

Внутренность была не лучше внѣшности. Маленькая[220] избушка съ печкой, занимавшей треть ея, вся была перекошена, черна, грязна и,[221] къ удивленію моему, полна народа. Я[222] думалъ найти одну солдатку съ ея дѣтьми, но тутъ была ея золовка, молодая баба съ дѣтьми, и ея старуха свекровь.[223] На серединѣ избы висѣла люлька, и золовка качала ее. Солдатка же сама была на печкѣ. Пока она слѣзала, свекровь мнѣ все разсказала. Оказывается, какъ я понялъ, что они раздѣлились только на словахъ и, такъ какъ другого жилья не б[ыло],[224] да и раздѣлились то они только на время, пока сердились другъ ка друга, а потомъ помирились и продолжали жить вмѣстѣ. Такъ что волостное правленіе б[ыло] совершенно право, не признавъ Павла одинокимъ. Но то, что они жили вмѣстѣ, не уменьшало ихъ страшную бѣдность. Ни лошади, ни коровы ничего не было кромѣ заработка оставшагося брата, который работалъ[225] на сторонѣ[226] и, хотя и былъ пьяница, кормилъ не только свою семью, но и солдатку съ ея дѣтенышами. Солдатка слѣзла съ печи и подтвердила то, что мнѣ говорила свекровь. Но все таки просила меня хлопотать о выручкѣ ея мужа, такъ какъ она считала невозможнымъ продолжать жить съ деверемъ. Я сказалъ, что попробую хлопотать,[227] но едва ли что выйдетъ. Подождемъ, что[228] отпишетъ отецъ. Тогда видно будетъ. На этомъ простились, и я пошолъ по обѣщанію къ вдовѣ на краю, чтобы посмотрѣть, какъ она просила, ее телку, которую кормить нечѣмъ. Телка стоитъ въ сѣняхъ. Телка какъ телка, смотрѣть на нее нечего. Иду въ домъ. Изба чистая, прибранная, мальчикъ здоровен[ькій], одѣтъ[229] по деревенски хорошо. Вдова по обычаю начинаетъ причитать со слезами о своей бѣдности, ѣсть нечего,[230] телку кормить нечѣмъ, вынимаетъ изъ за пазухи лоскутъ бумаги и съ громкимъ плачемъ подаетъ мнѣ.

— Что это? говорю.

— Да вотъ шаль залòжила за трешницу.

Читаю, расписка въ томъ, что взята подъ залогъ шаль;

— Ну, а старуха что? спрашиваю.

— Да вонъ на печи.

Я подхожу къ печи, окликаю. Отзывается слабо старческій голосъ.[231]

— Охъ тяжело, о охъ горе мое.

— Что, старушка? Что болитъ?

— Все болитъ. Всю ломитъ.

— Старая она, говоритъ вдова.

— А сколько ей?[232] Не старше меня.

— Старше много, ей годовъ 90.

— Такъ что же намъ съ тобой,[233] говорю, старушка, помирать nоpa.

— Пора, пора.... батюшка., объ одномъ прошу Бога. Да не принимаетъ душу. За грѣхи видно. О господи.

Отдѣлавшись здѣсь, ѣдемъ съ Докторомъ на послѣднее его посѣщеніе въ деревнѣ, которое намъ на дорогѣ и[234] откуда[235] его пріѣзжали звать къ больному. Пріѣзжаемъ и идемъ внизъ въ избушку. Небольшая, но[236] чистая горница, въ серединѣ люлька, и женщина качаетъ, за столомъ дѣвочка съ удивленіемъ[237] смотритъ на насъ.

— Гдѣ же больной? спрашиваетъ докторъ.[238]

— На печкѣ вонъ, говоритъ женщина, сильно качая люльку съ ребенкомъ.

Докторъ влѣзаетъ на приступку печки и окликаетъ больного. Больной не отвѣчаетъ. Я влѣзаю тоже на лавку, такъ что стою рядомъ съ Докторомъ.[239] И вижу въ полутьмѣ[240] человѣка въ рубахѣ, лежащаго головой на камнѣ печи безъ постели, не совсѣмъ навзничь, такъ что обѣ руки на просторѣ. Докторъ держитъ одну за пульсъ.

— Ну что? спрашиваю я.

— Агонія, говоритъ Докторъ и обращается къ хозяйкѣ. Запали лампу.

Хозяйка зоветъ дѣвченку и велитъ ей качать люльку, а сама зажигает лампу и подаетъ Доктору.

— Кончено, говоритъ Докторъ, спускается, и я за нимъ.

Очень странно мнѣ послѣ этого садиться за нашъ обѣдъ съ 12 серебряными приборами, двумя слугами, полуторарублевыми розами, стоящими на столѣ, и разговорами о превосходствѣ той или другой музыки, о[241] умѣстности или неумѣстности рѣчи министра и члена Думы, о страшной невралгіи Гр. А. и горести кн[ягини] Б., о смерти своего отца и о преимуществѣ гимназическаго воспитанія передъ институтскимъ.

Странно и скучно и возмутительно и стыдно.

№ 5.

Ѣдемъ домой съ Докторомъ и дорогой молчимъ. Думаю, что оба испытываемъ одинаковое чувство.

— Какъ же онъ лежалъ? Ничего подстелено не было?

— Ничего, коротко отвѣчалъ Д[окторъ], понимая, о чемъ я спрашиваю и почему.

Опять ѣдемъ молча довольно долго.

И опять очевидно зная, о чемъ я думаю, докторъ говоритъ:

— Да, очень есть бѣдные. Вчера я былъ въ Крутомъ послѣ родовъ. Чтобы изслѣдовать, надо было положить такъ, чтобы вытянулась во весь ростъ. Не было такого мѣста.

— Неужели?

— Да, такая плохая изба.

Подъѣзжаемъ къ дому. У крыльца стоитъ великолѣпная пара коней цугомъ въ ковровых саняхъ. Кучеръ красавецъ въ тулупѣ и мохнатой шапкѣ. Это сынъ пріѣхалъ изъ своего имѣнія.

За обѣдомъ изъ 5 блюдъ съ двумя сортами вина, двумя служащими лакеями и стоящими на столѣ цвѣтами, идутъ разговоры.

Сынъ, глядя на цвѣты, десятка два свѣжихъ розановъ, спрашиваетъ, откуда эти чудесные розаны. Жена разсказываетъ, что это уже во второй разъ присылаетъ намъ какая то дама изъ Петербурга, не открывающая своего имени.

— Такіе розаны по 1^1/2 рубля за штуку, говоритъ сынъ. И онъ разсказываетъ, какъ на какомъ то концертѣ или представленіи закидали всю сцену такими цвѣтами.

Разговоръ переходитъ на Гофмана и его игру.

— Техника изумительная, но нѣтъ настроенія, говоритъ кто то.

— Послѣдній разъ я встрѣтила въ его концертѣ — называютъ имя и фамилію. Онъ почти годъ никуда не выѣзжаетъ, а на Гофмана пріѣхалъ и остался вполнѣ доволенъ. А онъ кажется знаетъ толкъ.

— А что, какъ его здоровье?

— Да все нехорошо. Докторъ посылаетъ его въ Алжиръ, но онъ не хочетъ. Говоритъ, что всё можетъ переносить, только не скуку.

— А для меня на[шъ] противный Петербургъ самое скучное мѣсто на свѣтѣ. Особенно теперь съ Думой и все одними и тѣми же разговорами...

Обѣдъ кончается, подаютъ кофе. Я ухожу къ себѣ и мнѣ на душѣ странно и мучительно стыдно.

[Первая редакция статьи «Подати».]
№ 6.

Подати.

Кромѣ обычныхъ посѣтителей и просителей нынче 20 Дек[абря][242] еще особенные: это[243] знакомый мнѣ бездѣтный, доживающій въ большой бѣдности свой вѣкъ старикъ крестьянинъ <на маломъ надѣлѣ> и оч[ень] бѣдная женщина изъ нашей деревни и то[же] изъ нашей деревни крестьянинъ, сколько я знаю достаточный. Всѣ трое по одному и тому же дѣлу. Собираютъ подати, и у старика описали самоваръ, у бабы овцу и у достаточнаго крестьянина[244] корову. Я забылъ да и не зналъ всѣ эти порядки и потому распрашиваю, что такое, какъ, отчего?

Первый жалуется зажиточный крестьянинъ, высокій, красивый, старѣющійся, сердитый человѣкъ. Разсказываетъ, какіе то продовольственные, какъ-то не слѣдуетъ брать теперь и съ нихъ, а пришолъ староста, описалъ телку и все. А не по закону. Я говорю, что справлюсь, узнаю, и обращаюсь къ старичку. Маленькій, худенькій, слабый, плохо одѣтый человѣчекъ[245] разсказываетъ съ отчаяніемъ, какъ пришли, взяли самоваръ и всё. A гдѣ же я возьму три[246] семь гривенъ, какія то, кто ихъ знаетъ, казенныя чтоль. Гдѣ жъ мы съ старухой возьмемъ? И такъ ели живы.[247] Какія же это права. Помогите какъ?

Я обѣщаюсь узнать, обращаюсь къ бабѣ. — Худая, измученная, я ее знаю, знаю, что мужъ пьяница и 5 дѣтей.

— Пришли. Давай говоритъ деньги. Я говорю, хозяина нѣтъ, на работѣ. Давай говоритъ. Гдѣ жъ я возьму. Одна овца и ту забрали. Плачетъ. Обѣщаюсь разузнать помочь, чѣмъ могу, и иду на деревню къ старо[стѣ], чтобы узнать подробности. На улицѣ деревни останавливаютъ меня еще двѣ просительницы бабы. Мужья въ работѣ. Бабы однѣ дома, а по всѣмъ дворамъ идетъ строгая описка за недоимки. Одна проситъ купить у ней холстъ, отдаетъ за 2 рубля. А то описали куръ. Только развела. Тѣмъ и кормлюсь, что соберу яичекъ продамъ.[248] Возьмите, холстъ хорошій. Я бы и за три не отдала, кабы не нужда. Отсылаю домой, когда вернусь, обсудимъ, а то можетъ и такъ уладится. Не доходя до старосты на перерѣзъ выходитъ еще бывшая школьница, быстроглазая, черноглазая, бывшая ученица моя, Ольгушка, теперь старушка. Та же[249] бѣда, описали телку.

Староста сильный, умный,[250] съ сѣдѣющей бородой[251] мужикъ подходитъ ко мнѣ на улицу[252] и распрашиваю, какія подати собираются и почему такъ вдругъ строго, что отбираютъ самовары, овецъ, куръ. Староста[253] разсказываетъ мнѣ,[254] что приказано строго на строго собрать къ новому году всю недоимку.

— Какже, спрашиваю, отбирать самовары, скотину?

— Велѣно,[255] что же будешь дѣлать? говоритъ староста, пожимая сильными плечами. Только есть и такіе, что могутъ отдать. Хоть бы Абакумовъ.[256]

Онъ называетъ мнѣ того достаточнаго крестьянина, у котораго описали корову за какой то продовольственный капиталъ, который Аб[акумовъ] не считаетъ обязаннымъ платить.

— Ну этотъ положимъ, говорю, ну a бѣдныхъ то какъ же. Хоть бы у стариковъ, самоваръ взяли.

— Эти точно что бѣдные и взять не съ чего. Да вѣдь тамъ не разбираютъ.

— Ну, а Курносенкова? Я говорю про женщину, у которой взяли овцу. И эту староста[257] жалѣетъ, но какъ будто оправдывается тѣмъ, что не можетъ не исполнять приказанія.

— Я спрашиваю, давно ли онъ старостой. И сколько получаетъ.

— Да что получаю? отвѣчаетъ онъ не на мой высказанный, а на не высказанный вопросъ, зачѣмъ онъ участвуетъ въ такомъ дѣлѣ?

— И то хочу отказаться. 30 рублей наше жалованье, a грѣха не оберешься.

— И чтоже, и отберутъ и самовары, и овецъ, и куръ? спрашиваю я.

— А они какъ же. Обязаны отбирать. А волостное уже торги назначитъ. И продадутъ. Да натянутъ какъ нибудь....

Иду къ Курносенковой, къ той бабѣ, которая приходила объ описанной у ней овцѣ. Крошечная избенка, въ сѣняхъ та самая единственная овца, которая должна итти на пополненіе государствен[наго] бюджета[258] въ дополненіе къ тому, что получится за торговлю водкой, на[259] содержаніе арміи, двора и всякихъ чиновниковъ. По бабьему обычаю, особенно свойственному нервной, измученной и нуждой и трудами женщинѣ, Курносенкова, увидавъ меня, съ волненіемъ начинаетъ быстро говорить:

— Вотъ и живу. Послѣднюю овцу берутъ, а я сама чуть жива съ этими. Указываешь на хоры и печку. Идите сюда, чего. Не бойтесь. Вотъ и кормись тутъ съ ними, съ голопузыми.

Голопузые, дѣйствительно голопузые, слѣзаютъ съ печи и окружаютъ мать...

Ѣду въ тотъ же день въ волость.

Старшина подтверждаетъ мнѣ всё то же, что сказалъ староста.

Въ волости нѣсколько человѣкъ стоятъ за рѣшеткой. Старшины нѣтъ. Онъ сейчасъ придетъ... Распрашиваю[260] дожидающихся. Кто зачѣмъ?

Двое за паспортами. Идутъ въ заработки.[261] Принесли деньги за[262] паспорта. Одинъ пріѣхалъ за копіей съ рѣшеніемъ волостного суда, отказавшаго ему, просителю, въ томъ, что усадьба, на которой онъ жилъ и работалъ 23 года, похоронивъ принявшихъ его стариковъ дядю и тетку, не была бы отнята отъ него внучатной племянницей того же дяди. Племянница эта, будучи прямой наслѣдницей дяди, пользуясь закономъ 9 ноября, продаетъ въ собственность и землю и усадьбу, на которой жилъ проситель. И ему отказано, но онъ[263] не хочетъ вѣрить, чтобы были такія права, и хочетъ просить вышній судъ, онъ самъ не знаетъ какой. Я разъясняю ему, что права эти есть, и это вызываетъ доходящее до недоумѣнія и недовѣрія неодобреніе всѣхъ присутствующихъ.[264]

Едва кончилъ разговоръ съ этимъ крестьяниномъ, какъ[265] обращается ко мнѣ[266] за разъясненіями по его дѣлу высокій, съ суровымъ, строгимъ выраженіемъ лица крестьянинъ. Дѣло его въ томъ, что онъ вмѣстѣ съ односельцами копаютъ руду желѣзную на своихъ пашняхъ, копали съ поконъ вѣка. Нынче вышло распоряженіе. Не велятъ копать. На нашей землѣ не велятъ копать. А мы только этимъ кормимся. Второй мѣсяцъ хлопочемъ и нигдѣ концовъ не найдемъ. И ума не приложимъ, кому это нужно мужика раззорять.

Я ничего не могу сказать этому человѣку утѣшительн[аго] и обращаюсь къ пришедшему старшинѣ съ моими вопросами о тѣхъ рѣшительныхъ мѣрахъ, которыя прилагаются у насъ для взысканія недоимокъ. Спрашиваю[267] и о томъ, по какимъ да по какимъ статьямъ собираются подати. Старшина сообщаетъ мнѣ, что всѣхъ видовъ податей, по которымъ собирается теперь недоимка 7:[268] 1) казенныя, 2) земскія, 3) страховыя, 4) продовольственные долги, 5) продовольственнаго капитала въ замѣнъ засыпи, 6) мірскихъ волостныхъ, 7) сельскихъ.

Старшина говоритъ мнѣ то же, что и староста, что причина особенной строгости взысканія предписаніе высшаго начальства. Старшина признается, что трудно собрать съ бѣдныхъ, но уже не съ такимъ сочувствіемъ, какъ староста, относится къ бѣднякамъ и не позволяетъ ужъ себѣ осуждать начальство и, главное,[269] почти не сомнѣвается въ необходимости своей должности и въ[270] безгрѣшности участія въ этомъ дѣлѣ.

— Вѣдь нельзя же, тутъ и волостныя, и земскія.

Вкорѣ послѣ этого мнѣ случилось говорить объ этомъ же съ Земскимъ начальникомъ. Да [у] земскаг[о] начальника сомнѣній въ необходимости его деятельности уже не было совсѣмъ. Хотя все таки онъ признавалъ, что въ сущности лучше бы и вовсе не служить. Да все таки, разъ живу въ деревнѣ, почему же не воспользоваться хоть неболынимъ жалованьемъ. А всетаки приносишь пользу тому же самому народу.

Знаю, что для губернатора сомнѣнія о пользѣ своей дѣятельности уже нѣтъ и помина.

Министры же, какъ тѣ, которые занимаются торговлей[271] водки, такъ тѣ, которые занимаются[272] приготовленіемъ убійцъ, также и тѣ, которые заняты присужденіями къ изгнані[ямъ], тюрьма[мъ], каторгамъ, вѣшанію людей, всѣ министры эти уже вполнѣ увѣрены, что они благодѣтели русскаго народа и что самоваръ Исаевыхъ, и овца Курносенковой, и холстъ Ольги находитъ самое лучшее помѣщеніе въ устройствѣ ихъ гостиныхъ, костюмахъ ихъ женъ и въ необходимыхъ имъ путешествіяхъ и увеселеніяхъ, предпринимаемыхъ ими отъ тяжести своихъ трудовъ для этого грубаго и неблагодарнаго народа.

№ 7.

[Первая редакция статьи «Сон».]

Разговоръ начался еще за обѣдомъ. Начался онъ съ того, что Мар[ія] Васильевна Краснопѣвцова, вдова-хозяйка дома и опекунша своихъ малолѣтнихъ дѣтей, разсказывала обѣдавшему у нея гостю,[273] уѣздному Предводителю Герценштейну,[274] истинно русскому человѣку, какъ самъ себя считалъ Герц[енштейнъ], сдѣланное въ лѣсу имѣнья ея дѣтей похищеніе лѣса.

— Пріѣхали, срѣзали 7 дубовъ точно въ своемъ лѣсу и повезли. Не могу же я оставить безъ наказан[ия]: такъ всѣ пріѣдутъ и ничего не останется. Я не имѣю права.

— Но все таки жестоко, да и главное совершенно не нужно вслѣдствіе этого оторвать отъ труда домохозяевъ-кормильцевъ семьи и посадить ихъ въ тюрьму.

— Такъ что же прикажете дѣлать, поблагодарить ихъ?

Ироническій[275] отпоръ этотъ[276] относился къ Сем[ену][277] Терентьичу Прокофьеву, [278] учителю дѣтей М[арьи] В[асильевны], по ея мнѣнію,[279] хотя и не умѣющему себя держать «въ порядочномъ» домѣ и съ разными идеями, все таки доброму, услужливому скромному человѣку и очень хорошему учителю, заставившему[280] дѣтей[281] полюбить ученье и учиться такъ, что два старшіе прекрасно выдержали экзамены въ 3-й и 4-й классы гимназіи.

С[еменъ] Т[ерентьичъ] замолчалъ и только вздохнулъ. Онъ хорошо зналъ, что съ рѣшительностью сужденій М[арьи] В[асильевны] и совершеннымъ равнодушіемъ къ доводамъ разговаривающихъ нельзя спорить. Онъ замолчалъ и[282] потупился въ тарелку съ[283] компотомъ. Доѣдали послѣднее блюдо.

— Это что то особенное сдѣлалось въ послѣднее время съ народомъ, отозвался[284] на возраженіе М[арьи] В[асильевны][285] предводитель Ф. И. Герценштейнъ. Исчезли послѣднія сдерживающія начала нравственности. Понятіе о правѣ собственности совершенно исчезаетъ въ народѣ. Нѣтъ уже различія между твое и мое. Страшный упадокъ и религіозности и нравственности.

— А Сем[енъ] Тер[ентьичъ] хочетъ, чтобы ихъ по головкѣ гладили.

С[еменъ] Т[ерентьичъ][286] молчалъ, нагибался ниже къ тарелкѣ и давился середкой[287] проглоченнаго почти цѣликомъ яблока.

— Я ничего не хочу, пробурлилъ онъ.

— Я не слышу, что вы говор[ите].

— Ничего я не говорю.

— Да ужъ Сем[енъ] Тер[ентьичъ] не говоритъ про мужиковъ, для него они всѣ святые, сказала М[арья] Васильевна].

— Да, если бы на этихъ святыхъ не было тюрьмы да, пожалуй, и висѣлицы, мы бы не то заговорили, сказалъ истинно русскій человѣкъ. Это теперь сплошные воры.

Сем[енъ] Т[ерентьичъ][288] покраснѣлъ, потомъ поблѣднѣлъ и трясущимся голосомъ,[289] [съ] неестественной улыбкой сказалъ: сплошные воры очень хорошее выраженіе, только отнесено вами не по назначенію.

— Т.-е. что собственно вы хотите сказать, сказалъ истинно русскій человѣкъ.

— Ничего. Только то, что воры тѣ, кто[290] захватываетъ чужую собственность и пользуется ей. Когда же люди, отъ которыхъ отнята ихъ собственность, отбираютъ ее назадъ у похитителей, я не думаю, чтобы ихъ можно было назвать ворами.

— Вотъ какъ.

Лакей Тарасъ[291] предложилъ предводителю, уже скушавшему свою порцію, взять еще компоту. Предводитель сердито отказался, сердито, потому что онъ хотѣлъ возражать этому дерзкому учителишкѣ, очевидно намекавшему на что то грубое. М[арья] В[асильевна] поднялась и улыбаясь сказала.

— Лучше договоримъ въ гостиной, туда и кофей подадутъ.

— Прекрасно, улыбаясь хозяйкѣ, сказалъ предводитель. И вставъ, широко, какъ подобаетъ русскому человѣку, перекрестился на уголъ.

— Погоди жъ ты. Я покажу тебѣ, какъ закидывать такія словечки, думалъ онъ въ это время о дерзости всѣхъ этихъ щелкоперовъ.

— Такъ какъ это вы изволите[292] по новому опредѣлять воровство, обратился онъ къ С[емену] Т[ерентьичу].

— Не по новому, а по самому старому здравому смыслу, заговорилъ горячо С[еменъ] Т[ерентьичъ]. Нечего ходить вокругъ да около,[293] вы знаете,[294] кого я разумѣлъ,[295] говоря о томъ, что воры тѣ, кто захватываетъ чужую собственность и владѣютъ ею, я разумѣю всѣхъ земельныхъ собственниковъ.

— Почему же тотъ, кто владѣетъ землею, захватываетъ ее и нарушаетъ право другого?

— Земельная собственность пріобрѣтается, какъ и всякая собственность, трудомъ.[296] Одинъ человѣкъ трудится и пріобрѣтаетъ.[297] Разница только въ томъ, что пріобрѣсти жемчуга, брилліанты, золото можно не на права другихъ. Если же на островѣ, гдѣ всѣ кормятся землей, одинъ присвоитъ себѣ то, чѣмъ можетъ кормиться другой, онъ отнимаетъ у другого. Онъ дѣлаетъ другого нищимъ или своимъ рабомъ.

— Но вѣдь мы не на островѣ.

— Все равно, поверхность земли опредѣленна.

— Да, но какъ же такъ ровно раздѣлить землю? вступила въ разговоръ М[арья] В[асильевна] — Вамъ сколько сахару? спросила она при томъ, когда Тарасъ поставилъ на столъ подносъ съ кофеемъ.

— Дѣлить не нужно и нельзя, какъ нельзя дѣлить воздухъ, всѣмъ одинаково нужно, сказалъ С[еменъ] Т[ерентьичъ].

— Какъ же это такъ, не дѣлить.

— А такъ, какъ это понимаютъ эти самые «воры», народъ, такъ, чтобы признавать землю божьей, общею и[298] пользоваться ею только съ общаго согласія.

— Да это тотъ милый міръ съ своими двухаршинными полосками. Это какъ ваше читаніе, высокія понятія и довели крестьянъ до того, что они всѣ стали — не назову — тѣмъ, что они стали теперь.

— Не міръ ихъ довелъ до нищеты, a землевладѣльцы и правительство.

— Да если бы не правительство, они бы окончательно погибли. Спасибо теперь и правительство поняло въ чемъ дѣло. И законъ 9 ноября еще можетъ исправить дѣло.[299] Крѣпкая земельная собственность есть первое и единственное условіе порядка и благоустройства.

— Да хорошо благоустройство,[300] которое основано на незаконной отдѣльной, личной земельной собственности.

— Во всей Европѣ она существуетъ и благодаря ей во всей Европѣ порядокъ и благоустройство.

С[еменъ] Т[ерентьичъ] началъ горячиться и быстро заговорилъ:

— Вотъ это то и ужасно. Европа.[301] Наше правительство — простите меня — состоитъ изъ такихъ глупыхъ, отсталыхъ. людей, что они не умѣютъ, не могутъ думать своимъ умомъ, руководствоваться условіями своей жизни. Европа. Да въ Европѣ никогда не было того, что у насъ было и есть — община, земельная община.

— Хороша эта община, поощрительница кабака. Вотъ что община.

— Позвольте. Въ русскомъ народѣ жило и живетъ сознаніе того, что земля не можетъ быть предметомъ собственности, и это сознаніе, опередившее Европу, сознаніе того, что Европа рано или поздно должна будетъ ввести — оно и начинается кое гдѣ и въ Англіи теперь — и это передовое сознаніе русскаго народа мы считаемъ отсталостью и беремъ примѣръ съ[302] потерявшей всякое сознаніе справедливости Европы.

— Да, хорошо бы было, если бы мы хоть немножко были похожи на Европу. Главное дѣло въ томъ, что все, что вы говорите, это общія фразы. Я спрашиваю, какъ организовать, земельную собственность.

— Сильные люди ne se laissent pas payer par[303] les grands mots.[304] Нужно дѣло. A его такъ и нѣтъ, какъ [нѣтъ]. Вотъ тутъ у васъ и вамъ подобныхъ фантазеровъ и нѣтъ отвѣта.

— Напротивъ, очень простой, ясный, опредѣленный.

— Интересно послушать.

— Отвѣтъ въ томъ, что земля должна быть общая.

— Да это мы слышали. Но какъ это сдѣлать? Когда одни хотятъ заниматься землею, a другіе тѣмъ, чтобы играть на. скрипкѣ.

— Сдѣлать такъ, чтобы тотъ, кто пользуется землей, выплачивалъ тому, кто играетъ на скрипкѣ, за то преимущество, которымъ онъ пользуется передъ тѣмъ, кто ею не пользуется.

— Да, но какъ же?

— А такъ, чтобы онъ платилъ ему.

— Сколько? Какъ странно, какъ все это вамъ легко кажется.

— Сколько? Столько, сколько играющій на скрипкѣ долженъ. платить[305] податей для общественныхъ дѣлъ государства.

— Да это Г[енри] Дж[оржъ]. Единый налогъ.

Да, Г[енри] Дж[оржъ], единый налогъ.

— Но вѣдь это неисполнимо.

— Почему? Неисполнимо казалось освобожденіе рабовъ, у насъ уничтоженіе крѣпостного права, Еще гораздо болѣе неисполнимо, чѣмъ освобожденіе отъ рабства земельнаго. И тогда говорили точно также. Вѣдь дѣло всё въ томъ, чтобы сознать всю преступность землевладѣнія. Вѣдь вотъ вы говорите и М[арья] В[асильевна]: воры. A вѣдь воры всѣ землевладѣльцы. Вѣдь какое было время, когда народъ, рабы не чувствовали всей неправды своего рабства и несли его покорно, и пришло время, когда нельзя было больше терпѣть этого, и поня[ли] это лучшіе люди изъ рабовладѣльцевъ и поняли это рабы и только силою можно было удержать ихъ, — а силой недолго удержишь — тоже самое и теперь и съ земельнымъ рабствомъ. Точно также лучшіе люди...

— Такіе, какъ вы.

— Лучшіе люди изъ земельных рабовладѣльцевъ понимаютъ, что это не можетъ такъ продолжаться и сознаютъ себя преступниками.

— Это мы съ вами, М[арья] В[асильевна], преступники.

— Да, преступниками, и, главное, народъ сознаетъ себя обманутымъ, признаетъ преступниками, ворами всѣхъ землевладѣльцевъ. И въ такое время мы ничего умнѣе не можемъ придумать, какъ безнравственный, развращающій народъ, законъ 9-го ноября, и только мечтаемъ о томъ, какъ бы намъ не отстать отъ Европы, хотя мы стоимъ въ народномъ сознаніи на 1000 верстъ впереди ея. Да это ужасно.

— Да всетаки я не вижу что же дѣлать?[306]

— Оцѣнить землю и перевести всѣ подати и налоги на землю.

— Генри Джоржъ. А городское населеніе?

— Городское населеніе не будетъ платить налоговъ. Но не въ томъ дѣло. Я даже не знаю: какъ осуществить освобожденіе рабовъ земли, такъ, какъ могли не знать, какъ осуществится освобожденіе негра, крѣпостныхъ въ Россіи, но знаю, что нельзя продолжать жить при этой вопіющей несправедливости. И не скрывать надо отъ себя, но, напротивъ, чувствовать, что то, что у М[арьи] В[асильевны] увезли 15 дубовъ не есть воровство, а есть указаніе на то, что владѣніе М[арьей] В[асильевной] или ея дѣтьми землей, на которой выросли эти дубы, незаконно, преступно и что если есть воровство...

— Да, что я воровка, благодарю, вступилась М[арья] В[асильевна]. Вы, мнѣ кажется, уже зарапортовались, С[еменъ] Т[ерентьичъ].

— М[арья] В[асильевна], вѣдь это не шутка — заговорилъ ужъ совсѣмъ расходившійся С[еменъ] Т[ерентьичъ]. Вѣдь вы подумайте. Они, крестьяне, знаютъ также хорошо, какъ то, что солнце всякій день всходитъ, что земля Божья, и знаютъ яе такъ, какъ я, по разсужденью, а знаютъ своими боками, что имъ безъ земли жить нельзя, что они, только работая всю жизнь на землѣ и ели-ели питаясь,[307] могутъ возростить дѣтей, такихъ же людей, какъ ваши. И вдругъ они ясно понимаютъ, что земля эта отнята у нихъ людьми, которые не работаютъ, держатъ эту землю, за эту землю заставляютъ ихъ работать имъ всякія ненужныя глупости, и вотъ ему нужно или платить подати, за которыя продаютъ его послѣднюю корову, или купить лошадь, поправить избу, и онъ идетъ срѣзать выросшіе на божьей землѣ дубы. Его отношеніе къ этому дѣлу одно: ловко сдѣлать его, такъ какъ ловко увязать возъ, проѣхать по трудной [дорогѣ]. О несправедливости своего поступка для него [не] можетъ быть и рѣчи. Онъ знаетъ, на чьей сторонѣ несправедливость, жестокость и ужасная несправедливость и жестокость.

— Странныя у васъ мысли, начала М[арья] В[асильевна] и начала длинную рѣчь о своихъ обязанностяхъ передъ дѣтьми, о томъ, какъ бываютъ дурные опекуны, о томъ, какъ дѣти князя[308] Адашева,[309] а онъ былъ женатъ на Строгановой, родной сестрѣ извѣстнаго. Еще у него была эта исторія съ Бубновой.

С[еменъ] Т[ерентьичъ] молчалъ, потомъ всталъ и вышелъ молча.

— А знаете, я бы не держалъ такого господина при своихъ дѣтяхъ.

— Я[310] сама думала. Найдите мнѣ.

— Такая каша въ головѣ.

————

Въ этотъ же вечеръ лакей Тарасъ, имѣвшій привычку писать свои записки, написалъ въ нихъ слѣдующее описаніе дня:

Былъ Предводитель, кушали поздно, дожидались дѣтей. Барыня выговаривала за гардины. A развѣ я могу разорваться.

Хорошо говорилъ С[еменъ] Т[ерентьичъ] съ предводителемъ. Ужъ такъ выворотилъ все дѣло наружу, что онъ и туда [и] сюда. Правды не скроешь. Да,[311] въ великомъ обманѣ живетъ наша братія крестьянская.[312] Приходила братнина невѣстка.

№ 8.

Обѣдали въ деревнѣ у Княгини Кат[ерины] Петровны Черкасовой ея домашніе и два гостя. Гости были: одинъ предводитель «русскій человѣкъ», какъ онъ самъ считалъ себя, и другъ покойнаго брата кн. Черкасовой, другой гость не только не свѣтскій, но самый странный, дикій по понятіямъ княгини человѣкъ, к[отораго] она терпѣла только потому, что онъ былъ другомъ de notre pauvre[313] Мика, к[оторый] почему то любилъ его. Человѣкъ этотъ б[ылъ] Ник[олай] Ив[ановичъ] Орловъ, сынъ священника, бывшій товарищъ Мики. Орлову было теперь за 50, онъ б[ылъ] холостъ, нигдѣ не служилъ, и, какъ говорила кн[ягиня], жилъ безъ дома и безъ дѣла, такъ себѣ. Жилъ онъ сначала съ Ламинцевымъ, братомъ княгини. Орловъ б[ылъ] товарищъ Ламинцева и высоко цѣнилъ его за его высоко нравственныя и религіозныя убѣжденія, к[оторыя] онъ проводилъ въ жизнь. Лам[инцевъ] былъ слабъ грудью. Болѣзнь его развивалась все больше и больше. Лам[инцева] почти противъ его воли возили родные по теплымъ климатамъ, Орловъ не покидалъ его и ухаживалъ за нимъ, и Л[аминцевъ] умеръ въ Египтѣ на рукахъ. Теперь Н. И., задумавши написать біографію своего друга, пріѣхалъ къ Кат[еринѣ] Петр[овнѣ] съ тѣмъ, чтобы получить отъ нея свѣдѣнія о дѣтствѣ Мики и, главное, воспользоваться дневниками Мики, к[оторые] б[ыли] у Кат[ерины] Петр[овны]. Это былъ 2-ой гость. Кромѣ гостей были домашніе: дочь высокая, худая 18-лѣтъ дѣвушка, меньшая 13 лѣтъ дѣвочка, ея гувернантка англичанка и два меньшіе мальчика и ихъ учитель русскій студентъ [зачеркнуто: «соціалъ революціонеръ»].

Разговоръ начался еще за обѣдомъ. Начался разговоръ съ того, что Катерина Петровна разсказывала предводителю, истинно русскому человѣку, про сдѣланное въ лѣсу имѣнія ея дѣтей похищеніе лѣса.

№ 9.

Во первыхъ, я думаю, что вы изволите ошибаться, предполагая, что крестьянское сословіе не получаетъ вознагражденія за свои труды. Я думаю напротивъ, что они получаютъ гораздо больше того, что даютъ. Это во 1-хъ. Во 2-хъ же, какова бы ни была различными людьми разцѣнка даваемаго и получаемаго труда, воровство все таки воровство, грѣхъ противъ законовъ, признаваемыхъ всѣми народами, кромѣ нашего теперешняго крестьянства, и потому ничѣмъ, кромѣ какъ софизмами не можетъ быть оправданнымъ.

— Позвольте прежде всего отвѣтить вамъ на первое, заговорилъ Орловъ. Вы говорите, что крестьянское сословіе получаетъ вознагражденіе за свой трудъ. Я знаю, что вы понимаете подъ этимъ вознагражденіемъ: правительственныя учрежденія (военныя) административныя, судебныя. Но всѣ эти учрежденія....

— По вашему безполезны, я знаю эти взгляды, но могу сказать только то, что, не будь этихъ учрежденій, мы бы не сидѣли здѣсь, и не только не б[ыло] бы возможности жить намъ, мнѣ, княгини съ дочерьми (Лина, все время жадно слѣдившая за разговоромъ, при этихъ словахъ вспыхнула и хотѣла сказать что то, но удержалась) нормальной жизнью, но эти самые крестьяне, въ к[оторы]хъ однихъ вы видите всѣ добродѣтели, давно бы перерѣзали другъ друга.

— Только и слышишь, что драки и убійства среди нихъ, вставила Е. П.

— Я говорю, что всѣ эти учрежденія, продолжалъ свою мысль Орловъ, считаются нужными не крестьянами, a тѣми, кто ихъ устрояютъ. Они не просятъ объ этомъ.

— Да это анархизмъ. Позвольте мнѣ устраниться отъ обсужденія этого давно рѣшеннаго для меня вопроса. Вопросъ о воровствѣ и я желалъ бы знать, какъ вы оправдываете его и соединяете воровство съ нравственностью.

— Воровство, заговорилъ Орловъ, взглянувъ на Лину, въ которой одной онъ видѣлъ сочувствiе себѣ, воровство. Надо опредѣлить воровство, прежде чѣмъ признавать извѣстные факты воровствомъ.

— Я думаю, что нѣтъ и не можетъ быть разногласія въ томъ, что считается воровствомъ: присвоеніе чужой собственности.

— Совершенно вѣрно, согласился Орловъ, присвоеніе чужой собственности. Но позвольте васъ спросить, если, какъ это было недавно, и я видѣлъ на Кавказѣ, человѣкъ схватилъ въ плѣнъ другого и считаетъ этого плѣннаго своей собственностью, что если другой человѣкъ освободитъ этого человѣка, будетъ ли этотъ поступокъ воровствомъ.

— Я не понимаю васъ, сказалъ Предв[одитель]. C’est trop profond pour nous autres,[314] сказалъ онъ обращаясь къ К. П.

— Это совсѣмъ не такъ трудно. Владѣть землей, той землей, к[оторая] нужна для поддержанія жизни другихъ людей, есть такой же незаконный поступокъ, какъ владѣніе рабами.

— Ну?

— И потому освобожденіе отъ этого не есть воровство, а освобожденіе.

— Nous у voilà.[315] Прекрасно. Стало быть нѣтъ воровства въ покражѣ моего лѣса, моей травы, моей ржи.

— Разумѣется. При вопросѣ о томъ, кто виноватъ въ томъ, что крестьяне запустили своихъ лошадей въ луга княгини, надо прежде всего разобрать, кто виноватъ въ томъ, что луга эти составляютъ собственность одного лица, когда они нужны сотнямъ тысячъ.

№ 10.

Обѣдали въ деревнѣ у княгини Екатерины Петровны Черкасовой: ея домашніе и два гостя. Гости были: одинъ сосѣдъ, уѣздный предводитель, человѣкъ, какъ онъ самъ считалъ, здравыхъ понятій, вѣрный сынъ церкви и слуга государя и отечества, настоящій русскій человѣкъ. Онъ дорожилъ дружбой Ек[атерины] П[етровны] и потому, что она держалась однихъ съ нимъ консервативныхъ взглядовъ, и потому, что она по своимъ большимъ связямъ могла быть полезна и ему и его зятю, искавшему хорошо оплачиваемаго мѣста въ Петерб[ургѣ] или хотя бы въ провинціи. Онъ теперь и заѣхалъ къ Ек[атеринѣ| Петр[овнѣ] съ цѣлью попросить у нея рекомендательнаго письма къ министру, ея двоюродному брату. Это былъ одинъ гость. Другой же гость былъ человѣкъ совершенно противоположнаго склада. Человѣкъ этотъ былъ Николай Ивановичъ Орловъ, сынъ священника. Орлову было теперь за 50-тъ, онъ былъ холостъ, нигдѣ не служилъ, и всю жизнь ничего путнаго не дѣлалъ и даже, какъ кажется, и пилъ, какъ говорила княгиня. Терпѣла и принимала его къ себѣ въ домъ княгиня только потому, что онъ былъ другомъ ея покойнаго брата, ce pauvre cher[316] Mika, какъ говорила к[нягиня], этими французскими словами выражая свое, хотя и неодобрительное, но прощающее отношеніе къ брату, его взглядамъ и выбору своихъ друзей. Дѣло въ томъ, что еще въ университетѣ Ламинцевъ, братъ кн. Черкасовой, сдружился съ Орловымъ, поступившимъ изъ семинаріи тоже въ университетъ. Сдружились они потому, что сошлись въ нравственно-религіозныхъ взглядахъ. Ламинцевъ подпалъ вліянію Орлова и горячо полюбилъ. Орловъ отплачивалъ ему тѣмъ же. Ламинцевъ съ молодыхъ лѣтъ былъ слабъ грудью и съ годами болѣзненность его все увеличивалась. Почти противъ его воли родные возили его по теплымъ климатамъ. Орловъ вездѣ сопутствовалъ ему, ухаживалъ за нимъ, и Ламинцевъ умеръ въ Египтѣ на его рукахъ. Все это сдѣлало то, что Ек[атерина] П[етровна] не могла не принимать Орл[ова], когда онъ являлся къ ней. Такъ она приняла его и теперь, когда Орловъ появился въ Скрипицынѣ (такъ звали имѣніе Черкасовыхъ) съ просьбой къ Екат[еринѣ] Петровнѣ о сообщеніи нужныхъ матеріаловъ для составленія біографіи своего друга. Таковы были два гостя, обѣдавшіе въ этотъ день у Кат. Петр. Кромѣ гостей были домашніе.

№ 11.

Человѣкъ этотъ былъ бывшій семинаристъ и не кончившій курса студентъ, человѣкъ безъ всякаго общественнаго положенія, Николай Ивановичъ Орловъ. Орлову было за 50-тъ лѣтъ. Онъ былъ плѣшивъ, но на вискахъ топорщились курчавые, сѣдые волоса, лицо было обыкновенное, но умное, подвижное и въ особенно[сти] выразительны были добрые большіе голубые глаза. Терпѣла и принимала княгиня къ себѣ въ домъ Орлова, котораго она считала самымъ пустымъ человѣкомъ и пьяницей, только потому, что Орловъ, какъ ни странно это было, былъ другомъ ея покойнаго брата ce pauvre cher[317] Mika, какъ говорила княгиня, этими французскими словами выражая свое хотя и неодобрительное, но прощающее отношеніе къ покойному, оставившему ей и ея дѣтямъ все свое большое состояніе, брату и къ его взглядамъ и выбору своихъ друзей.

№ 12.

— Я говорю, что всѣ эти учрежденія — продолжалъ свою мысль Орловъ — считаются нужными не крестьянами, a тѣми, кто ихъ устрояетъ. Крестьяне не нуждаются въ нихъ. Не только не нуждаются въ нихъ, но всѣ эти учрежденія давятъ крестьянъ.

— Но никогда народы не жили безъ этихъ учрежденій.

— Позвольте мнѣ досказать свою мысль. Вы говорите, что не будь судовъ, полиціи, войска, мы бы не сидѣли здѣсь, и Тарасъ — онъ указалъ на вошедшаго лакея съ подносомъ — не подавалъ бы намъ кофе. Тарасъ слышалъ, но дѣлалъ видъ, что слова эти произнесены по французски и непонятны ему. Но онъ дѣлалъ только видъ. Он слушалъ внимательно за обѣдомъ, слушалъ и теперь, придумывая различные предлоги для того, чтобы оставаться въ гостиной и слушать.

Ек[атерина] Петровна была возмущена и ей хотѣлось обругать Орлова. Сказать же что-нибудь не ругательное, она чувствовала, что не могла, и потому молчала, считая говорить у себя въ домѣ грубости гостю — не порядочнымъ. Лина съ жадностью ждала опроверженія словъ предводителя. Студентъ старался скрыть улыбку.

№ 13.

— Никакого, весь сіяя какой то радостью, говорилъ Орловъ. Для того, чтобы рѣшить вопросъ о томъ, воровство ли совершили крестьяне, присвоившіе себѣ дубы, надо рѣшить вопросъ о томъ, чья собственность эти дубы, т. к. воровство есть присвоеніе чужой собственности.

— Разумѣется мои, т.-е. дѣтей.

— А я думаю, что не ваша, ни вашихъ дѣтей, а собственность всего народа, какъ воздухъ. Собственностью можетъ быть только произведете труда, а земля и то, что она безъ труда производитъ, есть собственность общая, всѣхъ людей. Всѣ люди очевидно на такія произведенія земли имѣютъ одинаковое право.

— Да это: la propriété c’est le vol[318] Прудона, сказалъ Предводитель, спокойно улыбаясь.

— Нисколько, собственность я признаю, но только тогда, когда она произведеніе труда.

— Оч[ень] хорошо, но и отецъ княгини и отецъ ея дѣтей или ихъ предки, всѣ они трудились для того, чтобы пріобрѣсти эти земли. Чѣмъ же они виноваты, что произведеніе своего труда они положили на землю, а не на какія либо предпріятія или просто не положили ихъ въ банкъ. По вашему выходитъ, что за то, что они положили произведеніе своего труда на землю и продолжаютъ трудиться на землѣ, у нихъ надо отнять ее и отдать мужикамъ.

— Я не говорю, что надо отнять. Я только говорю то, что владѣніе землей не есть собственность, а захватъ чужой собственности.

— Вотъ этого я никакъ не пойму. Почему это?

— А потому что если люди живутъ на островѣ, гдѣ всѣ кормятся землей, одинъ присвоитъ себѣ то, чѣмъ можетъ кормиться другой, онъ отнимаетъ у другого то, что въ извѣстной мѣрѣ должно составлять его собственность, т. е. совершаетъ то, что мы согласились называть воровствомъ.

— Но ведь мы не на островѣ.

№ 14.

[Вторая редакция статьи «Сон».]

Изъ воспоминаній врача.

Не люблю я этихъ чопорныхъ аристократическихъ домовъ,[319] но наше дѣло такое, что выбирать своихъ паціентовъ не приходится.[320]

Заботливая матушка вызвала къ родамъ дочери. Роды, какъ роды, ничего особеннаго, но нужно показать свою любовь, или приличіе требуетъ не пожалѣть 300 рублей за консультацію, и вотъ я имѣлъ удовольствіе присутствовать — дѣлать нечего было — вмѣстѣ съ домашнимъ докторомъ при[321] немножко затянувшихся, но[322] вполнѣ нормальныхъ родахъ, новаго[323] его[324] сіятельства, краснаго, здоровеннаго, горланющаго, не путемъ горланющаго князя. Вся эта условность, чопорность и узкоуміе этой среды мнѣ очень противны, но выкупилъ все разговоръ, начавшійся за обѣдомъ, въ которомъ[325] совершенно неожиданно выдался незамѣтный,[326] безъ опредѣленныхъ занятій старичокъ, кажется, изъ духовнаго званія, нѣкто Орловъ, бывшій болышимъ другомъ старшаго, покойнаго сына княгини, котораго я не зналъ, но про котораго много слышалъ, какъ о необыкновенно даровитомъ, передовомъ человѣкѣ. Княгиня принимаетъ этого Орлова, очевидно, только изъ милости, такъ какъ онъ совсѣмъ чуждъ ея міру. Живетъ же онъ теперь у нея, потому что, какъ она мнѣ объяснила[327] присутствіе такого неприличнаго господина въ ея аристократическомъ деревенскомъ [домѣ], потому что пишетъ біографію de ce pauvre cher Mika,[328] какъ по дурацкому аристократическому обычаю прозывался ея умершій сынъ. А этотъ самый Mika особенно любилъ Орлова. Такъ вотъ, благодаря неожиданно горячему выступленію Орлова, разговоръ, начавшійся за обѣдомъ и продолжавшійся послѣ въ гостиной, былъ очень интересенъ. Благодаря же тому, что учитель внуковъ княгини, студентъ, очень милый малый[329], умѣющій стенографировать, записалъ самую интересную часть разговора и далъ мнѣ возможность воспользоваться ею, я могу и записать[330] этотъ разговоръ почти дословно.

Обѣдало съ дѣтьми человѣкъ больше десяти. Предсѣдательствовала[331] княгиня во всемъ великолѣпіи огромнаго парика прекрасныхъ пушистыхъ, очень[332] правдоподобно замѣняющихъ на плѣшивой головѣ, какъ мнѣ, какъ врачу, хорошо извѣстно, свои отсутствующіе волосы, съ прекраснымъ цвѣтомъ лица, старательно разглаженнаго[333] отъ морщинъ на щекахъ и лбу[334] валикомъ, въ великолѣпномъ шелковомъ платьѣ, съ брилліантами въ ушахъ и на пальцахъ, потомъ ея зять, молодой камергеръ съ представительнымъ бритымъ лицомъ, крѣпкимъ, особенно замѣтнымъ воротничкомъ и утонченными манерами, потомъ меньшая дочь, какъ разсказываетъ скандальная хроника, плодъ уже не брака, а случившейся маленькой[335] ошибочки великолѣпной и столь строгой въ своихъ нравственныхъ сужденіяхъ княгини. Подтверждается же этотъ слухъ поразительнымъ несходствомъ этой красивой брюнетки, очень милой и серьезной дѣвушки, совершеннымъ несходствомъ ея со всѣми остальными[336] бѣлокурыми и скорѣе некрасивыми въ отца дѣтьми княгини, потомъ Орловъ, про котораго я говорилъ, плѣшивый, съ курчавыми бѣлыми висками,[337] невзрачный и грязноватый человѣкъ, потомъ[338] мой сотоварищъ, уѣздный докторъ, очень милый соціалъ демократъ[339] самаго теперь обычнаго типа[340] людей подавленныхъ, недовольныхъ, озлобленныхъ и только разводящихъ руками передъ тѣмъ, что совершается. «Было худо, казалось хуже не могло быть, а вотъ еще хуже. И куда мы идемъ и т. д.» Потомъ студентъ, учитель 3-хъ внуковъ, потомъ[341] англичанка, гувернантка меньшой дочери...

Обѣдъ, какъ обыкновенно въ такихъ домахъ, великолѣпный, молчаливый и напряженно внимательный, лакей, великолѣпная сервировка, блюда и чопорность, и подавляющая[342] торжественность. Точно совершается въ молчаніи какое то таинство. Слышно только чавканіе и, какъ лучъ солнца среди мрака, вдругъ сдержанный хохотъ на[343] томъ концѣ стола, гдѣ внуки.

Разговоръ начался въ концѣ обѣда, начался онъ съ того, что княгиня разсказала событіе, случившееся въ сосѣднемъ имѣніи. Событіе состояло въ томъ, что крестьяне, которымъ ничего кромѣ благодѣяній не дѣлалъ богачъ Графъ, владѣлецъ этого имѣнія,[344] сожгли огромные, крытые соломой грунтовые сараи, погубивъ этимъ вѣковыя деревья[345] шпанскихъ вишенъ, грушъ дюшесъ, сливъ[346] и еще какихъ то плодовыхъ деревьевъ.[347] Княгиня возмущалась на грубость, дикость нашего народа.[348] Они за что-то сердятся на управляющаго. И вотъ. Но деревья то въ чемъ же виноваты. Прекрасныя 200-лѣтнія деревья[349] погублены. Нашли поджигателей и судятъ. Ну, ихъ сошлютъ, посадятъ, но деревьевъ то не будетъ. Такъ говорила княгиня. Зять ея,[350] пожимая плечами, подтверждалъ мнѣнія своей тещи.[351]

— Nous ne pouvons pas nous attendre à autre chose par le temps qui court,[352] сказалъ онъ, когда она кончила. Чего же ждать отъ этихъ дикихъ людей.

— Да, а вотъ Лина (это брюнетка меньшая дочь), сказала княгиня, проситъ меня написать графу Александру, чтобы ихъ простить, этихъ поджигателей.[353] Лина находить, что это очень мило со стороны крестьянъ.[354]

Бѣдная брюнетка вспыхнула и что то пробормотала.

— Что ты говорить, я не слышу?

— Ничего, я говорю, что я[355] не говорю, что это очень мило, а только мнѣ жалко женъ и дѣтей, они приходили.

Оказывается, что крестьяне,[356] ихъ три человѣка, забавлялись этимъ, ихъ разумѣется посадили и вотъ жены ихъ...[357]

— Это очень мило, Лина, что ты жалѣешь ихъ, сказалъ зять свояченицѣ, но что же дѣлать, что же дѣлать? повторилъ онъ. Вѣдь жизнь становится невозможной, и онъ разсказалъ, какъ у него въ его имѣньи нынѣшнимъ же лѣтомъ, во 1-хъ, вырубили 27 деревъ и потомъ запустили все стадо (онъ сказалъ стадо, а не табунъ) въ[358] барскіе луга и потомъ все отрицали, несмотря на то, что были со всѣхъ сторонъ уличены. Нѣтъ, милая моя, есть всему предѣлъ. И дерзость, безсовѣстность, безнравственность, полная безнравственность нашего народа дошла теперь до послѣдней степени. Sans foi ni loi.[359]

Камергеръ съ кверху поднятыми усами, извѣстный по своимъ похожденіямъ съ французскими] актрис[ами], еще что то говорилъ о[360] безнравственности народа и кончилъ тѣмъ, что когда нѣтъ въ людяхъ[361] религіозно-нравственныхъ принциповъ, то сдерживать его можетъ только одинъ страхъ. Брюнетка вспыхнула, но очевидно сдѣлавъ усиліе надъ собой и проглотивъ, какъ говоритъ магометанская мудрость, самую вкусную на свѣтѣ конфету — уже бывшее во рту недоброе слово — замолчала. Но мой[362] сотоварищъ[363] не выдержалъ и вступилъ въ разговоръ, возражая камергеру.

Онъ[364] говорилъ, что при теперешнемъ составѣ и направленіи правительства,[365] при отсутствіи всякаго направленія, при полномъ[366] царствующемъ произволѣ[367] нельзя ничего ожидать другого. Вверху безпринципность, произволъ и случайность, тоже и внизу. Измѣниться, улучшиться положеніе можетъ только при[368] возможности складываться людямъ въ тѣ условія, которыя свойственны ихъ политическому возрасту. При теперешнемъ же коснѣніи правительства въ формахъ жизни 16-го вѣка чего же можно ждать отъ народа.

Были возраженiя за и противъ. Я[369] не принималъ участія. Орловъ тоже молчалъ и все больше и больше хмурился. Но за то княгиня вмѣшивалась[370] вкривь и вкось,[371] очевидно совершенно не понимая то, о чемъ говорилось, но зато съ самымъ рѣшительнымъ тономъ, въ разговоръ, озадачивая говорившихъ. Такъ напримѣръ, когда камергеръ доказывалъ, что за границей собственность уважается, потому что люди имѣютъ уваженіе къ закону, и когда есъ-еръ возражалъ, что уважать можно только тотъ законъ, который установленъ самимъ народомъ, она вдругъ заявила, что она, когда была въ Италіи, то сама видѣла, какъ прачка утромъ стирала бѣлье, а вечеромъ въ прекрасной шляпочкѣ à la какой то моды сидѣла въ театрѣ.[372] Выждавъ время, пока она[373] кончила говорить, разговоръ продолжался. Камергеръ[374] сказалъ, что[375] ничто такъ не развращаетъ народъ, какъ эта дурацкая obsolete община (онъ почему то по англійски выразилъ слово устарѣлое) съ неизбѣжнымъ при ней при всякомъ удобномъ случаѣ пьянствомъ.[376] Съ нашимъ пьянымъ и дикимъ народомъ, теперь еще возбуждаемымъ еврейскими революціонерами, безъ тѣхъ неукоснительно строгихъ мѣръ, который слава Богу введены и поддерживаются, ничего нельзя сдѣлать. Съ человѣкомъ можно и должно обращаться по человѣчески, а съ животными[377] такъ, какъ это свойственно животному. Съ сословіемъ же, лишеннымъ всякаго понятія о нравственности, не считающимъ воровство безнравственнымъ....

— А я такъ думаю, вдругъ вмѣшался Орловъ, что наше русское крестьянство[378] есть то сословіе, которое въ нравственномъ отношеніи всегда стоитъ неизмѣримо выше всѣхъ другихъ сословій.

— Т. е. что собственно вы хотите сказать? сказалъ, улыбаясь, камергеръ, очевидно готовый на снисхожденіе къ тѣмъ глупостямъ, которыя можетъ сказать этотъ человѣкъ съ грязными руками и ѣдущій съ ножа (камергеръ замѣтилъ этотъ важный признакъ въ серединѣ обѣда).

— Хочу сказать то, что одинъ изъ главныхъ признаковъ нравственности есть служеніе другимъ людямъ своимъ трудомъ, безъ надежды на вознагражденіе за него. Обратное же, самый вѣрный признакъ безнравственности и таково пользованіе чужими трудами, ничѣмъ не оплачивая за нихъ. И вотъ все крестьянское сословіе въ огромномъ большинствѣ своемъ дѣлаетъ это самое — кормитъ всѣхъ насъ, ничего не получая за это. Всѣ же другія сословія дѣлаютъ обратное.

— Вотъ какъ! согнувъ голову на бокъ и переглянувшись съ хозяйкой, сказалъ камергеръ.

Лакей Тарасъ предложилъ ему, въ это время уже скушавшему свою порцію, взять еще компоту, но онъ сердито отказался, сердито потому, что онъ хотѣлъ возражать этому шальному и дерзкому человѣку, съ грязными руками и ѣдящему съ ножа. Но Ек. П. поднялась и улыбаясь сказала:

— Лучше договоримъ въ гостиной, туда и кофе подадутъ.

— Прекрасно, сказалъ зять. И вставъ, широко перекрестился на уголъ. Всѣ встали и перешли въ гостиную. Я, уѣздный докторъ и старшая заинтересованные пошли за ними. Только англичанка съ дѣтьми ушла къ себѣ.

— Во первыхъ, я думаю, что вы изволите ошибаться, предполагая, что крестьянское сословіе не получаетъ вознагражденія за свои труды, — сказалъ камергеръ, когда мы всѣ усѣлись вокругъ круглаго стола. Я думаю, напротивъ, что они получаютъ гораздо больше того, что даютъ. Это во первыхъ. Во вторыхъ же, какова бы ни была различными людьми расцѣнка даваемаго и получаемаго труда, воровство все таки воровство, грѣхъ противъ законовъ, признаваемыхъ всѣми народами, кромѣ нашего теперешняго крестьянства.

Орловъ слушалъ внимательно и то хмурилъ, то поднималъ брови, пристально глядя въ лицо камергера своими блестящими, умными глазами.

— Позвольте прежде всего отвѣтить вамъ на первое — сказалъ онъ, когда камергеръ кончилъ. Вы говорите, что крестьянское сословіе получаетъ вознагражденіе за свой трудъ. Очевидно, вы понимаете подъ этимъ вознагражденіемъ правительственныя учрежденія, военныя, административныя, судебный. Но всѣ эти учрежденія....

— По вашему безполезны, я знаю эти взгляды, но могу сказать только то, что, не будь этихъ учрежденій, мы бы не сидѣли здѣсь и не только не было бы возможности жить намъ, мнѣ, княгинѣ съ дочерьми нормальной жизнью, но эти самые крестьяне, въ которыхъ вы видите всѣ добродѣтели, давно бы перерѣзали другъ друга...

— Только и слышишь, что драки и убійства среди нихъ, вставила Ек. П. Вчера мнѣ кормилица разсказывала, и началась длинная исторія о кормилицѣ. Когда она кончила, Орловъ продолжалъ.

— Вы такъ изволите думать, и это очень естественно, всякій купецъ свой товаръ хвалитъ — и Орловъ улыбнулся обворожительно милой улыбкой, озарившей все его лицо, но позвольте же и другимъ и въ особенности заинтересованнымъ въ дѣлѣ людямъ, тѣмъ, кто пользуется этимъ товаромъ, крестьянамъ, имѣть свое мнѣніе. A мнѣніе ихъ совершенно иное.

— Какое бы ни было ихъ мнѣніе, никогда народы не жили безъ государственныхъ учрежденій, обеспечивающихъ порядокъ и безопасность жителей.

— Вы изволите говорить, продолжалъ Орловъ, и его старческое лицо вдругъ помолодѣло, глаза блестѣли. Онъ говорилъ спокойно, медленно, и чувство, руководившее имъ, невольно сообщалось мнѣ по крайней мѣрѣ, что не будь всѣхъ этихъ учрежденій, судовъ, полиціи, войска, мы бы не сидѣли здѣсъ, и Тарасъ — онъ, улыбаясь, указалъ на вошедшаго лакея съ подносомъ — не подавалъ бы намъ кофе.

Тарасъ очевидно былъ смущенъ этимъ обращеніемъ къ нему, но какъ лакей «порядочнаго» дома сдѣлалъ видъ, что слова эти произнесены по французски и непонятны ему. За то княгиня была очевидно скандализована и сдѣлала знакъ Тарасу, чтобъ онъ немедленно исчезъ, что Тарасъ тотчасъ же исполнилъ.

— Правда, продолжалъ спокойно О[рловъ], не будь всѣхъ этихъ учрежденій, мы бы не сидѣли здѣсь, во всей этой обстановкѣ, пользуясь трудами многихъ и многихъ голодныхъ, измученныхъ людей, приготовлявшихъ эту обстановку. Но за то не будь всѣхъ этихъ учрежденій, не было бы и тѣхъ милліоновъ голодныхъ, измученныхъ трудами людей, которые были принуждены готовить эту обстановку.

— Да это соціализмъ! Позвольте мнѣ устраниться отъ обсужденiя этого, давно рѣшеннаго для меня вопроса. Вопросъ шелъ о воровствѣ, которое вы оправдываете и какъ-то соединяете съ нравственностью.

— Воровство, опять улыбаясь, сказалъ Орловъ, воровство? Что такое воровство?

— Я думаю, что нѣтъ и не можетъ быть разногласія въ томъ, что такое воровство. Воровство — это присвоеніе чужой собственности. Такъ по крайней мѣрѣ понималось до сихъ поръ воровство всѣми людьми міра.

— Присвоеніе чужой собственности, вѣрно, совершенно вѣрно. Но позвольте васъ спросить, если, какъ я это видѣлъ въ моей молодости на Кавказѣ, одинъ человѣкъ захватилъ въ плѣнъ другого и считаетъ не только самаго этаго плѣннаго, но и его трудъ своей собственностью. Что если этотъ плѣнный освободится отъ власти своего поработителя и будетъ самъ для себя пользоваться своимъ трудомъ — будетъ этотъ поступокъ воровствомъ?

— Я не понимаю васъ — сказалъ предводитель, c’est trop profond pour nous autres,[379] — сказалъ онъ, обращаясь къ кн[ягинѣ].

— Совсѣмъ не профонъ — сказалъ Орловъ, выговаривая французское слово по русски, — а очень просто. Какъ освобожденіе раба отъ своего хозяина не есть присвоеніе чужой собственности, а есть только возстановленіе своего законнаго права, такъ и пользованіе землей, отнятой отъ людей, имѣющихъ одинаковое право на землю — никакъ не есть присвоеніе чужой собственности, а напротивъ — только возстановленiе законнаго равнаго права всѣхъ людей на ту землю, на которой они живутъ и которой питаются.

— Nous у voilà.[380] Прекрасно. Стало быть то, что крестьяне вырубили мой лѣсъ, это не воровство?

— Воровство, какъ вы сами сказали, есть присвоеніе однимъ человѣкомъ собственности другого. И потому для опредѣленія того, что есть воровство, надо рѣшить, что есть собственность.

— Собственность это то, что принадлежите мнѣ по закону.

— Какому закону? — заговорилъ Орловъ, есть законъ божескій и человѣческій. Законъ божескій вѣченъ, законъ человѣч[ескій] подлежитъ измѣненіямъ. Рабы, крѣпостные были собственностью и перестали быть собственностью.

— Какъ что такое собственность, вмѣшалась княгиня. У насъ въ семьѣ наше Знаменское переходитъ въ 8 поколѣніе и всегда было собственностью отцовъ, такъ какъ же это не собственность.

— И все таки не собственность, воскликнулъ Орловъ.

— Да это: la propriété c’est le vol[381] Прудона, сказалъ камергеръ, спокойно улыбаясь.

— Пожалуй что и такъ, когда собственность не есть произведенiе труда.

— По вашему выходитъ, что за то, что они положили произведенiе своего труда на землю, трудились на ней и наслѣдники ихъ продолжаютъ трудиться на землѣ — у нихъ надо отнять ее и отдать мужикамъ.

— Я ничего не говорю объ отнятіи. Я только говорю, что владѣніе землей не собственность, а захватъ чужой собственности.

— Вотъ этого я никакъ не пойму, сказалъ камергеръ, почему это?

— А потому, что если люди живутъ на островѣ, гдѣ всѣ кормятся землей, одинъ присвоитъ себѣ то, чѣмъ можетъ кормиться другой, онъ отнимаетъ у другого то, что въ извѣстной мѣрѣ должно составлять его собственность, т.-е. совершаетъ[382] то, что мы согласились называть воровствомъ.

— Но вѣдь мы не на островѣ.

— Все равно, поверхность земли не безконечна, a опредѣленна.

— Да, но какъ же такъ ровно раздѣлить землю, вступила въ разговоръ кн[ягиня]. Вамъ сколько сахару? спросила она, разливая кофе.

— Дѣлить не нужно и нельзя, какъ нельзя дѣлить воздухъ, всѣмъ одинаково нужно — сказалъ Орловъ.

— Какъ же это такъ не дѣлить?

— А такъ, какъ это понимаютъ эти самые «воры» — народъ, такъ, чтобы признавать землю Божьей, общей, и пользоваться ею только съ общаго согласія.

— Да, это тотъ милый міръ съ своей водкой и двухъаршинными полосками, которыя и довели крестьянъ до того, что они всѣ стали теперь ворами.

— Не ворами, а нищими, а довели ихъ[383] до этого не міръ, a землевладѣльцы и правительство.

— Отъ чего въ Европѣ нѣтъ міра, а частная земельная собственность и порядокъ и благоустройство.

— Порядокъ и благоустройство, еще горячѣе заговорилъ Орловъ. Вотъ это то и ужасно, Европа. Наше правительство, — простите меня — состоитъ изъ такихъ глупыхъ, отсталыхъ людей, что они не умѣютъ, не могутъ даже думать своимъ умомъ, руководствоваться условіями своей жизни. Европа? Да и въ Европѣ никогда не было того, что у насъ было и есть — община, земельная община.

— Хороша эта община, поощрительница кабака. Вотъ что община.

— Позвольте, въ русскомъ народѣ жило и живетъ сознаніе того, что земля не можетъ быть предметомъ собственности и это сознаніе, опередившее Европу, сознаніе того, что Европа рано или поздно должна будетъ ввести — оно и начинается кое гдѣ и въ Англіи теперь — и это передовое сознаніе русскаго народа мы считаемъ отсталостью и беремъ примѣръ съ потерявшей всякое сознаніе справедливости — Европы.

— Да, хорошо было бы, если бы мы хоть немножко были бы похожи на Европу. Но вѣдь все, что вы говорите, это общія фразы «Съ общаго согласія». Но какъ? Спрашивается, если земельная собственность неправильна, незаконна, то какъ организовать пользованіе землею.

— Какъ организовать? Никакъ, а сознавъ несправедливость земельной собственности, признать землю общимъ достояніемъ всѣхъ.

— Да это мы слышали. Но какъ это сдѣлать? Когда одни хотятъ заниматься землею, a другіе заниматься науками, искусствами, торговлей, фабричнымъ производствомъ.

— Сдѣлать такъ, чтобы тѣ, кто пользуется землей, выплачивали бы тѣмъ, кто занимаются искусствомъ, фабричнымъ производством и пр. за то преимущество, которое они имѣютъ, пользуясь землею, общимъ достояніемъ всѣхъ.

— Да это Генри Джорджъ. Единый налогъ.

— Да, Генри Джорджъ. Единый налогъ.

— Но вѣдь это неисполнимо.

— Почему? Неисполнимо казалось освобожденіе рабовъ, у насъ уничтоженіе крѣпостного права гораздо болѣе неисполнимо, чѣмъ освобожденіе отъ рабства земельнаго. И тогда говорили точно также. Вѣдь дѣло все въ томъ, чтобы сознано было всѣмъ обществомъ, большинствомъ людей преступность земельной собственности. Вѣдь было время, что народъ — рабы не чувствовали всей несправедливости своего рабства и несли его покорно, но прошло время, люди сознали несправедливость, своего положенія и поняли это лучшіе люди изъ рабовладѣльцевъ и поняли это рабы и нельзя было больше продолжать этого положенія. Только силою можно было удержать рабовъ въ ихъ положеніи, а силой не долго удержишь, — тоже самое и теперь и съ земельнымъ рабствомъ. Точно также лучшіе люди...

— Такіе, какъ вы.

— Лучшіе люди изъ земельныхъ рабовладѣльцевъ понимаютъ и теперь, что это не можетъ такъ продолжаться, и сознаютъ себя преступниками.

— Это мы съ вами, княгиня, преступники.

— Да преступниками. Вы можете не сознавать свое преступленіе, но народъ не можетъ не видѣть его. Онъ не только видитъ, но чувствуетъ его на своей шеѣ. И въ такое время мы ничего умнѣе не можемъ придумать, какъ безнравственный, развращающій народъ законъ 9-го ноября, и только мечтаемъ. о томъ, какъ бы намъ не отстать отъ Европы, хотя мы стоимъ. въ народномъ сознаніи на тысячи верстъ впереди ея. Да это ужасно.

— Да, но какъ же осуществить это?

— Нужно, чтобы люди сознали незаконность, преступность. земельной собственности. А сознаютъ это люди, они найдутъ средство осуществить освобожденіе рабовъ земли, такъ же, какъ нашли средства освободить негровъ въ Америкѣ и крѣпостныхъ. въ Россіи, надо только, чтобы люди поняли, что нельзя болѣе продолжать жить при этой вопіющей несправедливости. И не скрывать надо отъ себя, но напротивъ всѣ силы употреблять, на то, чтобы сознать ее также, какъ сознаетъ ее народъ. А мы говоримъ: Европа. Мы, стоящіе по сознанію народа впереди Европы, мы, которымъ такъ легко сдѣлать этотъ шагъ, который неизбѣжно сдѣлаетъ и Европа, мы справляемся о томъ, что дѣлаетъ Европа, и стараемся затормозить рѣшеніе вопроса и скрыть отъ себя преступность нашего положенія, двойную преступность, потому что мы имѣемъ передъ собой указанія народа.

— Да, что, я значитъ преступница, вступилась княгиня. Благодарю, мнѣ кажется однако, что вы немножко зарапортовались, милый Н. И.

— Нѣтъ, я ничего этого не говорю, вдругъ уныло сказалъ Орловъ. Нѣтъ, я ничего, ничего не говорю.

Всѣ замолчали. Всѣмъ было неловко. Потомъ вдругъ О[рловъ] вскочилъ и дрожащимъ голосомъ заговорилъ, обращаясь ко мнѣ, къ кн[ягинѣ], камергеру и особенно къ дочери брюнеткѣ.

— Милые мои, заговорилъ онъ, простите, если я васъ обидѣлъ, но подумайте, ради Бога подумайте, о чемъ я говорю, и вы, Е[катерина] П[етровна], и вы, къ камергеру. Вѣдь это не шутка. Не шутка, а страшное дѣло. Вы говорите о народѣ, о крестьянскомъ народѣ, что они сожгли какіе то сараи, срубили деревья, потравили луга, вы осуждаете, браните ихъ. А вы только подумайте, что они должны испытывать, глядя на эту вашу жизнь, которую они поддерживаютъ только потому, что вы отняли у нихъ ихъ достояніе. Въ особенности потому должны мучительно испытывать, что они также хорошо знаютъ, какъ то, что солнце каждый день всходитъ, что земля Божья, и знаютъ не такъ, какъ мы, по разсужденію, а знаютъ своими боками, что имъ безъ земли жить нельзя, что они, только работая всю жизнь на землѣ и ели-ели питаясь, могутъ возрастить дѣтей, такихъ же людей, какъ ваши. Подумайте, какое должно быть ихъ смиреніе, терпѣніе, незлобивость, если они, зная все это, продолжаютъ, милліоны и милліоны ихъ, нести свою матеріальную жизнь, только изрѣдка сжигая ваши груши и вишни и вырубая десятки деревъ, выросшихъ на землѣ, которая принадлежитъ имъ больше, чѣмъ вамъ. Подумайте объ этомъ, оглянитесь на себя и поймите величіе этого народа и поклонитесь ему и попросите его прощенія. А не говорите, что вы хотите устроить его по образцу несчастной, развращенной Европы.

— Странныя у васъ мысли Н. И. — сказала кн[ягиня] и начала длинную рѣчь о своихъ обязанностяхъ передъ дѣтьми, о томъ, какіе бываютъ дурные опекуны, о томъ, какія дѣти князя Адашева, а онъ былъ женатъ на Строгоновой, родной сестрѣ извѣстнаго, еще у него была исторія съ Бубновой.

Орловъ молча слушалъ, потомъ вздохнулъ, повернулся и вышелъ скорыми, взволнованными шагами.

— А знаете, я бы не пускалъ такихъ людей въ домъ.

— Что дѣлать. Je le souffre en mémoire de mon pauvre cher Mika.[384]

— Такая каша въ головѣ у этихъ людей, сказалъ камергеръ, обращаясь ко мнѣ, не правда ли, докторъ?

— Я не достаточно обдумалъ этотъ вопросъ, чтобы составить себѣ о немъ опредѣленное мнѣніе.

————

№ 15.

«Я видѣлъ во снѣ, что сижу я за обѣдомъ, въ деревенскомъ аристократическомъ домѣ, за обѣдомъ, кромѣ домашнихъ, гость уѣздный предводитель, врачъ и безъ опредѣленныхъ занятій старичекъ, кажется изъ духовнаго званія, по фамиліи Орловъ, какъ я почему то знаю, бывшій большой друг старшаго покойнаго сына княгини, про котораго я тоже знаю, что онъ былъ необыкновенно даровитый, передовой человѣкъ, вродѣ моего покойнаго брата. Я знаю тоже, княгиня принимаетъ этого Орлова только изъ милости, такъ какъ онъ совсѣмъ чуждъ ея міру. Живетъ же онъ теперь у нея потому, что, какъ она мнѣ объяснила во время обѣда, присутствіе такого неприличнаго господина въ ея домѣ тѣмъ, что [онъ] пишетъ біографію de ce pauvre cher Mika,[385] какъ по дурацкому аристократическому обычаю она называетъ своего покойнаго сына.

№ 16.

«Я видѣлъ во снѣ, что сижу въ большомъ обществѣ за обѣдомъ и слушаю разговоръ. Говорятъ: хозяйка, к[отор]ую называютъ княгиней и гость уѣздный предводитель. Княгиня, великолѣпная дама, въ огромномъ парикѣ — прекрасныхъ пушистыхъ, замѣняющихъ на плѣшивой головѣ, какъ мнѣ почему то хорошо извѣстно, сплошную лысину, окруженную сѣдыми волосами, съ прекраснымъ цвѣтомъ лица, к[отор]ый, какъ я это почему то тоже знаю, наведенъ разглаживающимъ морщины валикомъ, одѣта въ черное шелковое платье. Въ ушахъ и на пальцахъ блестятъ брилліанты. Собесѣдникъ ея такой же великолѣпный господинъ, сіяющій и одеждой и лицомъ съ усами, торчащими кверху, и золотымъ пенсне и, какъ мнѣ тоже почему то хорошо извѣстно, человѣкъ ограниченный, развратный, раззоренный, но несмотря на это, безгранично самоувѣренный и самодовольный.

Разговоръ идетъ о событіи, случившемся въ сосѣднемъ имѣніи. Княгиня многословно разсказала, какъ крестьяне, которымъ ничего, кромѣ благодѣяній, не дѣлалъ графъ, владѣлецъ этого имѣнія, сожгли огромные крытые соломой грунтовые сараи, погубивъ этимъ вѣковыя деревья: шпанскихъ вишень, грушъ-дюшесъ, сливъ и еще какія то плодовыя деревья. Княгиня предлагаетъ и совѣтуетъ гостю взять побольше и вмѣстѣ съ тѣмъ выражаетъ свое возмущеніе на грубость и дикость нашего народа. Въ то время какъ к[нягиня] разсказываетъ это, лак[ей] Захаръ подаетъ ей соте изъ рябчиковъ. Я знаю этого Захара, знаю, что онъ изъ этой же деревни. Знаю почему то и то, что онъ нынче же сбѣгалъ къ отцу и тамъ чуть не поссорился съ нимъ за жену, которую свекоръ чуть не побилъ за дурно испеченные хлѣбы.

— Сердятся на управляющаго и уничтожаютъ вѣковыя деревья. Деревья то въ чемъ же виноваты? Прекрасныя, столѣтнія деревья. Поджигателей нашли и судятъ. Ну, ихъ сошлютъ, посадятъ, но деревьевъ то не будетъ.

Такъ говорила княгиня. Предводитель, кушая, пожималъ плечами и подтверждалъ мнѣніе хозяйки.

— Par le temps qui court, c’est tout à quoi nous pouvons nous attendre,[386] сказалъ онъ.

— А вотъ, Лина — и княгиня указала на милую брюнетку меньшую дочь — находитъ, что это очень мило со стороны крестьянъ, и проситъ меня написать графу Александру, чтобы простить этихъ поджигателей.

Я смотрю на Лину и вижу и почему то знаю, что она, эта Лина, полная противоположность матери и уже привыкла терпѣть ея нападки, и вижу, какъ она вся вспыхнула и что то пробормотала.

— Что ты говоришь, я не слышу? говоритъ княгиня.

— Ничего, я только никогда не говорила, что это очень мило, просто мнѣ жалко женъ и дѣтей, они приходили.

— Это очень мило, что вы, княжна, жалѣете ихъ, мягко съ какимъ то особеннымъ, только къ женщинамъ и только къ красивымъ, умиленіемъ сказалъ предводитель, обращаясь къ Линѣ, но что же дѣлать, что же дѣлать, повторилъ онъ, при чемъ усы стояли твердо кверху. И онъ, пріятно улыбнувшись, обратился къ хозяйкѣ и подробно разсказалъ, какъ у него, въ его имѣніи нынѣшнимъ же лѣтомъ вырубили 27 деревъ, а потомъ запустили все стадо (онъ сказалъ стадо, а не табунъ) въ его луга и какъ я ничего, ничего не могъ сдѣлать, сказалъ онъ.

А я между тѣмъ почему то знаю, что онъ сдѣлалъ оч[ень] много, т. к. десятокъ крестьянъ болѣе полугода таскаютъ по тюрьмамъ и теперь еще двое изъ нихъ сидятъ, дожидаясь суда.

— Нѣтъ, повѣрьте, милая княжна, есть всему предѣлъ, опять съ нѣжностью обратился онъ къ дочери. Дерзость, безсовѣстность, безнравственность, полная безнравственность нашего народа дошли теперь до послѣдней степени. Sans foi ni loi.[387]

Предводитель съ кверху поднятыми усами, какъ мнѣ почему то это тоже было точно извѣстно, давно уже не платящій свои долги и большой любитель француженокъ, при томъ же и дуэлистъ, имѣвшій въ своей жизни двѣ affaires d’honneur,[388] которыми онъ очень гордился, много говорилъ о безнравственности народа и кончилъ тѣмъ, что когда нѣтъ въ людяхъ религіозно-нравственныхъ принциповъ, то сдерживать такой народъ можетъ страхъ и только одинъ страхъ...

Тогда одинъ изъ обѣдавшихъ, кажется врачъ, какъ я тоже почему то знаю, одинъ изъ людей, к[отор]ымъ совершенно все равно, какъ живутъ люди, но к[отор]ые считаютъ нужнымъ и привычнымъ осуждать все, что дѣлаетъ правительство — вступилъ въ разговоръ, возражая предводителю. Онъ разводилъ руками передъ тѣмъ, что совершается: «Было худо, казалось хуже не могло быть, а вотъ еще хуже. И куда мы идемъ». Онъ говорилъ всѣ эти обыкновенный слова о томъ, что при теперешнемъ составѣ и направленіи правительства, при отсутствіи всякаго направленія при полномъ царствующемъ произволѣ нельзя ничего ожидать другого. Вверху безпринципность, произволъ и случайность. Измѣниться, улучшиться положеніе можетъ только при возможности складываться людямъ въ тѣ условія, которыя свойственны ихъ политическому возрасту. При теперешнемъ же коснѣніи правительства въ формахъ жизни XVI в., чего же можно ждать отъ народа и т. д. и т. д.

Кто то возражалъ, кто то соглашался. Все было неинтересно, и всѣмъ, кто говорилъ, было все все равно. Я тоже почему то зналъ это. Забавно было то, какъ княгиня вкривь и вкось вмѣшивалась въ разговоръ, какъ я хорошо видѣлъ и зналъ, совершенно не понимая того, о чемъ говорилось, но за то своимъ рѣшительнымъ тономъ озадачивая говорившихъ. Я тоже зналъ, что ей еще болѣе, чѣмъ другимъ, было все равно, но ей скучно б[ыло] сидѣть и не говорить, а она не хотѣла лишать себя этого удовольствія. Когда предводитель доказывалъ, что за-границей собственность уважается, потому что люди имѣютъ уваженіе къ закону, и когда врачъ возражалъ, что уважать можно только тотъ законъ, который установленъ самимъ народомъ, она вдругъ заявила, что она, когда была въ Италіи, то сама видѣла, какъ прачка утромъ стирала бѣлье, а вечеромъ въ прекрасной шляпкѣ à la Reine de Prusse[389] или что то подобное сидѣла въ театрѣ. Выждавъ время пока она кончила говорить, предводитель продолжалъ тамъ, гдѣ былъ прерванъ.

— Въ Европѣ рабочій народъ — люди. Но съ нашимъ пьянымъ и дикимъ народомъ, теперь еще возбуждаемымъ жидами революціонерами, безъ тѣхъ неукоснительныхъ строгихъ мѣръ, которыя, славу Богу, введены и поддерживаются, ничего нельзя сдѣлать. Съ человѣкомъ можно и должно обращаться по человѣчески, а съ животными такъ, какъ это свойственно животному. Съ сословіемъ же, лишеннымъ всякаго понятія о нравственности, не считающимъ воровство безнравственнымъ...

Вдругъ съ конца стола послышался голосъ пріятный и взволнованный, повторившій слова пр[едводителя]:

— «Безнравственное сословіе. Хорошо безнравственное сословіе». Говорилъ это совершенно плѣшивый только съ курчавыми бѣлыми волосами на вискахъ и такой же бородкой старичекъ въ грязномъ пиджакѣ, безъ видимаго бѣлья, съ грязными руками, но съ прекрасными умными, милыми голубыми глазами.

Я какъ будто и знаю и не знаю этого человѣка. Знаю, что онъ чудакъ, кажется любить выпить, но золотое сердце и свѣтлый умъ.

— Хорошо безнравственное сословіе, то сословіе [которое] кормитъ всѣ другія нравственныя, вдругъ заговорилъ онъ усмѣхаясь.

Предводитель пожалъ плечами, выражая недоумѣніе передъ смѣлостью этого страннаго, съ грязными руками человѣка. Но тутъ княгиня поднялась шурша платьемъ и сказала.

— Лучше договоримъ въ гостиной, туда и кофе подадутъ.

— Прекрасно — сказалъ предводитель. И вставъ, широко перекрестился на уголъ, въ которомъ хотя и очень маленькій, но все таки виднѣлся образокъ. А я почему то будто бы знаю, что не вѣритъ этотъ г-нъ ни въ чохъ, ни въ смерть, и въ ту минуту, какъ крестится, думаетъ нѣкоторыя такія мысли о тѣлесномъ сложеніи княжны, которыя я знаю, но не могу и не хочу сказать здѣсь.

И вотъ я вижу себя въ гостиной слушающимъ страшно интересующій меня разговоръ пр[едводителя] съ старичкомъ.

№ 17.

«Сонъ».

«Я видѣлъ на дняхъ удивительный сонъ. Больше всего меня поразили высказанныя въ этомъ снѣ однимъ человѣкомъ мысли. Я въ тотъ же день записалъ то, что говорилъ этотъ человѣкъ, а также и тѣ разныя лица, которыхъ я видѣлъ въ этомъ снѣ, и тѣ обстоятельства, которыя вызвали рѣчь этого человѣка. Обстоятельства эти, какъ всегда бываетъ въ снахъ, представлялись мнѣ въ безпорядкѣ, такъ что нельзя было разобрать, что было прежде, что послѣ. Для того же чтобъ все, что происходило во снѣ, было понятнѣе, я записалъ этотъ сонъ не такъ, какъ онъ безсвязно представлялся мнѣ, а такъ, какъ все бываетъ на яву, т.-е. все по порядку по времени, что прежде, что послѣ.

Сонъ былъ вотъ такой:

Вижу я, что сижу въ большомъ обществѣ, за обѣдомъ и слушаю разговоры. Говорятъ: хозяйка, которую называютъ княгиней, и гость, кто то очень важный. По крайней мѣрѣ я знаю, что онъ считаетъ себя очень важнымъ.

Разговоръ идетъ о событіи, случившемся въ сосѣднемъ имѣніи. Хозяйка многословно разсказала, какъ крестьяне, которымъ ничего, кромѣ благодѣяній, не дѣлалъ какой-то графъ или князь — владѣлецъ имѣнія — сожгли грунтовые сараи, погубивъ этимъ вѣковыя деревья: шпанскихъ вишенъ, грушъ-дюшесъ, сливъ и еще какихъ то необыкновенныхъ деревьевъ. Хозяйка разсказываетъ это, а я смотрю на нее и мнѣ смѣшно то, что прекрасные, такъ хорошо причесанные ея волосы не имѣютъ ничего общаго съ ея головой, про которую я, какъ это бываетъ во снѣ, почему то навѣрно знаю, что она вся плѣшивая и что только на вискахъ есть сѣдые волосики. И знаніе это въ соединенiи съ ея торжественнымъ видомъ и величественнымъ тоже, какъ я знаю, поддѣльнымъ бюстомъ, и брилліантами въ ушахъ и на пальцахъ, доставляетъ мнѣ какое то особенное удовольствіе.

— Ну-ка, ну-ка, поговори, думаю я себѣ, а я все знаю:знаю даже и то, какъ утромъ разглаживали тебѣ валикомъ морщины на щекахъ и лбу. Говори, говори, а я послушаю.

Собесѣдникъ ея тоже великолѣпный господинъ съ усами, торчащими кверху, и золотымъ пенснэ и, какъ мнѣ тоже почему то хорошо извѣстно, человѣкъ ограниченный, развратный, раззоренный, но несмотря на это, безгранично самоувѣренный и самодовольный. Онъ внимательно учтиво слушаетъ хозяйку и, поднимая плечи и закрывая глаза, разводитъ руками въ знакъ сочувствія и сознанія возмущенія противъ такихъ поступковъ.

— Que voulez vous, Princesse, avec ce malheureux peuple.[390]

Хозяйка совѣтуетъ гостю взять побольше. Гость благодарить и слѣдуетъ ея совѣту. Въ это время лакей Захаръ подаетъ господину соте изъ рябчиковъ. Я знаю Захара, знаю, что онъ изъ крестьянъ этой же деревни, и знаю почему то и то, что онъ нынче же сбѣгалъ къ отцу и тамъ крупно поговорилъ съ нимъ за жену, которую свекоръ чуть не побилъ за дурно испеченные хлѣбы, и ему оч[ень] тяжело на душѣ, но въ эту минуту все вниманіе его направлено только на исполненіе своей сложной обязанности.

— Сердятся на управляющаго и уничтожаютъ вѣковыя деревья. Прекрасныя, столѣтнія деревья. Въ чемъ же виноваты деревья? Je vous demande un peu?[391]

— Поджигателей нашли, говоритъ кто то.

— Ну, их сошлютъ, посадятъ. Но деревьевъ то не будетъ.

— Par le temps qui court c’est tout à quoi nous pouvons nous attendre,[392] сказалъ г[оспод]инъ, и я почему то знаю, что въ это самое время онъ думаетъ: какая она однако глупая. Твердитъ все одно и то же.

И вотъ мнѣ представляется, что хозяйка обращается на другой конецъ стола, указывая на черноглазую, миловидную дѣвушку — я знаю, что это дочь хозяйки, и говоритъ:

— А вотъ Лина находитъ, что это сдѣлали милые мужички очень мило, и проситъ меня написать графу Александру, чтобы простить этихъ поджигателей. Какъ вамъ это нравится?

Я смотрю на ту, на кого указываетъ княгиня, и вижу, какъ эта черноглазая дѣвушка вся вспыхнула и что то пробормотала.

— Что ты говоришь, и т. д .... »

№ 18.

Онъ говорилъ и во все время его рѣчи я глядѣлъ только на него и изрѣдка на дочь и нa Аркадія. Я чувствовалъ и зналъ, что оба они понимаютъ его, восхищены его рѣчью и благодарны ему. Аркадій все время, какъ легко было догадаться, придумывалъ поводы оставаться въ гостиной, и дѣлая видъ, что занятъ лампой, подносомъ, сбившимся ковромъ, жадно слушалъ. Какъ это бываетъ во снѣ, я зналъ это, мало того, какъ это тоже бываетъ во снѣ, гдѣ времени нѣтъ и неизвѣстно, что прежде, что послѣ, я почему то зналъ, что нынче вечеромъ Ар[кадій], придя въ свою коморку, вписалъ въ своемъ дневникѣ. Ходилъ къ папашѣ, все обижаетъ мою Варвару, пуще всего мамаша, да слава Богу, обошлось мирно. Вслѣдъ за этимъ было записано. Ну ужъ пробралъ Ник[олай] Ив[ановичъ] и барыню и гостя, и туда и сюда метались, не даетъ ходу. Грабители, говоритъ, вы всѣ дармоѣды, ужъ такъ ловко, что надо бы лучше да некуда.

№ 19.

[Четвертая редакция статьи «Сон».]

Сонъ.

Я видѣлъ на дняхъ запомшившійся мнѣ сонъ. Такой сонъ, про который вспоминаешь на яву: «что, бишь, это случилось нынче такое важное» — спросишь себя. И вспомнишь, что такое особенно важное было то, что видѣлъ во снѣ.

Вижу я, что кто то такой невидный мнѣ, но очень близкій[393] человѣкъ, старичокъ, горячо говорить, возражая[394] не одному, а многимъ людямъ на ихъ утвержденіе о томъ, что среди крестьянского народа[395] въ послѣднее время крестьяне не считаютъ узко дурными поступками ни поджоги, ни убійства, ни воровство, такъ что въ наше время крестьяне дошли до послѣдней степени безнравственности.[396] И какъ это бываетъ во снѣ, гдѣ нѣтъ послѣдовательности времени,[397] въ одно и то же время слышу[398] то, что говоритъ старичокъ, и то, [399] что[400] вызвало утверждение о безнравственности крестьянства.[401] Вызвали же эти утвержденія разсказы о томъ, какъ крестьяне въ одномъ мѣстѣ дожгли помѣщичій домъ, гумно, грунтовые сараи,[402] вырубили лѣсъ, какъ потравили луга, какъ увезли даже стогъ сѣна. Разсказываютъ это старая дама, какъ я почему то знаю, очень богатая и важная, и[403] молодой г[осподи]нъ, особенно раздраженный противъ крестьянъ.

Дама все повторяетъ: ну хорошо, они сердятся на помѣщика, на прикащика, но деревья то, вѣковыя деревья, чудныя груши дюшесъ, шпанки вишни, они то въ чемъ виноваты. Истинно варвары.

— Не[404] осталось признаковъ какого либо нравственнаго сдерживающаго начала, говоритъ молодой г[осподи]нъ и разсказываетъ случай воровства въ его имѣніи.

Старичокъ вступаетъ только тогда, когда мол[одой] г[осподи]нъ рѣшительно высказалъ свое мнѣніе о всеобщей безнравственности крестьянскаго сословия.[405]

— Безнравственное сословіе, говоритъ онъ,[406] хорошо безнравственное сословіе то, которое одно кормитъ всѣ друтія. Думаю, что какъ про человѣка, который живетъ не для себя, а для другихъ, нельзя сказать, что такой человѣкъ безнравствененъ, точно такъ же, думаю, и про сословіе, а крестьянское сословіе есть то, трудами котораго живутъ всѣ другія сословія.

Вы говорите[407] воровство:[408] украли у васъ деревья въ лѣсу, стравили ваши луга, увезли сѣно.[409] Но вѣдь это не воровство, это только возстановленіе нарушеннаго права. Вѣдь если, какъ это бывало[410] на Кавказѣ, одинъ князекъ сдѣлаетъ набѣгъ на аулъ и отобьетъ и угонитъ всѣхъ лошадей аула,[411] а одинъ изъ жителей какъ-нибудь вернетъ себѣ отбитую у него лошадь, то вѣдь ясно, что онъ не укралъ, а только вернулъ украденное. Тоже и съ вашими деревьями въ лѣсу, травами,[412] хлѣбами, всѣмъ тѣмъ,[413] что производитъ земля и чѣмъ вы незаконно пользуетесь. Не у васъ украли и крадутъ, а вы, не переставая, поколѣніе за поколѣніемъ, дѣлаете то самое преступленіе, въ которомъ упрекаете народъ, обворовываете его, отнимая отъ него самое нужное, неизбѣжно нужное всякому человѣку и несомнѣнно принадлежащую ему ого собственность: равное всѣхъ людей право на ломлю.

Опять я въ одно и то же вромя слышу его рѣчь и[414] возраженіе ему. Ему говорятъ, что земля ость такая же собственность, какъ и всякая другая, что нельзя отнять ее, не поколебавъ основы всякаго порядка, что нельзя и распредѣлить равномѣрно землю, что проэктъ Единаго налога Ген[ри] Дж[оржа] неисполнимъ, что въ Евроиѣ сущоствуетъ земельная собственность и существованіе ея не мѣшаетъ порядку и благоустройству. И я слышу, какъ онъ отвѣчаетъ на всѣ эти возраженія.

— Нѣтъ. Земля не такая же собственность, какъ всякая другая. Вы можете владѣть всѣмъ золотомъ, всѣми бриліантами, всѣми автомобилями,[415] парчами, рысаками міра, и другимъ людямъ[416] это все равно, но не то съ землею. Если вы владѣете землею, которая мнѣ нужна для пропитанія, вы владѣете мною, я становлюсь рабомъ того, кто владѣетъ нужною мнѣ землею.[417] Право земельной собственности, защищаемое законами, т. е. насиліемъ, есть право рабства,[418] по своимъ послѣдствіямъ точно такое же, какъ рабство[419] крѣпостное, но только не прямое, опредѣленное, а посредственное, неопредѣленное. Тамъ Петръ былъ рабъ Ивана,[420] а теперь рабъ неизвѣстнаго х, которому нужно кормиться на моей землѣ. Тогда утверждалось закономъ насиліе, право владѣнія извѣстными крѣпостными, теперь утверждается право владѣнія неизвѣстными рабами также закономъ, поддержива[ющимъ] насиліе.[421]

Говорятъ,[422] нельзя распредѣлить землю равномѣрно. А я говорю, что и не нужно ничего распредѣлять. Говорить это все равно, что было бы говорить во время крѣпостного права, что нельзя распредѣлить равномѣрно крѣпостныхъ. Дѣло было не въ распредѣленіи крѣпостныхъ, а въ признаніи незаконности владѣнія человѣкомъ человѣка. Тоже и теперь: дѣло не въ распредѣленіи, а въ признаніи преступности владѣнія землею.[423] А какъ только люди признаютъ эту преступность, и правительства перестанутъ поддерживать эту отжившую форму рабства, люди сами найдутъ средства распредѣлить землю и выгоды съ ея пользованія равномѣрно между всѣми, хотя бы по мысли Ед[инаго] нал[ога] Генри Дж[оржа], если они не найдутъ лучшаго.

— Дѣло только въ томъ, чтобы признать незаконность, преступность земельнаго рабства, такъ же какъ въ 50 годахъ была признана преступность крѣпостного рабства, а какъ только это будетъ признано, найдутся и средства исполненія. Къ счастью, ото уже начинаетъ признаваться лучшими людьми нашего круга, какъ это было по отношенію крѣп[остного] права, главное же съ особенной силой, вызванной страданіями, несравненно большими, чѣмъ при крѣп[остномъ] правѣ, страданіями всего порабощеннаго народа. II страданія, вызванныя теперешнимъ безличнымъ рабствомъ земельнымъ, не могли по быть больше тѣхъ, которыя вытекали изъ крѣп|остного] права. Тамъ[424] крѣпостные были связаны съ владѣльцами, владѣлецъ если не сострадалъ, то видѣлъ въ рабѣ орудіе труда и[425] изъ боязни потерять, поддерживалъ его. Теперь же рабовладѣльцу все равно, онъ и не знаетъ раба, пропадетъ одинъ, сейчасъ явится на его мѣсто другой. Пропадай пропадомъ, кто попало, я не виноватъ, я только владѣлецъ собственности, священной собственности. Въ этомъ весь ужасъ теперешняго положенія.

Старичокъ все больше и больше горячился.

— Ужасъ теперешняго положенія въ томъ,[426] что въ оправданіе себя говорятъ: Европа, посмотрите на Европу. Ахъ, Европа, Европа, которой намъ тычутъ въ глаза, которой наше правительство по бѣдности своей мысли считаетъ нужнымъ подражать. Такъ сейчасъ, когда земельный вопросъ такъ назрѣлъ, что требуетъ рѣшенія, мы ничего не умѣемъ выдумать, какъ законъ 9 ноября, разрушающій вѣковые устои русской общины, стирающiйся разрушить въ сознаніи народа, признающемъ общей принадлежность земли всему народу, имѣющій только одну цѣль — разорить народъ, привить ему соблазнъ земельной исключительной собственности. Все только для того, чтобы этотъ вашъ графъ съ 10-ю тысячами десятинъ могъ бы сказать мужику, у котораго пять десятинъ: у тебя пять десятинъ, а у меня 10-ть тысячъ — мы одинаково собственники. Европа? Прельщать насъ. можетъ въ Европѣ только до высшей степени совершенства доведенное фарисейство. Грабятъ въ Европѣ, какъ и у насъ и такъ же, какъ у насъ дѣлятъ награбленную добычу между капиталистами, землевладѣльцами, чиновниками и точно такъ же нѣтъ ограбленнымъ другого выхода изъ своего положенія, какъ участіе въ грабительствѣ — переходъ въ сословіе грабителей, что и совершается, такъ что почти невозможно разобрать, кто кого грабитъ. Разница между нами и Европой только та, что тамъ условія государственной и общественной жизни такъ сложны, такъ запутаны, что уже трудно, почти невозможно разобрать, кто кого грабитъ. У насъ же, какъ ни стараются въ министерствахъ и Думахъ завести то же устройство, еще, слава Богу, видно, простымъ глазомъ видно, кто кого и какъ грабитъ. У насъ еще видно по крайней мѣрѣ тому, у кого есть глаза, чтобы видѣть, а главное видно мужикамъ, которые если бы и не видѣли, чуяли бы это своими боками, кто главные воры и грабители. Мужики твердо знаютъ, что не у васъ украли деревья въ лѣсу, а вы и ваши родители вѣками обворовывали сотни тысячъ людей, и то, что у какого-то тамъ графа уничтожили его персики или что то тамъ такое, такъ если счесть все то, что уничтожилъ этотъ графъ жизней людскихъ, стариковскихъ, дѣтскихъ, женскихъ отъ недостатка соотвѣтствуюіцей пищи, отъ сверхсильнаго труда, которые терпѣли нѣсколько поколѣній люди отъ того, что данная имъ, какъ и всѣмъ людямъ, Богомъ земля была отнята отъ нихъ. А вы говорите про преступниковъ крестьянъ. Вотъ кто преступники.

Тутъ все смѣшалось, я не помню послѣдовательно, что было послѣ этихъ словъ. Помню только, что послѣ этого старичокъ заговорилъ совсѣмъ другое и совершенно другимъ и не прежнимъ строгимъ, а тихимъ внутреннимъ голосомъ.

— Милые мои, — заговорилъ онъ, вы не обижайтесь, а подумайте, ради Бога подумайте объ этомъ дѣлѣ, о своей душѣ подумайте. Вѣдь это не шутка, а страшное дѣло. Вы только подумайте, что они должны испытывать, тѣ люди, которыхъ вы не только не жалѣете, но еще и осуждаете. Что должны испытывать эти люди, глядя на эту вашу жизнь, съ вашими тенисами, парками, конными заводами, дворцами, какъ этотъ, съ всей вашей безумной роскошью? Вѣдь они не могутъ не знать, что вся эта роскошь существуетъ потому, что они своими жизнями поддерживаютъ ее, а поддерживаютъ ее только потому, что вы отняли у нихъ ихъ достояніе — данную всѣмъ намъ равно Богомъ землю. А что земля Божья, они такъ же хорошо знаютъ, какъ то, что солнце каждый день всходитъ и заходитъ, и знаютъ не такъ, какъ мы, по разсужденіямъ, а знаютъ своими боками. Знаютъ потому, что какъ только у нихъ отберутъ землю, они должны работать то, чего имъ не нужно, или умирать съ семьями съ голоду. Подумайте, какое должно быть ихъ смиреніе, терпѣніе, незлобивость, если они, зная все это, прододжаютъ, милліоны и милліоны ихъ, нести свою тяжелую жизнь, только изрѣдка вырубая десятки деревъ, выросшихъ на землѣ, которая принадлежитъ имъ больше, чѣмъ вамъ. Подумайте объ этомъ, оглянитесь на себя и поймите величіе этого народа и поклонитесь ему и попросите его прощенія. А не говорите, что вы хотите устроить его по образцу несчастной, развращенной Европы. Нѣтъ, милые мои братья, сестры, поймемъ свой грѣхъ, покаемся въ немъ.

Старичокъ хотѣлъ говорить еще, но тутъ случилось что то безсмысленное, не имѣющее никакой связи со сномъ, и такое, что какъ это бываетъ во снѣ, не показалось мнѣ тогда страннымъ, но что я теперь не могу даже вспомнить. И я проснулся и въ воображеніи повторилъ и записалъ кое-что изъ того, что слышалъ отъ говорившаго человѣка.

О БЕЗУМIИ.

Ce sont des imbéciles. Un imbécile est
avant tout un homme qu’on ne comprend
pas. [427]

I.

Вотъ уже много мѣсяцовъ, особенно въ послѣднее время, что я получаю не менѣе 2, 3 ежедневно (нынче было три) писемъ, въ которыхъ молодые люди, молодыя дѣвушки пишутъ мнѣ о томъ, что они рѣшили покончить съ собой, но почему-то обращаются ко мнѣ въ надеждѣ, что я избавлю ихъ отъ этого какимъ-то моимъ совѣтомъ. Письма эти бываютъ трехъ различныхъ характеровъ. Первый самый обыкновенный: Сельская учительница ради служенія народу желаетъ бросить свои занятія <(она, молъ, не достаточно образована для просвѣщенія народа)> и итти на курсы. И желаніе ея такъ сильно и такъ благородно, какъ она думаетъ, что она рѣшила покончить съ собою, если желаніе это не будетъ исполнено. Или восторженный юноша, готовый покончить съ собой, если ему не помогутъ развить свои, какъ онъ чувствуетъ, могучія силы. Или изобрѣтатель, желающій осчастливить человѣчество, или поэтъ, чувствующій свою геніальность, или дѣвица, желающая умереть или поступить на курсы, или женщина, влюбленная въ чужого мужа, или мужчина, влюбленный въ замужнюю женщину. Письма различныя по полу, возрасту, положенію, но во всѣхъ ихъ одна черта, общая всѣмъ этимъ людямъ. Черта эта — слѣпой, грубый эгоизмъ,[428] не видящій ничего, кромѣ своей персоны. «Повсюду несправедливость, жестокость, обманы, ложь, подлость, развратъ, всѣ люди дурны кромѣ меня, и потому естественный выводъ, что такъ какъ моя душа слишкомъ возвышенна для этого порочнаго міра или порочный міръ слишкомъ гадокъ для моей возвышенной души, то я не могу больше оставаться въ немъ».

Таковъ первый разрядъ писемъ. Второй разрядъ это письма людей, желающихъ служить народу и не находящихъ способа приложенiя своихъ, очевидно, предполагаемыхъ великихъ силъ. — Человѣкъ такъ благороденъ, такъ возвышенъ, что не можетъ жить для себя, а желаетъ посвятить свою жизнь на служеніе другимъ, но или не можетъ этого дѣлать, люди мѣшаютъ ему, или самъ не можетъ почему-то отдаваться этому самоотверженному служенію.

Человѣка не было никогда. Вдругъ онъ появился и видитъ вокругъ себя весь міръ Божій, солнце, небо, деревья, цвѣты, животные, люди такіе же, какъ онъ, которые любятъ и которыхъ онъ можетъ любить, и сознаетъ самъ себя съ своими способностями разума и любви, которыя онъ можетъ довести до высшаго совершенства. Все это дано ему откуда-то какъ-то, задаромъ, хотя онъ ничѣмъ не могъ заслужить этого, и вѣроятно для чего-нибудь, но онъ и не думаетъ задавать себѣ этихъ вопросовъ.

Его никогда, никогда не было. И вдругъ онъ сознаетъ себя живущимъ, видитъ весь міръ со всѣми его радостями: солнцемъ, природой, растеніями, животными, людьми такими же, какъ онъ самъ, привлекающими его къ себѣ, обѣщающими радость взаимной любви, видитъ возможность такого блага, выше котораго онъ ничего не можетъ себѣ представить, а онъ говоритъ:

«Все это нехорошо, и мнѣ не нужно всего этого. Я хочу совсѣмъ другого, гораздо болѣе важнаго. Я хочу, чтобы у меня было столько же денегъ, какъ и у Ивана Иваныча, или хочу, чтобы Марья Петровна любила меня, а не Семена Иваныча, или чтобъ Семенъ Иванычъ любилъ только меня одну, а никого другого; я хочу, чтобы я могъ или могла выучиться разнымъ наукамъ и за это получить такую бумагу, вслѣдствіе которой могъ или могла бы ради служенія народу сѣсть ему на шею. Или, что самое обыкновенное среди такъ называемой интелигентной молодежи, хочу, чтобы я могъ устроить ту республику, которую мы съ Тихоновымъ и Мишинымъ такъ хорошо обдумали въ нашей фракціи.

«Но этого нѣтъ. А потому весь міръ никуда не годится и долженъ быть уничтоженъ. А такъ какъ я не могу уничтожить міръ, то уничтожу себя. На это есть нашатырный спиртъ, есть вагоны, бѣгающіе по рельсамъ, есть третьи этажи, есть револьверы. Не хочу жить. Оставайтесь одни безъ меня. Нате вамъ».

И это не шутка, а ужасная, страшная правда.

Человѣкъ ищетъ блага (если онъ живетъ, то ищетъ благо — жизнь есть только стремленіе къ благу). Человѣкъ ищетъ блага, благо возможно для человѣка только въ жизни, и вотъ человѣкъ, окруженный благомъ, для полученія котораго ему нужно только протянуть руку, и даже не протягивать руку, а только не отталкивать того блага, которое даромъ дается ему, и вотъ человѣкъ этотъ вмѣсто того, чтобы брать это благо, не только не беретъ его, но уходитъ изъ тѣхъ условий, въ которыхъ только онъ и могъ получить это благо. Все равно, какъ если бы человѣкъ, томимый жаждой, зная, что вода есть только въ рѣкѣ, для того чтобы утолить свою жажду, уходилъ бы отъ того мѣста, въ которомъ одномъ онъ можетъ получить то, къ чему стремится.

II.

Иногда спрашиваютъ: имѣетъ ли человѣкъ право убить себя? Слово право тутъ неумѣстно. Право только для живыхъ. А какъ только человѣкъ убилъ себя, онъ внѣ разсужденій о правѣ. И потому вопросъ можетъ быть только въ томъ: можетъ ли человѣкъ убить себя. А что это онъ можетъ, это мы видимъ на дѣлѣ, видимъ, какъ люди не переставая въ разныхъ видахъ пользуются этой возможностью, убивая себя иногда понемножку, развратомъ, водкой, табакомъ, опіумомъ, иногда, какъ на войнѣ, на дуэляхъ, подвергая себя большой вѣроятности смерти, иногда же сразу, какъ самоубійцы. Возможность эта убить себя, какъ я думаю, дана человѣку, какъ спасательный клапанъ. При этой возможности человѣкъ не имѣетъ права (вотъ тутъ умѣстно выраженіе: имѣть право) говорить, что ему невыносимо жить. Невыносимо жить — такъ убей себя, ты можешь это сдѣлать, и некому будетъ говорить о невыносимости жизни. Вопросъ, стало быть, не о правѣ человѣка убивать себя, а только о томъ, разумно ли и нравственно ли (разумное и нравственное всегда совпадаютъ) дѣлать это? И отвѣтъ всегда былъ и есть одинъ: что это и неразумно и безнравственно.

Неразумно, во-первыхъ, потому что такъ какъ жизнь внѣ времени и пространства и потому не можетъ быть уничтожена смертью тѣла, то, прекращая проявленіе жизни въ этомъ мірѣ, убивающій себя человѣкъ не можетъ знать, будетъ ли ея проявленіе въ другомъ мірѣ болѣе ему пріятно, а во-вторыхъ неразумно, потому что, прекращая жизнь въ этомъ мірѣ, человѣкъ лишаетъ себя возможности извѣдать и пріобрѣсти для своего я все то, что оно могло извѣдать и пріобрѣсти въ этомъ мірѣ. Кромѣ того, и главное, это неразумно, потому что, прекращая свою жизнь въ этомъ мірѣ изъ-за того, что она ему кажется непріятной, человѣкъ показываетъ этимъ то, что онъ имѣетъ превратное понятіе о назначеніи своей жизни, предполагая, что назначеніе ея есть его удовольствіе, а не служеніе тому дѣлу, которое совершается всею жизнью міра. Этимъ же самоубійство и безнравственно: человѣку дана жизнь только подъ условіемъ его служенія жизни міра, а онъ, воспользовавшись жизнью настолько, насколько она казалась ему пріятной, отказывается отъ служенія ею міру, какъ скоро она стала казаться ему непріятной. А стала казаться она ему непріятной только потому, что онъ не полагалъ благо своей жизни въ томъ, въ чемъ оно дѣйствительно заключается, a въ томъ, въ чемъ не только нѣтъ, и не можеть быть блага. Убиваютъ себя люди почти всегда по двумъ причинамъ: или потому что жизнь не даетъ человѣку того счастія, какого онъ для себя желаетъ, или потому что человѣку кажется, что жизнь его безцѣльна, и онъ не можетъ служить міру — служить міру въ той формѣ, которую онъ избралъ себѣ. Но и то и другое происходитъ отъ ложнаго представленія о назначеніи жизни.

Въ Оптиной пустыни въ продолженіе болѣе 30 лѣтъ лежалъ на полу разбитый параличемъ монахъ, владѣвшій только лѣвой рукой. Доктора говорили, что онъ долженъ былъ сильно страдать, но онъ не только не жаловался на свое положеніе, но постоянно, крестясь, глядя на иконы, улыбаясь, очевидно, искренно выражалъ свою благодарность Богу и радость за ту искру жизни, которая теплилась въ немъ. Десятки тысячъ посѣтителей бывали у него, и трудно представить себѣ все то добро, которое распространилось въ мірѣ отъ этого, лишеннаго всякой возможности дѣятельности, человека.

Пока есть жизнь въ человѣкѣ, онъ всегда можетъ и имѣть истинное благо и давать его другимъ людямъ. Можетъ имѣть это благо, потому что, совершенствуясь въ любви, не можетъ не испытывать того высшаго блага, которое свойственно человеку, положившему въ этомъ совершенствованіи цѣль своей жизни, и вмѣстѣ съ тѣмъ не можетъ не содѣйствовать благу людей, заражая ихъ тѣмъ свойствомъ любви, которое одно даетъ истинное благо людямъ.

III.

Вѣдь неизбежно одно изъ двухъ: или человѣкъ сознаетъ себя въ неразрывной зависимости отъ какого-то неизвѣстнаго ему, не вещественнаго, но несомненно существующаго начала и видитъ смыслъ своей жизни въ исполненіи закона этого начала, или, напротивъ, признаетъ себя одного началомъ всего и не знаетъ никакого другого закона, кромѣ своихъ желаній. А такъ какъ желаній этихъ можетъ быть безчисленное количество и самыхъ разнообразныхъ, и самыхъ неисполнимыхъ, и вообще исполненіе желаній, зависящихъ отъ внѣшняго міра, не во власти человека, то ясно, что для человѣка, такъ понимающаго жизнь, жизнь, въ которой не исполняются его желанія, не представляетъ никакого смысла и цѣнности и потому должна быть уничтожена.

Да, удивительно то одурѣніе, въ которомъ въ наше время находятся люди нашего христіанскаго міра, и одурѣніе это съ каждымъ годомъ, съ каждымъ днемъ становится все больше и больше, какъ это и не можетъ быть иначе, потому что одурѣніе это непрестанно производится съ двухъ противуположныхъ концовъ, приводя людей къ однимъ и тѣмъ же ужаснымъ послѣдствіямъ. Съ одной стороны, одуpѣнiе это производится тѣмъ, что называется церковью, съ другой стороны тѣмъ, что называется наукой.

Одурѣніе, совершаемое церквами, какъ католической, греко-россійской, такъ и всѣхъ разныхъ наименованій протестантскими, всѣмъ и извѣстно и понятно. Оно состоитъ въ томъ, что подъ именемъ истинной христіанской вѣры старательно и упорно внушается нѣчто столь несовместимое съ міровоззрѣніемъ самыхъ мало просвѣіценныхъ людей нашего времени, какъ, напримѣръ, твореніе въ 6 дней, Троица, искупленіе, воскресеніе, таинства и мн. др., что большинство людей, какъ такъ называемыхъ просвѣщенныхъ классовъ, такъ и людей рабочаго народа, не въ силахъ будучи выдѣлить религіозную истину отъ примѣшанной къ ней лжи, перестаютъ вѣрить въ какую бы то ни было религію и остаются въ самомъ несвойственномъ людямъ состояніи, безъ всякой религіи, т. е. всякаго объясненія смысла и назначенія жизни и внутренняго руководства въ ней.

Таково дѣло церкви. Ученіе же, называемое наукой, додѣлываетъ то, чего не успѣла сдѣлать до конца церковь. Ученіе это заключается въ томъ, что законъ жизни человѣческой можетъ и долженъ быть выведенъ изъ законовъ, наблюдаемыхъ. нами въ мірѣ природы. И что такъ какъ въ этомъ, наблюдаемомъ нами мірѣ внѣшней природы происходитъ борьба существъ за свое существованіе, происходятъ измѣненія видовъ, движеніе и прогрессъ, то въ этомъ самомъ и законъ жизни людей, т. е. въ сущности то, что то самое, что дѣлаютъ люди, какъ животныя существа, то и должно дѣлаться ими.

Такъ что среди всего христіанскаго міра не только не существуетъ никакого разумнаго, религіознаго, т.-е. свойственнаго разумному существу человѣку пониманія жизни, но существуетъ и царствуетъ пониманіе жизни, совершенно исключающее возможность какого бы то ни было свойственнаго человѣку, какъ разумному существу, пониманія. Этимъ только и можно объяснить то кажущееся сначала непонятнымъ существованіе и даже возрожденіе въ наше время разныхъ квази-христіанскихъ, дикихъ для нашего времени вѣрованій: католической, лютеранской, баптистской и кромѣ того разных теософическихъ, спиритическихъ и другихъ странныхъ квази-религіозныхъ ученій. Одни люди съ чуткимъ самосознаніемъ чуютъ нелѣпость. и внутреннее противорѣчіе царствующаго пониманія жизни — эволюціи, прогресса, т. е. признаніе хорошимъ и должнымъ всего того, что дѣлается всѣми и,[429] не имѣя ничего другого, хватаются за самыя странныя, но все таки отвѣчающія на высшія требованія души, суевѣрія, другіе же, большинство людей, раздѣляя общую всѣмъ безумнымъ черту упорства и непоколебимости въ своемъ заблужденіи, становятся все болѣе и болѣе недоступными какимъ либо разумнымъ доводамъ и все болѣе и болѣе самоувѣренными и самодовольными.

IV.

Кромѣ, какъ я говорилъ уже, ежедневно получаемыхъ писемъ и обращеній ко мнѣ съ угрозами самоубійства, я получаю тоже въ недѣлю не менѣе десяти писемъ отъ молодыхъ, а иногда и отъ немолодыхъ людей, мужчинъ и женщинъ, съ удивительно однообразнымъ вопросомъ: Какой смыслъ жизни? Зачѣмь жить? Вопросы эти бываютъ иногда поразительны своей наивностью и нелѣпостью: спрашивающіе обыкновенно, прочтя нѣсколько самыхъ новѣйшихъ сочиненій, преимущественно художественныхъ, и не найдя въ нихъ объясненій смысла жизни, большей частью, напротивъ, найдя въ нихъ отрицаніе какого-нибудь смысла жизни, вполнѣ увѣрены, что такого смысла и нѣтъ никакого, и что не признавать никакого смысла въ жизни очень мило и показываетъ высшую современную культурность. Такъ на дняхъ я получилъ книжку, озаглавленную «О смыслѣ жизни». Въ книжкѣ этой авторъ отъискиваетъ смыслъ жизни въ сочиненіяхъ Сологуба, Андреева и Шестова. Не забываетъ воспользоваться при этомъ для объясненія смысла жизни и сочиненіями Чехова и другими, столь же компетентными въ вопросѣ о смыслѣ жизни. Точно не было ни Браминизма, ни Будды, ни Соломона, ни Марка Аврелія, ни Сократа, Платона, ни Христа, ни Руссо, ни Канта, ни Шопенгауера и др. Точно все человѣчество до Сологуба, Л. Андреева, Шестова и Льва Толстого жило не имѣя никакого понятія о смыслѣ жизни, который вотъ-вотъ будетъ разъясненъ людямъ Шестовыми, Андреевыми, Сологубами, Толстыми. То же самое и въ письмахъ. Въ получаемыхъ мною письмахъ за вопросомъ о томъ, въ чемъ смыслъ жизни, уже чувствуется рѣшенный отвѣтъ, что смысла этого нѣтъ и не можетъ быть. Спрашивается, напримѣръ, — подлинное письмо — кому вѣрить, Христу изъ Евангелія или Санину изъ романа Арцыбашева; и очевидно, что сочувствіе автора письма на сторонѣ Санина. Въ такихъ письмахъ большей частью рисующійся авторъ выражаетъ свой отвѣтъ на задаваемый имъ вопросъ о смыслѣ жизни. Отвѣтъ этотъ всегда тотъ, что смысла въ жизни нѣтъ, для настоящихъ образованныхъ людей нѣтъ и не можетъ быть никакого, а есть эволюція, совершающаяся по открытымъ наукою законамъ, въ наше время совершенно уже устранившая старыя, отсталыя понятія о душѣ, Богѣ и тому подобныхъ суевѣріяхъ о назначеніи человѣка и его нравственныхъ обязанностяхъ. И высказывается все это съ безпредѣльной самоувѣренностью исамодовольствомъ.

«Все это старое, отжившее. А намъ нужно новое опредѣленіе смысла жизни, новое такое, которое сходилось бы съ Дарвинизмомъ, Ничшеанствомъ, съ самымъ новымъ пониманіемъ жизни. Намъ нужно придумать такое новенькое объясненіе смысла жизни, при которомъ основашемъ всего признавались бы одни законы вещества, изслѣдуемые въ безконечномъ пространствѣ и времени». Въ родѣ того, какъ если бы люди считали, что нужно придумать такую новую геометрію, при которой признавалось бы равенство угловъ треугольника не двумъ, а тремъ прямымъ, или что-нибудь подобное. И эти люди всячески стараются придумать такую новенькую геометрію. И вотъ лучшіе изъ молодежи — несчастные, колеблясь между самодовольствомъ знанія всей болтовни Дарвиновъ, Геккелей, Марксовъ, разныхъ Метерлинковъ, Кнутовъ Гамсуновъ, Вейнингеровъ, Ничше и т. п., почитаемыхъ ими великими мудрецами, и смутнымъ сознаніемъ безсмысленности на основаніи этихъ ученій пониманія жизни, всетаки ищутъ, и разумѣется тщетно, объясненія смысла жизни и все больше и больше, какъ это и не можетъ быть иначе, приходятъ въ отчаяніе, и самые горячіе неуравновѣшенные изъ нихъ кончаютъ самоубійствомъ. По книгѣ Крозе «Der Selbstmord im 19-n Jahrhundert» число самоубійствъ въ одной Европѣ, съ недостающими свѣдѣніями о Россіи и другихъ некультурныхъ странахъ Европы, было въ 19 столѣтіи 1,300,000 и число это постоянно увеличивалось и увеличивается. И это, очевидно, не можетъ быть иначе.

Трудно людямъ нашего міра не только понять причину бѣдственнаго своего положенія, но и сознать самую бѣдственность этого положенія, главное вслѣдствіе того главнаго бѣдствія нашего времени, которое называется прогрессомъ и проявляется лихорадочной тревогой, торопливостью, напряженіемъ труда, направленнаго на совершенно не нужное или очевидно вредное, постояннымъ опьянѣніемъ себя все новыми и новыми затѣями, поглощающими все время, и, главное, безграничнымъ самодовольствомъ. Дирижабли, подводныя лодки, дреднауты, 50-этажные дома, парламенты, театры, безпроволочные телеграфы, конгрессы міра, милліонныя арміи, флоты, профессора всякихъ школъ, милліарды книгъ, газетъ, разсужденій, рѣчей, изслѣдованій. И люди въ такой лихорадочной суетѣ, торопливости, тревогѣ, въ такомъ напряженіи труда, направленнаго всегда на совершенно не нужное, даже явно вредное, и въ такомъ при этомъ непрестанномъ восхищеніе отъ самихъ себя, что не только не видятъ, не хотятъ, не могутъ видѣть своего безумія, гордятся имъ, ожидаютъ отъ него всякихъ великихъ благъ и въ ожиданіи этихъ великихъ благъ все больше и. больше опьяняютъ себя все новыми и новыми затѣями, имѣющими одну цѣль — забыться, и все дальше и дальше завязаютъ въ безвыходныхъ и политическихъ и экономическихъ, и научныхъ, и эстетическихъ, и этическихъ неразрѣшимыхъ противорѣчіяхъ.

Мы такъ устроили, или скорѣе разстроили свою жизнь, что намъ нужно безчисленное количество самыхъ странныхъ и никому не нужныхъ вещей, и нѣтъ мѣста тому одному, что нужно, не можетъ не быть нужно всякому человѣку.

Религiя! Ахъ, это совсѣмъ не нужно намъ въ наше просвещенное время, когда мы знаемъ ироисхожденіе человека, земли, когда мы говоримъ глупости и гадости съ одного конца міра на другой, когда мы скоро будемъ летать, какъ птицы небесныя.

V.

Да, ужасны и въ особенности жалки эти тысячи ежедневно совершаемыхъ самоубійствъ, но еще жалчѣе люди еще живые, но находящiеся въ томъ же душевномъ состояніи, готовящіеся къ тому же, къ самоубійству сразу или къ той безсмысленной и несчастной жизни, которую не могутъ не вести люди, находящіеся въ томъ же извращенномъ душевномъ состояніи. И въ такомъ положеніи находится въ наше время огромное большинство народа всего нашего мнимо-христіанскаго міра.

Чешскій извѣстный писатель Масарикъ въ своей прекрасной книгѣ «Самоубійство какъ общественное явленіе современной цивилпзаціи», приходитъ къ совершенно справедливому заключенiю, что причины самоубийства среди христіанскихъ народовъ въ отсутствіи религіи. Къ сожалѣнію, выводъ, къ которому онъ приходитъ въ книгѣ, написанной 30 лѣтъ тому назадъ, далеко не полный и неопредѣленный. Если причина увеличивающагося числа самоубійствъ отсутствіе религіи, то спасеніе въ усвоеніи религіи. Какой же? Хотя онъ и говоритъ о томъ, что такой религіей, по его мненію или скорее чувству, должно быть христіанство, «gesäubert vom Pfaffengeschmiere», т.-е. очищенное отъ пачкотни церковности; хотя онъ и предполагает, что такой религіей можетъ быть одна изъ христіанскихъ сектъ, онъ не определяетъ, какая именно и въ чемъ именно должна быть та религія, которая можетъ удовлетворить требованіямъ нашего времени. Въ этомъ мненіи все та же неопределенность, все та же робость, все то же, въ сущности, неверіе ни во что, которое составляетъ главное бедствіе нашего времени. Какъ же можно ждать какой-то имеющей появиться религіи? Да я-то что же, не я одинъ, а всѣ милліарды живущихъ людей? Мы-то всѣ такъ и погибнемъ безъ пониманія смысла нашей жизни, живя скверной, животной, преступной жизнью, утешаясь темъ, что для потомковъ нашихъ сложится та новая религія, которая удовлетворить ихъ требованіямъ? Ошибка такихъ разсужденій все то же научное извращеніе мыслей, при которомъ самыя простыя явленія жизни разсматриваются какъ что-то внешнее, подлежащее изследованію и изученію. Религія — не для ученыхъ людей, а для всякаго живого человека — есть не предметъ изследованія, а есть необходимое, неизбежное условіе жизни — религія для души человека то же, что воздухъ или пища для тела. Нельзя дожидаться того, что случится среди будущих поколеній для удовлетворенія дыханія или желудка. Также нельзя дожидаться и будущей религіи, а самому продолжать жить съ голодной душою. Пока есть животныя, есть и воздухъ для ихъ дыханія, и пища для поддержанія ихъ жизни; пока есть люди, есть и всегда было религiозное пониманiе жизни, дающее возможность жить человеческой, а не скотской жизнью. И такая религія, какъ всегда была, отвечая степени умственнаго и нравственнаго развитія, такъ есть и теперь, отвѣчая степени развитія людей нашего времени. Религія эта есть, мы всѣ знаемъ ее, если мы только не хотимъ скрывать отъ себя требованій ея, тѣхъ требованій, которыя кажутся намъ до невозможности чрезмерными, потому что прямо противуположны всему устройству нашей жизни и обличаютъ всѣ привычныя преступленія и пороки нашей жизни. Такая религія всегда была и есть: она есть и въ Ведахъ, и въ Конфуціанствѣ, и въ таосизмѣ, и въ ученіи римскихъ и греческихъ мудрецовъ, и въ христіанствѣ, и въ магометанстве, и въ бегаизмѣ, и въ ученіяхъ Руссо, Паскаля, Канта, Шопенгауэра, Эмерсона, Рескина, Ламене и многихъ и многихъ другихъ, и главное въ сердцѣ и разумѣ каждаго человѣка нашего времени. Религія эта очень легко можетъ быть опредѣлена. Положенія ея суть тѣ, которыя одни и тѣ же во всѣхъ религіозно-нравственныхъ ученіяхъ міра, до ихъ извращенія, и всѣ они очень ясны, коротки и одинаково понятны безграмотному рабочему, ребенку и ученому старцу. Всѣ они въ одномъ — какъ сказано не однимъ Христомъ, но всѣми величайшими учителями міра — въ томъ, чтобы, сознавая въ себѣ божественное начало и признавая его во всѣхъ людяхъ, любить всѣхъ и не дѣлать ни одному человѣку того, чего не хочешь себѣ. Въ этомъ всегда была и есть одна общая всѣмъ людямъ религія. Правда, есть еще метафизическая сторона, обосновывающая эти требованія любви, но метафизическія положенія эти, естественно-одинаково понимаемыя всѣми, никогда не поддавались выраженію словомъ. Не поддаются и теперь. И чѣмъ осторожнѣе будутъ люди въ попыткахъ выраженій ихъ, тѣмъ менѣе можетъ встрѣтиться препятствій для общаго, одинаковаго для всего человѣчества пониманія религіозной истины. Такъ что главная причина бѣдственности нашей жизни — отсутствіе религіи, происходитъ никакъ не отъ того, что не «выдумана» еще та новая религія, которая свойственна нашему «просвѣщенному» времени — такая религия всегда была и есть и въ наше время, а только отъ того, что жизнь наша такъ безнравственна и неразумна, что намъ нельзя признать эту единую общую всѣмъ людямъ, вѣчную и не могущую быть неизвестной намъ, религію.

Главная причина бѣдственности жизни человѣчества нашего времени въ томъ, что мы переживаемъ тотъ неизбежный переходъ отъ одного возраста къ следующему, который переживаютъ и отдельные люди, и цѣлые народы, переходя отъ одного міросозерцанія и строя жизни къ другому, новому, болѣе разумному, болѣе соответствующему степени развитія человѣчества и болѣе совершенному, переживаетъ въ наше время и все человѣчество.

VI.

Было время, когда мой взглядъ на безуміе нашей жизни представлялся мнѣ такимъ исключительнымъ, что мнѣ странно и страшно было выражать его, такъ онъ былъ нссогласенъ съ той непоколебимой самоуверенностью всего огромнаго большинства людей, живущихъ этой безумной жизнью, но въ послѣднее время я сталъ испытывать совершенно обратное: мнѣ странно и страшно становится не высказать этого моего взгляда. Такъ для меня стало очевидно, что большинство человѣчества, въ особенности христіанскаго міра, живетъ въ наше время жизнью прямо противуположной и разуму, и чувству, и самымъ очевиднымъ выгодамъ, удобствамъ всѣхъ людей — находится въ состояние вѣроятно, временнаго, но полнаго сумасшествія, безумія.

Несколько мѣсяцевъ тому назадъ я, чего уже давно не делалъ, взялъ газету и прочелъ ее, и все, что я прочелъ, было такъ странно мне, что я съ трудомъ могъ поверить тому, что действительно совершалось все то, что тамъ было описывано. Прочелъ я тамъ следующее: (Выписываю то, что записалъ тогда):

Дѣло идетъ о присоединеніи Босніи и Герцеговины.

Въ первой статье газеты самымъ серьезнымъ тономъ пишется о томъ, что несколько людей, называющихъ себя австрійскимъ правительствомъ, желаютъ присоединить къ тому, что они называютъ австрійской имперіей, несколько милліоновъ людей, другія же, тоже небольшія количества людей, называющіе себя одни — Сербскимъ, другіе — Турецкимъ, третьи — Болгарскимъ правительствомъ, не желаютъ этого. И что какъ тѣ несколько людей, которые желаютъ этого присоединенія, такъ и тѣ, которые не желаютъ этого, хотятъ, для того чтобы разрешить несогласіе, заставить несколько сотъ тысячъ людей разныхъ народностей итти убивать другъ друга или, какъ предлагаютъ некоторые, вместо этого однимъ получить, а другимъ заплатить несколько милліоновъ рублей, собранныхъ съ людей, живущихъ на земляхъ, называемыхъ Австріей, Сербіей, Болгаріей и Турціей. Небольшое же количество людей, называющихъ себя русскимъ правительствомъ, заявляетъ при этомъ, что они тоже пошлютъ десятки, а можетъ быть и сотни тысячъ людей убивать людей, повинующихся людямъ, называющимъ себя австрійскимъ или турецкимъ правительствами, если эти правительства не согласятся на предлагаемое русскимъ правительствомъ распределеніе земель.

Все это на французскомъ языке, въ самыхъ утонченныхъ формахъ, безъ упоминанія о тѣхъ приготовленіяхъ къ убiйству, на которыхъ все это основано, передастся черезъ посланниковъ отъ одного правительства другому и печатается въ тысячахъ газетъ и читается милліонами людей, находящими все ото вполнѣ естественнымъ.

Казалось бы ясно, что милліоны людей, т. е. существъ, одаренныхъ разумомъ и нравственнымъ чувствомъ, не могутъ, не зная зачѣмъ и для чего, съ готовностью на величайшія лишенія всего дорогого людямъ, итти убивать тѣхъ неизвѣстныхъ имъ людей, которыхъ велятъ имъ убивать какіе-то неизвѣстные имъ люди, называемые правительствомъ, и что поэтому никакъ нельзя разсчитывать на то, что все то, что рѣшатъ правительства съ своими дипломатами, такъ точно и совершится. Но — удивительное дѣло: никто ни на минуту не сомнѣвается, что все предрѣшенное правительствами такъ же вѣрно совершится, какъ и то, что если человѣкъ пошлетъ деньги въ мясную лавку для покупки говядины, то онъ иавѣрно получитъ за свои деньги нужную ему говядину. И какъ для покупающаго говядину вопросъ только въ томъ, сколько и какого сорта ему нужна говядина и сколько надо послать денегъ, такъ и для всѣхъ разсуждающихъ въ министерствахъ и газетахъ о присоединенiи Босніи и Герцеговины вопросъ только въ томъ, сколько людей надо приготовить къ убійству или уже послать убивать другъ друга и какихъ именно людей и въ какихъ соединеніяхъ.

Такова поразившая меня первая статья. Читаю вторую статью подъ заглавіемъ «Работа и историческая преемственность».

Въ первой статьѣ шла рѣчь о распоряженіяхъ международныхъ, о томъ, какъ разныя правительства заставляютъ вслѣдствіе несогласія между собой повинующихся имъ людей убивать другъ друга для какихъ-то чуждыхъ убивающимъ и убиваемымъ людямъ цѣлей; въ этой же статьѣ идетъ рѣчь уже не объ отношеніяхъ между собой разныхъ правительствъ, а объ отношеніяхъ нѣсколькихъ людей, тѣхъ, которые считаютъ себя въ настоящее время русскимъ правительствомъ и распоряжаются жизнью десятковъ милліоновъ, и тѣхъ, тоже нѣсколькихъ людей, которые желали бы быть правительствомъ и поэтому считаютъ всѣ распоряженія существующаго правительства нехорошими.

Такъ, правительство, защищая себя, говоритъ, что «в настоящее время понятно только одно дѣленіе людей на группы: тѣ, кто напрягаетъ свои усилія въ пользу роста и развитія русской государственности, и тѣ, кто борется противъ ея основъ». Авторъ же статьи газеты, возражая противъ этого, говоритъ, что для того, чтобы можно было дѣйствовать въ пользу роста и развитія русской государственности, надобно, чтобы тѣмъ, кто иначе понимаетъ развитіе и ростъ русской государственности, была бы дана та же свобода дѣйствовать, какъ и та, которой обладаетъ партія правительственная, и что этого нѣтъ, т.-е. что люди, иначе понимающіе ростъ государственности, стѣснены въ своей дѣятельности и т. д.

И опять — удивительное дѣло — и тѣ люди, которые считаютъ себя въ правѣ распоряжаться милліонами, и тѣ, которые хотятъ быть и надеются при своей неперестающей борьбѣ стать на мѣсто первыхъ, такъ же уверены въ томъ, что они могутъ распоряжаться жизнью десятковъ миллiонов народа, какъ мы увѣрены въ томъ, что каждый день взойдетъ солнце. И споры и разсужденія идутъ только о томъ, какъ велѣть жить всѣмъ этимъ милліонамъ, а что жить они будутъ по предписаннымъ имъ законамъ несколькими людьми, называемыми правительствомь, въ этомъ никто не сомнѣвается. И еще болѣе удивительно то, что и въ самомъ дѣлѣ милліоны людей, т. е. разумныхъ, нравственныхъ существъ, живущихъ своимъ трудомъ и потому не только не нуждающихся ни въ чьей помощи, но и содержащихъ своимъ трудомъ много тысячъ праздныхъ людей, рабски подчиняются волѣ этихъ спорящихъ между собой праздныхъ людей, руководимыхъ самыми мелкими, дурными страстями, но только не тѣмъ, что они всегда лицемѣрно выставляютъ своей главной цѣлью: благомъ народа.

За этой статьей идетъ третья длинная статья «Конституціонный бюджетъ», въ которой разсуждается о томъ, сколько у каждаго человека, трудящагося для себя и своей семьи, слѣдуетъ ежегодно отнимать произведеній его труда, отдавая ихъ въ распоряжение людей, называемыхъ правительствомъ. Казалось бы очевидно то, что такъ какъ работеющимъ милліонамъ нѣтъ никакой не только надобности, но и повода отдавать произведенія своего труда людямъ, до сихъ поръ всегда употреблявшимъ эти деньги на самыя дурныя и безнравственныя дѣла, на изготовленіе орудій убійства, на тюрьмы, крѣпости, поставку водки, на развращеніе народа посредствомъ солдатства или ложной вѣры, то казалось бы очевидно, что и не будетъ никакого бюджета и нечего разсуждать о томъ, какъ собиреть и употреблять его. Такъ казалось бы, а между тѣмъ правительственные люди и тѣ, которые хотятъ быть правительствомъ, съ полной уверенностью въ томъ, что деньги эти будутъ въ ихъ рукахъ, разсуждаютъ о томъ, какъ побольше собрать ихъ и какъ распредѣлить ихъ между собою. И — удивительное дѣло — деньги эти собираются и распределяются: нуждающiеся въ самомъ необходимомъ, часто голодные трудящіеся люди отдаютъ свои сбереженія празднымъ, безумно роскошествующимъ людямъ.

Следующая статья — «Вопросъ о государственныхъ преступленіяхъ на Московскомъ съѣздѣ криминалистовъ». Въ этой статье описывается то, какъ собравшіеся въ Москве люди разсуждали о томъ, по какимъ статьямъ можно лишать свободы, грабить (штрафы), мучать, убивать людей и по какимъ этого нельзя делать, какъ лучше применять эти статьи и т. п. Сначала представляется удивительнымъ, для чего эти люди, очевидно несогласные съ правительствомъ и противные ему, не высказываютъ прямо того, что само собой представляется всякому здраво мыслящему человѣку, что, не говоря ужъ о христіанствѣ, которое будто бы мы исповѣдуемъ, съ какой бы то ни было самой низкой нравственной точки зрѣнія совершенно ясно, что никакой человѣкъ, во имя какихъ бы то ни было соображеній, не имѣетъ права и не долженъ ни грабить, ни мучать, ни лишать свободы, ни жизни другихъ. И потому казалось бы ясно, что собравшіеся люди, враждебные правительству, должны бы были прямо сказать то, что само собой разумѣется для всякаго здраво мыслящаго человѣка: то, что одинъ человѣкъ не можетъ насиловать другого, не можетъ потому, что если допуститъ, что могутъ быть такія соображенія, по которымъ одни люди могутъ насиловать другихъ, то всегда — какъ это и было и есть — найдутся такія соображенія, по которымъ другіе люди могутъ и будутъ употреблять насиліе и противъ тѣхъ, которые ихъ насиловали. Но собравшіеся «ученые» люди не дѣлаютъ этого, а старательно приводятъ хитроумныя соображенiя о томъ, какія «ужасныя послѣдствія происходятъ отъ отступленій по дѣламъ о политическихъ преступленіяхъ отъ общаго порядка судопроизводства», о «необходимости изученія государственныхъ преступленшй съ соціологической точки зрѣнія», о томъ, какъ «основная проблема все болѣе и болѣе развивалась на собраніи группы и все болѣе и болѣе становилась ясной невозможность ограничиться какими-либо краткими тезисами по такому сложному вопросу».

И опять то же удивленіе и недоумѣніе: почему то правительство, которое теперь дѣйствуетъ, или то, которое составится изъ тѣхъ людей, которые спорятъ съ нимъ въ надеждѣ самимъ стать правительствомъ, почему эти люди такъ несомнѣнно уверены, что тотъ народъ, который не знаетъ и знать не хочетъ всѣ эти 120, 117 и т. п. статьи, но, къ счастью, еще знаетъ другія статьи о томъ, что не надо дѣлать другому, чего не хочешь себѣ, что лучше простить не семь, а семью семь разъ, чѣмъ мстить, — почему народъ этотъ подчинится ихъ статьямъ, 120-й, 117-й и еще какой-нибудь, и будетъ изъ повиновенія этимъ статьямъ совершать самъ надъ собой тѣ преступленія всѣхъ законовъ божескихъ и человѣческихъ, которыя предписываются ему? И что удивительнѣе всего, это то, что народъ не только подчиняется всѣмъ этимъ статьямъ, но и въ положеніи солдатъ, стражниковъ, присяжныхъ, тюремщиковъ, палачей совершаетъ самъ надъ собой всѣ эти, противныя его совѣсти и исповѣдуемому имъ, признаваемому божескимъ закону, преступленія.

Слѣдующая, пятая статья заключаетъ въ себѣ свѣдѣнія о томъ, какъ человѣкъ, называющійся русскимъ императоромъ, выразилъ желаніе о томъ, чтобы умершій, жившій въ Кронштатѣ, добрый старичокъ былъ признанъ святымъ человѣкомъ, и какъ синодъ, т. е. собраніе людей, которые вполнѣ увѣрены, что они имѣютъ право и возможность предписывать милліонамъ народа ту вѣру, которую они должны исповѣдовать, рѣшилъ всенародно праздновать годовщину смерти этого старичка, съ тѣмъ чтобы сдѣлать изъ трупа этого старичка предметъ народнаго поклоненія. Еще понятно — хотя и съ большимъ усиліемъ — то, что люди могутъ быть такъ обмануты, чтобы вѣрить, что они не столько люди, сколько подданные извѣстнаго государства, и во имя идола государства отступать отъ своихъ человѣческихъ обязанностей, какъ ото дѣлается при принужденіи людей къ участію въ солдатствѣ и войнахъ. Можно понять и то, какъ люди могутъ быть доведены до того, чтобы отдавать на завѣдомо дурныя дѣла свои сбереженія, какъ это дѣлается при отбираніи податей. Какъ ни странно, но можно понять даже и то, какъ долгое и усиленное воспитаніе дурного чувства мести можетъ довести людей до того, что они подчиняются требованіямъ совершенія всякаго рода насилій, даже убійствъ надъ братьями, подъ предлогомъ наказанія. Но, казалось бы, невозможно уже заставить людей 20 вѣка, знающихъ евангеліе, понимать превратно назначеніе своей жизни, вѣрить въ необходимость и благотворность идолопоклонническаго поклоненія неодушевленнымъ предметамъ.

Казалось бы, въ этомъ-то уже не могутъ люди христіане подчиниться волѣ другихъ людей, а между тѣмъ — удивительное дѣло — для огромнаго большинства народа это непрестанно совершается, и человѣкъ, считающій себя царемъ, и всѣ его помощники, и тѣ самые лицемѣрные или заблудшіе люди, которые называютъ себя синодомъ, святѣйшимъ синодомъ, вполнѣ увѣрены въ томъ, что всѣ ихъ распоряженія о празднованіи умершего старичка какъ святого, — будутъ также приняты всѣмъ народомъ, какъ были приняты всѣ ихъ прежніе обманы, ихъ мощи, иконы, чудеса.

И — удивительное дѣло — вмѣсто того, чтобы милліонамъ народа съ отвращеніемъ отнестись къ такимъ распоряженіямъ, они спокойно принимаются, освящаются древностью преданія и замѣняютъ для людей спасительныя истины извѣстнаго имъ христіанства и губятъ ихъ жизнь, отдавая ее и во всѣхъ другихъ отношеніяхъ во власть обманывающихъ.

Да, какъ ни ужасны всѣ тѣ обманы, подъ гнетомъ которыхъ страдаетъ человѣчество, этотъ наименѣе замѣчаемый людьми обманъ вѣры ужаснѣе всѣхъ. Ужасенъ онъ, потому что на этомъ обманѣ зиждутся всѣ другіе обманы и всѣ вытекающія изъ нихъ бѣдствія.

Если спросишь себя, зачѣмъ люди разумные, добрые по требованію чуждыхъ имъ людей идутъ въ войско, надѣваютъ мундиры, учатся убивать и идутъ убивать чуждыхъ имъ людей, хотя и знаютъ, что человѣкъ долженъ не убивать, а любить всѣхъ людей? Зачѣмъ они отдаютъ чуждымъ людямъ завѣдомо на дурныя дѣла свои сбереженія, когда считаютъ, что никто не имѣетъ права брать чужого? Зачѣмъ они идутъ въ суды и требуютъ наказаній и подчиняются наказаніямъ, зная, что никто но можетъ судить другого, и что человѣку свойственно не наказывать, а прощать брата? Зачѣмъ въ самомъ важномъ для души дѣлѣ: въ признаніи того, что свято, т. е. высшее добро, и что не свято, т. е. что зло, люди подчиняются требованіямъ чуждыхъ имъ людей?

VII.

На всѣ эти вопросы есть и можетъ быть только одинъ отвѣтъ, тотъ, что люди, поступающіе такъ, какъ тѣ, которые предписываютъ эти дѣла, а также и тѣ, которые исполняютъ ихъ, находятся въ состояніи безумія: не въ какомъ-нибудь переносномъ или преувеличенномъ смыслѣ, а въ самомъ прямомъ, опредѣленномъ смыслѣ этого слова: т.-е. руководствуются въ своей жизни не общимъ всѣмъ людямъ разумомъ и его проявленіями, выраженными въ ученіяхъ величайшихъ мудрецовъ жизни, а руководствуются тѣми случайными, явно антиразумными положеніями, которыя въ данное время усвоены большинствомъ людей, не руководящихся разумомъ и не признающихъ его положеній для себя обязательными. Какъ несправедлива мысль, высказанная Паскалемъ, о томъ, что если бы наши сновидѣнія были бы такъ же послѣдовательны, какъ и событія дѣйствительности, жизни, мы бы не могли бы отличить сновидѣнія отъ дѣйствительности, такъ же несправедлива была бы и мысль о томъ, что если бы неразумная дѣятельность признавалась всѣми разумной, то мы бы не могли различить неразумную дѣятельность отъ разумной.

Несправедлива и та и другая мысль, потому что кромѣ непослѣдовательности въ сновидѣніяхъ и кромѣ не всеобщности признанія неразумной дѣятельности, люди всегда обладаютъ однимъ главнымъ признакомъ различенія истинной жизни отъ подобія ея. Признакомъ этимъ всегда было и всегда будетъ высшее свойство человѣческой души — самосознаніе, то свойство, изъ котораго вытекаетъ нравственное чувство и нравственное усиліе. И потому и сонъ, и безуміе, какъ бы ни были послѣдовательны сновидѣнія, и какъ бы всеобще не было безуміе, всегда могутъ быть отличены людьми отъ дѣйствительной жизни тѣмъ, что и въ снахъ, и въ безуміи отсутствуетъ нравственное усиліе. Хотя бы и случилось то, чтобы сновидѣнія многихъ ночей были бы такъ же послѣдовательны, какъ событія дѣйствительной жизни, случилось бы и то, что случилось теперь съ людьми нашего «кулътурнаго» міра, что огромное большинство людей находятся въ полномъ безуміи, люди всетаки благодаря своему самосознанію и вытекающему изъ него нравственному чувству и возможности нравственнаго усилія, всегда могутъ видѣть, не могутъ не видѣть того, что сонъ есть сонъ и что безумная жизнь есть жизнь безумная. И какъ во снѣ бываетъ, что мы видимъ себя совершающими величайшія гадости и знаемъ, что дѣлаемъ гадости, но не можемъ остановиться и спасаемся отъ этого положенія только вызовами самосознанія и потому пробужденія, такъ и въ нашей теперешней безумной жизни, если мы чувствуемъ, что дѣлаемъ ужасныя гадости и не можемъ перестать, то спасеніе отъ этого только самосознаніе и пробужденіе отъ безумной къ разумной жизни.

Пускай въ сновидѣніяхъ будетъ полнѣйшая послѣдовательность и пускай безуміе будетъ обще всѣмъ людямъ, здоровый человѣкъ всегда можетъ отличить сонъ отъ дѣйствительности и безумную жизнь отъ разумной. Здоровый человѣкъ всегда отличаетъ сонъ отъ дѣйствительности и безуміе отъ разумнаго состояния, потому что какъ во снѣ, такъ и въ безуміи отсутствуетъ самосознаніе и вытекающее изъ самосознанія нравственное чувство и послѣдствіе нравственнаго чувства, нравственное усиліе. Такъ что если бы и случилось то, чтобы сны слагались въ самую строгую опредѣленную послѣдовательность и всѣ люди были одержимы однимъ и тѣмъ же безуміемъ, здоровый человѣкъ всегда все-таки могъ бы отличить сны отъ дѣйствительности и безуміе отъ разумной жизни по одному тому, что какъ во снѣ, такъ и въ безуміи люди не сознаютъ себя и потому бываютъ не въ силахъ дѣлать нравственныя усилія. Отъ этого-то и происходитъ то, что какъ во снѣ мы часто видимъ себя дѣлающими гадость, но не можемъ остановиться, такъ же и въ состояніи раздѣляемаго всѣми безумія мы часто зная, что дѣлаемъ дурное, продолжаемъ все-таки дѣлать то, что дѣлаютъ всѣ окружающіе насъ.

Разница между этими двумя состояніями только въ томъ, что то, что предполагается Паскалемъ — именно та послѣдовательность въ сновидѣніяхъ, это самое вполнѣ случилось теперь, когда безуміе охватило всѣхъ или огромное большинство людей нашего міра. Мы живемъ безумной, противной самымъ простымъ и первымъ требованіямъ здраваго смысла, жизнью, но такъ какъ этой жизнью живутъ всѣ или огромное большинство, мы не видимъ уже различія между безумной и разумной жизнью и свою безумную жизнь признаемъ разумной.

И какъ для того, чтобы избавиться во снѣ отъ ужаса къ тому, что происходитъ съ нами, и, главное, къ тому, что мы сами дѣлаемъ, надо сознать себя, понять, что это сонъ и тогда проснуться, такъ и для того, чтобы избавиться отъ того ужаса, среди котораго мы живемъ и въ которомъ участвуемъ, надо сознать себя и вызвать въ себѣ то нравственное чувство и нравственное усиліе, которое свойственно разумному существу, человѣку.

VIII.

То же, что мы живемъ безумной, вполнѣ безумной, сумасшедшей жизнью, это не слова, не сравненіе, не преувеличеніе, а самое простое утвержденіе тога, что есть. — На-дняхъ мнѣ случилось посѣтить два огромныхъ учрежденія душевно больныхъ, и впечатлѣніе, которое я вьнесъ, было то, что я видѣлъ учрежденія, устроенныя душевно больными одной общей, повальной формы сумасшествія, для больныхъ разнообразными, не подходящими подъ общую повальную форму, формами сумасшествія. Всѣ эти разнообразныя формы сумасшествія подраздѣляются тѣми, которые одержимы одной повальной формой сумасшествія, на множество разныхъ классовъ, отдѣловъ и видовъ. Есть классификація Гюислена, Целлера, Гразингера, Крафтъ-Эбинга, Мореля, Мейнерта, Люша, Маньяна, Крепеллина, Морзелли, Клустона, Хакъ-Тьюка, Корсакова, Игнатьева и мн. мн. др. Всѣ они несогласны и даже противорѣчатъ. У каждаго психіатра есть свои всякіе психонейрозы, маніи, паранойи и разные везаніи и кататоническіе и др., и Psychopathia degenerativa и всякія другія. Вообще, какъ говоритъ одинъ ученый авторъ, для большинства психозовъ не найдено еще патогномоничнаго и анатомопатологическаго субстрата (sic), и потому дѣленія точнаго нельзя дѣлать. Тѣ же, какія существуютъ дѣленія, могутъ быть нужны только для того, чтобы студенты, заучивая ихъ и отвѣчая на экзаменѣ тѣ самыя слова, которыя они слышатъ отъ профессоровъ, получили бы дипломы, а потомъ благодаря дипломамъ мѣста съ жалованьемъ, превосходящимъ въ 20, 30, 50 разъ жалованье работника, дѣлающаго несомнѣнно нужную всѣмъ людямъ работу. Такъ что въ сущности есть только одно ясное и понятное дѣленіе душевно больныхъ, то, по которому они распредѣляютъ больныхъ въ больницахъ, и опредѣляется то или другое обращеніе съ ними. Дѣленіе это такое:

1) Безпокойные. (Прежде они назывались буйными).

2) Полубезпокойные,

3) Спокойные и

4) Испытуемые.

И это самое дѣленіе вполнѣ точно относится ко всему огромному количеству людей, одержимыхъ безуміемъ такъ называемой культуры нашего времени.

ВАРИАНТЫ СТАТЬИ «О БЕЗУМИИ».

№ 1.

<«Дали бабѣ холстъ, а она говоритъ: — толстъ; дали потонѣ, а она говоритъ: — дай болѣ».>

Человѣкъ спалъ и ничего не зналъ, не понималъ, былъ чурбанъ. Добрые люди разбудили его и говорятъ: вотъ тебѣ міръ божій, солнце, небо, деревья, цвѣты, животныя, люди, такіе же, какъ тѣ, которые[430] любятъ и которыхъ ты можешь любить, и твоя божественная душа, которую ты можешь довести до высшаго совершенства. Все это тебѣ, хоть ты ничѣмъ не заслужилъ этого. — Нѣтъ, все это нехорошо,[431] все даже очень дурно. Я хочу совсѣмъ другого гораздо лучшаго. А это все гадко и я не хочу этого, а хочу совсѣмъ другого лучшаго.

Человѣку дано благо жизни, то благо, выше, больше котораго разумный человѣкъ ничего не можетъ себѣ представить, а онъ говоритъ: жизнь нехороша.

Да если нехороша, такъ скажи, <болванъ, или хоть милый человѣкъ>, какой же бы ты хотѣлъ жизни. Эта не хороша, такъ какая же хорошая? и вотъ тутъ то въ отвѣтъ на этотъ вопросъ начинаются тѣ истерическіе возгласы отчаянія, осужденія міра и всѣхъ людей міра, разумѣется, кромѣ себя, и естественно подразумѣваемый изъ всѣхъ этихъ возгласовъ выводъ тотъ, что или моя душа слишкомъ возвышена для такого порочнаго міра или что такой порочный міръ слишкомъ дуренъ для моей такой великой души.

Такими возгласами полно ваше письмо и ежедневно получаемыя мною два или три письма, точно такого же содержанія. Какъ не неразумны такія письма, нельзя отъ души не сожалѣть о мучительномъ душевномъ состояніи. Нельзя не сожалѣть уже по одному тому, что это уродливое душевное настроеніе часто приводитъ этихъ несчастныхъ людей къ самоубійству.

Причина самоубійства, какъ и не можетъ быть иначе, всегда одна и та же: отсутствіе религіознаго сознанія, признанія своей зависимости отъ высшей благой воли. И это отсутствіе особенно замѣтно въ наше время въ Россіи и этимъ вполнѣ объясняется та эпидемія самоубіиства, которая проявляется въ послѣднее время. Причина всѣхъ самоубійствъ одна и та же, но есть два рода самоубійствъ: одни люди убиваютъ себя, потому что не вѣря въ Бога, не признавая своей зависимости отъ высшей силы, находятъ менѣе мучительной смерть, чѣмъ тѣ страданія, которыя испытываютъ и которыя угрожаютъ имъ. Такъ убиваютъ себя часто приговоренные къ казни, бѣдные, не видящіе выхода изъ своего положенія, люди совершившіе преступленія, мучащіе ихъ, и т. п.

Этихъ самоубійцъ малая часть, больщая часть это тѣ самоубійства, которыя происходятъ также, какъ и первый родъ отъ отсутствія религіознаго сознанія и главной причиной своей имѣютъ не тяжелыя условія личной жизни, a извращеніе чувствъ и безумную гордость, внушенную и постоянно внушаемую молодежи политическими ученіями, которыя для этихъ людей замѣняютъ религіозное ученіе.

«Жизнь дурна, всѣ люди дурны, исключая, разумѣется, меня и небольшого кружка близкихъ мнѣ людей. И такъ какъ всѣ люди дурны, и живутъ дурно, а мы хороши и знаемъ какъ должны жить люди, чтобы всѣмъ было хорошо, то мы хотимъ своей добродѣтелью служить людямъ, исправить міръ и людей. Но удивительное дѣло эти всѣ дурные люди не нуждаются въ нашей службѣ и не поддаются нашему исправленію. «Что жъ намъ дѣлать, когда мы въ этомъ одномъ полагали нашу жизнь! Одно — уйти изъ этой дурной жизни, которая не цѣнитъ и не понимаетъ насъ».

Поразительно до какой степени въ наше время развита среди нашей молодежи эта удивительная гордая самоувѣренность и превратная мысль о служеніи людей народу. Мальчикъ, дѣвочка, существо исполненное всякихъ слабостей, все живущее трудами рабочаго народа сейчасъ же хочетъ служить ему и, разумѣется, воспитывать, образовывать, лечить, учить его, этотъ народъ. И если человѣкъ искренно и точно, какъ я думаю это дѣлали вы, начнетъ это дѣлать, то если онъ не глупъ, то онъ скоро увидитъ, что онъ совсѣмъ не нуженъ, и что никто его не проситъ служить народу. Понявъ же это, человѣкъ, который не имѣетъ никакой другой хорошей, стоящей посвященія своихъ силъ, цѣли, не можетъ не притти въ отчаяніе, можетъ и покончить съ собой. Объяснить же человѣку его ошибку, ему никакъ нельзя, потому что ошибка въ томъ, что человѣкъ нерелигіозенъ, a религіи такой человѣкъ не только не понимаетъ, но давно рѣшилъ, что все одна глупость, которую давно уже переросло человѣчество и онъ вмѣстѣ съ человѣчествомъ.

А отвѣтъ на его отчаяніе и недоумѣніе вѣдь только одинъ: отвѣтъ въ том, что никто не призывалъ тебя служить народу, исправлять, учить его. Призванъ ты только къ одному: къ тому, чтобы прожить свою жизнь такъ, какъ хочетъ того Тотъ или То, что произвело твою жизнь. А хочетъ Онъ или Оно не того, чтобы ты служилъ народу, исправлялъ, училъ другихъ, а только того, чтобы ты служилъ Ему и училъ, исправлялъ себя, такъ какъ только этимъ исправленіемъ и ученіемъ себя ты только и можешь служить другимъ. Служить же Ему ты можешь только тѣмъ, чтобы дѣлать то, чему учили и учатъ всѣ величайшіе мудрецы отъ браминовъ, Будды, Христа, до Паскаля, Канта, Эмерсона, Чаннинга и др., а именно тому, чтобы исправлять себя, увеличивать въ себѣ любовь ко всѣмъ людямъ и уничтожать въ себѣ все то, что препятствуетъ этой любви, и дѣло работы надъ самимъ собой для каждаго изъ насъ слишкомъ достаточно, чтобы браться за другое. Доказательство же того, что это такъ, что въ этомъ, а не въ служеніи народу: леченіи, ученіи, исправленіи его дѣло нашей жизни, доказательство этого въ томъ, что тогда какъ все другое внѣ, это одно вполнѣ въ нашей власти, a кромѣ того, еще и въ томъ, что только этой дѣятельностью въ самомъ себѣ можно точно служить людямъ. (Выписать изъ письма Пестову.)

20-го марта 10 г.

№ 2.

Какъ же можетъ улучшиться[432] жизнь, а потому и положеніе людей при теперешнемъ строѣ жизни, когда наиболѣе уважаемые люди, считаемые передовыми, не говорю уже о всѣхъ военныхъ, какъ Императоры, Короли, высказываютъ съ ostentation[433] свою принадлежность къ убійцамъ, не говоря о судьяхъ, Сенатахъ, о Парламентахъ, устанавливающихъ законъ убійствъ и всякихъ насилій, когда всякій профессоръ, ученый живетъ трудомъ народа....[434]

№ 3.

И тут-то[435] среди людей, уже лишенныхъ всякаго объясненія смысла своей жизни,[436] явилось ученіе,[437] такъ называемая наука, которое еще усилило невѣріе, произведенное обманомъ церкви. Ученіе это, совершенно отрицая все духовное <въ жизни человѣческой, не берется объяснить смыслъ и назначеніе человѣческой жизни>, стремится доказать то, что человѣку нужно изучать только условія тѣлесной жизни своей и міра.

№ 4.

Указаній такихъ много: и ростъ нищеты, и ненависть рабочихъ и <излишество,> безумное скопленіе богатствъ и страхъ богатыхъ, и земельное рабство и затраты трудовъ народа на приготовленіе къ убійству этимъ народомъ другъ друга. Все это поразительные указанія безвыходности того пути, по которому идетъ теперешнее христіанское человечѣство. Но указаніе, даваемое самоубійствомъ, самое яркое для тѣхъ, кто можетъ и хочетъ понимать истину, несмотря на то, что истина обличаетъ его.

№ 5.

Да, какъ ни жалко этихъ людей, которые вслѣдствіе такого душевнаго извращенія лишаютъ себя жизни, еще жалче тѣхъ несчастныхъ, которые продолжаютъ жить въ такомъ же извращенномъ душевномъ состояніи. А такихъ людей — легіонъ, миліоны не только въ Россіи, но во всемъ мірѣ и особенно въ христіанскомъ. По статистическимъ далеко отстающимъ отъ дѣйствительности даннымъ въ Европѣ около 100,000 самоубійствъ ежегодно.

№ 6.

Но, скажутъ, это очень неопредѣленно. Что дѣлать? Какъ жить? какъ устроить жизнь, если признать даже справедливымъ, что причина бѣдственнаго положенія нашего общества въ отсутствіи религіознаго пониманія жизни. Если нужна религія, то какая именно и въ чемъ она. И что дѣлать для исполненія требованій этой религіи?

Такъ скажутъ, но скажутъ такъ опять таки люди не понимающіе значенія религіи и не желающіе измѣнить своей жизни.

<«Какъ устроить? Что дѣлать?» Одно, главное ничего не дѣлать. Ничего не дѣлать противнаго той простой ясной истинѣ, золотого правила о любви. — Хотѣлось бы сказать: внушать людямъ рабочимъ простымъ женщинамъ, дѣтямъ вѣчную единую истину любви. Но не скажу и этого. Скажу только одно: не внушать ничего, особенно какъ это дѣлается теперь, не внушать всего того и въ видѣ религіи (ложной) и въ видѣ науки (тоже ложной) и патріотизма и справедливости и государственности и семейности и искусства (архиложнаго) и приличій и добродѣтелей, всего того противнаго истинной, единой, врожденной во всѣхъ религіозной истинѣ любви, которое внушается теперь. Главное же не внушать той лжи, что мы можемъ и намъ нужно предвидѣть событія нашей жизни и готовиться къ нимъ и противодействовать имъ. <Главное> Одно не готовиться ни къ чему, а <жить> сейчасъ сію минуту настоящую въ готовности къ неизбѣжной смерти, жить въ любви со всѣми, не дѣлая имъ того, чего себѣ не хочешь.> Если не хорошо то, что мы дѣлаемъ, то что же хорошо? спрашиваютъ люди. И отвѣтъ одинъ: только одно. Ничего не дѣлать. Ничего не дѣлать противнаго той простой ясной, высказанной во всѣхъ религіяхъ міра и ясно записанной въ сердцахъ всѣхъ людей истине, чтобы не дѣлать другому того, чего не хочешь, чтобы тебѣ дѣлали. Въ этомъ все.

№ 7.

Какъ разъ нынче встречаю въ газетѣ лучше всего подтверждающую это <направленіе и> вліние наукой статью[438] профессора Розенбаха о причинахъ самоубійствъ.[439] Ученый профессоръ, перечисляя <всѣ.... столько-то> много причинъ <по его мнѣнію> самоубійствъ, но ни однимъ словомъ не упоминаетъ объ <одной единственной причине ихъ, полнаго> отсутствіи религіи <въ нашемъ мірѣ>.

Да, удивительно <временное затемнѣніе сознанія> одурѣніе людей нашего міра (и времени).

№ 8.

Жизнь наша дурна, не только дурна, но ужасна, если мы хоть немного серьезно подумаемъ о ней. Надо исправить ее. И вотъ мы придумываемъ средства, но средства исправить нашу жизнь. Но жизнь нашу нельзя исправить. Жизнь наша такъ ужасна, что не исправлять ее нужно, а нужно понять весь ужасъ ея, покаяться въ ней и бросить ее всю и начать совсѣмъ новую, другую. Если воръ или проститутка, находя свою жизнь дурною, захотятъ исправить ее, а не измѣнить ее: т.-е. воровать такъ, чтобъ больше доставать, чтобъ не попадаться, и проституткѣ такъ продавать себя, чтобы больше зарабатывать, не уставать, не заболѣвать, то вѣдь это будетъ не исправленіе, не улучшеніе, а только ухудшеніе жизни. Развѣ не тоже самое съ жизнью нашего міра, съ нашимъ прогрессомъ, Дреднаутами, аэропланами, 50 этажными домами и пр. и пр. — Все это чтобы продолжалось, и все шло бы впередъ по тому же пути, по к[оторому] идетъ, но чтобы жизнь была лучше. Чтобы исправиться, надо понять свою гадость. А какъ же исправиться тому, кто не нарадуется самъ на себя, кто доволенъ какъ мѣдный грошъ <своей жизнью какъ мы довольны своей>. А трудно встрѣтить где-нибудь въ комъ-нибудь такое непоколебимое самодовольство, какъ самодовольство нашихъ руководителей жизни.

<Какое же возможно исправленіе? улучшеніе?

Не радоваться надо тому, что скоро полетимъ на воздухъ,[440] что у насъ такія армія и фабрики, а въ корнѣ признать все безуміе нашей жизни и отречься отъ всего, всего того, что выросло на нашихъ порокахъ, нашихъ преступленіяхъ, на нашемъ развращеніи и одурѣніи.

Жизнь наша дурна отъ того, что у насъ нѣтъ того, мы потеряли то, чѣмъ всегда жили и <живутъ> чѣмъ только могутъ жить люди — потеряли пониманіе жизни.>

№ 9.

Знаю, что трудно людямъ нашего времени особенно тому классу людей, который стоитъ во главѣ такъ называемаго просвѣщенія, т.-е. одурѣнія людей, ошалѣвшимъ отъ <вытекающаго изъ безрелигіозности> безумія, эгоизма и гордости, и главное суеты, понять,[441] въ чемъ причина ихъ все большаго и большаго недовольства своей жизнью. Но хочешь не хочешь придется, какъ говорить пословица, если не мозгами, то боками понять ее.

И одно изъ такихъ грубыхъ, но очевидныхъ указаній на то заблужденіе, въ которомъ коснѣетъ такъ называемый Христіанскій міръ съ своей такъ называемой цивилизаціей, это та манія самоубійствъ, которыя все больше и больше учащаются вездѣ, а особенно у насъ въ Россіи.

№ 10.

На дняхъ мнѣ случилось посѣтить два огромныя учреждения душевно больныхъ и <заняться> <почитать тѣ книги, которыя трактуютъ объ одной изъ самыхъ комическихъ наукъ, о психіатріи. Въ воображаемой наукѣ этой есть безконечныя и разнообразныя дѣленія того матерьяла, надъ которымъ они работаютъ — т.-е. дѣленія тѣхъ болѣзненныхъ состояній, которыя подлежатъ ихъ изслѣдованію.>

№ 11.

<И всегда презрительное мимоходомъ указаніе на всѣ религіозныя ученія и внушительное изложеніе эволюціонизма, выказываніе своей необыкновенной учености и съ безпредѣльной самоувѣренностью и самодовольствомъ рѣшительный выводъ>

№ 12.

‹Правда еще другой отдѣлъ самоубійцъ или покушающихся на самоубійство. Самоубійцы этого отдѣла не пишутъ писемъ не разговариваютъ, большей частью не оставляютъ послѣ себя и какія бы то ни было записки, а или нашатырный спиртъ, или уксусная кислота, или на рельсы подъ поѣздъ или петля или ружье или револьверъ. <И эти самые жалкіе.> Мнѣ приводилось видѣть и такихъ передъ ихъ самоубійствомъ. Душевное состояніе этихъ самоубійцъ такое же какъ и первыхъ за исключеніемъ тщеславія <смутнаго полусумашедшаго> желанія что то доказать кому то. Сущность дѣла таже: безумный эгоизмъ, т.-е. ложное представленіе о томъ, что въ его жизни нѣтъ никакого общаго смысла и потому опредѣленнаго назначенія, а что назначеніе его жизни есть только его личное счастье. Счастье это такіе люди полагаютъ въ самыхъ разнообразныхъ цѣляхъ, но всегда это[442] желаніе исполненія того, чего себѣ хочется. А какъ только ясно, что нельзя получить того, чего хочется, то естественный выводъ тотъ, что смысла жизни нѣтъ и надо уйти изъ нея.>

————

*[ДОБАВЛЕНИЕ К ДОКЛАДУ НА КОНГРЕССЕ МИРА.]

Вы желаете, чтобы я участвовалъ въ вашемъ собраніи. Я какъ умѣлъ выразилъ мой взглядъ на вопросъ о мире въ томъ докладѣ, который я приготовилъ для прошлогодняго конгресса. Докладъ этотъ посланъ. Боюсь однако, что докладъ этотъ не удовлетворитъ требованіямъ <высоко просвѣщенныхъ> лицъ, собравшихся на конгрессѣ. Не удовлетворитъ потому, что, сколько я могъ замѣтить, на всѣхъ конгрессахъ мира мои взгляды и не мои личные, а взгляды всѣхъ религіозныхъ людей міра на этотъ вопросъ считаются подъ названіемъ неопредѣленнаго новаго слова антимилитаризма исключительнымъ, случайнымъ проявленіемъ личныхъ желаній и свойствъ нѣкоторыхъ людей и потому не имѣющимъ серьезнаго значенія. Но несмотря на это я все-таки исполняю и выраженное мнѣ желаніе конгресса и свою потребность еще разъ хотя бы вкратце высказать все ту же мою мысль о полной безполезности выработки на конгрессахъ новыхъ законовъ, обезпечивающихъ миръ между ненавидящими другъ друга и полагающими свое благо въ наибольшемъ распространеніи своей власти народами. Считаю выработку на конгрессахъ новыхъ законовъ, обезпечивающихъ миръ, безполезнымъ главное потому, что законъ, несомненно обезпечивающій миръ среди всего міра, законъ, выраженный двумя словами не убій, извѣстенъ всему міру и не можетъ не быть извѣстенъ и <всѣмъ высоко просвещеннымъ> членамъ конгресса.

Вотъ объ этомъ-то законѣ, записанномъ не только во всѣхъ великихъ религіяхъ міра, но и во всѣхъ сердцахъ человѣческихъ, я считалъ и теперь считаю своимъ священнымъ долгомъ передъ Богомъ и людьми еще разъ напомнить высоко просвѣщеннымъ членамъ конгресса. Правда, что дѣятельность тѣхъ сотенъ людей, которые, слѣдуя этому закону, отказываются отъ военной службы и подвергаются за это тяжелымъ лишеніямъ и страданіямъ, какъ мои друзья въ Россіи и въ Европѣ (вчера только получилъ такое письмо отъ молодого Шведа, готовящегося къ отказу), не можетъ интересовать <высоко просвѣщенныхъ> членовъ конгресса, такъ какъ принадлежит къ области антимилитаризма, я всетаки думаю, что дѣятельность этихъ людей, не на словахъ, а на дѣлѣ признающихъ законъ не убій и потому ни въ какой формѣ не принимающихъ участія въ преступномъ дѣлѣ убійства, одна только лучше всего удовлетворяетъ и требованіямъ каждой отдѣльной души, совѣсти человѣка, а также вѣрнѣе всего служитъ и общему движенію къ добру и правдѣ всего человѣчества, между прочимъ и той цѣли установленія мира среди людей, которой заняты члены конгресса.

Вотъ это-то, любезные братья, мнѣ, доживающему послѣдніе дни или часы моей жизни, и хотѣлось еще разъ повторить вамъ. А именно то, что нужны намъ <не союзы>, не конгрессы, устраиваемые императорами и королями, главными начальниками войскъ, не разсужденія на этихъ конгрессахъ объ устройствѣ жизни другихъ людей, а только одно: исполнить въ жизни тотъ извѣстный намъ и признаваемый нами законъ любви къ Богу и ближнему, который ни въ какомъ случаѣ не совмѣстимъ съ готовностью къ убійству и самое убійство ближняго.

20 Іюля. 10 года.

Ясная Поляна.

[ВОСПОМИНАНИЯ О Н. Я. ГРОТЕ.]

Константинъ Яковлевичъ,

Получилъ ваше письмо и часть сборника, посвященнаго памяти вашего брата. Вы совершенно вѣрно предположили, что то, что вы мнѣ посылаете, вызоветъ во мнѣ воспоминанiе о миломъ Николаѣ Яковлевичѣ. Это самое и случилось. Я прочелъ присланное и нынче утромъ, дѣлая свою обычную утреннюю прогулку, не переставая думалъ о Николаѣ Яковлевичѣ. Постараюсь написать то, что думалъ.

Не помню какъ, черезъ кого и при какихъ условіяхъ я познакомился съ Н. Я., но помню очень хорошо то, что съ первой же встрѣчи мы полюбили другъ друга.

Для меня, кромѣ его учености и, прямо скажу, несмотря на его ученость, Николай Яковлевичъ былъ дорогъ тѣмъ, что тѣ же вопросы, которые занимали меня, занимали и его, и что занимался онъ этими вопросами не какъ большинство ученыхъ, только для своей кафедры, а занимался ими и для себя, для своей души.

Трудно ему было освобождаться отъ того суевѣрія науки, въ которомъ онъ выросъ и возмужалъ, и въ служеніи которому пріобрѣлъ выдающійся мірской успѣхъ, но я видѣлъ, что его живая, искренняя и нравственная натура невольно не переставая дѣлала усилія для этого освобожденія. Внутреннимъ опытомъ извѣдавъ всю узость и, по просту, глупость матеріалистическаго жизнепониманія, несовмѣстимаго ни съ какимъ нравственнымъ ученіемъ, Николай Яковлевичъ былъ неизбѣжно приведенъ къ признанію основой Всего — духовнаго начала, и къ вопросамъ объ отношеніи человѣка къ этому духовному началу, т.-е. былъ приведенъ къ вопросамъ этики, которыми онъ и занимался все больше и больше въ послѣднее время.

Въ сущности вышло то, что Н. Я. сложнымъ и длиннымъ путемъ философской научной мысли былъ приведенъ къ тому простому положенію, признаваемому каждымъ, хотя бы и безграмотнымъ русскимъ крестьяниномъ, что жить надо для души, a что для того, чтобы жить для души, надо знать, что для этого нужно и чего не нужно дѣлать.

Отношеніе Н. Я. къ дѣлу, по-моему, было совершенно правильное, но, к сожалѣнію, онъ никакъ не могъ освободиться отъ того усвоеннаго имъ, какъ нѣчто нужное и цѣнное, научнаго балласта, который требовалъ своего использованія и, загромождая мысль, мѣшалъ ея свободному проявленію. Раздѣляя со всѣми «учеными» суевѣріе о томъ, что философія есть наука, устанавливающая основы всѣхъ, всѣхь другихъ истинъ, Н. Я., не переставая устанавливать эти истины, строилъ одну теорію за другой, не приходя ни къ какому опредѣленному результату. Большая эрудиція и еще большая гибкость и изобрѣтательность его ума поощряли его къ этому. Главной же причиной безрезультатности этой работы было ложное, по моему мнѣнію, установившееся среди научныхъ философовъ, раздѣлявшееся и Н. Я., убѣжденіе, что религія есть ничто иное, какъ вѣра въ смыслѣ довѣрія тому, что утверждается тѣми или иными людьми, и что поэтому вѣра или религія не можетъ имѣть никакого значенія для философіи. Такъ что философія должна быть если не враждебною, то совершенно независимою отъ религіи. Н. Я. вмѣстѣ со всѣми научными философами не видѣлъ того, что религія-вѣра, кромѣ того значенія догматовъ, установленія слѣпого довѣрія къ какому-либо писанію, въ которомъ она понимается теперь, имѣетъ еще другое, свое главное значеніе признанія и яснаго выраженія неопредѣлимыхъ, но всѣми сознаваемыхъ началъ (души и Бога), и что поэтому всѣ тѣ вопросы, которые такъ страстно занимаютъ научныхъ философовъ и для разрѣшенія которыхъ строилось и строится безконечное количество теорій, взаимно противорѣчивыхъ и часто очень глупыхъ, что всѣ эти вопросы уже многіе вѣка тому назадъ разрѣшены религіей и разрѣшены такъ, что перерѣшать ихъ нѣтъ и не можетъ быть никакой ни надобности, ни возможности.

Н. Я., какъ и всѣ его сотоварищи-философы, не видѣлъ этого, не видѣлъ того, что религія, не въ смыслѣ тѣхъ извращеній, которымъ она вездѣ подвергалась и подвергается, а въ смыслѣ признанія и выраженія неопредѣлимыхъ, но всѣми сознаваемыхъ началъ (души и Бога), есть неизбѣжное условіе какого бы то ни было разумнаго, яснаго и плодотворнаго ученія о жизни, (такого ученія, изъ котораго только и могутъ быть выведены ясныя и твердыя начала нравственности), и что поэтому религія въ ея истинномъ смыслѣ не только не можетъ быть враждебна философіи, но что философія не можетъ быть наукой, если она не беретъ въ основу данныя, установленныя религіей.

Какъ ни странно это можетъ показаться для людей, привыкшихъ считать религію чѣмъ-то неточнымъ, «не научнымъ», фантастическимъ, нетвердымъ, науку же чѣмъ-то твердымъ, точнымъ, неоспоримымъ, въ дѣлѣ философіи выходитъ какъ разъ наоборотъ.

Религіозное пониманіе говоритъ: есть прежде всего и несомнѣннѣе всѣго извѣстное намъ неопредѣлимое нѣчто: нѣчто это есть наша душа и Богъ. Но именно потому, что мы это знаемъ прежде всего и несомнѣннѣе всего, мы уже никакъ не можемъ ничѣмъ опредѣлить этого, a вѣримъ тому, что это есть и что это основа всего, и на этой-то вѣрѣ мы и строимъ уже все наше дальнѣйшее ученіе. Религіозное пониманіе изъ всего того, что познаваемо человѣкомъ, выдѣляетъ то, что не подлежитъ определѣнію, и говоритъ объ этомъ: «я не знаю». И такой пріемъ по отношенію къ тому, что не дано знать человѣку, составляетъ первое и необходимѣйшее условіе истиннаго знанія. Таковы ученія Зороастра, Браминовъ, Будды, Лаотзы, Конфуція, Христа. Философское же пониманіе жизни, не видя различія или закрывая глаза на различія между познаніемъ внѣшнихъ явленій и познаніемъ души и Бога, считаетъ одинаково подлежащими разсудочнымъ и словеснымъ опредѣленіямъ химическія соединенія и — сознаніе человѣкомъ своего «я», астрономическія наблюденія и вычисленія и — признаніе начала жизни всего, смѣшивая опредѣляемое съ неопредѣляемымъ, познаваемое съ сознаваемымъ, не переставая строить фантастическія, отрицаемыя одна другою, теоріи за теоріями, стараясь опредѣлить неопредѣлимое. Таковы ученія о жизни Аристотелей, Платоновъ, Лейбницевъ, Локковъ, Гегелей, Спенсеровъ и многихъ и многихъ другихъ, имя же имъ легіонъ. Въ сущности же, всѣ эти ученія представляютъ изъ себя или пустыя разсужденія о томъ, что не подлежитъ разсужденію, разсужденія, которыя могутъ называться философистикой, но не философіей, не любомудріемъ, a любомудрствованіемъ, или плохія повторенія того, что по отношенію нравственныхъ законовъ выражено гораздо лучше въ религіозныхъ ученіяхъ.

Да, какъ ни странно это можетъ показаться людямъ, никогда не думавшимъ объ этомъ, пониманіе жизни какого бы то ни было язычника, признающаго необъяснимое начало всего, олицетворяемое имъ въ какомъ бы то ни было идоле, какъ бы неразумны ни были его понятія объ этомъ необъяснимомъ начале, такое пониманіе жизни все-таки несравненно выше жизнепониманія философа, не признающаго неопредѣлимыхъ основъ познанія. Религіозный язычникъ признаетъ нѣчто неопредѣлимое, вѣритъ, что оно есть и есть основа всего, и на этомъ неопредѣлимомъ хорошо или дурно строитъ свое пониманіе жизни, подчиняется этому неопредѣлимому и руководится имъ въ своихъ поступкахъ. Философъ же, пытаясь опредѣлить то, что опредѣляетъ все остальное и потому не можетъ быть опредѣлено, не имѣетъ никакого твердаго основанія ни для построенія своего пониманія жизни, ни для руководства въ своихъ поступкахъ.

Оно и не можетъ быть иначе, такъ какъ всякое знаніе есть установленіе отношеній между причинами и следствіями, цѣпь же причинъ безконечна, и потому явно, что изслѣдованіе извѣстнаго ряда причинъ въ безконочной цѣпи не можетъ быть основой міросозерцанія.

Какъ же быть? Гдѣ же взять ее? Разсужденіе, т.-е. дѣятельность ума, не даетъ такой основы. Нѣтъ ли у человѣка еще другого, кромѣ разсудочнаго, познанія? И отвѣтъ очевиденъ: такое, совсѣмъ особенное отъ разсудочнаго, независимое отъ безконечной цѣпи причинъ и послѣдствій, познаніе каждый знаетъ въ себѣ. Познаніе это есть сознаніе своего духовнаго «я».

Когда человѣкъ непосредственно самъ находитъ это независимое отъ цѣпи причинъ и слѣдствій познаніе, онъ называетъ это сознаніемъ, когда же онъ находитъ это общее всѣмъ людямъ сознаніе въ религіозныхъ ученіяхъ, онъ называетъ это познаніе, въ отличіе отъ познанія разсудочнаго, вѣрою. Таковы всѣ вѣры отъ древнѣйшихъ до новѣйшихъ. Сущность всѣхъ ихъ въ томъ, что, несмотря на тѣ, часто нелѣпыя, формы, которыя онѣ приняли въ своемъ извращеніи, онѣ все-таки даютъ воспринимающему ихъ такія независимыя отъ цѣпи причинъ и послѣдствій основы познанія, которыя однѣ только и даютъ возможность разумнаго міросозерцанія. Такъ что научный философъ, не признающій религіозныхъ основъ, неизбѣжно пoставленъ въ необходимость, вращаясь въ безконечной цѣпи причинъ, отыскивать воображаемую и невозможную причину всѣхъ причинъ. Религіозный же человѣкъ сознаетъ эту причину всѣхъ причинъ, вѣритъ въ нее, и, вслѣдствіе этого, имѣетъ твердое пониманіе жизни и такое же твердое руководство для своихъ поступковъ. Научный же философъ не имѣетъ и не можетъ имѣть ни того, ни другого.

На-дняхъ ученый профессоръ объяснялъ мнѣ, какъ теперь уже всѣ душевныя свойства сведены къ механическимъ причинамъ, «еще только сознаніе не совсѣмъ объяснено», говорилъ съ поразительной наивностью ученый профессоръ. «Мы знаемъ ужъ всю машину, только еще не совсѣмъ знаемъ, чѣмъ и какъ она приводится въ движеніе». Удивительно! Не сведено къ механическимъ процессамъ только (очень хорошо это «только») сознаніе. Не сведено еще, но профессоръ, очевидно, увѣренъ, что вотъ-вотъ на-дняхъ получится свѣдѣніе о томъ, что какой-нибудь профессоръ Шмитъ изъ Берлина или Оксенбергъ изъ Франкфурта открылъ механическую причину сознанія, т.-е. Бога въ душѣ человѣка. Развѣ не очевидно, что старушкаг вѣрующая въ матушку казанскую Царицу Небесную, не только нравственно, но умственно несравненно выше этого ученаго профессора?

Извините меня, Константинъ Яковлевичъ, за то, что я такъ пo-старчески разболтался. Въ оправданіе могу сказать только то, что предметъ этотъ — а именно ложное понятіе о значеніи религіи, столь распространенное среди нашего такъ называемаго образованнаго общества, всегда занималъ меня, занимаетъ и теперь, занималъ и тогда, когда мы дружили съ Николаемъ Яковлевичемъ. Помню, что я указывалъ ему на это его, по моему мнѣнію, раздѣляемое со всѣми людьми науки, ложное пониманіе значенія религіи. Не помню, въ какой именно формѣ я высказывалъ ему эти мысли, вѣроятно не въ той, въ которой я высказываю ихъ теперь, но помню, что высказывалъ ему ихъ, и что онъ болѣе или менѣе соглашался со мной.

Думаю, что мы съ Николаемъ Яковлевичемъ, хотя и по разнымъ радіусамъ, но оба шли къ тому одному центру, который соединяетъ всѣхъ, и что мы оба сознавали это, и потому наши дружескія отношенія никогда не прерывались. И я радъ случаю съ искренней любовью вспомнить объ этомъ, не только умственно даровитомъ, но, что дороже всего, сердечно добромъ и искреннемъ человѣкѣ.

18 сентября 1910 г.

Кочеты.

О СОЦІАЛИЗМѢ.

Вы желаете, чтобы я написалъ для вашей книги статью, касающуюся соціальныхъ и экономическихъ вопросовъ, т.-е. о томъ, въ какую по моему мнѣнію наилучшую съ экономической точки зрѣнія форму я желалъ бы, чтобы сложилось или должно сложиться современное общество. Желанія вашего я никакъ не могу исполнить, во 1-хъ, потому, что не знаю, не могу знать и думаю, что никто не можетъ знать ни тѣхъ законовъ, по которымъ измѣняется экономическая жизнь народовъ, ни той наилушей формы экономической жизни, въ какую должно сложиться современное общество, какъ это думаютъ знать соціалисты и ихъ учителя, а во 2-хъ, еще и потому, что если бы я и воображалъ себе, что знаю законы, по которымъ движется человѣчество въ своемъ экономическомъ развитіи, а также и ту наилучшую форму экономическаго устройства, въ которую оно должно сложиться, какъ это думали и думаютъ всѣ соціалистическіе реформаторы отъ Сенъ-Симона, Фурье, Оуена до Маркса, Энгельса, Бернштейна и другихъ, я бы никакъ не рѣшился бы сказать этого. Не рѣшился же бы я сказать этого потому, что имѣющія въ будущемъ сложиться экономическія формы жизни человѣческихъ обществъ, по моему несомнѣнному убѣжденію, такъ же мало могутъ быть предвидены и определены, какъ и будущее положеніе каждаго отдельнаго живого человека, и что поэтому всѣ эти вымышленные людьми законы и на основаніи этихъ законовъ предполагаемыя различными людьми различныя наилучшія устройства обществъ не только не содѣйствуютъ благу людей, но составляютъ одну изъ главныхъ причинъ того неустройства человѣческихъ обществъ, отъ котораго теперь страдаютъ люди нашего времени.

Думаю я такъ потому, что человѣкъ можетъ находить и устанавливать посредствомъ наблюденій и разсужденій законы движенія небесныхъ телъ, жизни растеній, а также и животныхъ, но никакъ не можетъ подводить свою жизнь и жизнь себе подобныхъ существъ, обладающихъ разумомъ и волею, подъ законы, выведенные изъ наблюденія надъ внешнею жизнью человѣчества, не принимая во вниманіе тѣхъ особенныхъ свойствъ разума и воли, которыми обладаютъ только люди. Делать это все равно, что отыскивать и опредѣлять законы жизни животныхъ, обладающихъ способностью произвольнаго передвиженiя, внѣшними чувствами и инстинктомъ, на основаніи законовъ, выведенныхъ изъ наблюденій надъ мертвымъ веществомъ или хотя бы надъ растеніями, не обладающими свойствами животныхъ.

Правда, человѣкъ можетъ спуститься и спускается до степени животнаго и тогда подлежитъ законамъ животной жизни и даже мертвой матеріи, но въ общихъ своихъ проявленіяхъ человѣкъ всегда былъ и есть существо, отличающееся отъ всѣхъ другихъ существъ животнаго и вещественнаго міра, ему одному свойственнымъ разумомъ и свободною волею. И потому жизнь его всякая, и семейная, и общественная, и политическая, и международная, и экономическая складывается, складывалась и должна складываться никакъ не на основаніи выведенныхъ изъ наблюденія общихъ объективныхъ законовъ, провозглашаемыхъ разными теоретиками въ политическомъ устройствѣ народовъ и въ области экономической разными Марксами, Энгельсами, Бернштейнами и т. п., а всегда только на основаніи совершенно другого, одного для всехъ людей закона жизни, провозглашеннаго съ древнѣйшихъ временъ и Браминами, и Буддой, и Лao-Тце, и Сократомъ, и Христомъ, и Маркъ Авреліемъ, и Эпиктетомъ, и Руссо, и Кантомъ, и Эмерсономъ, и Чанингомъ, и всѣми религіозно-нравственными мыслителями человечества. Религіозно-нравственный законъ этотъ, опредѣляя всѣ проявленія жизни человѣческой, и семейныя, и общественныя, и политическія, и международныя, опредѣляетъ въ томъ числѣ и экономическія, опредѣляетъ ихъ совершенно иначе, чѣмъ это дѣлаютъ всѣ политическія, международныя, общественныя и соціалистическія ученія. Различіе это заключается во-первыхъ въ томъ, что тогда какъ всѣ объективные законы и выведенные изъ нихъ ученія, по которымъ должны быть устроены человеческія общества, безконечно разнообразны и противорѣчатъ одно другому; религіозно-нравственный законъ въ своихъ главныхъ основахъ, хотя бы въ томъ, признаваемомъ всѣми людьми и всѣми религіозными ученіями [положеніи] о томъ, что всякій человѣкъ не долженъ дѣлать того, чего себе не хочетъ, религіозно-нравственный законъ — одинъ и для всѣхъ людей одинъ и тотъ же. Различіе это, во-вторыхъ и главное, заключается въ томъ, что тогда какъ всѣ политическія, международныя, обшественныя, а также и соціалистическія ученія предрешаютъ тѣ формы, въ которыя будто бы должна сложиться жизнь людей, и требуютъ отъ людей усилій для достиженія именно этихъ, впередъ опредѣленныхъ формъ, религіозно-нравственный законъ, не предрешая никакихъ формъ жизни, ни семейной, ни политической, ни международной, ни экономической, требуетъ отъ людей только воздержанія во всѣхъ областяхъ жизни отъ поступковъ противныхъ этому закону, однимъ исполненіемъ этого закона достигая всего того блага, которое тщетно обѣщаютъ всѣ политическія, а также и соціалистическія ученія.

Различіе это подобно тому, какое было бы между двумя артелями работниковъ, приставленныхъ хозяиномъ къ одному и тому же дѣлу — положимъ къ землянымъ работамъ для проведенія дороги. Работникамъ даны орудія для работы и приказано равнять по проложеннымъ линіямъ землю, но не сказано, для чего именно предназначена работа. Одна изъ двухъ артелей, составленная изъ людей горячихъ, легкомысленныхъ и потому самоувѣренныхъ, не будучи въ состояніи понять, для чего предназначена работа, находитъ, что указанія, данныя хозяиномъ, неясны, неопредѣленны и едва ли къ чему-нибудь пригодны, и для того, чтобы придать смыслъ своей работѣ, люди этой артели придумываютъ болѣе опредѣленную цѣль. Одни рѣшаютъ, что вместо того, чтобы равнять безъ всякой видимой имъ цѣли землю, разумнѣе будетъ копать гряды для посадки капусты, другіе же, что еще лучше будетъ копать землю въ глубину для отъисканія клада или золота, третьи же предполагаютъ, что полезнее было бы копаніе пруда или колодца и на это направляютъ свои силы. Дѣлая же не то, что предписано хозяиномъ, а сами придумывая цѣли для своей дѣятельности, работники ссорятся между собой, мѣшаютъ другъ другу и не только не дѣлаютъ того, что могли бы сдѣлать и что нужно для ихъ же блага, но еще и портятъ свою жизнь тѣми раздорами, которые неизбежно возникаютъ между ними. Такъ поступаютъ люди, предрѣшающіе кажущіяся имъ наилучшія формы общественной, политической, экономической жизни и полагающіе свои силы на осуществленіе этихъ формъ жизни. Люди же, следующіе религіозно-нравственному закону, подобны тѣмъ разумнымъ работникамъ, которые, дѣлая то, что предписано имъ хозяиномъ, вполнѣ увѣрены, что изъ исполненія ими воли хозяина ничего кроме добра во всѣхъ отношеніяхъ для нихъ не можетъ выдти.

Казалось бы такъ просто, такъ естественно, такъ свойственно разумному существу — человѣку руководиться въ своей короткой, всякую минуту могущей быть оборванной жизни тѣмъ общимъ религіозно-нравственнымъ закономъ, который живетъ въ душѣ каждаго человѣка и который выраженъ и признается всѣми великими религіями человечества, а никакъ не тѣми взаимно противурѣчивыми требованіями осуществленія признаваемыхъ людьми наилучшими формъ жизни, достигаемыхъ всегда только нарушеніями требованій нравственнаго закона. А между тѣмъ съ древнѣйшихъ временъ совершалось, совершается и теперь и считается необходимымъ это самое нарушеніе религіозно-нравственнаго закона для осуществленія и поддeржанiя того или иного устройства жизни, считаемого тѣми или другими людьми наилучшимъ. Всѣ правительства, отъ самыхъ деспотическихъ до самыхъ либеральныхъ, всѣ революционныя партіи, всѣ комунисты, соціалисты, всѣхъ возможныхъ оттѣнковъ проповѣдаютъ и дѣлаютъ это. Отчего это? А отъ той общей причины тѣхъ бѣдствій, которыя сами себѣ наносятъ люди, отъ суевѣрія. Подчиняясь этому суевѣрію, люди придумываютъ себѣ какія кому болѣе нравятся цѣли — то государственныя, то патріотическія, то соціалистическія, то комунистическія, то анархическія, и вмѣсто исполнения своего истиннаго назначенія и пріобрѣтенія предназначеннаго всѣмъ блага, направляютъ всѣ силы свои на устроеніе жизни другихъ людей и, какъ и не можетъ быть иначе, достигаютъ не только не ожидаемаго блага, но все большаго и большаго упадка нравственности и все большаго и большаго ухудшенія своей жизни. Всѣ войны, всѣ казни, всѣ революціи, все ограбленiе трудящихся нетрудящимися, всѣ общественныя бѣдствія зиждутся только на этомъ суевѣріи. Въ сущности вѣдь это не можетъ быть иначе. Вѣдь какъ только я вѣрю, что могу знать то лучшее устройство жизни, въ которое могутъ сложиться люди, и не имѣю никакой другой кромѣ личной эгоистической цѣли въ жизни.

Укажу хоть на одинъ примѣръ. Соціалистическое ученіе требуетъ, чтобы произведеніями труда пользовались трудящіеся. Но кто же отнимаетъ у трудящегося его трудъ? Капиталисты. Кто же даетъ капиталистамъ возможность отнимать у трудящегося его трудъ? Власть. Власть же это полиція, войско. Войско же и полиція составлены изъ тѣхъ самыхъ людей, у которыхъ капиталисты отнимаютъ ихъ трудъ. Зачѣмъ же эти люди дѣлаютъ это, сами у себя отнимаютъ произведете своего труда? Затѣмъ, что они обмануты. Стало быть, все дѣло въ обманѣ. Что же проповѣдуютъ соціалистическія ученія для того, чтобы избавиться отъ этого обмана? Всякаго рода соединенія во имя выгодъ рабочихъ: коопераціи, стачки, распространеніе соціалистическихъ ученій. Но развѣ всѣ эти мѣры могутъ уничтожить тотъ обманъ, посредствомъ котораго одни люди находятъ нужнымъ обманывать другихъ, a другіе подчиняться этому обману. Допустимъ, что одни устроители общества, пускай это будутъ соцiалисты, будутъ въ состояніи предписывать законы, которымъ должны будутъ подчиняться капиталисты и всякіе собственники. Но вѣдь никогда не было и не можетъ быть, да и не будетъ того, чтобы устроители общества пришли бы всѣ къ одному признаваемому всѣми наилучшему устройству общества. А какъ скоро не будетъ такого согласія, необходимо будетъ (какъ оно всегда и было, есть и теперь) употребленіе власти, т.-е. насилія однихъ людей надъ другими. Для того же, чтобы было насиліе, необходимо, чтобы продолжался тотъ самый обманъ, вслѣдствіе котораго люди насилуютъ самихъ себя по полѣ тѣхъ людей, какіе въ данное время имѣютъ власть.

Власть же для того, чтобы быть властью, должна поддерживать этотъ обманъ всякаго рода обманами и жестокостями, направленными противъ обманутаго народа: она должна имѣть тюрьмы, даже казни, должна имѣть полицію, войско, т.-е. людей, безъ разсужденія обязанныхъ исполнять приказанное до убійства включительно. A развѣ возможно предположить, чтобы при обязательности, conditio sine qua non[443] такой дѣятельности, какая бы то ни была власть могла содѣйствовать благу народа.

Что же нужно сдѣлать для того, чтобы люди перестали подчиняться этому обману, перестали бы насиловать самихъ себя? Очевидно, есть только одно средство: соединеніе всѣхъ людей въ одномъ общемъ всѣмъ законѣ жизни, изъ котораго вытекало бы и устройство общественной жизни. И законъ этотъ есть и сразу уничтожаетъ ту главную причину существующего зла, заключающегося въ обманѣ, вслѣдствіе котораго люди насилуютъ самихъ себя и даютъ возможность капиталистамъ отнимать у работниковъ произведенія ихъ труда. Только слѣдуй человѣкъ религіозно-нравственному закону, не допускающему насилія человѣка надъ человѣкомъ, ни какого бы то ни было участія въ такомъ насиліи, и насиліе, главная причина несправедливаго экономическаго устройства жизни, само собой уничтожается.

«Да, но вѣдь это было бы такъ, если бы всѣ люди отказались отъ участія въ насиліи. То же, что одинъ человѣкъ откажется отъ уплаты податей, отъ солдатства, что жъ изъ этого», скажутъ на это. Но вѣдь онъ отказался не потому, что ему это выгодно или невыгодно. Отказался онъ отъ участія въ насиліи надъ людьми — плата ли податей или военная служба — не потому, что онъ хочетъ достигнуть этимъ какой либо цѣли, а только потому, что не можетъ поступить иначе, а не можетъ поступить иначе потому, что онъ сдѣлалъ тотъ выводъ, который не можетъ не сдѣлать ни одинъ человѣкъ изъ того, если не религіознаго, то нравственнаго закона, который каждый исповѣдуетъ и безъ признанія котораго жизнь человѣка станетъ жизнью ниже животной.

И потому важно не количество отказавшихся отъ участія въ насиліи людей, а важно то, во имя чего отказываются люди. И потому одинъ отказавшійся несравненно могущественнѣе всѣхъ тѣхъ милліоновъ людей, которые будутъ мучать, держать въ тюрьмѣ, казнить этого одного отказавшагося.

И поступокъ его значительнѣе, богаче послѣдствіями всѣхъ возможныхъ парламентскихъ рѣчей, конгресовъ мира, соціализма и всѣхъ этихъ забавъ и средствъ скрыванія отъ себя истины. И правительства и капиталисты очень хорошо знаютъ это. Знаютъ это чувствомъ самосохраненія и вездѣ, въ Японіи даже, запрещаютъ книги, провозглашающія эту простую, всѣмъ извѣстную правду и сажаютъ въ тюрьмы тѣхъ людей, которые въ жизни своей исповѣдуютъ ее. Правительства и капиталисты знаютъ, гдѣ угрожающая имъ опасность. Не могутъ не знать, потому что въ этомъ для нихъ вопросъ жизни и смерти. Вопросъ жизни или смерти для нихъ въ провозглашеніи или непровозглашеніи той простой правды, что всякому человѣку, такому же, какъ всѣ другіе, обладающему разумомъ и способностью любви, нѣтъ никакой надобности отдаться на года въ рабство чуждымъ ему людямъ и подъ ихъ руководствомъ учиться убивать и убивать тѣхъ людей, которыхъ ему велятъ убивать, и не только нѣтъ никакой надобности, что дѣло это самое преступное, противное самой не чуткой совѣсти и кромѣ того самое вредное для того, кто соглашается его дѣлать, а также и для всѣхъ его братьевъ.

Вотъ это то пробуждающееся сознаніе, а никакъ не соціализмъ, страшенъ правительствамъ и капиталистамъ. Соціализмъ же, парламентаризмъ и всякіе конгрессы напротивъ полезны правительствамъ и капиталистамъ: всѣ эти учрежденія съ своими сложными разглагольствованіями, спорами, самымъ дѣйствительнымъ способомъ скрываютъ отъ людей главную причину того зла, противъ котораго они будто бы борятся.

Да, люди нашего, такъ называемаго христіанскаго міра всѣ живутъ только суевѣріями: суевѣріе церквей, суевѣріе государства, суевѣріе науки, суевѣріе устроительства, суевѣріе патріотизма, суевѣріе искусства, суевѣріе прогресса, суевѣріе соціализма. Оно и не можетъ быть иначе: когда нѣтъ вѣры, не могутъ не быть суевѣрія. A вѣры нѣтъ. Христіанскій міръ пережилъ христіанство въ тѣхъ грубыхъ формахъ, въ которыхъ оно выразилось и выражается въ католицизмѣ, ортодоксіи, протестантствѣ. И это бы ничего, если бы люди поняли, что такъ какъ имъ нужна религія, и они пережили церковное христіанство, которое уже не отвѣчаетъ ихъ требованіямъ, то имъ надо всѣ силы употребить на то, чтобы найти тѣ разумныя основы жизни, на которыхъ бы они могли основать свою жизнь. Но къ несчастію въ нашемъ христіанскомъ мірѣ случилось нѣчто скрывшее и скрывающее отъ людей ихъ бѣдственное положеніе — скрывающее на время, потому что это бѣдственное положеніе отрезвитъ людей — случилось то, что вмѣсто того, чтобы, потерявъ главную основу жизни — религію, всѣ силы направить на установленіе тѣхъ религіозныхъ основъ, безъ которыхъ никогда не жило и не можетъ жить человѣчество, нашъ европейскій такъ называемый образованный міръ очень обрадовался тому, что нѣтъ религіи, и рѣшилъ, что ея совсѣмъ и не нужно, что мы давно уже стоимъ выше этихъ грубыхъ суевѣрій какихъ то религіозныхъ ученій. «Это дикимъ, которые ѣздили на волахъ, нужна была религія, а мы гораздо выше этого. У насъ есть прогресъ, эволюція, теорія атомовъ, эфиръ, радій. Нетолько nous faisons des 60 à l'heure,[444] но перелетѣли черезъ Альпы, ѣздимъ подъ водой, синематографъ, телефоны, грамофоны, безпроволочный телеграфъ. Чего же еще? То же, что есть милліардеры, не знающіе куда помѣстить свои капиталы, и милліоны безработныхъ рабочихъ, которые какъ милости ждутъ работы, и что 13 миліардовъ ежегодно тратится на вооруженія и миліоны людей стоять подъ ружьемъ, всякую минуту по волѣ нѣсколькихъ людей могущіе начинать убивать другъ друга сотнями тысячъ, все это не важно, потому что все это устраняется тѣмъ соціализмомъ и конгрессами мира, которыми мы усердно занимаемся. Какая же тутъ религія. Смѣшно даже при той высокой степени нашего развитiя говорить о такихъ устарѣлыхъ глупостяхъ».

Да, поразительно одурѣніе нашего, такъ называемаго образованнаго міра!

Такъ что въ концѣ концовъ der langen Rede kurzer Sinn[445] слѣдующій. Вамъ, молодымъ людямъ, людямъ 20 столѣтія, людямъ будущаго, если вы точно хотите исполнить свое высшее человеческое назначеніе, надо прежде всего освободиться во 1-хъ отъ суевѣрія о томъ, что вы знаете, въ какую форму должно сложиться человѣческое общество будущаго, во 2-хъ отъ суевѣрія патріотизма, чешскаго или славянскаго, въ 3-хъ отъ суевѣрія науки, т.-е. слѣпого довѣрія всему тому, что вамъ передаютъ подъ фирмою научной истины, въ томъ числѣ и разныя экономическія и соціалистическія теоріи, въ 4-хъ отъ главнаго суевѣрія, источника всѣхъ золъ нашего времени, о томъ, что религія отжила свое время, а есть дѣло прошлаго. Освободившись же отъ этихъ суевѣрій, вамъ надо прежде всего постараться изучить все то, что въ области опредѣленія истинныхъ основъ, религіозныхъ основъ жизни сдѣлано всѣми величайшими мыслителями міра, и, усвоивъ разумное, религіозное міровоззрѣніе, исполнять его требованія не для того, чтобы достигнуть вами или кѣмъ бы то ни было опредѣленной цѣли, а для того, чтобы исполнить свое назначеніе человѣка, несомнѣнно ведущее къ невѣдомой намъ, но несомнѣнно благой цѣли.

————

* ВАРИАНТЫ «О СОЦИАЛИЗМЕ».

№ 1.

опредѣляютъ эту форму субъективно вызывая въ каждомъ членѣ общества сознаніе <неразумности>, преступности существующаго порядка и потребность воздержанія отъ какого бы то ни было участія въ немъ, не предрѣшая того, что выйдетъ изъ этого воздержанія. Разница эта кажется не важная, но послѣдствія того и другого отношенія къ экономическимъ вопросамъ огромны. Разница, во 1-хъ, въ томъ, что при соціалистическомъ отношеніи къ вопросу это для огромнаго большинства занятыхъ или для рабочего народа вопросъ этотъ становится личнымъ вопросомъ выгоды, для руководителей вопросомъ славы людской, а такое отношеніе къ вопросу не содѣйствуетъ правильному пониманію его, тогда какъ при религіозно нравственномъ отношеніи это вопросъ общій, не включающій ничего личнаго и дѣло нетолько не въ выгодѣ, а только въ самоотреченіи. Главное же различіе — въ предрѣшеніи вопроса соціалистами и въ не заботѣ о послѣдствіяхъ своей дѣя тельности людей религіозныхъ по самому существу своей вѣры убѣжденныхъ въ неизбѣжной плодотворности ихъ дѣятельности воздержаніе отъ участія.

№ 2.

Вотъ отъ этого то я, считая между многими пустыми и вредными дѣятельностями. вытекающими изъ суевѣрія устроительства едва ли не самой пустой и вредной и дѣятельность соціалистическую, я никакъ не могу послать въ вашъ альманахъ статью экономическую или соціалистическую.

№ 3.

У людей была вода только въ пруду. Прудъ ушелъ и высохъ. И люди предовольны. Гораздо лучше безъ воды, какъ это мы давно не догадались. Нѣтъ больше религіи, tant mieux.[446]

№ 4.

Только слѣдованіе религіозно-нравственному закону даетъ ясно опредѣленные, твердые и благіе результаты, соціалистическія же ученія только препятствуютъ всякому улучшенію экономическаго положенія людей. Происходить это по моему мнѣнію отъ того, что ученія религіозно-нравственныя, воспринятыя людьми, измѣняютъ самый тотъ матеріалъ, изъ котораго слагается общество, тогда какъ соціалистическія ученія могутъ измѣнить только внѣшнюю форму его. Во-вторыхъ, что ученія религіозно-нравственныя въ своихъ основахъ однѣ и тѣ же во всемъ мірѣ и во всѣ времена: онѣ въ признаніи братства людей и дѣланіи другимъ того, чего себѣ хочешь, ученія же соціалистическія и коммуінистическія безконечно разнорѣчивы и враждебны другъ другу, какъ это и не можетъ быть иначе при опредѣленіи впередъ той формы, которую должно принять экономическое устройство общества. Въ третьихъ происходитъ это еще и отъ того, что требованія религіозно-нравственныхъ ученій всегда независимы отъ выгоды исполняющего ихъ. Хороши ли, выгодны ли будутъ для него самого или для его семьи, сословія исполненіе требованій нравственнаго закона, человѣкъ, слѣдующій этому закону, исполняетъ его. Но не то съ требованіями соціалистическихъ ученій. Соціалистическія ученія строятся на равныхъ выгодахъ всѣхъ людей. Установленіе же равныхъ выгодъ для всѣхъ людей представляетъ безконечныя неразрѣшимыя трудности вслѣдствіи различныхъ формъ труда и его сложныхъ сплетеній, зависимости одного труда отъ другихъ, трудности же эти вездѣ всегда вызывали и вызываютъ несогласія и борьбы между собою, различныхъ партій. Отъ этого то и происходитъ то, что слѣдованіе людьми однимъ нравственно-религіознымъ законамъ безъ предрѣшенія послѣдствій своей дѣятельности всегда давало болѣе ясные опредѣленные твердые и благотворные результаты, чѣмъ слѣдованіе вымышленнымъ законамъ соціалистическимъ, направленнымъ на осуществленіе впередъ опредѣленной программы.

№ 5.

На этомъ суевѣріи основаны величайшія бѣдствія людей: всякій деспотизмъ, всѣ жестокости людей противъ людей, всѣ тюрьмы, казни, извращеніе религій, развращеніе дѣтей и молодыхъ поколѣній, порабощеніе рабочихъ капиталомъ и захватомъ земельной собственности, податной грабежъ, приготовленія къ войнамъ и военныя побоища.

№ 6.

Бѣдственныя послѣдствія эти производятъ всевозможныя политическія теоріи, всякаго рода государственныя переустройства, республиканизма, и парламентаризмъ и международныя отношенія и едва ли не болѣе всего всякія комунистическiя и соціалистическія ученія.

№ 7.

Но вѣдь для того чтобы власть была властью, необходимо чтобы она поддерживала себя тѣми же самыми средствами, которыми поддерживаетъ себя теперешняя власть — насиліемъ.

№ 8.

Суевѣріе это есть то суевѣріе, во имя котораго совершались и совершаются войны, государственныя насилія, суды, казни, тюрьмы, обязательныя поборы, революціи и вся праздная парламентская болтовня и соціалистическіе (рѣчи), конгрессы, брошюры, книги, отвлекающія людей отъ пониманія главнаго свойственная людямъ и дающаго имъ истинныя блага, религіозно нравственнаго закона жизни. Суевѣріе это есть суевѣріе устроительства, т.-е. ложной вѣры въ то, что одни люди могутъ знать самое лучшее для всѣхъ людей общественное устройство и могутъ ради достиженія этого устройства или удержанія его отступать не только отъ закона религіозно-нравственнаго, допускать насилія и участвовать въ нихъ.

[ДѢЙСТВИТЕЛЬНОЕ СРЕДСТВО.]

Само собою разумѣется, что очень радъ бы былъ сдѣлать все, что могу, для противодѣйствія тому злу, которое такъ сильно и болѣзненно чувствуется (всѣми) лучшими людьми нашего времени.

Но думаю, что въ наше время для дѣйствительной борьбы съ смертной казнью нужно не проламываніе раскрытыхъ дверей; не выраженія негодованія противъ безнравственности, жестокости и безсмысленности смертной казни (всякій искренній и мыслящій человѣкъ и кромѣ того еще и знаюіцій съ дѣтства шестую заповѣдь не нуждается въ разъясненіяхъ безсмысленности и безнравственности смертной казни), не нужны также и описанія ужасовъ самаго совершенія казней; такія описанія могутъ только успѣшно подѣйствовать на самихъ палачей, такъ что люди будутъ менѣе охотно поступать на эти должности и исполнять ихъ, и правительству придется дороже оплачивать ихъ услуги.

И потому думаю, что главнымъ образомъ нужно не выраженіе негодованія противъ убійства себѣ подобныхъ, не внушеніе ужаса совершаемыхъ казней, a нѣчто совсѣмъ другое.

Какъ прекрасно говоритъ Кантъ, «есть такія заблужденія, которыя нельзя опровергнуть. Нужно сообщить заблуждающемуся уму такія знанія, которыя его просвѣтятъ, тогда заблужденіе исчезнетъ само собою».

Какія же знанія нужно сообщить заблуждающемуся уму человѣческому о необходимости, полезности, справедливости смертной казни, для того чтобы заблужденіе это уничтожилось само собой?

Такое знаніе, по моему мнѣнію, есть только одно: знаніе того, что такое человѣкъ, каково его отношеніе къ окружающему его міру или, что одно и то же, въ чемъ его назначеніе и потому что, можетъ и долженъ дѣлать каждый человѣкъ, а главное, чего не можетъ и не долженъ дѣлать.

И потому, если ужъ бороться съ смертной казнью, то бороться только тѣмъ, чтобы внушать всѣмъ людямъ, въ особенности же распорядителямъ палачей и одобритолямъ ихъ, ошибочно думающимъ, что они только благодаря смертной казни удерживаютъ свое положеніе, внушать этимъ людямъ то знаніе, которое одно можетъ освободить ихъ отъ ихъ заблужденія.

Знаю, что дѣло это не легкое. Наемщики и одобрители палачей инстинктомъ самосохраненія чувствуютъ, что знанія эти сдѣлаютъ для нихъ невозможнымъ удержаніе того положенія, которымъ они дорожатъ, и потому не только сами не усваиваютъ этого знанія, но всѣми средствами власти, насилія, обмана, коварства, лжи, жестокости стараются скрыть отъ людей эти знанія, извращая ихъ и подвергая распространителей ихъ всякаго рода лишеніямъ и страданіямъ.

И потому, если мы точно хотимъ уничтожить заблужденіе смертной казни и, главное, если имѣемъ то знаніе, которое уничтожаетъ это заблужденіе, то давайте же будемъ, несмотря ни на какія угрозы, лишенія и страданія, сообщать людямъ это знаніе, потому что это единственно дѣйствительное средство борьбы.

29 октября, 1910 г.

Оптина пустынь.

Первоначальный, заключительный вариант статьи «Действительное средство».

Давайте же, если мы <точно> <имѣемъ это знаніе> точно хотимъ уничтожить заблуждение смерт[ной] казни <Сообщ> и, главное, имѣемъ то знаніе, к[отор]ое уничтожаетъ это заблужденіе, давайте несмотря ни на какія угрозы, лишенія и страда[нія] сообщать людямъ это знаніе, п[отому] ч[то] нѣтъ по моему мнѣнію другого <дѣйствительна> средства борьбы съ <смерт> этимъ заблужденіемъ.

КОММЕНТАРИИ

ТРИ ДНЯ В ДЕРЕВНЕ. СОН.

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ

«Три дни в деревне» состоит из четырех статей: 1) «Первый день. Бродячие люди», 2) «Второй день. Живущие и умирающие», 3) «Третий день. Подати» и 4) «Заключение. Сон». Именно такой вид текста был утвержден Толстым в письме к В. Г. Черткову от 14 января 1910 года, где Толстой писал: «Работы свои, кажется, очень неудачные я кончил, рад, что развязался с ними. Вы виновны в том, что они в более или менее художественной форме. Все это вместе должно составить одно целое. И как это ни плохо каждое отдельно, вместе это может быть полезно. Вместе это так: 1-й день в деревне — бродячие люди. 2-й день в деревне. Живущие и умирающие. 3-й день в деревне. Подати, и 4-й Сон. Две из них переписаны, две будут переписаны на днях и высланы вам» (т. 89).

Процесс писания показывает, что в «Трех днях в деревне» соединились три разновременно возникших замысла и, следовательно, три различных произведения. Об этом ясно говорят дневниковые записи. Раньше других был начат«Сон» (23 октября 1909 г.). Параллельно со «Сном» возникло произведение «Бродячие люди» (начато 14 ноября). Наконец, 1-го лишь декабря возникает замысел написать «Три дня в деревне», т. е. мысль дополнить «Бродячие люди» еще двумя этюдами. И только когда «Три дня» были готовы (около 14 января), Толстой присоединяет к ним и «Сон»

Сон.

Первым по времени произведением, из вошедших в «Три дня в деревне», был, как указано, Сон (в Дневнике заглавия: «Записки лакея», «Сон», «Разговор за обедом», «Орлов», «Разговор»; в рукописях: без заглавия, «Из воспоминаний врача», «Сон», «Разговор»).

Еще в средине 1880-х гг. Толстой познакомился с сочинениями американского экономиста Генри Джорджа. В 1885 г. он писал В. Г. Черткову: «Я был нездоров с неделю и был поглощен George’oм и последней и первой его книгой: «Progress and Poverty», которая произвела на меня очень сильное и радостное впечатление. Прочтите, когда будет время. Оболенскому необходимо прочесть. Книга эта замечена, но не оценена, потому что она разрушает всю эту паутину научную, спенсеро-миллевскую — всё это толчение воды и прямо призывает людей к нравственному сознанию и к делу и определяет даже дело. Есть в ней слабости, как и во всем человеческом, но ото настоящая человеческая мысль и сердце, а не научная дребедень. Я здесь поручил узнать его адрес и хочу написать ему письмо. Я вижу в нем брата, одного из тех, которых, по учению апостолов, любишь больше, чем свою душу» (см. т. 85, стр. 144). В списке сочинений, оказавших влияние на Толстого в 1880-х гг., он сам отводит книге Джорджа «Прогресс и бедность» «очень большое влияние» (Б, III, стр. 141). Упоминает Толстой Джорджа в те же годы в разговоре с Г. П. Данилевским (там же, стр. 31). В 1890-х гг. Толстой говорит о Джордже с американцем Эрнестом Кросби, в 1894 г. пишет письма о Джордже Т. М. Бондареву и Эжену Шмиту. По поводу смерти Г. Джорджа 24 октября 1897 г. Толстой пишет жене: «Как ни странно это сказать, смерть эта поразила меня, как смерть очень близкого друга... Чувствуешь потерю настоящего товарища и друга» («Письма гр. Л. Н. Толстого к жене». М. 1913, стр. 532).

Во время работы над «Воскресением» Толстого сильно занимают идеи Джорджа, и он вводит их в роман. Мысли о срочности и необходимости земельной реформы в духе Джорджа мучают и волнуют Толстого в феврале 1902 г. во время почти смертельной болезни. Он диктует П. А. Буланже мысли о проекте Джорджа (Б, IV, стр. 61). Едва оправившись от болезни, он пишет два письма о том же великому князю Николаю Михайловичу (там же, стр. 63). И августа 1905 г. Толстой пишет предисловие к статье С. Д. Николаева: «В защиту проэкта земельной реформы Генри Джорджа» (отдельное издание «Посредник» № 630. М. 1906). В 1906 г. Толстой пишет предисловие к книге Генри Джорджа «Общественные задачи» (изд. «Посредник» № 659. М. 1907). В 1907 году посылает письмо Столыпину о необходимости уничтожения частной собственности на землю на основаниях, указанных Г. Джорджем. (Письмо опубликовано H. Н. Гусевым в «Юбилейном сборнике» «Лев Николаевич Толстой», ГИЗ. 1928, стр. 84—89.) 28 августа 1908 г. в день 80-летия Толстой отвечает теплым письмом на приветствие союза австралийских лиг земельной реформы («Единый налог») (Б, IV, 158). 2 июня 1909 г. Толстой с интересом ожидает свидания с сыном Генри Джорджа. 5 июня принимает корреспондента «Русского слова» и пишет для этой газеты статейку о земельной собственности опять с изложением идеи Генри Джорджа. (Статья не была напечатана в «Русском слове» и появилась в «Русских ведомостях».) 20 августа 1909 г. Толстой записывает в Дневнике: «Разговор с Тенишевым об Едином налоге». 21 августа: «Говорил с Гольденвейзером и Николаевым о Едином налоге». 27 августа: «Много думается... и о проэкте для Маклакова. Попробую сказать», т. е. Лев Николаевич думает поднять вопрос о проекте Джорджа в Государственной думе через депутата В. А. Маклакова. 28 августа: ....«С утра приехал Маклаков, Цингер, Семенов. Я позвал Маклакова и говорил с ним о том, чтобы он поднял вопрос в Думе. Он говорит, что ничего не знает о Генри Джордже и что вопрос не может не только пройти, но и вызвать суждения». 29 августа: «Попытаюсь написать тезисы для Маклакова». 30 августа Толстой пишет еще письмо к Столыпину, о чем говорит запись 31 августа: «Вчера продиктовал Саше письмо к Столыпину, едва ли кончу и пошлю». (Письмо действительно не было отправлено.) Через месяц Толстой думает о письме к царю по тому же вопросу; под 27 и 28 сентября запись: «Обдумываю письмо государю о земле, самой, кажется, первой важности...» 9 октября, после беседы с Челышевым, Толстой отмечает в Дневнике, что некоторые мысли Челышева могут «связаться с Единым налогом» (см. т. 57).

Наконец, Толстой берется зa художественное воплощение своих мыслей по земельному вопросу, где находят место идеи Генри Джорджа. Таким произведением является «Сон». 22 октября 1909 г. в Дневнике Толстого читаем: «Теперь 12-й час. Видел прекрасный сон о том, как я горячо говорил о Г. Жорже. Хочу записать. Очень бы хорошо. Но слаб. Стало быть Он не хочет, т. е. Ему не нужно» (см. т. 57). 23 октября Толстой записывает в Дневнике: «Всё хочется писать. Пошел гулять... Вернулся, сначала не хотелось, а потом написал сон свой о Генри Джорже. Не совсем хорошо, но и не совсем дурно» (там же). Совершенно очевидно, что эти две записи относятся именно к началу работы над «Сном». С этим согласуется и запись на его обложке (см. ркп. № 31) и указание письма Толстого к Полилову (имя, которым прикрылась дочь Толстого Татьяна Львовна), где между прочим читаем: «Вопрос о земле, т. е. о земельном рабстве, хотя и считается вопросом политическим, есть вопрос нравственный, вопрос нарушения самых первобытных требований нравственности, и потому вопрос этот не только занимает меня, но мучает меня... Вопрос этот так мучает меня, что я на днях видел очень яркий сон, в котором среди общества «ученых», оспаривая их взгляды, излагал взгляд на существующую вопиющую несправедливость земельной частной собственности... Я кое как записал этот сон и хотел исправить, напечатать».[447] Таким образом ясно, что замысел «Сна» берет начало в сновидении. Его первая черновая редакция относится к 23 октября. Гольденвейзер отметил 23 октября 1909 г. как хороший трудовой день Толстого: «Лев Николаевич бодр, но всё же не вполне тот, чем он был в Москве. Лишь сегодня он хорошо и много поработал» («Вблизи Толстого», I, М. 1922, стр. 353). Первая черновая редакция «Сна» напечатана нами полностью в вариантах под № 7. Сновидение было не только источником самого замысла, но и источником его первичной диалогической формы («как я горячо говорил о Г. Жорже»).

Ближайшие следующие дневниковые записи Толстого о «Сне» падают на конец октября и начало ноября 1909 г. 31 октября «К запискам лакея.[448] Говорят о земле. Старик всё время молчит и начинает говорить только тогда, когда его вызвали». 6 ноября. «Не только 6-е, но и 7-е нынче. Вчера утром получил прекрасное письмо от Полилова о Г. Джорже и отвечал ему... Сегодня опять поправлял письмо Полилову, прочел и написал письма и начал поправлять «Сон». 8 ноября.... «Много писем, поправил «Песни на деревне» и Сон. Порядочно»... 9, 10 ноября... «Вчера 9-го ходил по саду, потом очень много относительно писал. Сон и письма. Сон может быть не дурен...» В записи мыслей этого же дня под № 3 значится: «Потом записано к речи Орлова в Сон». (Имеется в виду, очевидно, запись в Записную книжку.) А 11 ноября в Дневнике читаем: «2) (к сну). Мы отстали. Слава Богу, что отстали, т. е. народ отстал, не развратился еще и может вывести нас развращенных уже на верную спасительную дорогу всеобщего равенства, при котором только возможна любовь. Этого-то нам, высшим «образованным» и не хочется, и мы всячески стараемся не выходить на эту дорогу, а напротив оставаться в прежнем положении и развратить народ и школами и Законом Божьим и наукой и, главное, двумя китами: каждое по 760 миллионов — одно прихода — кабаки, другое расхода — солдатство. Собираем доход с развращения, приучения к пьянству, и расходуем то на приучение к убийству» (т. 57). Этот текст ни в один вид текста «Сна» не вошел.

Текст первой редакции был сильно испорчен машинисткой при переписке (пропустила всю 17-ю страницу рукописи, изменила некоторые слова). И Толстой по копии начинает править текст. Так получилась первая переделка первой редакции (ркп. №№ 32 и 33). Вероятно, она относится к 31 октября, так как записи 8 ноября в Дневнике говорят о второй и третьей переделках первой редакции (см. обложки ркп. №№ 34 и 35). Впрочем возможно, что первая переделка была сделана 6 ноября, когда Толстой получил толчок к работе вследствие письма Полилова о Генри Джордже. Важнейшие особенности первой переделки первой редакции следующие.

Вместо первых шести строк (см. вариант № 7) появляется новое обстоятельное начало, которое печатаем в вариантах под № 8.

В переделке увеличено число действующих лиц с четырех до одиннадцати (прибавлены две дочери хозяйки, гувернантка, два мальчика, студент-учитель, умерший брат Ламинцев), пополнены, оживлены и конкретизированы характеристики лиц. Далее расширена конечная запись лакея. Вместо строк 23—30 сверху на стр. 369 в первой переделке первой редакции читаем:

«Хорошо говорилъ С. Т. съ предводителемъ, ужъ такъ выворотилъ все дѣло наружу, что онъ и туда суда, да не вышло его дѣло. Н. И. не далъ ходу. Все правильно говорилъ: земля божья, а кто ей владѣетъ, тотъ воръ. Не тотъ, кто дубъ въ лѣсу срѣзалъ, а тотъ, кто весь лѣсъ захватилъ. Охъ, хорошо высказывалъ. Приходила братнина невѣстка, сказывала не миновать корову продавать. Что же мнѣ то? У меня своей нужды въ волю»

Материал суждений автор также расширяет. Так, расширена тема «мужики воры» и особенно тема о земельной собственности. Стр. 365 строка 32 стр. 366 строка 3 варианта № 7 снабжены большой вставкой, которую мы публикуем в вариантах под № 9.

Остальные особенности первой переделки — стилистические попытки индивидуализировать речи действующих лиц. В языке княгини и предводителя увеличено число французских фраз, язык Орлова сделан стремительным и порывистым.

Таким образом главная работа Толстого в первой переделке — художественная и лишь в небольшой степени идейно-логическая.

Между 31 октября и 6 пли 8 ноября сделана небольшая правка Толстым нового начала первой переделки (ркп. № 33, начало). В этой правке автор расширил описательные характеристики Ламинцева (самобытный и радикальный человек) и Орлова (пьет, не кончил университета и т. п.) и немного поправил стиль.

8, 9 и 10 ноября Толстой еще дважды серьезно работает над текстом, который перед работой в отдельных частях перебеляется на машинке, в других переносится механически из предшествующего текста. Так получились вторая (ркп. № 34) и третья (ркп. № 35) переделки рассказа.

Важнейшие особенности второй переделки первой редакции: снова значительно исправлено начало, которое печатаем в вариантах под № 10.

Далее Толстой несколько увеличивает число ремарок, — вставлены, например, слова: «сказал Предводитель, когда они уселись вокруг круглого стола»; или: «Орлов слушал внимательно и то хмурил, то поднимал брови, пристально глядя в лицо Предводителя своими большими добрыми глазами» и др. В темы беседы никаких поправок не внесено.

Важнейшие особенности третьей переделки первой редакции. Предводитель назван «верным слугой» государю и отечеству, «каким он сам считал себя», характеристика Орлова обогащена описанием его внешности (см. вариант № 11).

Приписаны моменты mise en scène и новые ремарки (см. вариант № 12).

Затем в третьей переделке более полно развернуты отдельные темы разговора, особенно вместо вставки в первой переделке (см. вариант № 9) со слов: «Разумеется, при вопросе о том... Но ведь мы не на острове» теперь имеется новый текст (см. вариант № 13).

Таким образом третья переделка есть исправление частью художественной формы, частью тематического материала второй переделки.

Вторая редакция. Окончив третью переделку первой редакции, Толстой отдал перебелить на машинке несколько листов и получил полный текст (ркп. № 36 содержит остатки от этого текста). Но он автора не удовлетворил. Толстой делает такой сдвиг в работе, который позволяет говорить о возникновении почти нового произведения. Я его называю второй редакцией «Сна». Общая сводка работы Толстого над первой редакцией (все ее переделки) показывает, что автор для определенного тематического содержания ищет всё более и более художественной формы и прежде всего недоволен чисто литературной характеристикой действующих лиц.

Работа над первой редакцией, которая под пером Толстого не получила никакого заглавия, а в Дневнике называлась «Записки лакея» и «Сон», была закончена около 10 ноября. После этого числа Толстой 14 ноября без всякой связи со «Сном» начинает писать статью о безработных (т. е. «Первый день в деревне»), а 21 ноября снова возвращается к «Сну» и заносит в Дневник: «писал с начала разговор за обедом». Дальше после записей 23 ноября и 3 декабря, интересных для душевного настроения Толстого за это время,[449] запись о «Сне» встречаем лишь 7 декабря: «Писал Орлова. Немного подвинулся». 8 декабря читаем: «Спал всю ночь. Проснулся слабый и нездоровый, но с очень ясным умом. Записал оч[ень] хорошее для разговора. Пришел гость — не хочется». 9 декабря: «Поправил добавление о Н[ищих], начал поправлять «Разговор за обедом». 10 декабря: «Занимался всё Сном нехорошо»... 11 декабря: «Хотя поздно начал, но довел хотя вчерне до конца «Сон». 12 декабря: Поправлял Сон. Еще придется поработать. Но форма эта может Сыть удачная». 13 декабря: «Работал над «Сном». Подвигается» (см. т. 57).

На этих записях остановлюсь. Сравнительный анализ этих записей с состоянием рукописей дает вполне надежное решение вопроса о внешней стороне работы над второй редакцией. Третья редакция, в основе которой лежит перебеленный текст второй редакции, находится в обложке, на которой стоит дата, хотя и не рукой Толстого, но вполне согласующаяся с данными дневника: «11 дек. 09». Эта третья редакция в рукописи уже названа «Сон». Если до 10 декабря в Дневнике Толстой колеблется в названии своей статьи, то с 10 декабря он принимает «Сон», как единственное для нее название. Только раз еще 17 декабря, т. е. тогда, когда уже он бесспорно работал над третьей редакцией, он назвал статью «Разговором». До 10 же декабря были другие названия.

Если, далее, сопоставить записи Дневника с 21 ноября по 9 декабря включительно с палеографическими данными и заглавиями, то получим следующее. Пространное обозначение произведения «Разговор за обедом» (21 ноября) есть новость в Дневнике Толстого. Надо думать, что эта новость связана именно с новой редакцией, т. е. вернее с ее началом, тем более, что Толстой выражается: «писал», а не «поправлял». (Я отношу запись 21 ноября к стр. 374 строка 23—стр. 378 строка 24 варианта № 14.) Дальше идут другие чернила, а запись 7 декабря как paз и говорит о том, что Толстой снова «писал Орлова. Немного подвинулся». Действительно, серыми чернилами дописывается начало и правится несколько листков дальше (т. е. захватывают строки стр. 378 строка 25—стр. 379 строка 35 варианта № 14). Начиная на стр. 380 со слов: «государственных учреждений» появляются снова чернила лиловые, и следы их находим до конца текста второй редакции. Этот конец, очевидно, обрабатывался в третий прием и между прочим в самом конце дана на двух особых листках вставка — последний монолог Орлова (стр. 384 строка 9—по строку 32). Я думаю, что именно к этому монологу и относится запись 8 декабря. «Записал оч[ень] хорошее для разговора».[450] Конец «Из воспоминаний врача» производит впечатление не полной законченности. С этим вполне согласуется пометка 8 декабря, что Толстому помешали в работе: «Пришел гость, не хочется». Запись 9 декабря относится к просмотру второй редакции до ее перебелки. Слово «нехорошо» в записи 10 декабря свидетельствует о недовольстве автора этой редакцией в беловом виде, и Толстой ее снова очень крупно перерабатывает уже в третьей редакции. Приведенные соображения, во-первых, датируют вторую редакцию, относя ее начало к 21 ноября, а завершение к 8 или 9 декабря, и во-вторых, доказывают, что вторая редакция работалась не меньше чем в три присеста, что не могло не отразиться и на технике ее выполнения.

Текст второй редакции напечатан нами целиком в вариантах под № 14 по ркп. № 37. Он имеет совершенно иное оформление (форму личных записок), иной конец, больше действующих лиц, вместо предводителя — камергер, прибавлен уездный врач, Орлов сделан человеком с достоинством, громадной выдержкой и спокойствием, т. е. противопоставлен, горячему Орлову первой редакции, дано изображение внешности действующих лиц, в текст рассуждений внесены сокращения в одних случаях и увеличение текста в других и т. д. Таким образом вторая редакция представляет собою совершенно новое художественное произведение, написанное именно «с начала», по собственному свидетельству автора.

Четыре страницы второй редакции, сильно испещренные поправками, пошли в переписку и, видимо, были снова поправлены (см. ркп. № 38). Получилась правка второй редакции. Исправления невелики и носят большей частью стилистический характер.

Третья редакция. Текст второй редакции был перебелен машинисткой почти целиком, перенесено механически было немногое. Как указано выше, запись 10 декабря дает указание на недовольство автора работой: «Занимался всё Сном, нехорошо...» 11 декабря в Дневнике читаем: «Хотя поздно начал, но довел хотя вчерне до конца Сон» (т. 57). На. обложке третьей редакции мы имеем дату 11 декабря (ркп. № 39). Таким, образом начало работы над третьей редакцией определенно датируется. 10—11 декабря 1909 г.

В третьей редакции заглавие «Из воспоминаний врача» зачеркивается, и над ним вписывается новое — «Сон». Отныне так в рукописях будет всегда называться текст. Важнейшие особенности новой редакции следующие. Всё, что говорило о записках врача или было вызвано формой записок, вычеркивается, и вместо этого вводится новое начало (см. вариант № 15).

Главная работа над художественной рамкой третьей редакции сводится к многим почти механическим сокращениям.

В этом начале третьей редакции «Сна» между прочим механически выброшен эпизод о родах дочери, бывший во второй редакции (см. вариант № 14, стр. 374 строки 26—35), в остальном текст лишь стилистически приспособлен к новой внешней рамке да кое-где подправлен. Дальше опять механически выброшены из второй редакции стр. 375. строка 10 («А этот самый Mika...») по строку 17. Текст на стр. 375 строка 18—25 (... пальцах) целиком сохранен. Далее выброшены слова строки 21 на стр. 375 «как врачу», а вместо них вписано: «почему то» (т. е. приспособление к новой рамке), и в строке 24 стр. 375 «шелковом» заменено «газовом». Дальше строки 25 — 37 стр. 375 механически пропущены, получилось: «потом мой сотоварищ, уездный доктор, очень милый, потом студент».... и так дальше, текст рамки сохраняется без больших пропусков до самого начала диалога, т. е. до строки 25 стр. 378. В нем только характеристика социал-демократа врача (строки 1—5 стр. 376) перенесена на строку 24 стр. 377 перед словами «не выдержал». Надо предполагать также мелкие стилистические изменения. Этот обзор текста начала внутренней рамки показывает, что третья редакция сохраняет эту рамку в механически сжатом виде сравнительно со второй редакцией.

Далее в третьей редакции выпал доктор — автор записок, камергер снова превращается в предводителя, выпали характеристики внешности камергера, Орлова, Лины. Другими словами, вводя свой материал в рамку сновидения, Толстой начинает (и в последующих редакциях усиливает) обратную работу отказа от приемов конкретизации и прояснения художественного материала и идет к выставлению его в более туманной или общей форме.

И в тематике третьей редакции Толстой начинает сокращать материал. Так, выброшены из второй редакции стр. 379 строки 17—34 и 45—48, стр. 380 строки 26—29, стр. 380 строка 32—стр. 381 строка 15, стр. 381 строки 17—35. Т. е. Толстой почти возвращается по объему тем к первой редакции. Кроме того, местами сняты части диалога и взята установка на монолог Орлова, который написан почти заново (см. ркп. № 39а). Всё произведение, следовательно, перестроено по форме, приближающейся к четвертой редакции (см. вариант № 16). Новая редакция представляет опять совершенно особое произведение. Это — авторская запись собственного сновидения в виде диалога-спора.

12 декабря, на следующий день после доведения до конца третьей редакции, в Дневнике Толстого читаем: «Поправлял Сон. Еще придется доработать. Но форма эта может быть удачная» (см. т. 57). На обложке листков от первой переделки третьей редакции (ркп. № 40) дата — «12 декабря 1909 г.» В первой переделке третьей редакции Толстой очень значительно правит начало текста. Его новый вид см. в вариантах под № 16.

Толстой делает новое сжатие текста. Крупные пропуски — характеристика Орлова в начале (варианта № 14, стр. 374 строка 36 — стр. 375 строка 171) общее впечатление от обеда (стр. 376 строки 7—12), реплика (стр. 377 строки 2—3), ремарка (стр. 377 строки 20—23).

Дальше вносится ряд фраз, внедряющих в текст форму сна, например: «Я слушаю...», «Как это, почему-то тоже знаю», «Как мне почему-то хорошо известно...», «и вижу и почему-то знаю» и др. Автором снимается цыфра действующих лиц и некоторые лица (сын княгини, англичанка, студент, младшие дети княгини), остаются княгиня («хозяйка»), предводитель, Лина и врач. Орлов превращен просто в старичка, «который, кажется, любит выпить», и отличается снова порывистостью и горячностью. Предводитель охарактеризован как развратник. В отношении тем дано только одно сокращение; стиль почти не правится. Т. е. первая переделка третьей редакции главную работу ведет над художественной рамкой статьи, оставляя содержание и стиль нетронутыми.

После 12 декабря имеются следующие ближайшие записи в Дневнике.

13 декабря: «Работал над сном. Подвигается». 14 декабря: «Продиктовал письма и кое что ко сну...». 15 декабря: «Думал о сне — кажется хорошо, но не в силах писать». 17 декабря: «Поправлял немного разговор. Нехорошо, но приближается. Просмотрел и приписал к (Нищенство и народ) конец. Не дурно». Все эти указания оправдываются текстовым материалом. 17 декабря значится на обложке третьей переделки третьей редакции: значит, вторая переделка третьей редакции приходится на 13, 14 или 15 декабря. На рукописной обложке второй переделки рукой В. М. Феокритовой значится дата 15 декабря, но она возбуждает сомнение по трем причинам: 1) определенно указано, что 15 декабря автор не в силах был писать, а только «думал» о «Сне»; 2) к второй переделке приложены 3 листка блокнота с текстом, предназначенным для вставок, но писанным рукой A. Л. Толстой. Это очевидно то, что продиктовано 14 декабря; 3) вторая переделка обнаруживает значительную работу автора, которая не могла быть не отмечена 14 или 15 декабря. Таким образом остается дата 13 декабря, которая примиряет все неясности. 13 декабря Толстой именно «работал». Дату же на обложке легко объяснить тем, что Толстой лишь 15 декабря мог передать новую переделку для переписки, и именно дата перебелки и поставлена на обложке. Таким образом вторая переделка третьей редакции появилась 13 декабря, т. е. на следующий же день после первой переделки (см. ркп. № 41).

Опять значительная часть работы уходит на начало, которое принимает сильно отличный от первой переделки третьей редакции вид (см. вариант № 17).

Во второй переделке Толстой продолжает затуманивать действующих лиц: вместо княгини чаще «хозяйка»; вместо предводитель — «кто-то очень важный» или «великолепный господин с усами торчащими кверху», вместо Орлова «какой-то человек, которого все называли Николаем Ивановичем». Усиливаются фразы: «вижу я», «я замечаю это», «помню только» и т. п. Совершенно переделан ввод главного героя. Вместо слов первой переделки третьей редакции: «Вдруг с конца стола послышался голос приятный и взволнованный, повторивший слова предводителя» (см. вариант № 17), во второй переделке читаем:

«И вотъ тутъ началось то, что мнѣ показалось замѣчательнымъ въ этомъ сновидѣніи. Вдругъ послышался голосъ. Я теперь не могу вспомнить и опредѣлить, за столомъ ли сидѣлъ тотъ человѣкъ, который заговорилъ или это было послѣ обѣда. Знаю только, что заговорилъ человѣкъ, котораго всѣ называли Николаемъ Ивановичемъ и что Ник. Ив. былъ мнѣ очень знакомъ, близокъ даже, и что все, что онъ говорилъ, было мнѣ знакомо, но какъ то по новому выражено, такъ что особенно запало мнѣ въ память. Наружность Н. И-a я хорошенько не помню и не могу восстановить. Помню только блестящiе, голубые глаза и бѣлые серебряные, курчавые, сѣдые виски по обѣимъ сторонамъ лба. Про внѣшность его знаю то, что одѣтъ онъ былъ очень дурно и руки у него были грязныя, знаю потому, что про растерзанность его костюма и нечистоту его рукъ я слышалъ замѣчанія и кн[ягини] и господина съ усами».

Имеется еще вставка в этой переделке, продиктованная Толстым дочери Александре Львовне. Толстой возвращается к старой концовке — записи лакея, которого он теперь называет Аркадием. Печатаем ее в вариантах под № 18.

В темах небольшие поправки, например, в монологе старика в конце сделано распространение.

Таким образом, во второй переделке третьей редакции, при сохранении почти неизменным тематического и стилистического материала первой переделки, направлено серьезное внимание на обработку внешней художественной рамки сна.

Под 16 декабря в Дневнике Толстого записей о работе над «Сном» нет, а 17 декабря значится: «Поправлял немного разговор. Нехорошо, но приближается. Просмотрел и приписал к (Нищенство и народ) конец. Не дурно». Однако на обложке ближайшей переделки значится рукой О. К. Толстой дата «16 декабря 09». С другой стороны, запись 17 числа вполне подходит к следующей четвертой переделке первой редакции. Возникает предположение, что Толстой создал третью переделку 16 декабря, но не вписал об этом в Дневник.

Третья переделка третьей редакции кое-где вводит эмоциональный авторский комментарий, в роде: «И я понимаю эту девушку, потому что знаю», «я замечаю это, и мне противно», «я замечаю с злорадством, что он не умеет говорить по-русски», «княжна ничего не отвечает — и это мне нравится в ней» и др., выбрасывает весь кусок о лакее и местами немного расширяет отдельные места тематического содержания. Т. е. третья переделка, главным образом, продолжает работу над рамкой сновидения и вызываемой ею формой.

Как выше сказано, четвертая переделка третьей редакции (ркп. № 43) третьего очерка возникла 17 декабря. Четвертая переделка дает главным образом стилистическую правку с очень немногими некрупными поправками в темах да снова делает из «господина» — предводителя.

19 декабря в Дневнике Толстого читаем: «Поздно взялся за работу. Но всё таки недурно успел просмотреть обе статьи и близко к концу. Особенно радостно при сознании работничества это спокойствие, неторопливость, отсутствие желания сделать скорее то-то и то-то...» (см. т. 57). «Обе статьи» — это «Сон» и «Первый день в деревне». Запись совпадает с датой 19 декабря на обложке пятой переделки третьей редакции (см. ркп. № 44). В пятой переделке продолжается работа над рамкой сна. В начале сделана вставка:

«Я видѣлъ на дняхъ запомнившійся мнѣ сонъ. Такой сонъ, про который вспоминаешь наяву. «Что бишь это случилось нынче такое важное» — спросишь себя. И вспомнишь, что такое особенно важное было то, что видѣлъ но снѣ. Больше всего меня поразили высказанныя въ этомъ снѣ мысли».

Далее Толстой обращается к переделке концовки и вместо механически передвигавшихся строк 33—46, страницы 384 варианта № 14, в пятой переделке написана новая концовка и тут же исправлена. Вот эти две редакции новой концовки:

Черновая (в скобках — зачеркнутое).

Редакция, вписанная по зачеркнутому.

<И вотъ тутъ случилось нѣчто необыкновенное. Рѣчь этого кого то об> «кто то» хотѣлъ говорить еще, но тутъ случилось необыкновенное. <Господинъ подскочилъ къ княгинѣ, схватилъ съ ея головы парикъ, она опередила и завизжала и бросила парикъ въ того, кто говорилъ. Парикъ же былъ бомба. Онъ вдругъ лопнул> съ страшнымъ звукомъ и я проснулся. Звукъ <же взрыва былъ который я слышалъ во снѣ>, былъ ударъ захлопнутой двери, <въ которую вошелъ мальчикъ, разбудившій меня>.

«Кто то» хотѣлъ говорить, еще, но тутъ случилось что то необыкновенное.

— Замолчите, замолчите, кричала княгиня. И только что кто то успѣлъ проговорить что то, какъ княгиня подняла руки кверху и бросила что [то] на землю

— Вотъ вамъ, коли такъ — крикнула она.

И что то съ страшнымъ звукомъ лопнуло, и я проснулся. Звукъ, разбудившій меня, былъ ударъ захлопнутой двери.[451]

Остальные поправки стилистические. В темах сделана вставка в монологической части:

«Мы ничего не умѣемъ выдумать какъ законъ 9-го ноября, разрушающій вѣковые устои русской общины, старающійся разрушить въ сознаніи народа, признающемъ общей принадлежность земли всему народу, имѣющій только одну цѣль разорить народъ, привить ему соблазнъ земельной исключительной собственности. Все только для того, чтобы этотъ вашъ графъ съ 10000 дес[ятинъ] могъ бы сказать мужику, у к[отор]аго 5 десятинъ: у тебя 5 дес., а у меня 10.000, мы одинаково собственники».

Затем изменен последний заключительный монолог. Вместо текста, который переносился из второй редакции (см. вариант № 14, страница 384 строки 9—32, теперь получился текст буквально перешедший в четвертую редакцию (см. страница 394, строки 18—43). 20 декабря упоминаний в Дневнике о работе над «Сном» нет, но что автор чувствовал конец работы, можно видеть из его письма к В. Г. Черткову от 20 декабря 1909 г., где Толстой между прочим пишет: «Я совсем здоров и бодр и понемногу работаю. Результаты: статьи Сон и бродяч[ие люди], на днях думаю послать вам» (см. т. 89). По 21 декабря в Дневнике значится лаконически: «Сон скверно. Я всё выкинул, и остался один сон» (см. т. 57). Эту лаконическую запись расшифровывает текст шестой переделки (ркп. № 45), на обложке которого нет никакой даты, но который по внутренним признакам надо несомненно отнести к 21 декабря. По правому полю текста пятой переделки почти сплошь (на 19 лл. из 24, составлявших беловой текст пятой переделки) проведена карандашная линия с пометкой «пр.», т. е. пропустить. Остались лишь пять строк начала да несколько листков в конце. Действительно Толстой «всё выкинул, и остался один сон».

Четвертая редакция. Судя по тому, что на обложке первой переделки четвертой редакции имеется дата 21 декабря, можно утверждать, что четвертая редакция сделана 21 декабря, т. е. в тот же день, когда Толстой отказался от последней переделки третьей редакции. Всматриваясь в этот новый текст от 21 декабря (ркп. № 46), констатируем, что в нем мы имеем совершенно новое произведение, с новым художественным замыслом, несмотря на то, что осталось прежнее заглавие «Сон» и отдельные, хотя и небольшие части текста механически перешли сюда из предшествующей работы писателя. Эта четвертая редакция нами издается в вариантах под № 19. Новый очерк построен на принципе художественного монолога дискуссионного типа, вставленного в рамку сновидения. Идейно-логическое содержание в новом виде произведения берет верх над художественной рамкой.

22 декабря в Дневнике Толстого записано: «Письма... потом Сон и всё не кончил. Ездил верхом. Вечером опять поправлял Сон» (см. т. 57). Эта запись относится к первой переделке четвертой редакции. На обложке ее (ркп. № 47) дата «21 дек. 09». Эту дату, вероятно, надо понимать как канун дня работы. Дело в том, что текст первой переделки сильно правлен и именно потому производит впечатление правки не одного раза. Предполагать тройную работу 21 декабря (шестая переделка третьей редакции, четвертая редакция и первая переделка четвертой редакции) нет оснований. Вместе с тем последующие записи Дневника согласуются с датами следующих переделок, если отнести первую переделку на 22 декабря. В первой переделке сокращена и изменена начальная рамка сна. Вместо текста стр. 390 строка 23 — стр. 391 строка 24 четвертой редакции (см. вариант № 19) в первой переделке читаем:

Я видѣлъ на дняхъ такой значительный сонъ, что въ слѣдующій день нѣсколько разъ говорилъ себѣ: «что, бишь, это случилось нынче такое важное?» И вспоминалъ, что это особенно важное было то, что я видѣлъ во снѣ.

Вижу я во снѣ, что въ большомъ обществѣ кто-то разсказываетъ о томъ, какъ крестьяне въ одномъ мѣстѣ сожгли помѣщичій домъ и грунтовые сараи, какъ въ другомъ вырубили въ лѣсу лучшія деревья, какъ въ третьемъ потравили луга и увезли даже стогъ сѣна. И слышу я какъ кто то изъ присутствующихъ говоритъ: «Да, до такой степени въ послѣднее время крестьяне развратились, что ни поджоги, ни убійства, ни воровство уже не считаются преступленiями».

И тутъ вдругъ, какъ бы въ отвѣтъ на эти слова я слышу въ сторонѣ отъ всѣхъ голосъ стараго какого-то старичка, никогда мною невиданнаго, но почему то хорошо извѣстнаго мнѣ, который говоритъ, не обращаясь ни къ кому особенно:

— Воровство, говоритъ онъ...

Дальше исправлено несколько ремарок в паузах между частями монолога, например вместо строк 14—17 страницы 394 варианта № 19 вставлено:

«Старичекъ говорилъ еще что-то, чего я не помню. Послѣднія же слова его мнѣ особенно памятны.

Толстой делает ряд перестановок текста, небольших вставок, распространяет словесно отдельные мысли и вообще правит идейно-логическую сторону произведения.

23 декабря в Дневнике значится: «Опять поправлял обе статьи» (т. е. «Сон» и «Первый день в деревне»). 24 декабря: «Опять не раз правил«Сон» и Бродяги. Видно, «откупался». На обложках второй и третьей переделок значится дата: «23 XII 09», на четвертой переделке — 24 декабря, на пятой — даты нет. Таким образом вероятно 23 и 24 декабря Толстой работал дважды в день, и во всяком случае переделки вторая, третья и четвертая относятся к этим двум дням.

Всматриваясь в текст второй переделки четвертой редакции (ркп. № 48), видим, что она может быть названа логико-стилистической. В логическом направлении меняют текст несколько вставок, не особенно крупных, и перестановки значительных отрывков. Большинство же поправок, внесенных в текст второй переделки, невелики: два-три слова, фраза. Рамка первой переделки третьей редакции оказалась совершенно нетронутой. Количество тем и общая структура их те же.

Третья переделка четвертой редакции (ркп. № 49) датируется, как указано, 23 декабря. В ней внимание автора снова обращено на концовку, которая вместо строк 44—49 страницы 394 варианта № 19 получает следующий вид:

«Старичекъ хотѣлъ говорить еще, но тутъ случилось что то безсмысленное, не имѣющее никакой связи со сномъ и такое, что, какъ это бываетъ во снѣ, не показалось мнѣ тогда страннымъ, но что я теперь съ трудомъ могу вспомнить. Въ комнату вошелъ продавецъ игрушекъ, кто то сталъ торговаться съ нимъ, а я сталъ расчитывать, сколько барыша на каждой игрушкѣ беретъ торговецъ. И усиліе вычислить этотъ барышъ разбудило меня. Я проснулся и въ воображеніи повторялъ и записалъ то, что помнилъ изъ рѣчи старичка. Въ серединѣ рѣчи я мож[етъ] быть и прибавилъ что нибудь, но конецъ рѣчи я хорошо помнилъ и записалъ такъ, какъ слышалъ».

Вместо неопределенного старичка Толстой снова возвращается к Орлову:

«Я слышу въ сторонѣ отъ всѣхъ тихiй, пріятный голосъ какого то старичка, никогда мною невиданнаго, котораго я признаю немножко за моего покойнаго друга Орлова, съ сѣдыми висками, немножко за помощника начальника станціи».

Остальные особенности третьей переделки логико-стилистичсекие. Две вставки не вносят ничего существенно нового в смысл текста.

Четвертая переделка четвертой редакции (ркп. № 50) составлена 24 декабря 1909 г., когда в Дневник записано: «Опять не раз правил Сон и Бродяги». В новой редакции еще раз изменена концовка. Она получила такой вид:

«Человѣкъ этотъ хотѣлъ говорить еще, но тутъ случилось что то безсмысленное, не имѣющее никакой связи со сномъ и такое, что, какъ это бываетъ во снѣ, не показалось мнѣ тогда страннымъ, но что я теперь съ трудомъ могу вспомнить. Знаю только, что я проснулся весь полный словами говорившаго человѣка. Я повторилъ ихъ себѣ и записалъ то, что помнилъ».

Кроме того по всему тексту логико-стилистическая правочная работа.

Пятая переделка четвертой редакции (ркп. № 51) имеет уже в конце текста дату и подпись самого автора: «25 Дек. Лев Толстой». Действительно, в Дневнике в этот день читаем: «вечер. Опять исправлял сон. Немного лучше. Сонливость и слабость. Странное чувство. Испытываю нечто особенное новое сложное, которое хочется выразить. И скорее художественное образное» (см. т. 57).

Особенности пятой переделки таковы. Она дает новую работу над рамкой: и над началом ее и над концовкой. Начало первой переделки четвертой редакции, переходившее механически во вторую, третью и четвертую переделки в пятой изменено так:

«Я видѣлъ на дняхъ такой значительный сонъ, что въ слѣдующій день нѣсколько разъ говорилъ себѣ: «что, бишь, это случилось нынче такое важное?» И вспоминалъ, что это особенно важное было то, что я видѣлъ или вѣрнѣе слышалъ во снѣ. Слышалъ же очень поразившую меня рѣчь одного, какъ это часто бываетъ во снѣ и незнакомаго и оч[ень] хорошо извѣстнаго мнѣ человѣка. Началось это съ того, что кто то одинъ разсказывалъ, что мужики сожгли помѣщичій домъ и грунтовые сараи, а въ сараяхъ были вѣковыя деревья шпанскихъ вишенъ и дюшесъ, а другой разсказывалъ, какъ у него въ лѣсу срубили 15 дубовъ и даже увезли стогъ сѣна». Сплошные воры, говоритъ кто то, такъ развратились, что ни поджоги, ни воровство уже не считаются преступленiями».

И тутъ вдругъ какъ бы въ отвѣт на эти слова въ сторонѣ отъ всѣхъ слышу голосъ этого знакомаго и незнакомаго человѣка, котораго я признаю немножко за моего давно умершаго друга Орлова, съ сѣдыми висками, немножко за добраго пьющаго старичка Ник[олая] Андреевича], служившаго у моего брата».

Но особенно сильной переделке подверглась концовка. Здесь исписано в рукописи две страницы, многое зачеркнуто. Не приводя зачеркнутого текста, укажу, что в переделке фигурирует неожиданно появившаяся старушка, которая упрекает говорившего за то, что тот не отдал ей три с полтиной за какую-то посуду, и что автору приходится унимать старушку. Окончательный же вид концовки в пятой переделке определился так:

«Такъ говорилъ этотъ человѣкъ и слова его все больше и больше умиляли меня. И мнѣ вдругъ пришла мысль: неужели это только во снѣ. И какъ только подумалъ это, я проснулся и тотчасъ же повторилъ себѣ все то, что слышалъ во снѣ, и потомъ записалъ. Можетъ быть, что, записывая, я что-нибудь прибавилъ, измѣнилъ въ подробностяхъ, но сущность рѣчи я передаю совершенно вѣрно, такъ, какъ слышалъ ее во снѣ».

Затем в пятой переделке текст монолога подвергнут крупной логико-стилистической правке, причем внесена на особом листке новая тема — рабовладельцами являются и дворяне, и купцы, и фабриканты, и чиновники, и ученые, и писатели, и музыканты. Эта тема соответствует в основном тексте стр. 28 строкам 6—19.

26 декабря в Дневнике Толстого есть запись: «Проснулся бодрее. Записал для Сна, погулял, письма. Сон кажется окончательно поправил» (см. т. 57). Эта запись относится к шестой переделке четвертой редакции (ркп. № 52). В ней снова изменена концовка на следующую:

«Какъ хорошо онъ говоритъ! — подумалъ я. Неужели это во снѣ. И какъ только я подумалъ это, я проснулся. Проснувшись, я повторилъ себѣ все то, что слышалъ во снѣ и записалъ. Пусть не думаютъ, что я придумалъ дать форму сна тому, что я записалъ здѣсь. Я точно видѣлъ или скорѣе слышалъ все записанное во снѣ въ ночь съ 11-го на 12 декабря. Правда, что я часто думаю на яву о земельномъ вопросѣ, но того, что я записалъ, я не думалъ на яву и услышалъ только во снѣ. Оч[ень] можетъ быть, что, записывая сонъ, я что-нибудь невольно измѣнилъ и прибавилъ въ изложеніи подробностей. Во снѣ все было проще, яснѣе, убѣдительнѣй, но сущность слышаннаго мною во снѣ записана мною совершенно вѣрно».

Остальные особенности шестой переделки опять логико-стилистические. Почти каждый лист испещрен поправками, вставками, сокращениями. Вложено 4 листа почтовой бумаги с вставками, расширен несколько тематический материал, введены новые темы: учреждение министров, судов, университетов, флотов, подводных и воздушных судов — на псевдо-пользу (а в действительности во вред) народу, или тема: народ знает истину и др. Во всяком случае шестая переделка дает действительно большую логическую переделку предшествующего материала. Толстой пронумеровал шестую переделку красным карандашом, и, ему казалось, окончил с нею работу над произведением («Сон, кажется, окончательно поправил»).

Седьмая переделка четвертой редакции (ркп. № 53) датирована и подписана в конце текста самим автором: «27 дек. ЛевъТолстой». В Дневнике под этим числом читаем: «Опять писал только Сон». Седьмая переделка образовалась из шестой путем правочных наслоений (по перебеленному почти целиком тексту шестой переделки). Переделку эту можно назвать снова логико-стилистической. Отмечу, что и рамка, т. е. начало и конец, тоже стилистически подправлены. В конце, например, вместо сказанного в шестой переделке: «Пусть не думают, что я придумал дать форму сна тому, что я записал здесь»... в седьмой переделке читаем: «но я не выдумываю то, что всё это я видел во сне» и т. п.

Седьмая переделка была перебелена почти целиком, и Толстой снова принялся за правку, вероятно, 28 декабря, так как в Дневнике под этим числом значится: «Ничего не ел целый день. Только утром походил. Зато хорошо просмотрел Сон. Можно так оставить. И не дурно» (см. т. 57). Так на основе седьмой переделки возникла восьмая переделка (рукопись № 54). Она обнаруживает именно «хороший» просмотр, так как дает работу карандашом, серыми и лиловыми чернилами, т. е. указывает, что текст просматривался три раза. Характерно, что рамка в восьмой переделке почти не тронута. В концовке сделано несколько словесных замен. Поправки в монологе носят почти исключительно стилистический характер, но есть и более существенные смысловые передвижки.

Закончив работу, 28 декабря Толстой передает ее в переписку уже окончательную, и она была переписана на тонкой бумаге in Fo в пяти экземплярах. Все пять хранятся в рукописях, на них на машинке написанная дата: «28 декабря 09 года. Ясная Поляна». 29 декабря записи в Дневнике Толстого о «Сне» нет, а 30 декабря читаем: «Хорошо ответил Семенову и приятелю Гусева, потом поправил «Сон». Очевидно, на 30 декабря падают поправки, которые превращают восьмую переделку в девятую (ркп. № 55). Эта редакция — мелко-стилистическая: вставляются отдельные слова, исправляются фразы и т. п. Только в трех-четырех местах Толстой захватил поправками до 5—6 строк. При этом поправки мало касаются рамки.

31 декабря 1909 г. и 1 января 1910 г. в Дневнике Толстого записей никаких нет, а 2 января 1910 г. значится: «Вчера всё как обыкновенно, опять поправлял сон... Вечером разговор о земле с Сер[ежей]... Третьего дня 31 утром кажется что-то поправлял» (см. т. 58). Дальше снова запись: «2 янв. 1910. Поправлял Сон» (там же). На обложке десятой переделки пометка «1 янв. 09» (конечно ошибочно вместо «10 г.»). Эта десятая переделка образовалась из наслоений частью на пятом дублете восьмой переделки, частью на перебеленном тексте девятой переделки.

Десятая переделка четвертой редакции (ркп. № 56) дает еще логико-стилистическую правку текста и весьма значительную. В рамке же поправки мелко стилистические. Самая значительная — перенос даты сна из концовки на начало произведения и изменение самой даты. Вместо: «в ночь с 11 на 12-е октября» в концовке девятой переделки в десятой читаем в начале... «В ночь с 12-го на 13-е декабря я видел такой значительный сон»... Почему взята декабрьская дата, а не октябрьская — неясно.

Как сказано, 2 января Дневник говорит: «Поправлял Сон». Видимо эта правка сохранилась в ркп. № 57. Она коснулась трех листов, которые очень значительно были исправлены в десятой переделке. Они были отданы в перебелку и потом снова исправлены Толстым. Поправки логико-стилистические. 2 же января Толстой пишет В. Г. Черткову: «Две небольшие статейки: одна Сон, другая о бродячих людях написаны, и дня через два пошлю вам» (т. 89).

3 января в Дневнике Толстого значится: «Поправлял народн[ую] бедноту и Сон» (см. т. 58). Эта поправка дает одиннадцатую переделку четвертой редакции (ркп. № 58). Она также логико-стилистическая.

4 января 1910 года в Дневнике Толстого запись: «Опять поправлял Сон. Не знаю, хорошо ли, но нужно» (там же). Речь идет несомненно о двенадцатой переделке четвертой редакции. Эта переделка (ркп. № 59 и беловик ее Доп. тетрадь № 31) есть снова логико-стилистическая правка предшествующей редакции и очень значительная. Помечены крупные перестановки, местами вставки и произведен сплошной стилистический просмотр текста. В рамке «Сна» отмечу две существенных поправки. Одна — замена даты сна другою. Вместо: «В ночь с 12-го на 13-е декабря» (одиннадцатая переделка) теперь имеем: «В ночь с 6-го на 7-е ноября». Другая поправка в двенадцатой переделке — восстановление характеристики старика (она была вычеркнута в одиннадцатой переделке). Восстановлена она так:

«Слышалъ я... соединеннаго изъ двухъ людей человѣка: немножко стараго моего друга Орлова, съ курчавыми сѣдыми височками по обѣимъ сторонамъ лысой головы, и немножко Николая Андреевича, переписчика, жившаго у моего брата».

Двенадцатая переделка четвертой редакции была издана С. А. Толстой в «Сочинениях Л. Н. Толстого», т. XVI, изд. 12. М. 1911, стр. 487—496.

5 января 1910 г. в Дневнике Толстого запись: «Вечером читал Сон всему обществу. Много возражений. Но я думаю, что хорошо». Д. П. Маковицкий в своих записках от 6 января 1910 г. пишет, что «в кабинете Лев Николаевич прочел вслух «Сон» и раньше, чем начал, сказал: «возражайте как можно больше». Читал взволнованно, торопясь и задыхаясь» (см. т. 58).

6 января. «Немного поправил Сон и Бедноту и решил послать Ч[ерткову] как есть. Вообще надо перестать и писать и заботиться о писанном». Дальше только 27 и 28 января (общая запись) имеем: «Вчера, кажется, было письмо от Ч[ерткова] с исправлением Сна. Как хорошо» (там же).

На этом кончаются упоминания о «Сне» в Дневнике. Записи убеждают нас, что двенадцатая переделка была не последней. Последующую историю текста после двенадцатой переделки освещают уже материалы личного архива В. Г. Черткова.

Как видно из записи Дневника от 6 января, Толстой «решил» послать В. Г. Черткову законченную статью. Действительно текст двенадцатой переделки и был послан. Неясно только, которого числа была сделана эта посылка. 14 января 1910 г. В. Г. Чертковым было получено от Толстого вышеприведенное письмо, в котором последний объединяет Сон с «Тремя днями в деревне».

В. Г. Чертков, получив рукопись «Сна», просматривает ее и решается предложить Толстому несколько изменений. Для этого в Крекшине (имение Пашкова, где в то время жил В. Г. Чертков) были сделаны несколько копий с текста Толстого и на одной из них (тетрадь № 32) В. Г. Чертков нанес предлагаемые им исправления. Сущность их сводится к следующему:

1) Самое главное исправление состоит в том, что Чертков предложил Толстому вынести большую часть монолога, так сказать, за художественные скобки. Именно, если взять текст двенадцатой переделки, то в нем конечная лирическая часть монолога со слов: «А вы говорите, что от того...» на стр. 494, строка 15 сн., т. XVI двенадцатого издания «Сочинений Толстого» кончая словами: «И как только я подумал это — я проснулся» на стр. 496, строка 8 сверху перенесена в начало на стр. 488 строка 14 после слов: «... а люди не могут быть собственностью людей». Этот перенос сделан простым разрезом листков.

2) Вся остальная часть концовки Чертковым вычеркнута.

3) Предложены небольшие поправки в тексте: а) вместо: «В ночь с 6-го ли 7-е ноября» — «Недавно»; б) «в продолжение дня» (стр. 487 строка 2) изменено на: «впродолжении последующего дня»; в) фраза: «золото, бриллианты... Но не то с землею» (стр. 488 строки 14—18) — зачеркнута; г) вместо «Но вы всё-таки говорите» (стр. 488 строка 13 снизу — «Люди говорят»; д) вместо «А говорите вы это» (стр. 418 строка 15 снизу) — «А говорят они это».

4) После слов: «придет рано или поздно» (стр. 494 строка 16 снизу) обозначено: «конец».

Произведя эти изменения в первой копии толстовской статьи, Чертков однако посылает не ее, а другую копию (тетрадь № 33), в которой его поправки нанесены набело, кое в чем дополнены и, главное, снабжены мотивировками. Экземпляр этой так сказать «Второй чертковской редакции» «Сна» очень интересен.

1) Предлагаемая перестановка сохраняется. Мотивировка ее сделана Чертковым в нижеприводимом сопроводительном письме его к Толстому.

2) Для перехода от монолога к авторским рассуждениям после слов: «И какъ только я подумалъ это — я проснулся», Чертков пишет на отдельном листке следующее предложение: «Здесь в виде перехода к вашему собственному изложению следовало бы вам сказать нечто в роде того, что сон этот заставил вас еще раз думать о земельном вопросе, о котором вам, живущему постоянно в деревне, среди крестьянского земледельческого населения, и так приходится постоянно думать. И что хотя вы об этом уже неоднократно писали, но почувствовали потребность еще раз высказаться, не боясь повторения уже сказанного вами много раз, так как пока отношение людей к земельной собственности не изменится, — никогда не будет слишком часто указывать на жестокость, безумие и зло признания земельной собственности.

3) Небольшая поправка а изменена из «Недавно» на «На днях» и к ней дана мотивировка: «Точное обозначение числа здесь, в статье, предназначенной для большой публики, производит нежелательное впечатление слишком большого значения, в роде как события, приписываемого своему сну. В. Ч.».

Поправка б — сохранена.

Поправка в — снабжена мотивировкой: «Вычеркнутые строки произведут очень нежелательное впечатление на среднего читателя, недостаточно еще знакомого с вашим полным отрицанием собственности. В. Ч. .

Поправки г и д — сохранены.

4) Обозначение «конец» тоже сохраняется, а вслед за зачеркнутой концовкой приписано: «Это я совсем выпустил бы. В. Ч.»

В таком виде посылается текст «Сна» Чертковым к Толстому вместе с письмом, где В. Г. Чертков между прочим пишет:

«Сон» — разумеется, вещь содержательная, но художественная сила описания сна нарушается тем, что вы вставили туда длинное рассуждение, очень хорошее само по себе, но такое, которое и по мыслям и даже по форме изложения принадлежит и может принадлежать только вам. А потому я думаю, что вещь эта значительно выиграла бы в художественной цельности, — а потому и в убедительности впечатления — если бы ваше собственное рассуждение было бы совсем выделено из описания сна, в котором следовало бы оставить только то, что по тону своему действительно соответствует тому «составному» другу вашему, которого вы слышали во сне. В прилагаемом списке я постарался сделать это изменение, и, кажется мне, что статья от этого выиграла тем, что и художественные требования соблюдены и ни одна ваша собственная мысль не пропала. Очень может быть, что часть тех мыслей, которые выделил из сна и отнес лично к вам — действительно была услышана вами во сне. Но в таком случае, во-первых, мысли эти несомненно принадлежат вам лично, так как вы раньше их письменно высказывали, и вы во сне только олицетворяли их в говорившем человеке. А во-вторых, изложены они здесь вами до такой степени вашим собственным слогом и вашей индивидуальной манерой, что читатель невольно скажет себе: «да ведь это говорит сам Л. H., а не то «составное» лицо. Между тем как та часть речи, которая осталась за «составным» лицом, выделенным вами во сне, действительно, производит впечатление, что говорите это не вы, а то лицо. Кроме того я позволил себе наметить некоторые ничтожные поправки, которые говорят за себя и не требуют комментарий. То, что вы говорите в этой статье о земельной собственности, разумеется, уже было вами раньше сказано, и — не один, а много раз — но как ежедневное повторение Carthago delenda est[452] было вполне уместно до взятия города, так и ваше повторение правды о земельной собственности вполне уместно, пока отношения людей к этому вопросу не изменятся. И то, что вы повторяете одно и то же столько раз, является неизбежным последствием того, что вы так близко к сердцу принимаете этот вопрос и так мало движения еще замечаете в желательном направлении. Не стану извиняться за свою смелость, а может быть и нахальство в том, что предлагаю вам эти изменения, так как по опыту знаю, что согласитесь ли вы или нет с моим мнением, вы не станете сердиться на меня за то, что без стеснения высказываю то, что думаю».

Письмо Черткова датировано: «24 января 1910 г. Крекшино». Через два-три дня Толстой получает письмо Черткова с предложенными исправлениями. Все исправления Черткова он безоговорочно принимает, записывает в Дневнике, как указано: «Вчера кажется, было письмо от Ч[ерткова] с исправлением Сна. Как хорошо». (см. т. 58), и отсылает статью обратно к Черткову с письмом от 28 января, в котором пишет: «Получил, милый друг, сейчас ваше письмо с исправленной статьей. Не могу вам передать всю степень моего одобрения вашего исправления Сна. Пожалуйста так в этом исправленном виде пускайте его. Буду без совести пользоваться вашими трудами, выдавая их зa свои. Это не шутка, а истинная правда... Также и слово «стыдно» прекрасно, и надо вставить. Статью с маленьким изменением в переходе от сна к рассуждениям посылаю обратно» (см. т. 89).

Указанное изменение действительно сделано рукой Толстого над текстом Черткова и вошло в окончательный текст (см. стр. 25 строки 27—36).

Таким образом 27—28 января 1910 г. были сделаны последние поправки «Сна» Толстым и вполне определилась последняя тринадцатая переделка четвертой редакции. Так как эта переделка вносит существенное художественное переформирование текста, благодаря предложенной Чертковым перестановке, то можно считать тринадцатую переработку пятой композиционной и окончательной редакцией «Сна».

Первый день. Бродячие люди.

(В Дневнике заглавия: «о безработных», «о нищих», «Нищенство и народ», «Бродяги»; в рукописях: без заглавия, «Надо что-нибудь сделать», «Бродячие люди».)

Дневники Толстого за 1909—1910 гг. полны упоминаний о нищих вокруг, о нищих и просителях, приходивших к нему, о нищенстве окружавших его крестьян. См. записи под 10, 11 октября; 8, 18, 23, 25, 28, 29, 30 ноября, 1, 3, 6, 23 декабря 1909 года (т. 57) и 2, 7 и 12 января 1910 года (т. 58). Это обилие нищих вокруг Толстого было своеобразно подхвачено «Вестником Европы», который снабдил первое издание статьи «Бродячие люди» следующим примечанием: «Одним из очень тягостных для Л. Н. Толстого условий той домашней обстановки, в которой ему приходится жить, является масса безработных и нищих с близ лежащего шоссе, ежедневно целыми часами ожидающих около дома выхода Льва Николаевича. Ему тяжело сознание того, что он не в состоянии им существенно помочь и что, вследствие неустранимых условий, в которые он поставлен, он не имеет даже возможности их накормить и приютить на ночь в том доме, в котором сам живет. Несчастные люди эти обступают Л. Н-ча у крыльца и осаждают его своими неотступными просьбами как раз в то время, когда, выходя на свежий воздух после продолжительной и напряженной умственной работы, он больше всего нуждается в одиночестве и душевном отдыхе. В виду этого, у некоторых из друзей Л. Н-ча явилась мысль о желательности устройства в деревне Ясной Поляне для нищих прохожих даровой столовой и ночлежного дома, пользуясь которыми, они не тревожили бы понапрасну Л. Н-ча. Учреждение такого помещения, к мысли о котором Л. Н. отнесся весьма сочувственно, доставляло бы хотя временную поддержку тем странствующим беднякам, которые так нуждаются в помощи. Оно, вместе с тем, избавило бы яснополянских крестьян от той непосильной тяготы содержания прохожих безработных, на которую указывает Л. Н. Толстой в своей статье. Наконец, ему самому оно доставило бы, на склоне его лет, значительное душевное облегчение, которое, казалось бы, он более чем заслужил своими неустанными трудами в защиту бедствующего человечества. Быть может, среди читателей настоящих очерков найдутся такие, которые, проникнувшись воодушевлявшими автора побуждениями, пожелают оказать материальную поддержку задуманному предприятию и тем способствовать его практическому осуществлению. — Ред.».[453]

Мысль написать статью о безработных появляется у Толстого в начале ноября 1909 г. 8 ноября он подробно описывает в Дневнике свою беседу с просителем газетчиком с явным намерением использовать ее в статье. Первый черновик статьи был написан 14 ноября (рукопись № 60), когда Толстой заносит в Дневник: «Написал довольно много о безработных. Едва ли что-нибудь выйдет» (см. т. 57). Статья, вероятно, была написана в два приема (ср. разницу чернил) и очень сильно отличается от окончательного вида. Позже она обросла значительным количеством крупных вставок и подверглась главным образом в частях рассуждений заметной переработке. Поэтому первая редакция, черновая, публикуется полностью (стр. 348—352 под № 1). Любопытно, что вся запись Дневника от 8 ноября почти целиком перенесена в текст статьи.

9 декабря, т. е. почти через месяц после написания, Толстой помечает в Дневнике: «Поправил добавление о Нищих» (см. т. 57). Здесь несомненно имеется в виду та же первая редакция (т. е. ркп. № 60), в которой под «добавлением» имеется в виду вторая половина (лл. 9—17), а под «поправками», очевидно, те четыре перестановки, которые сделаны на этих листках. Так что 9 декабря была сделана очень небольшая правка текста.

17 декабря Толстой по машинной копии с первой редакции очень основательно прорабатывает текст. Получается первая переделка (ркп. № 61). Части листов этой рукописи, оставшиеся от перенесения в следующую рукопись, показывают работу, производившуюся дважды — сначала серыми чернилами, потом по ним еще лиловыми. Главная особенность этой переделки — длинная вставка в самом конце с рассуждением о русских вандалах. В Дневнике под 17 декабря помечено: «Просмотрел и приписал к Нищенство и народ конец. Не дурно» (см. т. 57). Эта вставка-конец соответствует (с небольшими поправками в последующих переделках) строкам 4—40 стр. 11 основного текста плюс кусочек, впоследствии выброшенный, публикуемый нами в вариантах под № 2. Этот кусочек служил концовкой в новой переделке. Кроме указанной большой вставки, в первой переделке была сделана на поле вставка, соответствующая строкам 4—12 стр. 6 основного текста (в варианте № 1 стр. 349 строка 4 сверху после слов: «иногда последней ковриги»). Наконец два места черновой редакции подвергнуты в первой переделке сильной правке. Первое: вариант № 1, стр. 348 строки 14—27 = основному тексту стр. 5 строки 8—24. Второе: вариант № 1, стр. 349 строки 16—23 сверху = основному тексту стр. 6 строки 23—38. Остальные поправки менее крупны: в варианте № 1, стр. 348 строка 10 сверху вставлено «80» перед «дворов»; строка 11 сверху вместо «от... до...» вставлено «от 6 до 12»; стр. 350 на поле против строк 4—8 помечено: «не даром говорит Генри Джордж (Выписать из 17 дек. 9)», стр. 350 строки 30—33 зачеркнуты; стр. 351 строки 31—36 зачеркнуты. Наконец, сделано несколько мелких стилистических поправок. Таким образом главное устремление автора в первой переделке — оттенить сторону ужаса, страха перед ростом безработных и нищих. Хотя на обложке рукописи № 61 проставлена дата 19 декабря, но она, очевидно, относится не к работе Толстого, а к переписке машинисткой его исправлений.

На 19-е же декабря падает новый пepeсмотр Толстым текста, который дает вторую переделку текста (ркп. № 62). В Дневнике значится: «Недурно успел просмотреть обе статьи». Имеются в виду «Сон» и «Бродячие люди». На обложке ркп. № 62 дата — 19 декабря.

Главные особенности этой третьей редакции — три значительных вставки, две из них сделаны на отдельных почтовых листках бумаги. Именно: вариант № 1, стр. 351 строка 11 после слов: «и он уходит» большой кусок, который перешел с небольшими переделками в основной текст на стр. 8 строки 29—38; дальше, к вставке первой переделки о вандалах сделана новая вставка, перешедшая и в основной текст на стр. 11 строки 3 —40. Самый конец первой переделки тоже изменен (см. вариант № 3).

В этой же переделке, надо полагать, было дано тексту и заглавие: «Надо что-нибудь сделать».

Кроме того во второй переделке имеется несколько небольших перестановок текста и стилистических вариантов. Основная цель поправок Толстого в этой переделке — отметить революционное настроение некоторых безработных и необходимость стыда перед ними богатых.

Следующий этап работы над «Первым днем» падает на 20 декабря, когда Толстой записал в Дневнике: «Писал статью о безработных. Недурно» (см. т. 57). Результат этой работы — третья переделка (рукопись № 63) текста с датой на обложке «20 Дек. 09». Толстой, получив значительное количество листов из предшествующей редакции, а часть в перебеленном на машинке виде, снова правит текст. Из особенностей третьей переделки в основной текст вошли две небольшие вставки — на стр. 10 строки 30—32 и стр. 10 строка 39 по стр. 11 строка 4, вторичное указание на необходимость «Выписать 17 Дек[абря] 9» и довольно значительное число исправлений отдельных мыслей или стилистических оборотов на небольших участках текста. Словами: «Выписать 17 Дек. 9» Толстой указывает на мысль Генри Джорджа, включенную им в сборник «На каждый день» на 17 декабря. Мысль эта, начинающаяся словами: «Сколь устойчивой ни казалась бы нам наша цивилизация»...., была включена в текст «Сна». Кроме того, в третьей переделке еще раз изменен самый конец: в вышеприведенном тексте № 3 второй переделки слова: «Такие усилия... армии безработных» зачеркнуты, а вместо слов: «одни сотни и сотни... бродячих людей от» над ними и на поле заново вписано:

«если только они поймутъ важность предстоящаго дѣла, а захотятъ богатые отдать на это свои средства, небогатые же люди, живущіе среди богатыхъ, свои труды на устройство такихъ учрежденій, при существованiи которыхъ люди, желающіе трудиться, могли бы найти пріютъ и работу, не желающіе же трудиться были бы лишены возможности отговорки и обмана, а и тѣ и другіе были бы избавлены отъ духовныхъ и тѣлесныхъ испытываемыхъ ими теперь страданій».

Все исправления в третьей переделке не вносят серьезных изменений в смысл текста, так что ее можно считать переделкой не материальной (внутренней), а скорей внешней.

23 декабря в Дневнике Толстого запись: «Опять поправлял обе статьи. Ездил в Деменку. Ужасная нищета». Имеются в виду «Сон» и «Бродячие люди». Текст третьей переделки, сохраняя заглавие «Надо что-нибудь сделать», был в начальной и конечной частях перебелен на машинке, частью был перенесен без переписки, и Толстой еще раз работает по нему пером. Так получается 23 декабря четвертая переделка статьи (сохранившаяся в полном тексте ркп. № 64). В ней зачеркнуто заглавие и вписано новое — «Бродячие люди», в разных местах вычеркнуты небольшие куски, другие переставлены, но большинство исправлений некрупные. Вот некоторые поправки, подводимые к основному тексту. Стр. 5 строка 5 после слова «прежде» в четвертой переделке зачеркнуто: «и тяжело, мучительно отравляющее жизнь всего населения». Стр. 5 строка 8: «Такие люди» вписано вместо зачеркнутого:

«О томъ, въ какомъ положеніи находятся эти прохожіе, не могутъ представить себѣ люди, не видавшіе ихъ и, если и видѣвшіе издалека, не вглядѣвшіеся въ ихъ внѣшній видъ».

Стр. 6 строка 7 слова: «с каждым годом все растущая увеличивающаяся» вставлены именно в четвертой переделке. Стр. 10 строки 33—39 в четвертой переделке внесены именно так, как они имеются в основном тексте, тогда как в третьей переделке они стояли после слов «общественное благоустройство» (стр. 11 строка 4). Остальные поправки иногда столь же значительны по объему, но малосущественны по содержанию. На обложке рукой Толстого пометка «На бело», т. е. что рукопись можно переписывать окончательно.

Повидимому 23-го же или 24 декабря текст был переписан набело, потому что 24 декабря автор в Дневнике пишет: «Опять не раз поправил Сон и Бродяги» (см. т. 57). Эти поправки, сделанные 24 декабря, хранит рукопись № 65, представляющая пятую переделку статьи. Дата на обложке рукописи (31 декабря 1909 г.) несомненно ошибочная, так как следующий текст № 66 имеет машинную дату «26 декабря»; текст № 65 должен был появиться раньше. Что Толстой правил не раз, показывают два слоя поправок (чернила и карандаш). Пятая переделка представляет снова существенное материальное изменение текста. Прежде всего вносится очень крупная вставка, которая в основном тексте занимает стр. 7 строка 28 («Так что надо»...) — стр. 9 строка 5 (кончая словами: «возвращающихся из ссылки»). Дальше большой кусок текста, дошедший до четвертой переделки из первой (№ 1, стр. 350 строка 2—19), в пятой переделке вычеркнут карандашом. На стр. 8 основного текста строка 20 слова: «Ваше сиятельство, войдите в мое положение» вписаны в пятой переделке. Далее вместо текста четвертой переделки:

«Я спрашиваю: пьетъ ли. Говоритъ что пилъ, но никогда не былъ пьяницей.

— Грамотенъ?

— Какже, читалъ ваши книги, — говоритъ улыбаясь и называетъ нѣкоторыя.

Спрашиваю: кто онъ? откуда?, —

Соответствующее место в пятой переделке = основному тексту стр. 9, строки 13—16 (кончая словами: «Я прошу разсказать»)

Дальше вместо текста четвертой переделки «Самъ крестьянинъ нашего уезда» в пятой см. основной текст стр. 9, строки 18—20.

Вместо текста четвертой переделки:

«Живутъ теперь на квартирахъ, кормясь работой. Когда жилъ при мѣстѣ, посылалъ имъ, но случилось, что торговая компанія, въ которой онъ служилъ — раззорилась, потерялъ мѣсто, искалъ другого, не нашелъ. И вотъ идетъ теперь къ своимъ, что было деньженокъ, издержалъ. Очевидно, дѣловитый человѣкъ, попалъ только отъ несчастной случайности въ положеніе голыша», —

Соответствующее место в пятой переделке = основному тексту стр. 9, строки 26—35.

Остальные варианты пятой переделки стилистические — более мелкие. Таким образом, если первая, вторая, третья и четвертая переделки отделывали материал главным образом рассуждений Толстого и совсем не касались его художественных иллюстраций, которые почти без поправок переходили из переделки в переделку, в пятой переделке внимание направлено на отделку именно этих художественных сцен статьи, встреч и разговоров. 28 декабря в Дневнике Толстого читаем: «Я просмотрел Бродяги, тоже годится» (см. т. 57). Эта запись относится к слою поправок в рукописи № 66. Машинная дата на ней — «26 Дек. 09 г.» — показывает, вероятно, что 26 декабря текст пятой переделки был перебелен, а 28 декабря на него наслоился текст шестой переделки. Исправления делались карандашом, и они незначительны. Так, в пятой переделке: «грязные и, само собой разумеется, покрытые вшами» — в шестой переделке ( = основной текст стр. 3, строка 9): «грязные». В пятой переделке: «обсыпанного вшами человека»; в шестой ( = основной текст стр. 5, строка 21): «оборванного, грязного человека». В пятой переделке: «и не только не считают это заслугой, а не могут себе и представить, чтобы могло быть иначе»; в шестой переделке, и в основном тексте этого нет. В пятой переделке: «если просит»; в шестой ( = основной текст стр. 9, строка 2): «если просит, а не требует». В пятой переделке: «привел его только в такое положение голыша»; в шестой переделке ( = основной текст стр. 9, строка 35): «привел его в теперешнее положение». В пятой переделке: «Стеньки Разины с удовольствием видят такую деятельность правительства и господ, т. е. богатых. Такая деятельность освобождает их»...; в шестой ( = основной текст стр. 11): «Такая деятельность освобождает Стенек Разиных». И т. п. Наконец, в шестой переделке зачеркнута черным карандашом вся концовка, т. е. вышеприведенный текст второй переделки с поправкой третьей переделки, прошедший нетронутым и в четвертой и в пятой. Таким образом, кроме этой концовки текст шестой переделки есть просто легкая стилистическая правка пятой.

После 28 декабря текст статьи упоминается в Дневнике лишь 13 января: «Перечитал все Три дня. И кажется кончу» (см. т. 58). Об этой работе Толстого над сводным текстом см. ниже. Во всяком случае текст шестой переделки уже очень близок к основному.

Второй день. Живущие и умирающие.

(В Дневнике заглавия: «Беднота», «Народная беднота»; в рукописях: без заглавия, «Второй день в деревне», «Живущие и умирающие».)

Статья «Первый день в деревне» возникла без всякой мысли о «Трех днях». Но 1 декабря Толстой записывает в Дневнике: «Очень хочется написать три дня в деревне» (т. 57). Поэтому, работая в декабре 1909 г. над «Первым днем», Толстой несомненно подыскивает материал для второго. Второй и третий день пишутся уже для трилогии. Впрочем Толстой подыскивает материал для какой-то работы о крестьянах еще в ноябре месяце, как показывают дневниковые записи. Например, в Дневнике под 25 ноября записано: «Ездил верхом в Новую Колпну. Федотов, старшина, сироты. Очень хорошо себя чувствовал. Всё руки не доходят писать». 28 ноября «Ездил к священнику и в волостное правление по делу сирот». 29 ноября... «вышел — женщина, по дурной привычке хотел отказать. Вышла, напротив, радость. Постараюсь в другом месте описать... Ездил с Душаном в Крыльцово. Застал в избушке на печи хозяина старика в агонии». 6 декабря:... «ходил на деревню. У Морозова 8 сирот, больная старуха». Наконец, 29 декабря, т. е. уже после окончания работы над «Первым днем», Толстой записывает: «Написал бедноту. Слабо. Ну да отделаться» (т. 57). 29 декабря была написана первая черновая редакция, в которой Толстой говорит о соседке по имению, помещице, едущей с мужем в Алжир. Текст этой первой редакции так значительно изменился позже и композиционно и текстологически, что мы считаем необходимым напечатать его полностью по ркп. № 67 (см. вариант № 4). Текст был переписан на машинке в тот же день 29 декабря, как это помечено в конце.

3 января 1910 г. в Дневнике Толстого запись: «Поправлял Народную Бедноту и Сон» (см. т. 58), 6 января: «Немного поправил Сон и Бедноту и решил послать Черткову как есть» (там же). Последние слова относятся главным образом к «Сну». Дальше в Дневнике Толстого о работе над «Вторым днем» нет упоминаний до 10 января. Между тем на рукописи № 69 на обложке дата 11 января 1910 г., на № 70 дат нет, на № 71 на обложке дата 12 января 1910 г.; кроме того анализ черновых показывает, что в ркп. № 70 на последнем листке была сделана рукой переписчицы дата 11 января 1910 г. Таким образом ясно, что записи Дневника от 3 и 6 января имеют в виду главным образом работу, оставшуюся в виде поправок машинного текста в рукописи № 68. Другими словами 3 и 6 января Толстой правит машинную копию с первой редакции и создает первую переделку «Второго дня», остатки которой хранятся в ркп. № 68 (которая даты не имеет). Особенности этой первой переделки следующие. Весь текст о даме, везущей мужа в Алжир (см. вариант № 4, стр. 354, строка 31 со слов: «родственница жена члена государственного совета»... до стр. 355, строка 17, кончая словами:... «о знакомых, о Думе»), изъят из рукописей «Трех дней в деревне». Мотивы изъятия неясны, но на неслучайность его указывает то обстоятельство, что в следующем этапе работы Толстой пишет эту часть текста заново и делает ее композиционно концовочной. Дальше выброшены следующие места чернового текста: вариант № 4, стр. 355, строки 19—23 («обычную прогулку... захожу в Волостное правление»), а также стр. 359, строки 13—17. Далее, в первой переделке вставлен в месте, соответствующем основному тексту от стр. 17, строки 15—40 следующий кусок текста:

Я слѣзаю, чтобы не мѣшать. Докторъ разсматриваетъ что-то, потомъ оборачивается ко мнѣ и тихо говоритъ: агонія. Дѣвочка, вѣроятно, заглядѣвшись на насъ, недостаточно сильно качала, и ребенокъ закричалъ. Мать поставила лампу на столъ и, сердито оттолкнувъ, принялась сама качать.

Докторъ слѣзъ съ хоръ и сталъ говорить снохѣ, что ея свекоръ кончается.

— Что же, за попомъ значитъ? — недовольно проговорила она, сердито качая раскричавшагося ребенка.

Докторъ подтвердил, что надо.

— Добро бы самъ дома былъ, а то теперь кого найдешь, гляди всѣ за дровами уѣхали.

— Больше тутъ мнѣ дѣлать нечего, сказалъ докторъ, и мы вышли.

Потомъ я узналъ, что баба нашла кого послать за попомъ, и попъ только успѣлъ причастить умирающаго.

Немного не доѣзжая до дому, насъ нагнала великолѣпная тройка цугомъ...

Наконец, произведена правка отдельных частей. Текст варианта № 4, стр. 355, строки 25—30 дан в первой переделке так:

Онъ справляется и говоритъ мнѣ, что въ семьѣ этой два работника.

— Какъ же она говорила мнѣ, что онъ одинокій.

— Вретъ, говоритъ онъ, улыбаясь.

— Ну какъ они живутъ?

— Что бѣдны, то бѣдны.

Вариант № 4, стр. 358, строки 16—25 во второй редакции даны так:

— Охъ, о-охъ, охъ, громче стонетъ она.

— Болитъ что?

— Все болитъ, все ломитъ.

— Нашъ докторъ тутъ, позвать его? говорю я.

— Что мнѣ твой дохтуръ. Мнѣ одинъ дохторъ. Помереть мнѣ, вотъ мой и дохтуръ.

— Старая она, говоритъ вдова.

— А сколько ей? Не старше меня.

— Старше много, ей годовъ 90.

— Пора, охъ, пора, батюшка... оохъ, объ одномъ прошу Бога, оохъ не принимаетъ душу, охъ. За грѣхи видно. О-охъ, Господи.

Слышу подъѣхали сани, прощаюсь, выхожу и ѣдемъ съ докторомъ на послѣднее его...

Вариант № 4, стр. 358, строка 35 по стр. 359, строка 4 даны в первой переделке так:

Докторъ влѣзаетъ на хоры и заглядываетъ на печку, окликаетъ больного. Съ печки слышится не то хрипъ, не то стонъ. Врачъ нагибается надъ больнымъ и что-то дѣлаетъ тамъ.

— Ну что? спрашиваю я.

Докторъ не отвѣчаетъ, очевидно считая пульсъ и прислушиваясь къ чему то. Я поднимаюсь тоже на хоры и стою рядомъ съ докторомъ. На печи темно, и я только понемногу начинаю различать человѣка, лежащего безъ постели и подушки волосатой головой на голомъ кирпичѣ печи. На человѣкѣ рубаха и портки. Тяжелый дурной запахъ стоитъ вокругъ больного. Онъ лежитъ почти навзничь, такъ что обѣ руки его на просторѣ. Докторъ держитъ одну за пульсъ.

Все особенности первой переделки показывают, что она представляет работу главным образом над художественной стороной (композиционная рамка, правка диалогов и сцен встреч) и что первая переделка дает бòльшую художественную редакцию текста.

Как указано, следующие дневниковые записи Толстого относятся к 10 января: «Немного перечитал 2-й и 3-й День в Деревне» (см. т. 58) и к 12 января: «Поправил 2 и 3 день» (там же). С этими записями, очевидно, связаны рукописи № 69 (дата на обложке 11 января, вероятно, дата переписки поправок, сделанных 10 января, № 70 (без даты) и № 71 (с датой на обложке 12 января).

№ 69 представляет собою несомненно вторую переделку «Второго дня». Толстой просматривает весь переписанный текст и делает ряд крупных поправок. Важнейшие следующие. Как показывает сравнение с работой Толстого над «Третьим днем», именно во второй переделке Толстой вносит заглавие «Второй день в деревне».

В конце текста на конце последнего листка и на трех дополнительных почтовых листках заново написано всё окончание статьи (см. вариант № 5). Другая вставка — место, соответствующее стр. 13, строкам 2—7 основного текста. Кроме этих вставок, помечены к пропуску: вариант № 4, стр. 35, строки 1—10; стр. 358, строка 1 (со слов «по обещанию к вдове») — стр. 358, строка 25 (кончая беседой со старухой). Особенно важен этот пропуск целого эпизода встречи с больной старухой. Кроме того, во второй переделке вставлен кусок, соответствующий стр. 12, строкам 19—27 основного текста, и частично переработан кусок текста, напечатанный выше на стр. 467, строки 1—6. Теперь этот кусок текста таков:

Я слѣзаю, чтобы не мѣшать доктору, но стою, дожидаясь отвѣта доктора. Осмотрѣвъ больного, онъ отдаетъ лампу хозяйкѣ и что то дѣлаетъ надъ больнымъ.

— Ну что? — спрашиваю еще разъ.

Докторъ все не отвѣчаетъ.

Дѣвочка, вѣроятно, заглядѣвшись на насъ, недостаточно сильно качала, и ребенокъ, вѣроятно, тоже больной или голодный, жалостно кричитъ. Мать ставитъ лампу на столъ, и сердито оттолкнувъ, принимается сама качать. Докторъ слегка поворачивается ко мнѣ и тихимъ голосомъ говоритъ одно слово.

Я не понимаю, что и переспрашиваю.

— Агонія, — съ строгимъ лицомъ, совсѣмъ поворачиваясь ко мнѣ, говоритъ докторъ и слѣзаетъ съ хоръ. — Тутъ ничего сдѣлать нельзя, — прибавляетъ онъ вздыхая и говоритъ себѣ, что все кончено».

Таким образом, вторая переделка есть опять большая художественная переработка предшествующей.

Рукопись № 70, вероятно тоже возникшая между 6 и 10 января, представляет новый просмотр текста «Второго дня». Ряд листов второй переделки был перебелен на машинке, и по ним Толстой снова работает. Работа эта скорей похожа на небольшой беглый просмотр в немногих местах; есть несколько стилистических поправок. Таким образом мы имеем третью переделку — частичную правку текста.

Рукопись № 71, к которой, вероятно, относится запись в Дневнике от 12 января (дата на обложке — 12 января), представляет новую, четвертую переделку текста. Самая важная ее черта — заново написанная на трех листах почтовой бумаги встреча с больной старухой. Толстой не возвращается к старым текстам этого эпизода, а пишет его заново. Эта большая вставка соответствует основному тексту стр. 15, строки 22—24 и стр. 15, строка 35—стр. 16, строка 34, т. е. занимает целую страницу текста. Кроме того, в четвертой переделке внесено несколько небольших стилистических поправок по всему тексту и вставка в конце (см. основной текст стр. 17, строки 30—31.

Далее 13 января в Дневнике Толстого запись: «Перечитал все три дня. И кажется кончу» (см. т. 58). Может быть именно к 13 января относится текст поправок рукописи № 72. Эта рукопись дает пятую чисто стилистическую переделку, — текст просмотрен весь, и сделаны некрупные исправления фраз, мелкие вставки и т. п.

После 13 января в Дневнике записей о работе над «Вторым днем» нет, но работа еще продолжалась, и между 13 и 15 января Толстой дважды просматривает текст. Первый просмотр хранит рукопись № 73, дающая шестую очень значительную редакционную проработку текста. Важнейшие особенности ее следующие. Прежде всего дана новая концовка текста. Вместо текста на стр. 360, строка 8 до конца (вариант № 5) заново вписано:

— Да все нехорошо. Опять ѣдетъ въ Италію. И всякій разъ — проведетъ тамъ зиму и удивительно поправляется.

— Переѣздъ тяжелъ и скученъ.

— Нѣтъ, отчего же, съ train express[454] всего 19 часовъ.

— Все-таки скука.

— Погоди, скоро летать будемъ...

Далее вообще часть конца несколько подчеркнуто выделена в виде особой концовки. Именно, после слов: «сын приехал из своего имения» (см. стр. 359, строка 33) поставлено многоточие во всю страницу, и дальше текст начинается новой вставкой: «Вот мы сидим за обеденным столом, накрытым на 10 приборов. Один прибор»... и т. д., как в основном тексте (см. стр. 18, строки 20—23).

Остальные поправки шестой переделки сводятся к отделочной работе по всему тексту. Так, вставлены кусочки (см. основной текст, стр. 12, строки 16—18; стр. 13, строка 14; стр. 14, строки 9—10; стр. 18, строки 3—6), изменены местами небольшие фразы, ремарки автора в диалогах, вычеркнуты местами фамилии Курносенковой, Исаевых, имя Ольги. Таким образом в шестой переделке ведется правочная художественная работа. На обложке этой редакции дата — 15 января.

Вероятно в тот же день 15 января все правленные листки шестой переделки были перебелены на машинке и таким образом получился полный законченный текст «Второго дня» в рукописи № 74, на которой в конце — машинная дата 15 января 1910 г. На этой рукописи Толстой, повидимому, не сделал ни одной поправки, так как все его пометки в ркп. № 74 сделаны только на тех листах, которые перенесены сюда из шестой переделки. На листах переписанных нет ни одной помарки. Таким образом ркп. № 74 есть просто беловой текст шестой переделки «Второго дня». Любопытно, что машинистка не учла многоточия перед концовкой.

Небольшой просмотр статьи был, вероятно, произведен позже при работе над сводным текстом всех трех дней. Об этом см. ниже. Текст седьмой переделки близок к основному.

Третий день. Подати.

(В Дневнике заглавие: «Подати», в рукописях: «Подати», «Третий день в деревне».)

Еще 30 ноября Толстой заносит в Дневник: «Просители по продаже для податей. Ездил в Новую Колпну. Там писарь рассказал, как собирают подати». 1 декабря: «Ходил утром к Курносенковой, заходил и к Шинтякову. Положение голопузых у Курносенковой ужасно. Очень хочется написать три дня в деревне». 3 декабря: «Ходил в деревню к старосте. Просители обманывают. Всё также жалко... Пропасть нищих. Не хватает на всех внимания. Одному отказал» (см. т. 57). 2 января 1910 г.: «Ездил в волостное правление. Народ негодует» (см. т. 58). Наконец, 8 января: «Начал писать о податях да бросил, не хотелось». И 9 января: «кончил о податях, порядочно» (там же). Таким образом Толстой именно в связи с просителями по делам сбора податей 1 декабря задумывает «Три дня в деревне» и, когда 8 и 9 января пишет статью о податях, вносит в нее все моменты, отмеченные в дневниковых записях (и подати, и свои поездки в волостное правление, и «голопузых», и негодование народа), и даже в первой редакции фамилии живых крестьян: Курносенковой, Исаковых, Абакумова. Правда, что бывшее в варианте № 3 «20 декабря» зачеркнуто. Но надо думать, что это число датой написания текста служить не может, потому что против него говорят прямые указания дневниковых записей. Очевидно 20 декабря — случайная реминисценция Толстого.

Первая черновая редакция печатается нами полностью по рукописи № 75 в вариантах под № 6. Автор точно воспроизводит хронику своих встреч. В последующих переработках этот хроничный характер статьи постепенно снимается и статье придается более общее значение.

Судя по записям в Дневнике, черновик написан в два приема (8 и 9 января). Дата на обложке 10 января, очевидно, относится к моменту переписки текста машинисткой.

Дальше 10 января Толстой «поправил 2-й и 3-й Д[ень] в Д[еревне]», как об этом сообщается в Дневнике (см. т. 58). Рукопись № 76 (как и во «Втором дне», ркп. № 69) имеет дату 11 января и в pendant к заглавию рукописи № 69 «Второй день в деревне» в нее внесено рукой Толстого над зачеркиваемым «Подати» — заглавие «Третий день в деревне». Таким образом надо признать, что правка рукописи № 76 была сделана 10 января 1910 г. Она представляет собою первую переделку «Третьего дня». Главнейшие особенности ее по сравнению с первым черновиком: стр. 19, строка 8 после собирают, вставлено: «перед Новым годом»; стр. 360, строки 25 (после «корову») заменены: фразой = основному тексту стр. 19, строки 10—11, стр. 360, строки 28—31 переделаны так:

разсказываетъ, что пришелъ староста, описалъ корову за какія то продовольственныя, эти почему то не слѣдуетъ брать теперь. Я ничего этого не понимаю и говорю, что справлюсь, узнаю въ Волостномъ правленіи и тогда скажу можно или нельзя освободиться отъ этого платежа.

стр. 361, строка 16 вставлено «Иду к старосте» = основному тексту, стр. 20 строка 8.

стр. 361, строка 23 переделана как основной текст стр. 20, строка 15 сверху (слова: «Нельзя же, не платят»).

стр. 361, строки 27—29 (со слов: «который»...) переделано как в основном тексте стр. 20, строки 17—19.

стр. 362, строка 19 после слова «мать» во всю строку многоточие.

стр. 362 строка 20 сверху заменена фразой: «Еду в тот же день в волость, чтобы узнать подробности приемов взыскания податей посредством описи имущества»

стр. 363, строки 25—30 сильно распространены и получили вид = основному тексту стр. 22, строки 13—27.

Кроме того несколько небольших изменений слов и фраз.

Таким образом первая переделка — не очень крупная материальная правка черновика.

12 января в Дневнике Толстого значится: «Поправил 2-й и 3-й день» (см. т. 58). Очевидно на этот день или, вернее, на 11 января падают поправки, оставшиеся в ркп. № 77 и частью на листках, перешедших в ркп. № 78. Они снова дают статье подзаголовок «Подати» и вносят некоторое количество чисто стилистических поправок, повидимому, по всему тексту. Самая значительная — распространение конца статьи. Вариант № 6, стр. 363, строки 38—42 переделан как основной текст стр. 22, строки 32—40. Кроме того вычеркнута несколько раз фамилия Курносенковой, оставшаяся от второй редакции. Таким образом данный текст есть вторая стилистическая переделка статьи.

Наконец, рукопись № 78 представляет беловую копию текста второй переделки. Первые и последние листки ее были перебелены на машинке, а средние просто перенесены из № 77 с поправками Толстого, так как поправок этих было немного, и в конце машинисткой поставлена дата — 15 января 1910 г.

Просмотр статьи был произведен Толстым еще раз уже при работе над сводным текстом. Текст второй переделки статьи близок к основному вышенапечатанному.

Три дня в деревне.

Таким образом, к 15 января 1910 г. все четыре очерка были написаны, и Толстой просматривает сводный текст. Просмотр этот производился, повидимому, по частям. Как указано, Толстой 6 января 1910 г. «решил послать Черткову, как есть» «Сон» и «Бедноту», т. е. Первый день. Посылка эта сделана была 14 января при письме, которое приведено выше. В. Г. Чертков 24 января 1910 г. отвечает: «Дорогой Лев Николаевич, вчера я получил от вас две статьи «Бродячие люди» и «Сон». «Бродячие люди» — великолепно, ново, очень трогательно, сильно — и убедительно. Галя [А. К. Черткова], на которую эта вещь произвела такое сильное впечатление, как и на меня, сделала очень, как мне кажется, справедливое замечание: ей кажется, что в заключительных словах следовало бы прибавить еще одно словечко, а именно то, которое я прибавил и подчеркнул красным в следующей выдержке:

....«Но кроме чувства страха, которое возбуждают эти люди, есть еще и другое чувство и чувство гораздо более обязательное, чем чувство страха, чувство, которое не можем мы все не испытывать по отношению людей, попавших рядом случайностей в это ужасное положение бродяжнической жизни. Чувство это — чувство стыда и сострадания. И не столько страх, сколько это чувство стыда и сострадания должно заставить нас, людей не находящихся в этом положении, ответить так или иначе на это новое, ужасное явление русской жизни». Дальше следуют предложения поправок к «Сну», цитированные выше. Толстой, как видно из письма от 28 января 1910 г., это слово «стыдно» принимает — вводит в текст первого дня, так же как принимает поправки Черткова к «Сну».

Кроме этих поправок, сводный текст «Трех дней в деревне» имеет еще ряд значительных исправлений, которые вошли в печатные издания и сохранены и в нашем основном тексте. Сделаны они рукой М. А. Шмидт. Сохраняя их в основном тексте, мы исходим из уверенности, что поправки сделаны были Толстым на несохранившейся копии.

ИСТОРИЯ ПЕЧАТАНИЯ.

28 января 1910 г. Толстым были приняты последние правки к «Трем» дням в деревне» и, по странному совпадению, в «Речи» за 28 января появилась заметка о том, что Л. Н. Толстой написал новую статью и что из нее лишь «Бродячие люди» «имеют некоторые шансы появиться в печати». В «Биржевых ведомостях» от 17 февраля 1910 г. приведено интервью с Толстым, в котором последний говорит о написанной им статье «Три дня в деревне», причем называются заглавия всех трех очерков и не называется «Сон». Таким образом слухи о статье Толстого проникли в печать быстро. 3 февраля 1910 г. В. Г. Чертков писал Толстому: «Очень рад, что моя перестановочна в вашем «Сне» заслужила ваше одобрение... Мне очень хотелось бы эти «Четыре дня в деревне» так издать в России, чтобы возможна меньше было выпущено для цензуры. Если вы в атом согласны со мной, то следует на этот раз отказаться от того, чтобы дарить эти вещи разным «просителям» издателям-филантропистам, обращающимся к вам с просьбой о вашем сотрудничестве; так как эти издатели больше всего идут навстречу цензуре, не желая конфискации своего издания и следовательно убытка, вместо прибыли для своей филантропической задачи. В настоящее время наименее стесненное цензурою издание в России это «Вестник Европы» и вместе с тем наиболее цитируемое другими газетами и журналами. А потому мне кажется, что, в интересах нашего общего дела, желательнобыло бы поместить эту серию в «Вестник Европы», решительно воздерживаясь в данном случае от обращения этих рассказов в «филантропические подарки», как бы настойчиво ни просили вас об этом разные «фонды и вдовы». Если вы с этим согласны, то я так и поступлю. Молчание ваше приму за согласие. Если хотите иначе распорядиться, я разумеется, как всегда, с педантической точностью исполню ваше желание. Но теперь я вас, по крайней мере, предупредил о последствиях: об ущербе для самого содержания статей, а следовательно и для читателей и для тех, в интересах которых статьи написаны» (т. 89).

На это письмо Толстой отвечает коротким письмом от 6 февраля: «Je vous prends au mot[455] — пишу только несколько слов, чтоб accuser reception[456] вашего прекрасного всегда до слез трогающего меня письма. Может быть, это оттого, что вы меня хвалите, надеюсь, что нет, а только от того, что я вас очень люблю. Все ваши предложения одобряю. Л. Т.»

«Три дня в деревне» были напечатаны в сентябрьской книжке «Вестника Европы», которая была выпущена несколько раньше, в конце августа, чтобы предупредить появление английского перевода статьи за границей. Это первое издание рассказа допустило в самом конце третьего дня два небольших пропуска в виду опасений цензуры и по той же причине вместо «Сна» поместило небольшое его резюме на полторы странички. 28 августа 1910 г. «Русское слово» дало краткое изложение содержания «Трех дней в деревне» по «Вестнику Европы», 29 августа «Речь» привела цитаты из статьи, а 12 сентября газета «Тифлисский листок» (№ 208) дала полностью текст второго дня под заглавием «Живущие и умирающие». Но уже 1 сентября Московский комитет по делам печати зa № 3379 запрашивает С. Петербургский комитет: «В виду появившихся в московских повременных изданиях перепечатки нового рассказа Л. Н. Толстого «Три дня в деревне», помещенного в сентябрьской книжке «Вестника Европы»... были ли приняты С. Петербургским комитетом какие либо меры по поводу появления означенного рассказа в «Вестнике Европы». В самых же первых числах сентября 1910 г. два московских издательства «Т-во издательского дела студенческая жизнь» и «Народное издательство» отпечатали и представили в Московский комитет по делам печати перепечатки текста из «Вестника Европы» отдельными брошюрами 6-го сентября Московский комитет по делам печати уже шлет в Петербург телеграмму-запрос, возбуждено ли преследование «Вестника Европы». С. Петербургский комитет 6 сентября отвечает, что «судебное преследование возбуждено не было» (№ 1328 и от 7 сентября № 1342). Тогда Московский комитет новой телеграммой от 7 сентября 1910 г. запрашивает Петербург, что ему делать с брошюрами, так как московский прокурор отказывается возбуждать преследование против издателей, пока не возбуждено таковое против «Вестника Европы». Начальник Главного Управления по делам печати бумагой от 10 сентября (за № 9353) ответил, что не может быть препятствий «чтобы против лиц, виновных в издании таковой брошюры, было возбуждено судебное преследование». Московский комитет 16 сентября (за № 3585 и 3586) сообщает, что в заседании 15 сентября по докладу отставного действительного статского советника Истомина постановлено «наложить арест» на брошюры: 1) Гр. Лев Николаевич Толстой. Три дня в деревне. Первый день: Бродячие люди. Второй день: Живущие и умирающие. Третий день. Подати (последнее произведение с портретом писателя). Издание Т-ва издательского дела студенческая жизнь. М. 1911. Тип. И. Н. Холчева и Ко. 23 стр. ц. 20 к. 2) Гр. Л. Н. Толстой. Три дня в деревне. I. Бродячие люди, II. Живущие и умирающие, III. Подати. Народное издательство (Большая Дмитровка, 26), М. 1910, 32 стр. Цена 5 коп.

24 сентября 1910 г. (за № 3715 и 3716) Московский комитет посылает к прокурору Московской судебной палаты пространное отношение с цитатами из «Трех дней» и просьбой утвердить арест брошюр, ибо Комитет признал, что в содержании рассказов «заключаются суждения, возбуждающие классовую вражду и вызывающие враждебное отношение к правительству посредством распространения заведомо ложных о деятельности его сведений». О бумаге к прокурору сообщено также в Главное управление по делам печати (24 сентября за № 3716). Решением Московской судебной палаты от 8 марта 1912 года постановлено: обе брошюры «уничтожить во всем количестве издания», о чем Московский комитет 18 мая 1912 г. (за № 1758) и сообщает в Главное управление. Длившееся полтора года дело не помешало некоторому количеству экземпляров брошюр сохраниться. Первая, например, имеется в ИРЛИ.

Об аресте на брошюры газета «Речь» сообщила публике в номерах от 16 и 17 сентября и, повидимому, это обстоятельство и помешало широкому распространению в России «Трех дней в деревне» в первое время появления.

Впрочем, полностью, но по рукописи без поправок, предложенных В. Г. Чертковым, и отдельно от «Сна» «Три дня в деревне» изданы в 1911 г. С. А. Толстой в «Сочинениях гр. Л. Н. Толстого» ч. XVI, стр. 517—540. После революции «Три дня в деревне» по чертковской редакции и вместе со «Сном», но крайне небрежно изданы «Посредником» под № 1211.

«Сон» же кроме того печатался отдельно. Первое издание его было сделано в 1911 г. в XVI томе «Сочинений гр. Л. Н. Толстого» на стр. 487—496. С этого издания были сделаны перепечатки: а) Л. Н. Толстой. Сон. (О земельном рабстве). Изд. «Посредник» № 1198 in 16° Москва. s. а., б) Серия сочинений Л. Н. Толстого, запрещавшихся цензурой. Под ред. В. Ф. Булгакова № 8. Изд. Задруга. М. 1917. 16°, 16 стр. 20 коп. и в) перепечатка с предшествующего издания Т. Г. Колосовым и А. В. Жандармовым. Екатеринодар. 1918, ц. 35 к.

В основу издания «Трех дней в деревне» кладется текст последней сводной копии статьи (см. Описание рукописей № 79). При жизни Толстого статья была напечатана в «Вестнике Европы» за 1910 г., № 9, стр. 3—21. По цензурным условиям в «Третьем дне» были выпущены и заменены многоточиями слова: 1) «заняты обучением людей убийству, и те, которые»; 2) «в изготовлении орудий убийства». Последняя часть «Сон» по цензурным условиям не была напечатана, а дана лишь в коротеньком изложении (стр. 21—22) и появилась впервые в издании «Посредника» № 1211.

Текст «Трех дней в деревне» в последней копии при сличении его с черновиками Толстого показывает, что ряд чтений толстовского текста в процессе копировки на машинке искажался переписчиками. И хотя последующие просмотры текстов Толстым как будто авторизовали эти ошибки переписчиков, но редактор считает себя в праве произвести отбор этих искаженных чтений и их поправить, т. е. вернуть к тому виду, в каком они были написаны пером Толстого; в противном случае — оговорить в нижеследующих примечаниях. Непоправленными оставлены случаи замены переписчиками цыфр буквенными их обозначениями.

«Первый день (Бродячие люди)».

Стр. 5, строка 14: десятки по автографу № 61. В печатных текстах — десяток.

Стр. 5, строка 16: хоть по автографу № 64. В печатных текстах хотя.

Стр. 5, строка 20: голодного, холодного по автографу № 61. Переписчица рукописи № 66 ввела перестановку, которая попала и в печатные тексты.

Стр. 5. строка 26: постояльцы — по автографу № 60. В копиях и печатных текстах посетители.

Стр. 5, строка 26: середи по автографу № 60; в копиях и печатных текстах среди.

Стр. 6, строка 16: с электр[ическими] освещениями по автографу № 60, в копиях и печатных текстах с электрическим освещением.

Стр. 6, строка 27: хоть по автографу № 61, в копиях и печатных текстах хотя бы.

Стр. 6, строка 27: измерзшегося по автографу № 66, в копиях и печатных текстах измерзшего.

Стр. 6, строка 39: в автографе № 65 после общества стоит слово состоит, опущенное в копиях и печатных текстах.

Стр 7. строка 3: бродящих по автографу № 65, в копиях и печатных текстах бродячих.

Стр. 7, строка 7: бродящие по автографу № 65, в копиях и печатных текстах бродячие.

Стр. 7, строка 12: в излишке по автографу № 63, в копиях и печатных текстах избытке.

Стр. 7, строка 34: заходит по автографу № 65, в копиях и печатных текстах заходят.

Стр. 8, строка 3: почти по автографу № 65, в копиях и печатных текстах пропущено.

Стр. 8, строка 21: Подает свидетельство по автографу № 65; переписчица ркп. № 66 пропустила эти слова и потому их нет в печатных текстах.

Стр. 8, строка 29: Что же, мне по автографу № 65. В копиях и печатных текстах Что же? Мне.

Стр. 8, строка 29: руки на себя по автографу № 65. В копиях и печатных текстах на себя руки.

Стр. 8, строка 36: не как... людей по исправлению Черткова в копии № 79, в предшествующих рукописях как не людей.

Стр. 9, строка 32 козырем по автографу № 65, в копиях и печатных текстах козырем стал.

Стр. 9, строка 37: изношена по автографу № 64, в копиях и печатных текстах изношенная.

Стр. 11, строка 12: каких либо по автографу № 61, в копиях и печатных текстах каких бы то ни было.

Стр. 11, строка 13: Стенька Разин, Пугачев... по автографу № 61. В копиях и печатных текстах ошибочно Стеньки Разины, Пугачевы...

Стр. 11, строка 25: хоть по автографу № 61, в копиях и печатных текстах хотя.

Стр. 11, строка 29: Удивительна по автографу № 64, в копиях и печатных текстах: Да, удивительна. Переписчица не заметила, что Да зачеркнуто Толстым в автографе.

«Второй день (Живущие и умирающие)».

Стр. 12, строка 8: дожидают по автографу № 67, в копиях и печатных текстах дожидаются.

Стр. 12, строка 21: с трюмя по рукописи № 74. В автографе № 67 было с четырьми, переписчица рукописи № 69 ошибочно переписала с тремя. Толстой поправил на с трюмя. В печатных текстах с тремя.

Стр. 12, строка 29: Так по автографу № 67 и копиям № 69 и 73. В копии № 74 и печатных текстах. — Да.

Стр. 13, строка 26: и дом по автографу № 73, в рукописи № 74 и в печатных изданиях дом.

Стр. 13, строка 28: Выхожу по всем спискам. В рукописи № 74 и печатных изданиях ошибочно Я выхожу.

Стр. 13, строка 38: и лошадь по автографу № 69, в копиях и печатных изданиях лошадь.

Стр. 14, строка 13: определить детей по автографу № 67; в копиях и печатных текстах определили.

Стр. 14, строка 7: определить по автографу № 69, в копиях и пeчатных изданиях определить.

Стр. 14, строка 21: и не грех по автографу № 67, в копиях и печатных текстах не грех.

Стр. 14, строка 30: телка по автографу № 71, в копии № 74 и в печатных текстах телку.

Стр. 14, строка 31: с по автографу № 71, в копиях и печатных текстах со.

Стр. 15, строка 4: вся была перекошена по автографу № 67.

Стр. 15, строка 27: богатое, большое по автографу № 67. В копиях и печатных текстах большое, богатое.

Стр. 15, строка 40: Девчонка по автографу № 73, где Толстой поправил Девочка на Девчонка, но переписчица рукописи № 74 снова внесла ошибочно Девочка. Так же в печатных текстах.

Стр. 16, строки 20—21: в автографе № 71 так: Дохтор? О-ох. Что мне твой дохтор, дохтур. Мой вон где дохтур... О-ох. Переписчица дважды изменила дохтор на дохтур и раз пропустила дохтур. Но Толстой в рукописи № 72 ввел еще раз Дохтур? перед последним О-ох. Даем однообразно Дохтур, как и в печатных текстах.

Стр. 16, строка 36: этому по автографу № 72, в копиях и печатных текстах ошибочно выпало.

Стр. 16, строка 36: в избушку по автографу № 67, в копиях и печатных текстах в избу.

Стр. 17, строка 14: ей по автографу № 67, в копии № 71 и в печатных текстах нет.

Стр. 17, строка 35: найдешь по автографу № 68 и копиям. Слово пошлешь ошибочно внесено переписчицей в ркп. № 74 и попало в печатные тексты.

Стр. 18, строка 5: и условия по автографу № 73, в копии № 74 и печатных изданиях ошибочно условия.

Стр. 18, строка 24: вин по автографу № 73, в копии № 74 и печатных текстах вина.

Стр. 18, строка 28: присланы по автографу № 73. Ошибка переписчицы рукописи № 74 присылаются перешла в печатные тексты.

«Третий день (Подати)».

Стр. 19, строка 6: сколько по автографу № 75, в копиях и печатных текстах насколько.

Стр. 19, строка 38: в работе по автографу № 75, в копии № 77 и печатных текстах на работе.

Стр. 19, строка 38: у ней по автографу № 75, в копиях у нее.

Стр. 20, строка 9: Я расспрашиваю по копиям и печатным текстам, в автографе № 75 и расспрашиваю.

Стр. 20, строка 12: всю недоимку по автографу № 75, в копиях и печатных текстах все недоимки.

Стр. 20, строка 14: сильными по автографу № 75, в копиях с № 78 и печатных текстах этого слова нет.

Стр. 20, строка 34: А то по копиям и печатным текстам, в автографе № 75 было ошибочно А от

Стр. 21, строка 14: в заработки по автографу № 75, в копиях и печатных текстах на заработки.

Стр. 21, строка 16: и работал по автографу № 75 и копиям, в копии № 78 и печатных текстах работал.

Стр. 21, строка 23: ему по автографу № 75, в копиях и печатных текстах нет.

Стр. 21, строка 31: точка после распоряжение по автографу № 75. В печатных текстах двоеточие.

Стр. 22, строка 3: мирские волостные по копиям, в автографе № 75 ошибочно мирских волост[ных].

Стр. 22, строка 3: 7) сельские по автографу, в последней копии и печатных текстах и 7) сельские.

Стр. 22, строка 8: уж по автографу № 75, в копиях и печатных текстах уже.

Стр. 22, строка 13: У земского по копии № 78, в автографе № 75 ошибочно Для земского.

Сон.

Стр. 24, строка 31: во всем этом доме по автографу № 55, в копиях и печатных текстах во всем доме.

Стр. 25, строка 15: что вы по автографу № 56, в копиях и печатных текстах кто вы.

Стр. 27, строка 17: землею по копиям, в автографе № 59 различными занятиями. Вероятно поправка Толстым внесена в недостающих рукописях.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

Всего сохранилось 56 списков разных текстов «Трех дней в деревне».

«Первый день».

Известен в восьми рукописях Архива В. Г. Черткова, хранящихся в ГТМ (Папка 121, №№ 60—66 и 79). Рукописи эти следующие:

1 (№ 60). Автограф, сплошь писанный рукой Толстого на 9 лл. белой бумаги почтового формата (лл. 5 и 6 меньшего формата; л. 8 вырван из тетрадки). Лист 5, оторванный от письма, хранит под слоем текста зачеркнутую печатную надпись: «Mit verbindlichstem Danke für den gütigst gelieferten Beitrag und dem Ausdrücke vorzüglichster Hochachtung überreicht von der Dieterich’schen Verlagsbuchhandlung Teodor Weicher». Все листы исписаны с обеих сторон; оборот л. 9 не заполнен. Пагинация постраничная рукой Толстого с 1 по 7 серыми чернилами, с 8 по 17 чернилами с лиловатым оттенком. Текст — черновая редакция без заглавия. Поправок немного. На обложке рукой В. М. Феокритовой помечено карандашом: «Черновики к ст. о Нищих». Текст печатается нами целиком в вариантах под № 1 (на стр. 348) со всеми поправками Толстого в примечаниях. Не оговорены только четыре перестановки текста.

2 (№ 61). Машинописная копия с предыдущей рукописи, с исправлениями и дополнениями Толстого, на 8 лл. писчей бумаги, из которых 6 лл. в 4-ку, а лл. 5 и 6 — обрезки. Письмо с одной стороны. Пагинация машинописью 1—6, 10; последний лист без пагинации. На обложке помета карандашом рукой О. К. Толстой: «Черновики новой статьи 19 Дек. 09». Текст — первая переделка статьи, без заглавия. Текст — неполный, так как части некоторых листов вырезаны и механически перенесены в последующие рукописи. Число исправлений значительно, двумя цветами чернил, серыми и лиловыми; в конце крупная вставка, которую печатаем в вариантах под № 2 (на стр. 352).

3 (№ 62). Машинописная копия с поправками и дополнениями Толстого, на 6 лл. писчей бумаги, из которых лл. 1, 2, 4 — обрезки, 1 л. в 4-ку и два листа почтового формата со вставками Толстого. Письмо с одной стороны, только лист 3 (вставка) исписан с обеих сторон. Пагинация была первоначально карандашная, с этой пагинацией остались лл. 8 и 13; на остальных листах пагинации нет. На обложке карандашом рукой А. Л. Толстой помета: «Черновики статьи о прохожих 19 Дек. 09 г.» Текст — вторая переделка — неполный, так как часть листов перенесена в последующие рукописи. Главные поправки — три крупные вставки. Новый конец статьи печатаем в вариантах под № 3 (на стр. 353).

4 (№ 63). Машинописная копия с поправками и дополнениями Толстого, на 15 лл. писчей бумаги в 4-ку, из которых листы 7—12 — обрезки. Письмо с одной стороны. Пагинация карандашная, оставшаяся от предыдущей рукописи (1—5), частью подправленная (6, 10—12, 15); обрезки не нумерованы. На обложке карандашом рукой О. К. Толстой: «Черновики» «Надо что нибудь сделать» 20 Дек. 09». Текст — третья переделка. Рукою Толстого — заглавие: «Надо что-нибудь сделать». Текст неполный, так. как части некоторых листов вырезаны и перенесены в последующие копии. Число исправлений значительно.

5 (№ 64). Машинописная копия с предшествующей с поправками Толстого, на 16 лл. писчей бумаги в 4-ку, лист 11 — обрезок. Письмо с одной стороны. Пагинация черным карандашом рукой В. М. Феокритовой цыфрами 1—15 (обрезок не пронумерован), причем лл. 7—15 хранят зачеркнутые цыфры прежних пагинаций. На многих листах текст образован! склейкой обрезков. На обложке рукой Толстого чернилами помета: «на бело»; рукой О. К. Толстой карандашом: «Новая статья». Текст — четвертая переделка статьи с заглавием рукой Толстого: «Бродячие люди» (над зачеркнутым «Надо что-нибудь сделать»). Текст полный; число исправлений невелико. Начало; В наше время у нас по деревням — конец: телесных испытываемых ими теперь страданий.

6 (№ 65). Машинописная копия с предшествующей с поправками и дополнениями Толстого, 7 лл., из которых лл. 3 и 4 — почтового формата, л. 7 — обрезок, а остальные — формата развернутого почтового листа. Письмо с одной стороны. Пагинация машинная только на первых листах (цыфры 3 и 4). На обложке рукой О. К. Толстой карандашная помета: «Бродячие люди. Черновики. 31 Дек. 09». Текст — пятая (беловая) переделка статьи, без начала и ряда листов, перенесенных в следующую копию. Исправлений два слоя — чернильные и карандашные, в общем значительные; на почтовых листках — крупная вставка.

7 (№ 66). Машинописная копия с предыдущей рукописи — частью вновь сделанная, частью — перенесенные оттуда листки. На 11 листах бумаги формата развернутого почтового листа. Письмо с одной стороны. Пагинации нет, только на втором листе, перенесенном из предыдущей рукописи, стоит машинная цыфра 2. В конце текста машинная дата: «26 Дек. 09 г. Ясная Поляна». Текст — шестая (беловая) переделка; с заглавием машинописью «Бродячие люди». Текст — полный с небольшим числом мелких авторских исправлений, сделанных частью чернилами, частью карандашом. Начало: В наше время, по деревням, завелось нечто» — конец: «испытываемых ими теперь страданий».

Известен, наконец, список, легший в основу издания текста в «Вестнике Европы» (о нем см. ниже в рукописях сводного текста).

«Второй день».

Второй день известен в девяти рукописях, хранящихся в ГТМ (AЧ. Папка 121, №№ 67—74 и 79). Рукописи эти следующие:

1 (№ 67). Автограф, сплошь писанный рукою Толстого, на 11 лл. разного формата (л. 2 — обрезок). Текст писан с одной стороны; на обороте обрезка три слова, не относящиеся к данной статье, именно: «Вся жизнь человека». Пагинация постраничная рукой Толстого зеленым карандашом цифрами 1—10 (обрезок помечен цыфрой «2», так как содержит вставку на л. 2). Текст — черновая редакция, без заглавия. Текст полный, писан серыми выцветшими чернилами, поправок немного. Весь с поправками печатается нами в вариантах под № 4 (на стр. 353).

2 (№ 68). Машинописная копия с предшествующей рукописи с поправками и дополнениями Толстого, на 8 лл. писчей бумаги, из которых листы 1, 2, 3, 4 и 7 — обрезки, л. 6, содержащий вставку. Письмо с одной стороны, за исключением л. 6, исписанного с обеих сторон. От чернильной пагинации рукой А. Л. Толстой остались цыфры 11 и 12. В конце машинная дата: «29 Декабря, 09 года. Ясная Поляна». Текст — первая переделка — неполный; большая часть перенесена в последующие рукописи. При этом весь отрывок текста о даме, везущей мужа в Алжир (см. вариант № 4, стр. 354, строка 31 со слов: «родственница жена члена государственного Совета»... и кончая на стр. 355, строка 17 словами: «... о знакомых, о Думе»), несомненно переписанный и составлявший листы 3 и 4 с машинной пагинацией 3 и 4, в дальнейших рукописях «Трех дней в деревне» вообще не встречается. Число исправлений значительно. Крупная вставка на особом листе напечатана нами в «Истории писания» (см. стр. 467).

3 (№ 69). Машинописная копия, составленная частью из листов и обрезков, перенесенных из предшествующей рукописи, частью из вновь переписанных с нее листов. 16 лл. белой писчей бумаги, из которых лл. 2, 3, 6, 7, 11, 12 — обрезки, лл. 4, 14—16, содержащие вставки, — почтового формата, остальные в 4-ку. Тексте одной стороны. На отдельных листах следы пагинации, частью машинной, частью чернилами, частью карандашной — все рукой не Толстого. На обложке рукой В. М. Феокритовой карандашная помета: «Второй день в деревне. 11-го января 1910 г.» Текст — вторая переделка с заглавием рукой Толстого: «Второй день в деревне». Текст неполный, так как отдельные части его перенесены в последующие рукописи. Число исправлений значительно. Вместо очевидно вынутых из этих рукописей листов о даме, везущей мужа в Алжир, совершенно заново написан конец, который по данной рукописи печатается в вариантах мод № 5 (на стр. 359).

4 (№ 70). Машинописная копня с предшествующей рукописи с поправками Толстого. 7 лл. писчей бумаги, из которых лл. 1—5 и 7 — обрезки, а л. 6 в 4-ку. Текст на одной стороне. Остатки чернильной пагинации предшествующей рукописи 7, 8, 12, 13. Текст — третья переделка — неполный, так как часть перенесена в последующие рукописи. Число исправлений не велико.

5 (№ 71). Машинописная копия с поправками Толстого, на 8 лл. писчей бумаги, из которых лл. 2 и 8 обрезки, 3—5 почтового размера, содержащие вставки рукой Толстого, остальные в 4-ку. Текст писан на одной стороне, только л. 4 (вставка) исписан с обеих сторон. Следы двух пагинаций чернилами и карандашом рукой В. М. Феокритовой и A. Л. Толстой. На обложке карандашом рукой В. М. Феокритовой: «Второй день. 12-го января 1910 г.» Текст — четвертая переделка — неполный, так как некоторые части его перенесены в последующие рукописи. Число исправлений значительно, большая вставка на трех вложенных листках.

6 (№ 72). Машинописная копия с поправками Толстого, на 9 лл. писчей бумаги, из которых лл. 1, 7 и 8 — обрезки, а остальные в 4-ку. Текст на одной стороне, следы правленной карандашной пагинации рукой В. М. Феокритовой. Текст — пятая переделка — неполный, так как некоторые части его перенесены в последующие тексты. Исправлений много, но некрупные.

7 (№ 73). Машинописная копия с поправками Толстого, на 12 лл. писчей бумаги, из которых лл. 1—3, 5 и 9 — обрезки, а остальные в 4-ку. Письмо с одной стороны. Следы тройной карандашной пагинации. На обложке рукой В. М. Феокритовой карандашом помета: «15-го января». На последнем зачеркнутом и, по всем данным, перенесенном из одной из предшествующих рукописей листе дата рукой В. М. Феокритовой: «11-го января 10 г.» Текст — шестая переделка — неполный, так как некоторые части его перенесены в следующую рукопись. Поправок много, но некрупные: несколько значительных вставок на полях и в конце текста.

8 (№ 74). Машинописная копия № 73 с поправками Толстого, на 18 лл. писчей бумаги в 4-ку, Письмо с одной стороны. Пагинация сплошная с 1—18, частью карандашная, частью машинная. Текст составлен из разных обрезков, перенесенных из предшествующих рукописей. Текст — беловик шестой переделки, полный, с машинописным заглавием «Второй день в деревне», под которым рукой Толстого подзаголовок: «Живущие и умирающие». В конце машинописная дата «15-го января 1910 г. Ясная Поляна». Поправок не больше десятка, при том все мелкие. Начало: «Я сижу за работой, приходить тихо» — конец: «Погоди, скоро летать будемъ».

О списке, легшем в основу издания в «Вестнике Европы», см. ниже в рукописях сводного текста.

«Третий день».

Третий день известен в пяти рукописях (AЧ, Папка 121 №№ 75—78 и 79).

1 (№ 75). Рукопись-автограф, сплошь написанный рукой Толстого на 11 лл. белой бумаги почтового размера, лист 12 — чистый. Текст писан на одной стороне; вставка к л. 3 вписана на обороте л. 2 и помечена страницей 4. Пагинация рукой Толстого чернилами: 1—12. На обложке рукой В. М. Феокритовой карандашная помета «Первый оригинал Подати. 10-го января 1910 года». Текст — черновая редакция, с заглавием «Подати». Поправок очень немного. Текст полностью с поправками публикуется нами в вариантах № 6 (на стр. 360).

2 (№ 76). Машинописная копия с предшествующей рукописи с поправками Толстого, на 4 лл. писчей бумаги в 4-ку. Письмо с одной стороны. Пагинация машинописная: 3, 5, 7. На обложке рукой В. М. Феокритовой карандашом помета: «Третий день в деревне. 11-го января 1910 г.» Текст — первая переделка статьи, с рукописным заглавием рукой Толстого «Третий день в деревне» (над зачеркнутым машинным «Подати»), Текст неполный, так как часть листов перенесена в следующие рукописи. Поправок много, есть крупные вставки на полях.

3 (№ 77). Машинописная копия, на 3 лл. писчей бумаги (лист 2 обрезок, остальные в 4-ку). Текст на одной стороне. Следы чернильной пагинации рукой В. М. Феокритовой. В конце рукой В. М. Феокритовой чернилами дата: «11-го января 1910 г.» На обложке рукой В. М. Феокритовой карандашом помета: «Черновики. 3-й день в деревне». Текст — вторая переделка главным образом начала и конца текста статьи, середина вся перенесена в следующую рукопись. Под машинописным заглавием «Третий день в деревне» рукой Толстого вписан подзаголовок «Подати». Поправки значительные, в конце вставка.

4 (№ 78). Машинописная копия с поправками Толстого, на 10 лл. белой писчей бумаги в 4-ку, составленная частью путем склеивания обрезков предшествующих рукописей. Письмо с одной стороны. Пагинация с 1—10 рукой В. М. Феокритовой (машинная, карандашная и чернильная, с сохранением на отдельных листах следов прежней пагинации). В конце текста машинописная дата: «15 января 1910 г. Ясная Поляна». Текст — беловик второй переделки с машинописным заглавием «Третий день в деревне» и машинописным же подзаголовком «Подати». Текст полный, поправок очень немного и незначительные. Начало: «Кроме обычных посетителей и просителей» — конец: этого грубого и неблагодарного народа».

О списке, легшем в основу издания в «Вестнике Европы» см. ниже в рукописях сводного текста.

«Сон».

«Сон» произведение, которое испытало 29 значительных переделок Толстого. сохранилось в 37 рукописях. В виду необычайной сложности работы Толстого все рукописи его разбиваются на пять редакций, понимая под этим словом текст, имеющий совершенно новый художественный вид. Редакции разбиваются на переделки, если исправление идет по всему тексту, и на правки, если исправления касаются только части текста. Сохранившиеся рукописи хранятся в AЧ (Папка № 121).

Первая редакция (без заглавия).

1 (№ 31). Рукопись-автограф, сплошь писанный рукой Толстого на 10 лл. белой бумаги почтового формата. Все листы исписаны с обеих сторон, кроме лл. 1 и 10, на которых текст с одной стороны. Пагинация постраничная рукой Толстого: 1—18; страницы 16 и 17 ошибочно переставлены. На обороте л. 1 малограмотным почерком адрес: «Ст. Ревякино. Моско. Курской ж. д. С. Бушево имение Стрекаловой» (лист очевидна оторван от письма). Рукопись имеет два цвета чернил — бледно-серый и черный (со стр. 11). Рукопись в обложке, на которой помета чернилами рукою A. Л. Толстой: «Черновое художест. начатое 23 окт. 09 г.» Текст — первая черновая редакция, без заглавия. Поправок немного главным образом в первой половине статьи. По этому списку текст печатается нами целиком в вариантах под № 7 (на стр. 364) с поправками автора.

2 (№ 32). Переделка первого листа первой редакции, на 2 лл., из которых один — обрезок машинописная копия с поправками Толстого, другой почтового размера, с обеих сторон исписанный его же рукой. Без заглавия.

Из этой рукописи печатаем вариант № 8 (на стр. 369).

3 (№ 33). Машинописная копия с №№ 31 и 32 с исправлениями и дополнениями Толстого, на 8 лл. писчей бумаги, из которых л. 2 — обрезок, л. 6 — почтового формата, остальные в 4-ку. Текст — остатки (после перенесения отдельных листов в последующие рукописи) от первой переделки. Полный текст этой рукописи был на 11 нумерованных лл. и может быть составлен таким образом: рукопись № 32, лл. 1, 2; ркп. № 33, лл. 3—7 ; ркп. № 35, л. 8; ркп. № 37, лл. 22 и 23; ркп. № 42, л. 12; ркп. № 39,. л. 16; ркп. № 37, лл. 24—28 и ркп. № 33, л. 8. Поправки Толстого многочисленны над строками, на полях, на обороте листов и на особом вложенном листе. Кроме чернил в одном месте след красного карандаша.

Из этой рукописи даем вариант № 9 (на стр. 370).

4 (№ 34). Машинописная копия с исправлениями и дополнениями Толстого, на 4 лл. писчей бумаги, из которых лл. 3,4 — обрезки, остальные в 4-ку. На обложке рукой В. М. Феокритовой карандашная помета: «Черновики 8-го Ноября 1909 г.» Текст — остатки от второй переделки первой, редакции. Полный вид ее восстанавливается так: рукопись № 34, лл. 1; и 2; ркп. № 36, л. 5; ркп. № 35, л. 3; ркп. № 36, л. 6; ркп. № 37, лл. 12: и 13; ркп. № 34, л. 3; ркп. № 39, л. 8; ркп. № 34, л. 4; ркп. № 39, л. 9; ркп. № 35, лл. 5—8; ркп. № 37, лл. 22 и 23; ркп. № 42, л. 12; ркп № 39, л. 16; ркп. № 37, лл. 24—28 и 30—32. Поправки Толстого значительны над строками и на полях.

Из этой рукописи извлекаем вариант № 10 (на стр. 371).

5 (№ 35). Машинописная копия с исправлениями и дополнениями Толстого на 8 лл., из которых лл. 1—3 и 8 — обрезки, лл. 4 почтового формата, а остальные в 4-ку. Следы чернильной пагинации рукой В. М. Феокритовой. На обложке рукой В. М. Феокритовой карандашная помета: «Черновики (Обед у кн. Черкасовой) 8-го ноября 09 г.» Текст — остатки от третьей переделки первой редакции. Полный вид ее восстанавливается так: рукопись № 35, л. 1; ркп. № 30, л. 1; ркп. № 35, л. 2; ркп. № 36, лл. 3—5; ркп. № 35, л. 3; ркп. № 36, л. 6; ркп. № 37; лл. 12—14; ркп. № 39, лл. 8—9; ркп. № 35, лл. 4—8; ркп. № 37, лл. 22 и 23; ркп. № 42, л. 12; ркп. № 39, л. 16; ркп. № 37, лл. 24—27, 28, 30—32. Поправки Толстого значительны над строками, на полях и на отдельном листе.

Варианты №№ 11—13 (на стр. 372—373) извлечены нами из этой рукописи.

6 (№ 36). Машинописная копия с немногими поправками Толстого» на 6 лл. писчей бумаги в 4-ку. Пагинация карандашом с 1—6. На обложке рукой В. М. Феокритовой помета: «Черновые к «Из Воспоминаний врача». Текст — остатки от беловика третьей переделки первой редакции после перенесения большей части листов рукописи во вторую редакцию. Этот беловой вид рукописи реконструируется благодаря карандашной пагинации: рукопись № 36, лл. 1—6; ркп. № 37, лл. 12—14; ркп. № 39, лл. 8 и 9; ркп. № 37, лл. 15—23; ркп. № 42, л. 12; ркп. № 39, л. 16; ркп. № 37, лл. 24—28, 30—32. Имеющиеся в данной рукописи немногие поправки Толстого относятся к предшествующим этапам работы и, следовательно, данная рукопись не представляет следов новой работы Толстого над текстом.

Вторая редакция («Из воспоминаний врача»).

7 (№ 37). Рукопись — частью автограф, первые 8 лл., писанный рукой Толстого, частью машинопись, перенесенная из предшествующих рукописей и правленная над строками и на полях. На отдельных листах — вставки рукой Толстого. Рукопись на 32 лл. Первые 11 лл. почтового размера, лл. 14, 19—21, 23, 24, 27, 29—31 — обрезки, л. 28 в 4-ку. Листы 9—11 чистые, лл. 1, 2, 7, 8 писаны на одной стороне вдоль страницы, лл. 3—6 с обеих сторон, остальные машинопись с одной стороны. Пагинации единой нет; на первых листах ее нет вовсе, на последних следы нескольких прежних пагинаций. Текст — представляет капитальное изменение и замысла, и формы, и содержания предшествующего и представляет вторую редакцию статьи. Заглавие рукой Толстого — «Из воспоминаний врача». По этому списку текст печатается нами целиком в вариантах под № 14 (на стр. 374), причем первая часть его воспроизводится со всеми поправками Толстого. Небольшой кусок этого текста переносился до ркп. № 42 лист 12, по которой и воспроизведен нами вариант № 14.

8 (№ 38). Машинописная копия с поправками и небольшой вставкой Толстого, на 4 лл. в 4-ку, из которых лл. 3 и 4 — обрезки, без пагинации. Текст — остатки от небольшой частичной правки одного места второй редакции. Густые лиловатые чернила показывают, что эта правка сделана после ркп. № 37, но до ркп. № 39, в которой чернила бледно-сероватые. Палеографические признаки подтверждаются и анализом текста.

Третья редакция («Сон»).

9 (№ 39). Машинописная копия с многочисленными поправками над строками, на полях и оборотах листов рукой Толстого, на 24 лл. писчей бумаги, из которых лл. 4—6, 16 — обрезки. Следы машинописной и карандашной пагинации. На обложке рукой В. М. Феокритовой карандашная помета «Из воспоминаний врача» и рукой А. Л. Толстой: «Черновые 11 Дек. 09. «Сон».» Текст — остатки от третьей редакции, представляющей крупное изменение и художественной формы (Толстым по зачеркнутому заглавию» «Из воспоминаний врача» вписано новое: «Сон» и соответственно изменен текст) и материала. Полный вид этой первой редакции восстанавливается так: рукопись № 39, лл. 1—4; ркп. № 40, лл. 3 и 4; ркп. № 39, л. 5; ркп. № 41, л. 7; ркп. № 40, л. 6; ркп. № 39, л. 6; ркп. № 40, л. 7; ркп. № 39, лл. 7—13, 13а, 14 и 15; ркп. № 42, л. 12; ркп. № 39, лл. 16—23; ркп. № 44, лл. 9 и 10; ркп. № 49, л. 8; ркп. № 44, л. 11.

По этой рукописи печатаем вариант № 15 (на стр. 385).

10 (№ 39а). Автограф, 4 лл., вырванные из блок-нота, исписанные с обеих сторон, частью чернилами, частью карандашом рукой Толстого. Красным карандашом пагинация: 1—6, его же рукою. Листы в обложке с карандашной надписью рукой Толстого: «К Разговору». Текст представляет специально написанную вставку в третью редакцию. Начало: «А потому что я имѣю счастіе быть», конец: «видишь кто у кого укралъ и крадетъ». Вставка была переписана на машинке и составила в ркп. № 39 листы 19—22.

11 (№ 40). Машинописная копия с значительными исправлениями Толстого над строками, на полях, на 14 лл., из которых лл. 10, 11, 12— обрезки, остальные в 4-ку. Следы двух пагинаций — чернильной и карандашной. На обложке рукой В. М. Феокритовой: «Черновые «Сон» 12-го Декабря 1909 г.» Текст — остатки первой переделки третьей редакции, с машинописным заглавием «Сон», в полном виде составляется так: рукопись. № 40, лл. 1—5; ркп. № 41, л. 7 (низ); ркп. № 40, лл. 6—9; ркп. № 41, лл. 12—13; ркп. № 40, лл. 10—11; ркп. № 45, л. 15; ркп. № 43, лл. 5, 4; ркп. № 40, лл. 12—13; ркп. № 42, лл. 12, 13; ркп. № 44, л. 6; ркп. № 42, л. 14; ркп. № 40, л. 14; ркп. № 44, л. 7; ркп. № 41, л. 17; ркп. № 41, лл. 14—16, 18; ркп. № 44, лл. 9, 10; ркп. № 49, л. 8; ркп. № 44, л. 11.

Из этой рукописи печатаем вариант № 16 (на стр. 385).

12 (№ 41). Машинописная копия с многочисленными поправками Толстого над строками, на полях и со вставками на особых листах, на 18 лл. из которых л. 3 — обрезок, л. 1 — почтового формата вставка, лл. 14—16, вырванные из блок-нота, содержат вставку, писанную рукой А. Л. Толстой, остальные листы в 4-ку. Следы пагинации частью чернилами, частью карандашом рукой В. М. Феокритовой. На обложке чернильная помета ее же рукой: «Черновые. Сон 15 Дек. 09 г.» Текст — остатки от второй переделки третьей редакции с машинописным заглавием «Сон» в полном виде составляется так: рукопись № 41, лл. 1—10; ркп. № 42, л. 10; ркп. № 42, л. 12; ркп. № 43, л. 4; ркп. № 45, л. 15; ркп. № 43, л. 5; ркп. № 42, л. 11; ркп. № 42, л. 13; ркп. № 44, л. 6; ркп. № 42, лл. 14, 15; ркп. № 45, л. 18; ркп. № 44, л. 7; ркп. № 41, л. 14—18; ркп. № 44, л. 9.

По этой рукописи печатаем варианты №№ 17 и 18 (на стр. 388 и 390).

13 (№ 42). Машинописная копия с многими поправками над строками и на полях рукой Толстого, частью чернилами, частью черным карандашом, на 16 лл., из которых лл. 2, 8, 11, 13 — обрезки, а остальные в 4-ку. Следы пагинации частью чернилами и частью карандашом рукой В. М. Феокритовой. на обложке карандашом помета рукой О. К. Толстой: «Сон». Черновики 16-го Дек. 09». Текст — остатки от третьей переделки третьей редакции, с машинописным заглавием «Сон», в полном виде составляется так: рукопись № 42, лл. 1, 2; ркп. № 45, л. 2; ркп. № 42, л. 3; ркп. № 45, л. 4; ркп. № 42, лл. 4—8; ркп. № 45, л. 8; ркп. № 42, лл. 9, 10; ркп. № 43, л. 3; ркп. № 45, л. 13; ркп. № 43, л. 4; ркп. № 45, лл. 14, 15; ркп. № 43, л. 5; ркп. № 42, лл. 11—13; ркп. № 44, л. 6; ркп. № 42, лл. 14—15; ркп. № 45, л. 18; ркп. № 44, лл. 7,8; ркп. № 43, л. 8; ркп. № 47, л. 9; ркп. № 48, л. 7; ркп. № 47, л. 10; ркп. № 42, л. 16; ркп. № 44, л. 9; ркп. № 49, л. 8; ркп. № 44, лл. 10, 11. Третья переделка третьей редакции возникла из предшествующей таким образом: на машинке было перебелено все начало второй переделки третьей редакции, механически перенесена вторая половина, а затем автор продолжал править. Установить точно слой поправок третьей переделки третьей редакции на листах, вошедших в последующие, — не легко, так как мы имеем поправки чернилами темно-лиловыми, светло-серыми и карандашом. Сопоставления палеографические убеждают, что на долю данной переделки приходятся поправки светло-серыми чернилами и карандашом.

14 (№ 43). Машинописная копия с немногочисленными поправками рукой Толстого, на 8 лл., из которых лл. 4—8 — обрезки, а остальные в 4-ку. Следы карандашной пагинации рукой В. М. Феокритовой. На обложке карандашом рукой О. К. Толстой: «Сон. Черновики 17 Дек. 09». Текст — остатки четвертой переделки третьей редакции — в полном виде восстанавливается так: рукопись № 44, л. 1; ркп. № 45, л. 2; ркп. № 43, л. 1; ркп. № 45, лл. 3—8; ркп. № 44, л. 3; ркп. № 43, л. 2; ркп. № 45, л. 11; ркп. № 43, л. 3; ркп. № 45, лл. 13, 14; ркп. № 43, л. 4; ркп. № 45, л. 15; ркп. № 43, л. 5; ркп. № 44, лл. 5—6; ркп. № 43, л. 6; ркп. № 45, л. 17; ркп. № 43, л. 7; ркп. № 45, л. 18; ркп. № 44, лл. 7,8; ркп. № 43, л. 8; ркп. № 47, л. 8; ркп. № 47, лл. 9, 10; ркп. № 48, л. 7; ркп. № 44, л. 9; ркп. № 49, л. 8; ркп. № 44, лл.10—11. Палеографически бесспорно, что на долю четвертой переделки третьей редакции падают правки густочерными чернилами.

15 (№ 44). Машинописная копия с многими поправками и дополнениями рукой Толстого, на 11 лл., из которых лл. 5, 8, 10 — обрезки, а остальные в 4-ку. Остатки разных карандашных пагинаций. На обложке рукой О. К. Толстой помета: «Сон. Черновики 19 Дек. 09». Текст — остатки пятой переделки третьей редакции с машинописным заглавием «Сон» в полном виде составляется так: рукопись № 45, лл. 11—14; ркп. № 44, л. 5; ркп. № 45, л. 15; ркп. № 44, л. 6; ркп. № 45, лл. 17, 18; ркп. № 44, лл. 7, 8; ркп. № 47, лл. 8—10; ркп. № 48, л. 7; ркп. № 44, лл. 9, 10; ркп. № 49, л. 8; ркп. № 44, л. 11. Палеографический признак правок этой рукописи — бледно-серые чернила.

16 (№ 45). Машинописная копия с поправками значительными главным образом над строками, на 19 лл., из которых лл. 1 и 19 — обрезки, а остальные в 4-ку. Пагинация чернильная рукой В. М. Феокритовой сделана заново по старой карандашной: 1—19. На обложке машинописное заглавие «Сон». Текст — большая часть листов шестой переделки третьей редакции в полном виде составляется так: рукопись № 46, л. 1; ркп. № 45, лл. 1—19; ркп. № 47, лл. 7—9; ркп. № 48, лл. 7—9; ркп. № 51, л. 10; ркп. № 49, л. 8; ркп. № 46, л. 6. Весь текст на полях отчеркнут карандашом рукой Толстого и снабжен пометой: «пр.» [пропустить].

Четвертая редакция («Сон»).

17 (№ 46). Рукопись на 6 листах, частью писанная рукой Толстого (лл. 2—5), частью машинопись (лл. 1 и 6). Лл. 1, 6 — обрезки, лл. 2 и 3 — в 4-ку, лл. 4 и 5 — почтового формата. Пагинации нет. Лл. 2—5 писаны с обеих сторон. Текст — остатки от четвертой редакции, заглавие машинописное «Сон». Рукопись была составлена так. Начало, пять строк, вырезки из ркп. № 45; большая часть дальнейшего текста написана заново на 4 листах. Чернила — густо черные. Вся рукопись восстанавливается так: рукопись № 46, л. 1; ркп. № 46, лл. 2—5; ркп. № 47, лл. 7—10; ркп. № 48, лл. 7, 8; ркп. № 51, л. 10; ркп. № 48, л. 9; ркп. № 49, л. 8; ркп. № 46, л. 6. По этим листам восстановленный текст первого черновика четвертой редакции печатается нами целиком в вариантах под № 19 (на стр. 390).

18 (№ 47). Машинописная копия, испещренная поправками рукой Толстого над строками, на полях, на обороте листов. На 10 лл., из которых лл. 9 и 10 — обрезки, а остальные в 4-ку. Остатки карандашной и чернильной пагинации рукой В. М. Феокритовой и А. Л. Толстой. На обложке рукой О. К. Толстой «Сон. Черновики 21 Дек. 09.» Текст — остатки от первой переделки четвертой редакции, заглавие машинописное «Сон». Полный вид ее: рукопись № 47, лл. 1—10; ркп. № 48, лл. 7—9; ркп. № 51, л. 10; ркп. № 49, л. 8.

19 (№ 48). Машинописная копия с многими поправками рукой Толстого главным образом над строками и на полях. На 9 лл., из которых лл. 1, 8, 9 — обрезки, а остальные в 4-ку. Пагинации нет. На обложке рукой В. М. Феокритовой карандашная помета: «Сон. 23. XII—09 г.» Текст — остатки от второй переделки четвертой редакции. Полный вид ее составляется так: рукопись № 51, л. 1; ркп. № 48, лл. 1—6; ркп. № 50, л. 7; ркп. № 48, лл. 7—9; ркп. № 51, л. 10; ркп. № 49, л. 8.

20 (№ 49). Машинописная копия с многими поправками рукой Толстого над строкой, на полях и вставками на оборотах. На 8 лл., из которых лл. 1, 2, 6, 7 — обрезки, остальные в 4-ку. Следы нескольких пагинаций карандашных рукой А. Л. Толстой и В. М. Феокритовой. На обложке рукой А. Л. Толстой чернильная помета: «Черновые «Сон» 23 Дек. 09 г.» Текст — остатки от третьей переделки четвертой редакции. Полный вид ее составляется так: рукопись № 51, л. 1; ркп. № 49, л. 1; ркп. № 50, л. 1; ркп. № 49, л. 2; ркп. № 50, л. 2; ркп. № 49, лл. 3—5; ркп. № 50, лл. 7, 8; ркп. № 49, лл. 6, 7; ркп. № 51, л. 10; ркп. № 49, л. 8.

21 (№ 50). Машинописная копия с многими поправками чернилами и карандашом рукой Толстого над строками и на полях. На 11 лл., из которых л. 10 — обрезок, а остальные в 4-ку. Остатки карандашной пагинации. На обложке рукой А. Л. Толстой карандашная помета: «Черновые «Сон» 24 Дек. 09 г.» Текст — остатки от четвертой переделки четверто» редакции. Полный вид ее составляется так: рукопись № 51, л. 1; ркп. № 50, лл. 1—9; ркп. № 51, лл. 10—11; ркп. № 50, лл. 10, 11.

22 (№ 51). Машинописная копия с очень многими поправками и вставками рукой Толстого, на 12 лл., из которых лист 9 — обрезок, л. 6 — вставка почтового формата, а остальные в 4-ку. Карандашная неполная пагинация. ІІа первом листе, служащем обложкой, помета карандашом рукой В. М. Феокритовой: «Сон». Текст — остатки от пятой переделки четвертой редакции. Дата и подпись Толстого: «25 дек. Лев Толстой». Заглавие машинописное: «Сон». Полный вид этой редакции составляется так: рукопись № 51, лл. 1—9; ркп. № 52, л. 14; ркп. № 51, лл. 10—12.

23 (№ 52). Машинописная копня, сплошь испещренная поправками рукой Толстого над строками, на полях и со вставками на отдельных листах. На 16 лл., из которых лл. 1, 5, 6, 11, 13 — обрезки, лл. 2, 7, 10, 12, содержащие вставки, почтового формата, остальные в 4-ку, л.16 чистый. Остатки двух пагинаций карандашных (черный и красный карандаши). На обложке помета рукой А. Л. Толстой: «Черновые «Сон» 26 Дек. 09 г.» Текст — остатки от шестой переделки четвертой редакции. Полный вид ее составляется так: рукопись № 53, л. 1; рук. № 52, лл. 1—15.

24 (№ 53). Машинописная копия с предшествующей рукописи, с многими поправками рукой Толстого над строками, на полях и оборотах листов. На 13 лл., из которых л. 9 — обрезок, л. 3 — почтового размера, а остальные в 4-ку. Пагинация чернильная рукой В. М. Феокритовой. На последнем листе рукой Толстого дата: «27 Дек.» и подпись: «Лев Толстой». Текст — остатки от седьмой переделки четвертой редакции. Заглавие машинописное «Сон». Полный вид ее составляется так: рукопись № 53, лл. 1—8; ркп. № 54, л. 8; ркп. № 53, лл. 9—11; ркп. № 54, л. 12; ркп. № 53, л. 12.

25 (№ 54). Машинописная копия с рукописи № 53 с многими поправками над строкой, на полях и вставками рукой Толстого, на 13 лл. писчей бумаги, из которых л. 8 — обрезок, а остальные в 4-ку. Пагинация полная чернилами рукой В. М. Феокритовой цыфрами 2—13, лист 1 не нумерован. На л. 13 машинописная дата: «27 Декабря, 09 г.» Поправки чернилами и карандашом. Текст — полностью восьмая переделка четвертой редакции. Заглавие машинописное: «Сон». Начало: «Я видел такой значительный сон», конец: «слышанного мною во сне, передана верно».

26 (№ 55). Машинописная копия с рукописи № 54 с многими поправками рукой Толстого над строками текста, на 9 лл. папиросной бумаги формата развернутого почтового листа. Пагинация машинная 1—4, и рукой В. М. Феокритовой чернильная 5—8, последний лист не нумерован. На последнем листе машинописная дата: «28 Декабря, 09 года. Ясная поляна». Текст — девятая переделка четвертой редакции с машинописным заглавием «Сон». Начало: «Я видел такой значительный сон, что» конец: «мною во сне передана верно». Данный список рассматривался как беловик и потому был размножен в нескольких экземплярах.

27 (№ 56). Машинописный текст с. многочисленными поправками и вставками рукой Толстого, на 11 лл., из которых лл. 4, 6, 11 — обрезки, лл. 7 и 8, содержащие вставки почтового размера, а остальные папиросной бумаги формата развернутого почтового листа. Следы нескольких пагинаций, машинописных и рукой В. М. Феокритовой. На обложке помета синим карандашом рукой О. К. Толстой: «Сон. Черновики 1 Янв. 09». Текст — остатки от десятой переделки четвертой редакции с машинописным заглавием «Сон». Полный вид составляется так: рукопись № 56, л. 1; ркп. № 58, лл. 2—4; ркп. № 56, лл. 2—11; ркп. № 59, л. 12. Были взяты листы одного из экземпляров № 55, другие части текста № 55 были перебелены машинисткой, и Толстой на этот текст наносил новые поправки.

28 (№ 57). Машинописная копия с немногими поправками рукой Толстого, на 3 лл. — обрезках. Следы пагинации карандашом рукой В. М. Феокритовой. На обложке машинописью: «Сон». Текст представляет правку трех листов десятой переделки четвертой редакции.

29 (№ 58). Машинописная копия, испещренная поправками Толстого над строками и на полях. На 11 лл., из которых лл. 3, 5, 8, 9 — обрезки, а остальные формата развернутого почтового листа. Следы пагинации машинописью и химическим карандашом рукой В. М. Феокритовой. Текст — одиннадцатая переделка четвертой редакции, с машинописным заглавием «Сон». Полный текст составляется так: рукопись № 58, лл. 1—4; ркп. № 59, лл. 4, 5; ркп. № 58, лл. 5—7; ркп. № 59, л. 9; ркп. № 58, лл. 8—11; ркп. № 59, л. 12.

30 (№ 59). Беловая машинописная копия с рукописи № 58 с рядом очень значительных поправок рукой Толстого над строками и на полях. На 12 лл. писчей бумаги в лист (один 12-й л. бумага папиросная). Пагинация машинописная (1—4, 6), карандаш (5) и чернила (7—10), предпоследний лист не нумерован; последний лист, являющийся в рукописи двенадцатым, нумерован карандашом цыфрой 11. Текст — полный вид двенадцатой переделки четвертой редакции. Заглавие «Сон», в конце на листе, перенесенном из предшествующих рукописей, дата: «28 Декабря. 09 года. Ясная Поляна». По этому тексту «Сон» был издан в «Сочинениях гр. Л. Н. Толстого» М. 1911, ч. XVI, стр. 487—496.

Пятая редакция («Сон»).

31. Дополнительная тетрадь № 33. Машинописный текст на 14 лл., из которых лл. 2, 3, 5, 7, 13 и 14 — обрезки, л. 6, содержащий вставку рукой В. Г. Черткова — в 4-ку, остальные — формата развернутого почтового листа. При вставке Черткова приложены 2 машинописные копии с нее. В текст внесены предложенные В. Г. Чертковым поправки, и на полях под цыфрами в кружках приведены его же рукой мотивировки каждого из предлагаемых исправлений. Этот список был в руках Толстого, потому что листок вставка (л. 6) был исправлен Толстым. Таким образом этот список есть пятая редакция «Сна».

Рукописи сводного текста.

1. № 79. Машинописная копия, состоящая из четырех скрепленных отдельно частей, всего на 31 лл. папиросной бумаги формата развернутого почтового листа. Части эти следующие:

а) Бродячие люди, на 9 лл. с особой пагинацией (1—9). Перед заглавием почерком М. А. Шмидт чернилами заглавие: «Первый день в деревне», ниже карандашом цыфра «I», а в верхнем углу карандашом рукой А. П. Сергеенко: «оригинал» и штамп В. Г. Черткова. В конце зачеркнутая машинописная дата «4-го Января 1910 г. Ясная Поляна». Внутри текста имеются следы просмотра и помет черным, синим и красным карандашами, а также больше полусотни мелких исправлений текста чернилами рукой М. А. Шмидт и три чернильных поправки рукой В. Г. Черткова.

б) Второй день в деревне. Живущие и умирающие, на 9 лл. с особой пагинацией (1—9). В конце машинописная дата: «15-го января 1910 г. Ясная Поляна». Внутри текста около десятка мелких поправок чернилами рукой В. М. Феокритовой. В начале штамп В. Г. Черткова.

в) Третий день в деревне. Подати, на 6 лл. с особой пагинацией (1—6). Перед подзаголовком «Подати» карандашом помечено «III», а сбоку рукой А. П. Сергеенко «Ориг.» и штамп В. Г. Черткова. В конце машинописная дата: «15-го января 1910 г. Ясная Поляна». Внутри текста пометы черным и красным карандашами, а также две чернильных поправки рукой A. Л. Толстой.

г) Сон на 7 лл. с пагинацией продолжающейся (25—31) машинописной вверху и карандашной рукописной повидимому архивной внизу (30—36). Перед заглавием «Сон» чернилами рукой А. П. Сергеенко: «Заключеніе», а сбоку штамп В. Г. Черткова. В конце машинописная дата «15 Января 1910 г. Ясная Поляна Л. Толстой» и карандашная помета, рукой А. К. Чертковой «(последние поправки 15 янв. 1910 г.)».

Таким образом по всем признакам надо предполагать, что это именно та рукопись, которая и была положена в основу издания в «Вестнике Европы». Однако, наличие в «г» продолжающейся пагинации заставляет предполагать существование еще

2-й неизвестной копии «Трех дней в деревне», сводной, продолжением которой и была копия № 79 г.

3. Наконец, если чернильные поправки в «Трех днях», т. е. в копиях № 79 а, б, в, принадлежат Толстому (а они все вошли в издание «Вестника Европы»), то должен существовать еще сводный список машинописного автографа «Трех дней в деревне» с этими поправками, сделанными рукой Толстого. Насколько они значительны, см. выше историю текста стр. 472.

БЛАГОДАРНАЯ ПОЧВА.

Очерк «Благодарная почва» был сначала стенографически записан А. Л. Толстой под диктовку Толстого, 21 июня 1910 г., в Мещерском (где он гостил у Чертковых). Под этим числом в Дневнике записано: «Продиктовал свою встречу с Александром, как он сразу обещал не пить» (см. т. 58, стр. 68). В письме к Софье Андреевне от 22 июня 1910 г. Толстой сообщает: «Я тоже здоров. Вчера даже был необыкновенно здоров — много работал и книжки Ив. Ив. Горбунова и еще пустой рассказец той встречи и беседы с молодым крестьянином» («Письма Л. Н. Толстого к жене». Под редакцией А. Е. Грузинского. М. 1913, стр. 586). В дневнике В. Ф. Булгакова от 21 июня 1910 г. приводится его разговоре Толстым о написанном накануне рассказе «Нечаянно», а затем следует: «Часа через два узнаю, что Л. Н. продиктовал Александре Львовне, которая записала стенографически новое небольшое произведение: разговор с крестьянским парнем. Видимо, его охватил такой счастливый творческий порыв. Конечно это (я уверен) — «следствие спокойной, тихой и в то же время богатой впечатлениями жизни в Мещерском» («Лев Толстой в последний год его жизни». Дневник В. Ф. Булгакова, изд. «Задруга», М. 1918, стр. 242).

Стенограмма этого рассказа, озаглавленного сначала «Из дневника», была переписана на машинке; эта машинопись, просмотренная и обработанная Толстым, была заново переписана на машинке и заново им исправлена 9 июля 1910 г., в Ясной поляне.

14 июля 1910 г. рассказ уже появился в газетах («Речь», «Русские ведомости», «Утро России») под заглавием «Из дневника», а ночью 15 июля Толстой написал особое заключение к нему. Об этом сообщается в дневнике А. Б. Гольденвейзера (от 15 июля): «Во время шахмат Лев Львович рассказал Льву Николаевичу, что в «Русских ведомостях» и в «Утре России» напечатан рассказ Л. Н-ча «Из дневника», разговор с крестьянином, написанный у Черткова. Л. Н. сказал, что как раз нынче ночью думал об этом рассказе и своим светящимся карандашом написал новое заключение к нему» (А. Б. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», II, М. 1923, стр. 122). Об этом же записано в дневнике В. Ф. Булгакова (от 19 июля): «К своему рассказу «Из дневника», только что напечатанному в газетах, Л. Н. написал заключение. Чертков посылает заключение в газеты, с припиской от своего имени о том, что напечатание его было бы желательно для Л. Н-ча. Л. Н. изменил приписку Черткова в том смысле, что Чертков считает заключение стоящим напечатания и потому посылает его в редакцию с разрешения Л. Н-ча. — Я больше на него сваливаю, — сказал мне Л. Н. — Пишу, что он считает эту вещь стоящей печати... Потому что я то не считаю ее такой. Вы покажите мою приписку Владимиру Григорьевичу: если хочет, пусть он ее примет, если нет, — пусть оставит по старому» («Лев Толстой в последний год его жизни Дневник В. Ф. Булгакова». М. 1918, стр. 2G8). См. т. 58, стр. 188—189

Эта запись В. Ф. Булгакова подтверждается рукописным материалом

В архиве В. Г. Черткова сохранился лист машинной копии этого «заключения». Тексту самого заключения предшествуют следующие слова В. Г. Черткова: «Господину Редактору Газеты. Лев Николаевич Толстой желает прибавить к напечатанному Вами на этих днях его очерку в №... Вашей газеты следующие заключительные строки». Эти слова зачеркнуты, а над ними написано рукой Толстого:

Въ тотъ самый день, когда я посылалъ вамъ очеркъ Л.Н.Т. Изъ дневника, онъ написалъ заключеніе къ этому очерку. Думаю, что эти строки стоять напечатанія и потому посылаю ихъ вамъ, предоставляя вамъ съ разрѣшенія Л. Н. воспользоваться ими, какъ вы найдете нужнымъ.

На этом же листе сделана приписка рукой Толстого, исправляющая ошибку в тексте очерка:

Пользуюсь этимъ случаемъ для того, чтобы сообщить вамъ, что при перепискѣ у насъ самаго очерка произошла ошибка, на которую желательно указать, такъ какъ она искажаетъ смыслъ изложенія. А именно: вмѣсто словъ: «Отпрегъ плугъ, убралъ лошадь и съ четверть версты, бодрый, веселый, пришелъ ко мнѣ за книгами», — слѣдуетъ поставить: «отпрегъ плугъ, убралъ лошадь и за четыре версты, бодрый, веселый, пришелъ ко мнѣ за книгами».

Из пометки, сделанной на этом месте рукой А. П. Сергеенко, видно, что это «письмо в редакцию» было просмотрено и исправлено Толстым 18 июля 1910 г. Текст «Заключения», вместе с сопроводительным письмом от имени В. Г. Черткова (в несколько измененной по сравнению с предложенной Толстым форме, с датой — 24 июля 1910 г.), появился в газете «Речь» от 27 июля (1910, № 203), под заглавием: «Новый отрывок из дневника Толстого (Письмо в редакцию)».

В том же 1910 г. рассказ, вместе с заключением, вышел отдельной книжкой: «Новые произведения Л. Н. Толстого. Выпуск шестой. Благодарная почва (Из дневника)», изд. «Посредник» № 826, М. 1910.

Печатаем статью по исправленной автором корректуре, исправляя ошибки переписчиков, вкравшиеся в копии и затем в печатный текст.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В Рукописном отделении ГТМ (AЧ, папка 139; инв. № 40) имеются следующие рукописи и корректуры очерка «Благодарная почва».

№ 1. Машинопись — копия со стенографической записи (сделанной А. Л. Толстой под диктовку Толстого): 7 листов обыкновенной писчей бумаги 4° и 1 листок почтовой бумаги с автографом-вставкой (начинается «Отъ старости ли», кончается: «я не могъ выговорить слова»), относящиеся в л. 7 копии. Начало: «Опять живу у моего друга Черткова»...: конец: ... отошелъ отъ него». Машинный текст без авторской правки.

Над текстом надпись рукой А. Л. Толстой (карандашом): «Из дневника. Июнь 10 г.» На обложке рукой А. П. Сергеенко (карандашом): «Из дневника. Черновик. 1 версия. 20 июня 1910 г.»

№ 2. Второй машинный экземпляр той же копии, без первого листа, который перешел в следующую копию. 6 листов обыкновенной писчей бумаги 4°. Начало: «рыжей сытой кобылѣ». На обороте последнего листа — новый автограф, продолжающий текст копии и заканчивающийся на 2 листках (отрезки линованной бумаги). Конец: «... лжи, насилія, пьянства, разврата». В тексте копии много авторской правки.

На обложке рукой А. П. Сергеенко: "«Из дневника». 21 июня 1910 г. Первый черновик. (Было записано под диктовку Льва Николаевича стенографически Александрой Львовной и потом переписано на машинке:)".

№ 3. Машинопись-копия, сделанная с рукописи № 2. 11 листов обыкновенной писчей бумаги 4°.

Новая авторская правка. Над текстом заглавие рукой Толстого: Изъ дневника. Под текстом рукой А. П. Сергеенко: «Написано было 21 июня 1910 г. в Мещерском, Моск. губ. Последняя версия. Ясная поляна 9 июля 1910 г.»

№ 4. Корректура в гранках (для издания «Посредника») — пять полос с поправками Толстого. Прежнее заглавие («Из дневника») заменено новым (рукой Толстого): Благодарная почва.

Наборная дата — 26 июля 1910 г.

№ 5. Автограф хранящейся в ГТМ на отдельном листке из записной книжки, написанный в ночь с 14 на 15 июля светящимся карандашом. Начало: (Да, какой ужасный обычный грѣхъ нашъ — насъ, людей благодаря) Да, какая чудная земля не переставая паруетъ... Конец: Да, горе міру отъ соблазновъ но.... Опубликован в т. 58, стр. 188—189. Комментарий см. там же стр. 282 и 614, прим. 1855.

На последней гранке внизу рукой Толстого написано:

Я думаю, что не мѣшало бы вставить новое окончаніе а впрочемъ впередъ соглашаюсь на ваше рѣшеніе. Л. Т.

Эти слова относятся к заключительным строкам рассказа, начиная со слов: «Да, какая чудная земля» (см. № 5). В архиве В. Г. Черткова сохранился кроме того лист с машинной копией этих строк и с текстом письма в редакцию (см. комментарий, стр. 492). Внизу листа рукой A. П. Сергеенко сделана пометка: « Написано Львом Н-чем ото добавление к очерку «Из дневника» 14 июля 1910 г., настоящее «письмо в Редакцию» B. Г. Черткова было просмотрено Львом Н-чем и сделана им поправка 18 июля 1910 г.»

СМЕРТНАЯ КАЗНЬ И ХРИСТИАНСТВО

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ.

21 декабря 1908 г. H. Н. Гусев записал в своем дневнике: «Вчера вечером Л. H., читая полученные письма, взволнованный вышел в столовую и попросил меня найти № «Нового Времени» от 18 декабря. Когда я нашел и подал ему, он отыскал в этом № статью «Заметки» А.Ст — на и попросил меня прочесть ее вслух. В этой статье говорится о том, что напрасно думают, что Христос запретил смертную казнь: он не только не запретил, но узаконил ее. Эту мысль автор статьи доказывает текстами из евангелия. Оказалось, что Л. Н. получил письмо от петербургского студента,[457] приложившего вырезку этой статьи и спрашивающего о том, что Л. Н. о ней думает. Все так же взволнованный, Л. Н. ушел к себе и написал письмо студенту и автору статьи. А сегодня утром, возвратясь с прогулки, он продиктовал мне начало новой статьи, вызванной заметкой «Нового Времени». («Два года с Л. Н. Толстым», изд. «Посредник». М. 1912, стр. 231.)

Заметка в «Новом Времени» (1908 г. К? 11772 от 18 декабря) была написана Александром Аркадьевичем Столыпиным, сыном приятеля Толстого по Севастополю (А. Д. Столыпина) и братом тогдашнего министра П. А. Столыпина, журналистом и постоянным сотрудником газеты «Новое время».

1908 год отличался особенным количеством смертных казней — и Толстой ответил на них статьей «Не могу молчать». С этой статьей связан и ответ на «Заметки» Столыпина, подготовлявшие общество к новому массовому смертному приговору. Именно 18 декабря 1908 г. (когда появилась статья Столыпина) в Екатеринославе заканчивался суд по делу «о захвате революционерами Екатерининской железной дороги». Под этим заглавием разумелось забастовочное движение железнодорожных рабочих, охватившее в декабре 1905 г. Донецкий бассейн (Гришино, Горловка и др.). После ликвидации забастовки («Горловский бой») к делу было привлечено около 300 человек, но предварительное следствие затянулось. Только 7 ноября 1908 г. Одесский военно-окружной суд начал в Екатеринославе разбирательство этого дела, окончившееся 19 декабря объявлением смертного приговора 32 человекам (из общего числа 131). По этому поводу в Государственную думу был внесен запрос правительству; правые и октябристы отклонили его. Лидеры октябристов (М. В. Родвянко и П. В. Каменский, депутаты от Екатеринославской губ.) стали хлопотать об облегчении участи осужденных. 1 января 1909 г. Николай II наложил резолюцию: «Даровать жизнь, смягчить участь». Однако восемь человек из приговоренных тридцати двух, «не обращавшиеся к милосердию монарха», были все же повешены 4 сентября 1909 г. (см. книжку С. Анисимова — «Восстание в Донецком бассейне», М. 1929). 20 декабря 1908 г. Толстой написал письмо Л. А. Арсеньеву, приславшему вырезку из «Нового времени». Письмо кончается словами: «На статью же Столыпина можно ответить только одним словом: «Стыдно», что и написал ему». Действительно, в этот же день Толстой написал короткое письмо А. А. Столыпину: «Прочел то, что вы написали 18 декабря. Стыдно, гадко. Пожалейте свою душу. Я любил вашего отца, и мне больно за вас» (см. т. 78). На другой день, 21 декабря, Толстой начал писать ответную на «Заметки» Столыпина статью и писал ее до конца года.

2 января Н. Н. Гусев записал: «Сегодня Л. Н. закончил статью «Христианство и смертная казнь», вызванную заметкой А. С—на в «Новом времени». («Два года с Л. Н. Толстым», изд. «Посредник». М. 1912, стр. 235). Как видно по дате на обложке рукописи № 9, последняя редакция статьи была собрана и отделана 18 января 1909 г В этот день Толстой записал в дневнике: «Нынче написал только маленькую прибавку к статье о Ст—не, прибавку о царе, с тайной целью вызвать против себя гонения» (см. т. 57). Эта прибавка была сделана в связи с известием о «помиловании» приговоренных.

Впервые статья появилась в газете «Новая Русь» 1909 г., № 57 от 28 февраля, с большими цензурными пропусками. В том же году она вышла отдельной книжкой в издании И. Ладыжникова (Берлин), под заглавием «Смертная казнь и христианство». Между последней рукописью и печатным текстом есть некоторые различия, указывающие на промежуточную между этими моментами авторскую правку.

В настоящем издании статья печатается по заграничному изданию (И. Ладыжникова) с исправлениями погрешностей по автографам. Письмо к А. А. Столыпину цитируется по копии (местонахождение автографа неизвестно). Одна ив его черновых хранится в Национальном музее в Праге; фотокопия с нее находится в Литературном музее в Москве.

Стр. 42, строка 17. «Либеральная профессорская* газета»... Толстой имеет в виду редакционную статью, помещенную в московской газете «Русские ведомости» 7 декабря 1908 г. по поводу статьи Толстого «О присоединении Боснии и Герцеговины к Австрии», выдержки из которой были напечатаны в том же № «Русских ведомостей». Газета писала: «Маститый писатель воспользовался вопросом о Поении и Герцеговине, чтобы повторить сущность своего учения о непротивлении злу. Он предлагает сербам, как и всем людям вообще, освободиться от фикции государства, отечества, народности, ото всего, что порабощает и разъединяет людей и объединиться в следовании вечному и неизменному закону любви и свободы. Свою проповедь Л. Н. подтверждает учениями великих мудрецов и основателей религий; онъ основывается особенно на учении Иисуса Христа, хотя он борот из этих учений только то, в чем видит высшую истину, и игнорирует, считает неважным и неистинным всё другое, что не вяжется с его миропониманием. Толстой игнорирует, напр., такой факт Св. Писания, что сам Христос прибегает к силе, нагнав торговцев из храма».

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В Рукописном отделении ГТМ (AЧ, папка 119,2) хранятся следующие рукописи статьи «Смертная казнь и христианство»:

№ 1. Автограф. 7 лл. разного формата (почтовой и обыкновенной писчей бумаги). Текст на обеих сторонах. На л. 1 сверху рукой Толстого: «22 Дек. 1908. Варіантъ начала». Начало: «3-го дня получилъ слѣдующее письмо».... На обороте последнего листа внизу рукой Толстого: «(За этимъ предисловіе)». На обложке рукой Н. Н. Гусева (синим карандашом): «(0 смертных казнях) 22 XII 08».

Из этой рукописи даем варианты №№ 1—4 и 6.

№ 2. Машинопись — разрозненная копия с № 1. 15 лл. разного формата. Много авторской правки и новых вставок. Лист 3 (с пагинацией 2) представляет собой машинную копию с предисловием к рассказу «Убийцы». Текст этою листа почти весь зачеркнут и заменен новым. Конец: «...даже признаваемое за достоинство отсутствіе всякой вѣры».

Из этой рукописи даем вариант № 9.

№ 3. Машинопись — разрозненная копия с № 2. 8 лл. (6 л. обыкновенной писчей бумаги 4° и 2 срезка). Начало: «Но то, что я написалъ... : Конец: «...только къ все большимъ и большимъ бѣдствіямъ». Много новой авторской правки. На оборотах листов 1,5 и 8 новые автографы-вставки. На обороте последнего листа рукой Толстого: «24 Дек. 1908. Левъ Толстой».

Из этой рукописи даем варианты №№ 5 и 10.

№ 4. Машинопись — разрозненная копия с № 3. 8 лл. (6 л. обыкновенной писчей бумаги 4° и 2 срезка). Начало: «Въ этой газетѣ описывается, какъ»... Конец: «...Мало этого ученая (на 3-й стр. отчеркнутое краснымъ»). Много авторской правки.

Из этой рукописи даем варианты №№ 7 и 11.

№ 5. Машинопись — разрозненная копия с № 4. 19 лл. разного формата. Начало: «22 декабря 1908 г. Третьего дня получилъ»... Конец: «...христіанскаго міра уже нѣсколько столѣтій». Много новой авторской правки— в том числе новый автограф, начинающійся: «Не могу молчать я главное»... и кончающийся: «въ невозможность обличать ихъ».

Из этой рукописи приводим варианты №№ 8 и 12.

№ 6. Новый автограф-вставка, начинающийся словами: «Да, одно и одно хотѣлось бы сказать всѣмъ» ... и кончающийся: «... къ к-ому не переставая подвигается». 12 лл. разного формата, с пагинацией рукой Толстого: 1—11 (цыфра 2 ошибочно повторена дважды).

Здесь же машинная копия с этого автографа. 4 лл. с поправками и вставками (последний лист — в следующей копии). На обложке рукой II. IL Гусева: «(О смертных казнях) 31/ХІІ 08».

Из этой рукописи мы публикуем варианты №№ 13—17.

№ 7. Машинопись — копия с некоторых листов копий № 5 и № 6, 11 лл., из которых 3—4°, остальные срезки. На обложке рукой H. Н. Гусева: «(О смертных казнях) 1/І 09».

Отсюда мы извлекаем вариант № 18.

№ 8. Машинопись — копия с некоторых листов копии № 7. 5 лл. 4°. Под текстом дата рукой Толстого: «2 Янв. 1909». На обложке рукой Н. Н. Гусева: «(О смертных казнях) 2/І 09».

№ 9. Машинопись — копия, собранная из заново переписанных листов и из прежних, передвинувшихся сюда; 33 л. (4° и срезки). Полный текст. Первоначальная пагинация: 1—22. Последние 3 листа — вставка к листу с пагинацией 14 (автограф и копия), на обложке которой рукой Н. Н. Гусева написано: «(О Столыпине) 18/І 09».

Отсюда-вариант № 19, не вычеркнутый, но в печатный текст не вошедший.

Кроме того сохранились 4 обложки, в которых раньше находились рукописи, с пометками: 1) рукой Н. Н. Гусева: «(О смертных казнях) 23/ХІІ 08»; 2) рукой Н. Н. Гусева: «(О смертных казнях) 24/ХІІ 08»; 3) рукой А. Л. Толстой: «Черновики 25 Дек. 1908 года. Статья по поводу Смертной казни г-на Ст—на»; 4) рукой А. Л. Толстой: «Черновые статьи о смертной казни 26 Дек. 1908 года».

————

[НЕТ ХУДА БЕЗ ДОБРА.]

Эта заметка напечатана в газете «Жизнь» 1909 г., от 9 февраля. Здесь же — факсимиле (самый автограф, повидимому, не сохранился).

6 февраля 1909 г. H. Н. Гусев записал: «Сегодня приезжал живущий за границей литератор К[упчинский]. Главной целью его приезда было ч о, чтобы предложить Л. Н-чу написать статью против смертной казни. Он сказал Л. Н-чу, что издающаяся в Москве понедельничная газета «Жизнь» согласна напечатать всё, что напишет Л. Н. против смертной казни, без всяких пропусков, как бы оно ни было резко. Л. Н. сначала сказал К[упчинскому], что едва ли сможет сейчас что-либо написать об этом предмете и я уже было принес К[упчинскому] полный экземпляр «Не могу молчать» для того, чтобы вместе с ним выбрать оттуда подходящие места для напечатания в газете, когда Л. H., воротясь с прогулки, не заходя к нам в столовую, прямо прошел к себе и написал небольшую статью против смертной казни, которую и отдал К[упчинскому] («Лев Толстой против церкви и государства», изд. «Свободное слово». Берлин, 1913, стр. 65—66).

За напечатание этой заметки редактор газеты Николай Петрович Лопатин был подвергнут штрафу в 3000 рублей с заменой, в случае несостоятельности, арестом на 3 месяца. Так как он не имел средств заплатить, ему пришлось выбрать последнее. Из тюрьмы он написал Толстому письмо, на которое Толстой ответил 28 февраля 1909 г. В этом ответе Толстой высказывал свое огорчение при мысли о том, что «те меры, которые должны бы были по справедливости быть обращены на меня, обращаются на людей близких мне по своим взглядам» («Толстой и о Толстом», I, изд. Толстовского музея. М. 1924, стр. 33—35). Н. П. Лопатин покончил самоубийством 1 января 1914 г.

Печатаем заметку по факсимиле, напечатанному в газете «Жизнь». Заглавие, данное газетой по первым словам заметки, ставим в прямые скобки.

О ГОГОЛЕ.

В дневнике H. Н. Гусева от 4 марта 1909 г. записано: «В. А. Поссе просил Л. Н-ча написать для его журнала [«Жизнь для всех»] о Гоголе по поводу предстоящего в этом месяце его юбилея (100-летие со дня рождения). Л. H., желая исполнить просьбу Поссе, перечитывает теперь Гоголя. Сегодня он сказал мне: — «Как я рад, что перечитываю Гоголя! Я теперь читаю «Переписку с друзьями». Рядом с пошлостями такие глубокие религиозные истины» («Два года с Толстым», И8д. «Посредник». М. 1912, стр. 255). В Дневнике самого Толстого, от 5 марта 1909 г., имеется запись о Гоголе, переписанная сюда А. Л. Толстой из Записной книжки («Гоголь— огромный талант» и пр.). 7 марта Толстой опять диктовал Гусеву статью о Гоголе (см. там же, стр. 256). В Дневнике Толстого от того же числа сделана запись: («Как Гоголь прав в своем безобразии, и как Белинский кругом неправ в своем блеске с своим презрительным упоминанием о каком-то «боге») (см. т. 57).

22 марта 1909 г. в Дневнике Толстого записано: «Был корреспондент Русского слова. О Гоголе написал и дал» (см. там же). Этот корреспондент — С. П. Спиро. В «Русском слове» от 24 марта 1909 г. (№ 68) он напечатал мысли Толстого о Гоголе (под заглавием «Толстой о Гоголе»), с вводной заметкой, в которой сообщал: «Во время «гоголевских дней» я отправился в Ясную поляну побеседовать с Л. Н. Толстым о Гоголе. Результат поездки превзошел все мои надежды. Лев Николаевич дал мне о Гоголе свою статью». — Одна моя приятельница, — сказал Лев Николаевич, — недавно говорила со мной о «Старосветских помещиках», и после этого я стал перечитывать их. Когда я перечитываю Гоголя, то всегда перечитываю его «Переписку с друзьями», далеко не оцененную Белинским и содержащую чрезвычайно много драгоценного рядом с очень дурным и возмутительным для того времени» (С. П. Спиро, «Беседы с Л. Н. Толстым». М. 1911, стр. 13—19.

В ГТМ (AЧ, папка 120, 6) хранится машинопись статьи, испещренная поправками, вставками и изменениями, сделанными рукой Толстого (карандашом и чернилами) — 4 листа обыкновенной писчей бумаги 4°. Из них л. 1 — кусок более ранней редакции, от которой ничего больше не сохранилось (см. варианты №№ 1 и 2). На л. 4 об., под текстом, рукой H. Н. Гусева написано (карандашом): «Март 09».

Печатаем статью по тексту «Русского слова», исправляя по авторской рукописи погрешности газетной публикации. Печатаем по «Русскому слову» также и список пометок Толстого при перечитывании им в 1909 г. «Выбранных мест из переписки с друзьями» Гоголя.

ПИСЬМО СТУДЕНТУ О ПРАВЕ.

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ.

В Дневнике Толстого от 17 апреля 1909 г. записано: «Получил письмо о Петражицком и о «праве». Хочется написать». Указанное здесь письмо было написано студентом Петербургского университета Ис. Крутиком. Под впечатлением книги проф. Л. И. Петражицкого «Теория права» Крутик написал Толстому следующее письмо:

«Истинно уважаемый Лев Николаевич,

Ваша нравственная проповедь ведь всецело покоится на отрицании права, и это обстоятельство до сих пор не мешало мне быть горячим поборником нравственного совершенствования в духе Вашего учения. Но вот недавно книга проф. Петражицкого «Теория права» поставила передо мною вопрос, над которым я остановился в недоумении и на который не мог получить удовлетворительного ответа. А между тем, не разрешив его, я не могу с прежним чувством обращаться к Вашим книгам; каждый paз теперь меня охватывает сомнение — не о том, истинно ли Вы проповедуете — нет, но могу ли я, зная нечто другое, согласиться с возможностью такой жизни, при которой единственным регулятором было бы нравственное сознание, нравственные побуждения. Вот в коротких словах сущность того, что вызвало мое сомнение.

Проф. Петражицкий («Теория права», т. I — глава II, § 7) утверждает, что «существенное значение этических переживаний, и нравственного и правового типа, в человеческой жизни состоит в том, что они 1) действуют в качестве мотивов поведения (мотивационное действие этических переживаний); 2) производят известные изменения в самой психике индивидов (педагогическое, воспитательное, действие этических переживаний)».

В обоих случаях преобладающая роль, более неуклонное влияние и действие принадлежит праву, а не нравственности, как этике чисто императивной. В частности, в области педагогического действия право является чрезвычайно важным средством воспитания детей, развивая в них и чувство собственного достоинства и уважение ко всякой другой человеческой личности — с одной стороны; сообщая им твердость и уверенность, энергию и предприимчивость, необходимые для жизни — с другой стороны. Все это доказывается с наглядной очевидностью путем принятия в руководство научного образования классов и построения для них надлежащих теорий. — В заключение очерка по вопросу о мотивационном и воспитательном значении права и нравственности проф. Петражицкий говорит следующее:

«Чисто моральная, беспритязательная психика — очень высокая и идеальная психика, но она требует для нормального и здорового развития характера еще другой, притязательной, правовой психики. Вез такого дополнения, или, правильнее, без такого (императивно-атрибутивного) фундамента нет здоровой этики, а существует почва для разных, подчас отвратительных уродливостей».

«В обществе принято относиться к праву, как к чему-то низшему по сравнению с нравственностью, менее ценному, менее достойному уважения. А есть учения (напр., учение Л. Толстого, разные анархические учения), которые относятся к праву прямо отрицательно. В основе этих воззрений, как видно из всего вышеизложенного, лежит незнание природы и значения той и другой ветви человеческой этики».

Так резко поставленная проблема права, как фактора не только социальной жизни, но и индивидуального человеческого развития, создала противоречие в моих взглядах на значение нравственных идеалов человечества, в частности на их желательную первенствующую роль во всяком человеческом поведении.

Перечитывая Ваши брошюры, я невольно подхожу к ним с точки зрения пр. Петражицкого и тогда начинаю чувствовать, что стою перед пропастью, — ведь если прав проф. Петражицкий, я должен порвать все те нити, что связывают меня с учением Льва Толстого. Моя защита перед неверующими должна обратиться в признание разумности их отрицания.

И это побуждает меня обратиться к Вам, уважаемый Лев Николаевич, за разрешением сомнения.

Мне неловко просить Вас отвечать мне лично, но Вы могли бы, как нибудь, высказать несколько слов по этому вопросу в печати (ведь Вас так часто интервьюируют). Этим Вы помогли бы не мне одному, а многим из учащейся молодежи, которые не глухи к голосу Вашей великой совести.

С сердечным пожеланием Вам доброго здоровья

Студент Спб. Ун. Крутик.

Финляндия

Ст. Мустамяки.

14 апреля 1909 г.»

На конверте письма — пометки рукой Толстого: «[Безъ] О[твѣта] забавное», и рукой Н. Н. Гусева: «Отв. Л. H. 27/ІV».

Несмотря на пометку «без ответа», Толстой ответил Крутику. Ответное письмо он начал писать 18 апреля 1909 г.; под этим числом в Дневнике записано: «Писал письмо о Петражицком и педагогическое». 26 апреля записано: «Вчера поправил Право. Думал, что кончил, но нынче поправил гораздо лучше». И наконец — 28 апреля: «Поправил «О праве», вписал кое-что».

Тогда же Толстой писал в письмах к В. Г. Черткову: «Кончил о праве (не помню, при вас ли я начал) и думаю, что будет недурно» (27 апреля); «Посылаю вам мое письмо студенту «О праве». Прочтите, обсудите, осудите — я всегда рад осуждению — и решите, что с ним делать. Мне кажется, что есть кое-что новое» (30 апреля).

В первых числах мая Толстого посетил выпущенный из тюрьмы толстовец В. А. Молочников. В своих воспоминаниях («Свет и тени». — «Толстой и о Толстом», сборник третий, изд. Толстовского музея. М. 1927, стр. 114—116) Молочников сообщает: «В ото время Л. Н. только что закончил письмо к студенту «О праве», переделывавшееся и переписывавшееся более двадцати раз. Л. Н. захотел прочесть нам это письмо. Начал чтение я, но увидев, что я худо читаю, Л. Н. передал Гусеву... Слушая эту статью, мы были поражены от неожиданности и с недоумением глядели друг на друга, когда Гусев кончил чтение. — А ведь статья эта мне удалась! — радостно воскликнул Л. H.».

Из письма Толстого к В. Г. Черткову от 10 июля 1909 г. видно, что Чертков познакомился с Крутиком, и что Крутик собирался быть у Толстого, Толстой писал: «Крутика я до сих пор не видал — должно быть очень милый и умный человек. То, к чему вы и он пришли в разговоре, мне вполне сочувственно, и я об этом самом пишу теперь, отвечая на письмо с вопросом о науке и образовании».

Лев Иосифович Петражицкий (род. в 1867 г., во время революции эмигрировал в Варшаву) был одним из главных представителей так называемой «психологической школы права». Главные его труды — «Введение в изучение права и нравственности» (1905) и «Теория права и государства в связи с теорией нравственности» (1907). Был профессором Петербургского университета, членом кадетской партии и депутатом первой Государственной думы.

«Письмо о праве» появилось впервые в заграничной печати: «Journal Franco-Russe», «Русско-французский журнал». Женева, 1910, № 26 от 9 (22) января, стр. 1—4 и № 27 от 16 (29) января, стр. 3—7. Кроме того, «Письмо о праве» вышло отдельной брошюрой в немецком переводе д-ра Шкарвана. Эта брошюра под заглавием: L. N. Tolstoi, «Ueber das Recht». L. M. Waibel & C°. Heidelberg und Leipzig. 1910, в числе других, была получена в Ясной поляне 24 сентября 1910 г. Под этим числом В. Ф. Булгаков записал в своем дневнике (стр. 207): «Я заметил, что письмо «О праве» появляется в печати впервые, так как в свое время его не согласилась напечатать ни одна иностранная газета, не говоря уже о русских, до такой степени выражающиеся в нем взгляды расходятся с общепринятыми».

Печатаем статью по последней исправленной и подписанной Толстым копии, хранящейся в ГТМ.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В Рукописном отделении ГТМ (AЧ, папка 121, №№ 22—30) хранятся следующие рукописи «Письма студенту о праве».

№ 1. Первый автограф 5 лл. бумаги разного формата: из блокнота (с клетками) и почтовой. Текст на обеих сторонах (кроме последнего листа). Текст полный. Начало: «Оч[ень] радъ б[ылъ] получить ваше письмо»...: конец: «.... я бы напечаталъ его съ вашимъ письмомъ». Заглавия нет. На обложке рукой H. Н. Гусева написано (карандашом): «Крутику. 18/IV 09».

Отсюда взяты публикуемые нами варианты №№ 1—3.

№ 2. Машинопись — копия с автографа № 1 (без первого листа, который перешел в следующую копию). 4 листа обыкновенной писчей бумаги 4°. Кроме того: новый автограф — вставка на листке почтовой бумаги и 1 л. с машинным текстом, автограф которого отсутствует. Много авторских изменений, исправлений и дополнений. Начало: «только они вспомнятъ про нее»...; конец: «... одинаково, какъ богословскія, такъ и научныя лжеученія».

На обложке рукой H. Н. Гусева (карандашом): «Крутику».

№ 3. Машинопись — копия с № 2. 8 лл., из которых пять л. обыкновенной писчей бумаги 4°, остальные — срезки. Кроме того, новый автограф-вставка (1 л. 4°). Много новой авторской правки. Начало: «Ваше письмо было мнѣ пріятно» ...; конец: ... «преимущественно юридическія лжеученія».

На обложке рукой H. Н. Гусева (карандашом): «Крутику. 19/ІV. 09».

№ 4. Машинопись — копия с № 3. 5 листов, из которых 4 лл. — 4° и один — обрезок. Текст неполный, некоторые листы передвинулись в следующие копии. Много новой авторской правки.

На обложке рукой H. Н. Гусева: «Крутику. 20/IV. 09».

№ 5. Машинопись — копия с № 4. 9 листов, из которых 4—4°, а остальные обрезки. Текст неполный, много новых поправок и изменений. На обложке рукой H. Н. Гусева: «Крутику. 22/ІV 09».

№ 6. Машинопись — копия с № 5. 8 листов 4°. Текст полный, кроме первого листа, который передвинулся дальше. Пагинация рукой Толстого: 2—9. Много новых поправок и изменений.

На обложке рукой H. Н. Гусева: «О праве» и дата «25/IV. 09».

№ 7. Машинопись — копия с № 6. 7 листов, из которых 4 лл. — 4°, а остальные — обрезки. Новые поправки и изменения. На обложке рукой H. Н. Гусева: «(Крутику) О праве. 26/VІ. 09».

№ 8. Машинопись — копия с № 7 вместе с передвинувшимися из предыдущей копии листами, 17 листов 4°, из которых 4 листа — копия с нового автографа-вставки, написанного на 5 листах разного формата с пагинацией 1—6 (рукой Толстого). На копии рукой Толстого: заглавие — «Письмо студенту о праве» и дата — «27 Апр. 1909»; под текстом — собственноручная подпись: «Левъ Толстой». На обложке вставки рукой H. Н. Гусева: «О праве. (Крутику). 27/ІV. 09». На обложке всей рукописи рукой H. Н. Гусева: «О праве».

О ВОСПИТАНИИ.

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ.

История написания этой статьи-письма рассказана В. Ф. Булгаковым. В 1909 г. он задумал «составить подробное и строго систематическое изложение мировоззрения Толстого». Приступив к этой работе, он почувствовал недостаток в материалах для точного определения взглядов Толстого на задачи, границы и методы образования. «Я не мог не заметить, что педагогические статьи IV тома «Собрания сочинений» во многом противоречили позднейшим, хотя и весьма немногочисленным, писаниям Толстого по вопросам воспитания и образования. Почти исчерпывающая вопрос статья «О ложной науке» тогда не была еще написана. В виду всего этого я решил обратиться с письменным запросом непосредственно к самому Л. Н-чу» (В. Ф. Булгаков, «Лев Толстой в последний год его жизни», изд. «Задруга». М. 1918, стр. 14).

8 апреля 1909 г. секретарь Толстого H. Н. Гусев известил Булгакова, что Лев Николаевич ответит на вопросы после того, как. перечтет свои прежние педагогические статьи. В мае 1909 г. Булгаков получил ответ Толстого вместе с сопроводительной запиской Гусева,[458] извещавшей о том, что письмо Булгакова «подало Льву Николаевичу повод написать большую статью об образовании и воспитании».

Как видно по рукописным датам (на обложках рукой H. H. Гусева и под текстом), статья эта была начата в апреле 1909 г. — именно 11 апреля, когда Толстой записал в Дневнике: «Всё не могу, как хочется, ответить Булгакову. Постараюсь написать нынче» (см. т. 57). Закончена она 1 мая того же года. Чтение последней копии, собственноручно подписанной и отправленной Булгакову (см. в описании рукописей № 9), происходило, как видно из дневника Гусева, 3 мая 1909 г.: «Сегодня Л. Н. подписал письмо о воспитании, над которым он работал последние три недели. Он не совсем доволен им, находя его «тяжелым» (H. Н. Гусев, «Два года с Л. Н. Толстым», изд. «Посредник». М. 1912, стр. 276).

Статья была впервые напечатана в журнале «Свободное воспитание» 1909—1910 г., № 2, столб. 1—12, с большим количеством цензурных пропусков. Полностью — в сборнике: Л. II. Толстой, «О науке», изд «Единение». М. 1917, стр. 65—75. В настоящем издании печатается по авторской корректуре с исправлением погрешностей по рукописям.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В Рукописном отделении ГТМ (AЧ, папка 139) хранятся следующие рукописные материалы статьи «О воспитании».

№ 1. Автограф. 3 листа почтовой бумаги. Текст на обеих сторонах. Карандашная пагинация: 1—6. Начало; «<Оч. желаю и> Постараюсь исполнить ваше желаніе»...; конец: «... математика. Такъ вотъ»

На обложке рукой Н. Н. Гусева (карандашом): «Письмо Булгакову. Апр. 09».

Из этого автографа (лл. 2 и 3) взят вариант.

№ 2. Машинопись. 4 лл. писчей бумаги 4°. Первые два — копия с лл. 1 об. и 2 автографа № 1 (до черты, сделанной в автографе карандашом); подлинник остального текста не сохранился. Начало: «ніе нераздѣльны. Нельзя воспитывать»...; — конец: «...прежде всего должны быть передаваемы учащимся». Много авторской правки.

На обложке рукой Н. Н. Гусева (карандашом): «Булгакову. 13/IV.09».

№ 3. Машинопись — копия с рукописи № 2. 6 лл. писчей бумаги 4°. Текст неполный (некоторые листы перешли в следующие копии). Начало: «ніе нераздѣльны. Нельзя воспитывать».... Много авторской правки.

Под текстом л. 5, кончающегося словами: «буду очень радъ», дата машинкой: «12 апреля, 09 года. Ясная Поляна». Лист 6 представляет копию л. 5 (без начала) и имеет дату: «13 апреля 1909 г. Ясная Поляна». На обложке рукой Н. Н. Гусева (карандашом): «Булгакову. 17/ІV. 09».

№ 4. Машинопись — копия с рукописи № 3. 9 лл., из которых два — почтовой бумаги с новым автографом, 1 — срезок, а остальные — 4°. Новая большая правка. Начало: «учащихся, а отъ общаго, свободно-обязательнаго»...; конец: «Буду радъ, если это пригодится вамъ». На л. 9 под текстом дата: «17 апреля 1909 г.» На обложке — рукой Н. Н. Гусева (карандашом): «Булгакову 20/ІV 09».

№ 5. Машинопись — копия с рукописи № 4. 12 лл., из которых 7 лл. — 4°, а остальные — срезки. На одном листе — новый автограф. Начало: «учащихся, а отъ общаго и тѣмъ и другимъ»...; конец тот же, что и в предшествовавшей рукописи. Много новой авторской правки. На обложке — рукой Н. Н. Гусева (карандашом): «Булгакову 22/ІV 09».

№ 6. Машинопись — копия с рукописи № 5. 17 лл., из которых 9 лл.— 4°, 1 л. — почтового размера, а остальные — срезки. Л. 1 — копия с л. 1 автографа № 1, перешедшая сюда из предыдущих копий. На л. 8 об.— новый большой автограф. Начало: «Постараюсь исполнить ваше желаніе»...; конец тот же, что и в предшествовавшей рукописи. Много новой авторской правки. На обложке — рукой Н. Н. Гусева (карандашом): «Булгакову (о воспитании) 26/IV 09».

№ 7. Машинопись — копия с некоторых листов рукописи № 6. 6 лл., из которых 4 лл. — 4°, остальные — срезки. На л. 1 об. новый автограф. Hoвая авторская правка. На обложке — рукой Н. Н. Гусева: «О воспитании 30/ІV 09».

№ 8. Машинопись — копия, составившаяся из заново скопированных с рукописи № 7 листов и из перешедших из предыдущих копий. 19 лл. 4°. Первый полный текст. Под текстом — дата рукой Н. Н. Гусева: «1 мая 1909». На обложке — машинкой: «О воспитании».

№ 9. Машинописная копия. 9 лл. папиросной бумаги формата развернутого почтового листа, с поправками рукой Толстого (карандашом). Под текстом — собственноручная подпись: «Левъ Толстой». Дата рукой В. М. Феокритовой: «1-го Мая 09 г.» Эта рукопись была послана В. Ф. Булгакову в ответ на его письмо. Рукопись числится в ГТМ под № 754.

Тут же — два письма H. Н. Гусева к В. Ф. Булгакову (от 8 апреля и 8 мая 1909 г.).

№ 10. Дубликат предыдущей копии с нанесением из нее авторских поправок и с новыми исправлениями рукой Толстого (чернилами).

№ 11. Авторская корректура (для журнала «Свободное воспитание»). 8 гранок с пометками 2—9 (первой нет). В тексте поправки рукой Толстого. На обороте последней гранки рукой Толстого (красным карандашом): «Послать Ив. Ив. (Горбунову-Посадову). В ГТМ корректура числится под № 41.

Кроме того, имеются пять пустых обложек, в которых раньше лежали рукописи, с пометками рукой H. Н. Гусева: 1) Булгакову 17/IV вечером 09, 2) Булгакову 18/IV 09 вечером, 3) Булгакову 19/IV 09, 4) О воспитании (Булгакову) 29/IV 09 и 5) Булгакову. О воспитании 30/ІV. Оконч. копия 1 мая.

ПО ПОВОДУ ПРИЕЗДА СЫНА ГЕНРИ ДЖОРДЖА

2 июня 1909 г. Толстой получил телеграмму от сына Генри Джорджа: «Могу ли посетить. Благоволите ответить. Генри Джордж-сын». Толстой высоко ценил экономическую систему Генри Джорджа и его проект освобождения земли от частной собственности (см. «Великий грех», «Письмо к крестьянину», «Единственное возможное решение земельного вопроса» и др.). На телеграмму сына Генри Джорджа Толстой ответил: «Очень рад видеть. Ожидаю».

В тот же день, вернувшись с утренней прогулки, Толстой продиктовал H. H. Гусеву небольшую статью о земельном вопросе: «Л. Н. поспешил продиктовать эту статью (пишет Гусев в дневнике от 3 июня — «Два года с Толстым», изд. «Посредник». М. 1912, стр. 286) для того, чтобы предложить ее в распространенную газету «Русское слово», через приехавшего вчера корреспондента этой газеты. После отъезда корреспондента Л. Н. пожалел, что не написал в редакцию этой газеты письмо с просьбою напечатать посылаемую статью (о земельном вопросе), — не взирая на опасность штрафа или конфискации номера».

В «Русском слове» статья эта не появилась, а была напечатана в «Русских ведомостях» (1909 г., № 130 от 9 июня) куда, с согласия Толстого, была послана Гусевым, под заглавием «Новая статья Л. Н. Толстого». В настоящем издании печатается по подлиннику, посланному в «Русские ведомости», с исправлениями погрешностей по рукописям.

В Рукописном отделении ГТМ (AЧ, папка 120, 5; инв. № 1) хранятся следующие рукописи статьи «По поводу приезда сына Генри Джорджа».

№ 1. Машинопись. 2 листа обыкновенной почтовой бумаги в 4° с обильными поправками и вставками рукой Толстого. Полный текст. Заглавия нет. Над текстом рукой H. Н. Гусева написано карандашом: «Для Русского Слова. 2 июня 09».

№ 2. Машинопись. 3 листа папиросной бумаги («ремингтон»). Из них лл. 1 (срезок) и 2 — копия с № 1 (без начала, которое перешло в № 3), а л. 3 — копия с лл. 1 и 2. Обильная авторская правка. На обложке рукой H. Н. Гусева: «О Джордже. 5/VІ 09». Это — листы, оставшиеся от промежуточной работы; они заново переписаны в копии № 3.

№ 3. Машинопись. 2 листа папиросной бумаги, разрезанные пополам и скрепленные. Текст полный. Авторской правки нет. Под текстом собственноручная подпись: Левъ Толстой. Заглавия нет. Над текстом машинная дата: «2 июня, 1909 года». Это — экземпляр, посланный в редакцию «Русских ведомостей» для напечатания. К верхушке первого листа приклеен особый листок с печатью: «Редакция Русских ведомостей» и с пометкой: «№ 130 1909 г.» На самом листе сверху написано несколько вступительных к статье слов (от редакции, неизвестной рукой): «В ней сжато формулированы взгляды великого писателя на этот предмет, хорошо известные из других сочинений Л. Н.»

Стр. 71 строка 26. Говоря о «нелепых правительственных мерах уничтожения общины», Толстой имеет в виду Столыпинский «указ 9 ноября 1906 г.», по которому каждый крестьянин мог свободно выходить из общины и получать находившийся в его пользовании участок общинной земли в полную собственность (см. переписку Толстого с П. А. Столыпиным в «Юбилейном сборнике» под редакцией Н. Н. Гусева — «Лев Николаевич Толстой», Гиз. 1928, стр. 82—96).

НЕИЗБЕЖНЫЙ ПЕРЕВОРОТ.

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ И ПЕЧАТАНИЯ.

Статью эту Толстой начал писать в марте 1909 г. В дневнике H. Н. Гусева («Два года с Я. Н. Толстым», изд. «Посредник». М. 1912, стр. 273) от 15 апреля 1909 г. записано: «Около месяца тому назад Л. Н. начал новую статью, в которой с разных сторон выражает давно уже высказываемую им мысль о том, что человечество нашего времени необходимо должно перейти от устройства жизни, основанного на насилии, к устройству жизни, основанному на любви. Пиша эту статью, Л. Н. несколько pas изменял ее заглавие. Вот список сменявшихся одно за другим заглавий этой статьи: 1) Старое и новое; 2) Неизбежная революция сознания; 3) Новая жизнь; 4) Человечество вырастает из пеленок; 5) Революция неизбежная, необходимая и всеобщая».

В Дневнике самого Толстого работа над этой статьей отмечается начиная с 26 марта 1909 г. (ср. дату в рукописи № 2): «Нынче писал «Революцию сознания», недурно». Далее — в записях от 27 марта («Поправил «Революцию». Все не знаю как назвать. Выбрал прекрасные эпиграфы»), 28 марта (где заглавие — «Старое и Новое»), 29—30 марта, 1 апреля, 3 апреля («Все нехорошо. Заглавие: Новая жизнь»), 8, 12—13 апреля, 15 мая, 17 мая («Думаю, что кончил Неизбежный шаг»), 19, 20, 21, 25 мая («Неизбежный переворот») и 2 июня.

В письме к В. Г. Черткову от 25 мая 1909 г. Толстой писал: «Я это время всё возился с статьей — вы знаете — которую я хочу назвать «Неизбежный переворот» и пока оставил и думаю, что кончил. (Если хотите, я пришлю вам)».

2 июня 1909 г. (как видно из дневника H. Н. Гусева, стр. 287) Толстой дал статью на чтение А. Б. Гольденвейзеру: «Вчера вечером А. Б. Гольденвейзер читал в моей комнате уже законченную Л. Н-чем статью «Неизбежный переворот». Л. H., проходя мимо, поинтересовался узнать, что он читает, и, узнав, что «Неизбежный переворот», сказал: — Книга хорошая, хоть и я ее писал».

Извлечение из статьи «Неизбежный переворот» появилось в «Русских ведомостях» 1909 г., № 207 от 10 сентября. Целиком (с цензурными выпусками) напечатано впервые в 12-м издании «Сочинений» (М. 1911, стр. 690—780), с датой «5 июля 1909 г.» Надо полагать, что эта дата стояла на рукописи последней редакции статьи, которой в архиве Толстого не оказалось (рукопись № 14, последняя из найденных, названа Н. Н. Гусевым «предпоследней» — см. в описании рукописей).

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В ГТМ (Л. Ч., папка 120 № 8) хранятся следующие рукописи, относящиеся к статье «Неизбежный переворот»:

№ 1. Машинопись. 5 листов обыкновенной писчей бумаги 4° л. Заглавия нет. Начало: «Остановитесь, подумайте, ради Бога»... Машинная пагинация: 1—4 и 6. Лист с пагинацией 5 передвинулся в рукопись № 3, листы с пагинацией 7 и 8 — в № 2, с пагинацией 9 — в № 4, с пагинацией 10 — в № 5. Эти 10 листов составляют первую машинную редакцию статьи — автографа нет.

На обложке — рукой А. Л. Толстой (карандашом): «Черновые 24 Марта 09 г.»

Весь текст этой первой редакции (по указанным 10 листам) приведен в варианте № 1.

№ 2. Машинописная копия с № 1. 12 листов писчей бумаги 4° и срезки (в том числе — 2 лл., перешедшие из № 1). Много авторской правки и новых автографов на оборотах. Заглавия нет. Текст неполный. Начало: «...Люди нашего времени, не только нашего европейскаго»... Конец: «...бѣдствіе народовъ все шло и идетъ, увеличиваясь и увеличиваясь». Пагинация: 1—4, 8 и 11—машинкой; 5, 6 и 7 рукой Толстого.

На обложке — рукой Н. Н. Гусева (карандашом): «Необходимость революции сознания. 26/III 09».

Из этой рукописи В8яты варианты №№ 2 и 3.

№ 3. Машинописная копия с № 2. 15 листов писчей бумаги 4°. Много новой авторской правки. Последние два листа заняты новым автографом. На листе 7 вставка, написанная рукой Н. Н. Гусева. Пагинация рукой Толстого (красным карандашом): 1—14. Полный текст. Нач.: «Остановитесь, одумайтесь, ради Бога»... Кон.: «...отъ которыхъ такъ страшно страдаютъ теперь люди». Заглавия нет.

На обложке — рукой Н. Н. Гусева: «Необходимость изменения сознания. 27/III. 09».

№ 4. Машинописная копия с № 3. 18 листов (с обложкой) писчей бумаги 4°. Много новой авторской правки. На обложке — заглавия рукой Толстого: зачеркнутые — «Пришло время» и «Необходимость революции сознания», над ними — «Старое и новое». Здесь же внизу карандашные указания для эпиграфов из «Круга чтения», продолженные на обороте второго листа обложки. На обложке кроме того — дата рукой Н. Н. Гусева: «28/ІІІ 09».

На первом листе текста сверху рукой Толстого: «Первая часть» и цыфра 1 (т. е. первая глава); далее главы идут последовательно, кончая цыфрой VIII; затем — «Вторая часть» и опять цыфра 1. Текст в рукописи неполный. Начало:... «времени не только нашего европейскаго»... Конец:... «съ древнѣйшихъ временъ провозглашеннаго людямъ»...

Отсюда взят вариант № 4.

№ 5. Остатки машинной копии с № 4, остальные листы которой передвинулись дальше, 4 лл. (срезки). Начало: ...«Несчастны всѣ люди нашего времени»... Конец:«дѣлаютъ то одно, что имъ нельзя и не надо дѣлать».. На обложке рукой Н. Н. Гусева: «Человечество вырастает из пеленок. 29/III 09».

№ 6. Новый автограф, дополняющий прежний текст. 5 листов писчей бумаги 48. На обложке рукой Н. Н. Гусева: «Человечество вырастает из пеленок. 30/ІІІ 09».

№ 7. Машинопись, 11 листов разного формата, оставшихся от передвижения листов в следующие копии. Много новой авторской правки и новых автографов (чернилами и карандашом).

№ 8. Машинопись, 14 листов разного формата, оставшихся от передвижения. Много новой авторской правки и новых автографов.

№ 9. Машинопись, 26 листов разного формата, оставшихся от передвижения. Много новой авторской правки — в том числе новый большой автограф (лл. 7, 8 и 9).

Отсюда — вариант № 5.

№ 10. Машинопись, включающая перешедшие из предыдущих копий листы и новые — 48 листов разного формата. Много новой авторской правки и новых автографов, почти вдвое увеличивающих объем, статьи.

Отсюда — варианты 6, 7 и 8.

№ 11. Машинопись, 75 листов разного формата. Много новой авторской правки и новых автографов. На л. 2 имеется пометка рукой Толстого (карандашом): «Левъ Толстой. 28 Апр.» На последнем листе — чернилами: «Л. Т. 30 Апр. 1909».

Отсюда — варианты №№ 9—12.

№ 12. Машинопись, 81 лист разного формата. Новая авторская правка и новые автографы. На л. 1 сверху — рукой Толстого: «Предисловіе». Под предисловием (л. 2) —подпись: «Л. Т.» Текст неполный.

Отсюда — варианты №№ 13, 14, 15.

№ 13. Машинопись, 86 листов разного формата, заново переписанных и перешедших из предыдущих копий. Много новой авторской правки, есть новые автографы.

Отсюда — варианты №№ 16, 17 и 18.

№ 14. Машинопись, 78 листов разного формата, заново переписанных и перешедших из предыдущих копий. Перед каждой главой — лист с наклеенными (из «Круга чтения») эпиграфами; некоторые из них заново проредактированы Толстым. Текст полный.

На обложке — рукой H. Н. Гусева: «Неизбежный переворот. Предпоследняя редакция».

Отсюда — варианты №№ 19 и 20.

Кроме того имеется обложка, на которой рукой H. H. Гусева написано: «Выпущенные места из статьи «Неизбежный переворот»; здесь — 4 листа машинной копии. Отсюда — вариант № 21.

Имеются еще оставшиеся от разных копий и автографов листы с вычеркнутым текстом — 20 листов.

Наконец — пустые обложки (27), в которых прежде лежали разные листы; на них пометки рукой H. Н. Гусева, дающие хронологию работы

1. Человечество вырастает из пеленок. 1/ІV 09.

2. » » » » 2/1V 09.

3. Новая жизнь. 3/ІV 09.

4. » » 4/1V 09.

5. » » 6/1V 09.

6. Неизбежность революции сознания. 7/1V 09.

7. Необходимость изменения сознания. 12/ІV .»9.

8. Неизбежная революция сознания. 13/1V 09.

9. Революция неизбежна. 14/1V 09.

10. Революция необходима. 15/1V 09.

11. Революция неизбежна. 16/1V 09.

12. » » 17/1V 09.

13. » » 28/ІV 09.

14. Революция неизбежная. 30/ІV 09.

15. » » 1/V 09.

16. » » 2/V 09.

17. Революция неизбежна. 3/V 09.

18. Революция неизбежная. 5/V 09.

19. » » 6/V 09.

20. » » 7/V 09.

21. » » 14/V 09.

22. » » 15/V 09.

23. Неизбежный шаг. 17/Y 09.

24. » » 18/V 09.

25. Неизбежный переворот. 19/V 09.

26. » » 20/V 09.

27. » » 3/VI 09.

————

ЕДИНАЯ ЗАПОВЕДЬ.

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ И ПЕЧАТАНИЯ.

Начатая Толстым 10 или 9 мая 1909 г. статья «Единая заповедь» была первоначально им задумана, как «маленькая заметка» на тему «о любви». Но в процессе работы, как это часто у Толстого бывало, замысел углублялся, планы расширялись, и «маленькая заметка» взяла у Толстого свыше двух месяцев почти ежедневной работы и в результате разрослась в большую статью с 10-ю главами и дополнительным «прибавлением».

О замысле статьи Толстой писал Черткову 25 мая 1909 г.: «Еще копался над маленькой заметкой о том, что заповедь о любви к Богу и ближнему должна быть единственной божеской заповедью, для того, чтобы принести плоды, а что как скоро рядом с нею ставят другие мнимо божеские заповеди, то это только ослабляет значение заповеди о любви» (см. 89 т.).

Иногда статья писалась Толстым медленно, вяло, о чем он упоминает в Дневнике, и нередко он бывал статьей недоволен. Так, например, он отмечал в Дневнике 11 мая: «Немножко поправил о любви. Все ужасно плохо в сравнении с замыслом и важностью предмета»; 13 мая: «Вчера поправлял «о государстве и о любви. Мало и плохо». Временами же статья ему больше нравилась. Вечером того же 13 мая он отмечает: «Довольно много писал о любви. Не дурно, подвигается»; 23 мая: «Вчера поправил о любви не дурно».

После двух недель работы над статьей в мае Толстой решил, что кончил ее, и в письме от 25 мая предлагал Черткову прислать ее ему. И в Дневнике он 28 мая отметил: «Вчера как будто кончил и о любви и Американцу». Однако 29 мая Толстой стал «опять поправлять» и «не дурно поправил» статью о любви. 30 мая он счел статью законченной, поставил под ней свою подпись и дату. 29 мая, повидимому, возникло колебание, как назвать статью, и на обложках статьи, датированных 29 и 30 мая, статья названа «О богопочитании».

31 мая Толстой опять «проработал всё утро» над статьей и вновь подписал и датировал ее своей рукой. И в Дневнике Толстого и в заголовке (на обложке) рукой H. H. Гусева в этот день впервые появилось заглавие «Единая заповедь». Этот момент можно считать завершением первой стадии работы Толстого над «маленькой заметкой О любви».

На другой же день, 1 июня, проснувшись в пятом часу утра, Толстой «записал много важного, хорошего к Нет л мире виноватых и к Единой заповеди и еще о Боге» (Дневник 1 июня 1900, т. 57). В тот же день он снова отметил в Дневнике: «Начал писать очень хорошо Единую Заповедь, но скоро к 12-му часу ослаб умом и оставил». Начатый им в этот день пересмотр статьи продолжался в течение всего июня. Судя по заголовкам на обложках статьи 3 и 4 июня, заглавие ее изменилось, и эти два дня она называлась «Наибольшая заповедь». Несмотря на это, 4 же июня Толстой в Дневнике записал: «Вчера утром писал немного «Единую заповедь», становится лучше». И на всем дальнейшем протяжении работы за статьей упрочивается заглавие «Единая заповедь» (только в дневниковой записи 14 июня 1909 г. Толстой называет статью «Заповедь любви»).

Первые дни июня Толстой работал над статьей немного, но с 7 июня работает над ней интенсивнее. В этот день он отметил в Дневнике: «Очень много работал над Единой Заповедью, с большим напряжением». 9 июня записав, что «чуть-чуть поправил о любви», с удовлетворением отмечает «Становится сильно». Накануне этого дня, 8 июня, Толстой выехал утром в Кочеты (к дочери T. Л. Сухотиной), и даже в пути, в вагоне, продолжал работать над статьей (И. Н. Гусев, «Два года с Толстым», изд. «Посредник», М. 1912, стр. 289).

10 июня он «очень хорошо поправил о любви» (Дневник 10 июня, т. 57), но 11 июня нашел, что «поправка о любви плоха» и «надо еще работать». Работа продолжается. 14 июня он опять «очень хорошо работал» над статьей, и в этот день вновь, считая, повидимому, статью законченной, он датирует ее и подписывает. Но продолжает думать о статье и на другой же день записывает в связи с ней в Дневнике: «Все уясняется и усиливается. Помоги Бог кончить. Кажется не заблуждаюсь, что важно» (Дневник 15 июня 1909 г., т. 57). Еще на следующий день, 16 июня, он после утренней работы над статьей отмечает: «Кажется подвигаюсь. Не дурно». 18 июня опять находит, что «не дурно, но надо еще работать». В тот же день, 18 июня, он делится с В. Г. Чертковым: «Все пишу Единую Заповедь. Мне кажется, что нужно, а я теперь в тех хороших условиях, что всякий месяц, неделю, день должен по вероятиям считать последним. И потому не могу из предстоящих дел не выбирать того, что считаю наиболее нужным» (письмо к В. Г. Черткову от 18 июня 1909 г., т. 89). К этому он добавляет: «Думал, что кончил Единую Заповедь, а сейчас запала в мысль новая, всё о старом, работа о значении солдатства» (там же).

Несколько дней работа шла вяло, но 22 июня Толстой, по его словам, «неожиданно занялся опять Единой Заповедью, поправил хорошо и вписал эпиграфы». В окончательном тексте дано тридцать шесть эпиграфов; большая часть их взята из Круга чтения.

Вечером того же дня, 22 июня, Толстой вышел из своего кабинета в гостиную, где находились его семейные. «Случилось неожиданно то, что я прочел вслух Единую Заповедь. Ответ: молчание, и явно скука» (Дневник 22 июня, т. 57). На другой день Толстой «проснувшись думал и о вчерашнем». И в связи с этими мыслями записал в Дневнике: «Пора понять, что если хочешь служить людям, то работай для grand inonde [большой свет] — рабочего народа, и его имей перед собой когда пишешь. Наш брат в огромном большинстве безнадежен. А те жаждут» (Дневник 23 июня, т. 57). Об этом же он подробнее в тот же день писал В. Г. Черткову: «Вчера я прочел нашим (человек 5) мою статью Единая Заповедь, которая как мне кажется может вызвать в людях хорошие мысли и чувства. Но читая ее вчера нашему брату, изуродованным жалким людям, я убедился (хорошо убедиться в этом на 81 году), что всё что я пишу глупо, потому что обращено не к той публике, которой это нужно — к миллионам рабочих без и полуграмотных, не к неизвращенным разумным людям. И в первый раз, не умом, а всем существом, понял всю глупость того, что делал, и намерен те месяцы, дни, часы, которые мне остались, обратить на писание для них, передачу им того, что я, мне кажется, знаю и они, мне кажется, не знают: писать для них и в рассуждательной и в художественной форме» (письмо к В. Г. Черткову 23 июня 1909 г. т. 89. Еще о том же см. H. Н. Гусев, «Два года с Толстым», стр. 225—226. запись 24 июня).

Мысль писать не для «изуродованных жалких людей, а для миллионов рабочих без и полуграмотных» привела Толстого к намерению написать статью «самым простым языком» (см. там же, стр. 225). И в тот же день, 23 июня, он принялся исправлять статью, «упрощая язык и форму» (Дневник, запись 24 июня 1909 г., т. 57). Однако, он от своего намерения почти сразу же отказался и, в результате, эта работа привела только к перестановке глав и небольшим исправлениям, что он и отметил тогда же в дневнике (см. там же, запись 24 июня, т. 57). По сообщению Н. Н. Гусева, бывшего в то время секретарем Толстого, Лев Николаевич и после этой, отмеченной им в своем дневнике неудачи, опять выражал желание «переделать эту статью так, чтоб она стала вполне общедоступной по языку» (Н. Н. Гусев, «Два года с Толстым», стр. 225). Но, как это отмечает H.H. Гусев и как это явствует из обследования всех последующих редакций статьи, — Толстой так и не осуществил этого своего намерения.

Продолжая работать над Единой заповедью в прежней форме, считая, что работа идет «не дурно» (Дневник 27 июня, т. 57), Толстой продолжал расширять замысел статьи и 30 июня, тоже по его собственной оценке «не дурно», написал новую, в окончательном тексте седьмую главу «о чудесах» (Дневник 30 июня, т. 57). Вероятно Толстой в этот момент опять счел статью совсем законченной, так как решил отослать ее В. Г. Черткову. 30 июня, повидимому, была завершена вторая стадия работы над статьей «Единая заповедь».

В сопроводительной к рукописи записке от 1 июля 1909 г. Толстой писал В. Г. Черткову: «Посылаю вам, милый друг, Единую Заповедь. Если удосужитесь, прочтите с карандашом в руке. Ваши замечания мне очень дороги» (письмо к В. Г. Черткову от 1 июля 1909 г., т. 89). Чертков по прочтении рукописи возвратил ее через несколько дней Толстому, причем в конце статьи высказал свое мнение: «Как будто статья слишком резко неожиданно обрывается; чего то как будто нехватает в заключение», (см. Описание рукописей, № 15).

Толстой вновь принялся за работу, внес ряд поправок и вставок в текст и написал несколько дополнительных страниц в конце статьи, озаглавив эти страницы «Прибавление». 11 июля он опять записал в Дневнике о том, что «кажется кончил Единую заповедь».

Вновь перебеленная рукопись «Единой заповеди», датированная (рукой Н. Н. Гусева) в конце последней главы, перед «Прибавлением», 15 июля 1909 г., была вторично послана В. Г. Черткову, который на нолях этой рукописи сделал несколько пометок (отметил повторения).

Уже оставив работу над «Единой заповедью», Толстой 23 июля вновь писал В. Г. Черткову: «Мне кажется, что я по старческой слабости не переставая пишу и пишу много пустяков, и главное повторений. Вы, как настоящий друг, скажите, не боясь меня огорчить. Теперь кроме Неизбежного переворота, есть Единая Заповедь, и еще о науке. Пожалуйста скажите» (письмо к В. Г. Черткову от 23 июля 1909 г., т. 89).

Прошло три месяца. 5 ноября 1909 г. в Петербурге состоялось юбилейное торжество по случаю пятидесятилетия Литературного фонда, одним из основателей которого был Л. Н. Толстой. В присланной Толстым но этому случаю телеграмме он писал: «Вспоминаю основателей и приветствую сотоварищей Литературного Фонда. Сочувствую его доброй пятидесятилетней деятельности. Рад буду внести свою лепту в предполагаемый сборник» (телеграмма адресована на имя М. А. Стаховича, приветствовавшего Литературный фонд от Общества литературного музея (Толстовского общества). См. т. 79). В письме к В. Г. Черткову от 16 ноября Толстой в связи с просьбой предоставить что-либо из его произведений для напечатания в «Юбилейном сборнике Литературного фонда», писал: «Для Литературного Фонда лучше всего бы было короткий разговор в Крекшине. Если же вам это неприятно, то другой Разговор, или Песни на деревне. Хотя лучше всего бы было Единую Заповедь» (письмо В. Г. Черткову от 16 ноября 1909 г., т. 89).

Редактор «Юбилейного сборника Литературного фонда» С. А. Венгеров в напечатанной в сборнике заметке «От редакции» отмечает «с особенной гордостью» помещение в сборнике двух рассказов и одной статьи Л. Н. Толстого. Он сообщает: «Рассказ «Песни на деревне» дал сборнику непосредственно сам Лев Николаевич. Сценкой «Разговор с прохожим» и статьею «Единая заповедь» сборник обязан любезности друга Льва Николаевича — В. Г. Черткова, которому Лев Николаевич предоставил обнародование своих новых произведений». Указанный сборник называется: «L. Юбилейный сборник Литературного фонда. 1859—1909», Спб., тип. т-ва «Общественная польза», s. а. [1910]. В этом сборнике статья «Единая заповедь» смогла быть напечатана лишь с целым рядом цензурных пропусков. Пропуски были сделаны в главах II, VI, VII, VIII, IX, X и в «Прибавлении». Впервые статья появилась без цензурных пропусков лишь после февральской революции 1917 г. в ряде изданий: «Л. Н. Толстой, «Единая заповедь», изд. «Посредник» (№ 1200), М., тип. Французова и Колукова, 1917; Л. Н. Толстой, «Единая заповедь», изд. «Истинная свобода», Воронеж, 1917; и др.

В настоящем издании воспроизводится текст с последней рукописи (по Описанию рукописей № 16), содержащей последнюю авторскую обработку, с восстановлением всех цензурных сокращений в русских прижизненных публикациях статьи и с исправлением погрешностей, вкравшихся в копии, а именно:

Стр. 101, строка 41. Слово показанное восстановлено по автографу вместо вкравшегося в машинописные копии (по ошибке переписчика) и в печатный текст слова приказанное.

Стр. 101, строка 44. Слово пустые восстановлено по автографу. Пропуск переписчика.

Стр. 102, строка 39. Слова А живут... взбредет в голову восстановлены по автографу (предпоследняя редакция). При переписке пропущено.

Стр. 105, строка 21. Слова, это Троица вставлены по предпоследней редакции, при переписке которой слова эти пропущены переписчиком.

Стр. 109, строка 35. Слова и теперь кормящей и одевающей его восстановлены по рукописи. Пропуск переписчика в предпоследней редакции.

Стр. 110, строка 32. Слова в то что действительно... благо восстановлены по предпоследней редакции. Пропуск переписчика в последней редакции.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В Рукописном отделении ГТМ (Архив Черткова, папка 122) хранятся следующие рукописи статьи «Единая заповедь»:

№ 1. Автограф. 8 лл. бумаги разного формата (листок из блокнота, полулист линованной писчей бумаги, листы почтовой бумаги). Заглавия нет. 1 л. черновой рукописи находится в Национальном Музее в Праге (архив Д. П. Маковицкого). Фотография с него имеется в Государственном литературном музее в Москве.

Начало: «Но, скажутъ на это, (какъ же) если и допустить такой взглядъ»... Конец:«...то, чт[о] она даетъ для облегченія жи[зни]».

Весь лист перечеркнут. На верху листа рукой Д. П. Маковицкого: «1909. VI», внизу его же рукой: «15/VІІ. 09».

Первый набросок статьи. На обложке рукой Н. Н. Гусева (карандашом): «О любви. 10/V 09».

№ 2. Машинописная копия с № 1. 7 лл. (4° и срезки). Много авторской правки и переделки. Текст неполный — некоторые листы перешли в дальнейшие копии.

На обложке рукой Н. Н. Гусева (карандашом): «О любви. 11/V 09».

№ 3. Машинописный текст в 7 обложках, заключающих в себе последовательные стадии промежуточных переработок отдельных частей статьи, с большой авторской правкой. Число листов: 3 + 7 + 8 + 7 + 4+ 9 + 10; всего 48 лл. машинописи.

Первые пять обложек с надписями рукой Н. Н. Гусева — «О любви» и даты: 12/V 09, 13/V 09, 21/V 09, 22/V 09 и 24/V 09.

В седьмой по счету обложке на л. 4 под текстом рукой Толстого: Левъ Толстой. 30 Мая 1909».

№ 4. Машинопись. 8 лл. (4° и срезки), переписанных и переложенных из предыдущих копий. Много авторской правки, переделок и вставок. «Текст неполный».

На последнем листе под текстом рукой Толстого: «1909 31 Мая. Левъ. Толстой». На обложке рукой Н. Н. Гусева: «Единая заповедь». 31/V 09».

Стр. 100, строка 25. После слова палачу Толстым в рукописи 31 мая 1909 г. вычеркнуто: царю.

№ 5. Машинопись. 9 лл. (4° и срезки), переписанных и переложенных на предыдущих коиий. Много апторсной правки, переделок и вставок чернилами и карандашом. Переработка начальной части статьи.

На обложке рукой Н. Н. Гусева: «Единая заповедь. 1/VI 09».

№ 6. Машинописный текст в 7 обложках, заключающих в себе последовательные стадии промежуточных переработок отдельных частей статьи. Число листов 1 + 1 + 4 + 4 + 2 + 4; всего 22 лл. машинописи (4° и срезки). Большое количество авторской правки, переделок и вставок.

На обложках рукой Н. Н. Гусева: «Наибольшая заповедь. 4/VІ 09», «Единая заповедь. 5/VІ 09», «Единая заповедь. 6/VІ 09», «Единая заповедь 7/VІ 09», «Единая заповедь. 9/VІ 09», «Единая заповедь. 18/VІ 09», «Единая заповедь. 19/VI 09».

№ 7. Машинопись. 15 лл. (4° и срезки), переписанных с листов предыдущего текста. Много авторской правки.

№ 8. Машинопись и часть рукой H. Н. Гусева. 18 лл. (4° и срезки). Копия с № 7. Много авторской правки, вставок и переделок.

№ 9. Машинопись — копия с № 8. 12 лл. (4° и срезки). Много авторской правки.

№ 10. Машинопись — копия с № 9. 25 лл. (4° и срезки). Много авторской правки и переделок. На последнем листке — срезке рукой Толстого: «Л. Т. 14 Іюня 1909».

№ 11. Машинопись — копия с № 10. 16 лл. (4° и срезки). Много авторской правки, вставок и переделок.

№ 12. Машинопись — копия с № 11, из которого переложены отдельные листы. 21 лл. (4° и срезки). Много авторской правки, переделок и вставок. Текст неполный.

№ 13. Копия с № 12, из которого часть листов переложена. Машинопись и часть рукой H. Н. Гусева. 35 лл. (4° и срезки). Много авторских поправок, переделок и вставок. Текст неполный.

№ 14. Копия с № 13, из которого часть листов переложена. Машинопись и часть рукой Д. П. Маковицкого и H. Н. Гусева. 38 лл. (4° и срезки). Много авторских поправок, переделок и вставок (несколько листов нового автографа). Текст неполный.

№ 15. Копия с № 14, из которого заимствованы отдельные листы. Машинопись и часть рукой Д. П. Маковицкого и H. Н. Гусева. 57 лл. (4° и срезки). В тексте много авторских поправок, переделок и вставок (чернилами и карандашом). Текст неполный — некоторые листы перешли в следующую рукопись.

На л. 42 имеется карандашом пометка рукой В. Г. Черткова: «Как будто статья слишком резко неожиданно обрывается; чего-то как будто не хватает в заключение. В. Ч.»

№ 16. Копия с № 15. Машинопись и часть рукой Д. П. Маковицкого. 63 лл., из которых большинство 4° (есть срезки и склеенные листы). Поправки рукой Толстого и Н. Н. Гусева. Текст полный. На обложке и на л. 1 рукой H. Н. Гусева: «Единая заповедь». На л. 58, под текстом последней главы (перед «Прибавлением»), рукой H. Н. Гусева поставлена дата: «15 июля 1909».

На последнем листе абзац: «Таково же и рассуждение» обведен карандашом и на полях написано: «повторение» и поставлен знак, которому отвечает внизу листа пометка: «В. Ч.» В следующем абзаце первые две строки тоже обведены карандашом, и на полях против них, с тем же знаком, написано: «выпустить»; строки эти были сначала вычеркнуты, но потом восстановлены.

№ 17. Обложка с выпущенными из текста местами. 17 лл. разной величины. Машинопись, часть рукой Н. Н. Гусева и 1 автограф. На первом листе сверху надпись рукой Н. Н. Гусева: «Выпущенные места из статьи «Единая заповедь». Все куски перенумерованы (11) — зa исключением 8 срезков, вложенных нами в эту обложку в процессе разбора рукописей.

Сверх того, сохранилось 25 обложек, в которых находились листы, нашедшие свое место в процессе систематизации рукописей. На этих обложках рукой H. Н. Гусева сделаны надписи с заглавиями и датами работы: на первой: «О любви. 23/V 09, на второй: «О богопочитании. 29/V 09», на третьей: «О богопочитании». 30/V 09», на четвертой: «Единая заповедь. 2/VІ 09», на пятой: «Наибольшая заповедь. З/VІ 09; на шестой: «Единая заповедь» 8/VІ (в вагоне)», на следующих до конца: — «Единая заповедь» и даты: 10/VI, 11/VI, 12/VI, 13/VI, 13/VI (вечером), 14/VI, 15/VI, 16/VI, 17/VI, 20/VI, 22/VI, 23/VI, 24/VI, 25/VI, 26/VI, 28—30/VI, 2/VII, 5/VII и 10/VII 09.

[ДОКЛАД, ПРИГОТОВЛЕННЫЙ ДЛЯ КОНГРЕССА МИРА
В СТОКГОЛЬМЕ.]

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ.

9 июля 1909 г. Н. Н. Гусев записал в дневнике: «Председатель конгресса мира, назначенного в августе в Стокгольме, прислал Л. Н-чу приглашение приехать на конгресс. «Я поеду, — сказал мне Л. Н. — Мне хочется там ясно высказать эту несовместимость христианства с военной службой». Сегодня же Л. Н. продиктовал мне письмо президенту конгресса, в котором говорит, что если только он будет иметь силы, то постарается сам быть на конгрессе; если же нет, то пришлет то, что хотел бы сказать» («Два года с Толстым», изд. «Посредник», М. 1912, стр. 298).[459] Программу доклада Толстой набросал в дневнике от 14 июля 1909 г.: «К Штокгольму:[460] Начать с того, чтобы прочесть старые, а потом новые письма отказавшихся, потом сказать, что всё, [что] говорилось здесь, оч[ень] хорошо, но похоже на то, что мы, имея каждый ключ для отпора двери той палаты, в которую хотим взойти, просим тех, кто спрятались от нас за непроницаемой дверью, отворить ее, а ключи не прилагаем к делу и учим этому и других. Главное, сказать, что корень всего — солдатство. Если мы берем и учим солдат убийству, то мы отрицаем всё то, что мы [можем] сказать в пользу мира. Надо сказать всю правду; разве можно говорить о мире в столицах королей, императоров, главных начальников войск, которых мы уважаем так же, как французы уважают М. de Paris [палача]. Перестанем лгать — и нас сейчас выгонят оттуда. Мы выражаем величайшее уважение начальникам солдатства, т. е. тех обманутых людей, которые нужны не столько для внешних врагов, сколько для удержания в покорности тех, кого мы насилуем» (см. т. 57).

20 июля Толстой записал в Дневнике: «Сейчас для Штокгольма перечитывал и письмо к Шведам[461] и Царство Божие.[462] Всё как будто сказано.

Не знаю, что еще сказать. Кое-что думаю, что можно и должно. Видно будет». Работа продолжалась и в следующие дни. 30 июля записано: «Приехал корреспондент Спиро. Я дал ему сведения и закончил статью на конгресс».

В книжке С. П. Спиро, сотрудника газеты «Русское слово» («Беседы с, Л. Н. Толстым». М. 1911), есть статья об атом посещении: «Л. Н. Толстой о конгрессе мира» (стр. 26—32). На вопрос Спиро, правда ли, что он пишет доклад и даже собирается поехать, Толстой отвечал: « — Это верно. Я получил от них приглашение приехать и избран ими почетным членом съезда. Доклад я пишу сейчас и еще его не закончил». Далее Толстой сказал, что решению его ехать в Стокгольм могут помешать «некоторые частные дела и занятия». Как известно из других источников, к этому намерению ехать отрицательно и нервно относилась С. А. Толстая (см. статью И. К. Пархоменко в «Сборнике воспоминаний о Л. Н. Толстом», изд. «Златоцвет», М. 1911). В разговоре с С. П. Спиро Толстой, между прочим, сказал: « — Да, в Швеции теперь забастовка, а конгресс назначен на 14-е августа по нашему стилю... Вероятно, он будет отложен...» Далее Толстой сказал: «Если бы мой доклад был закончен, я бы дал его вашей газете («Русскому слову»), но вряд ли он мог бы быть у вас напечатан по цензурным условиям».

Тогда же, после утренней прогулки и разговора со Спиро, Толстой пошел работать и, повидимому, закончил доклад.[463] В следующие дни он вносит разные исправления и записывает дополнительные мысли. 2 августа он писал В. Г. Черткову: «К моему удивлению, мы как будто едем на конгресс... С[офья] А[ндреевна] совсем собирается. Я готовлю свой доклад, которым всё недоволен. Да еще надо перевести но французски, что я начал и всё еще не кончил». 8 августа 1909 г. в дневнике записано: «Я как обыкновенно гулял, потом сел за работу «О войне», пришла С. А. и объявила, что конгресс отложен. То же сообщил и Александр Стахович».

Конгресс был, действительно, отложен официально из-за стачки рабочих, но потом состоялся. П. И. Бирюков сообщает: «Статья Л. Н-ча, которую он послал на конгресс, была получена, но на конгрессе ее не читали. Умеренная и благонамеренная среда пацифистов, собравшихся на конгресс, была скандализирована «выходкой» Л. Н-ча, считавшего, что для. того, чтобы люди не воевали, — не должно быть войска. Это показалось им такою наивностью, что, снисходительно улыбаясь и воздавая должное великому гению, они, пригласившие его на конгресс, не решились вслух объявить его мнение» («Биография Л. Н. Толстого», т. IV, М. 1923, стр. 191).

«Доклад» впервые появился в заграничном издании: Л. Н. Толстой «Собрание статей по общественным вопросам за 1909 год», изд. Русского народного университета. Лос-Анжелос. 1910.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В ГТМ (AЧ, папка 120, 4) хранятся следующие рукописи, относящиеся, к «Докладу, приготовленному для конгресса мира в Стокгольме»:

№ 1. Черновой автограф — 6 листов равного формата. На обороте одного из листов — машинный текст начала в ранней редакции (см. вариант № 1). Ни заглавия, ни даты нет. Начало: «Любезные братья, (Мы всѣ собравшіеся здѣсь христіане...)»; конец: «...если оно совершается только во имя добра и истины». На обложке — рукой H.H. Гусева (карандашом): «Письмо конгрессу мира. 25/VІІ 09».

Из этого автографа приводятся варианты №№ 1—5.

№ 2. Машинопись — копия с № 1. 15 лл., среди которых большинство склейки и срезки. Много авторской правки. Заглавия нет. Начало: «Любезные братья. (Мы хотимъ противодѣйствовать величайшему)...»; конец: «для всякаго живого человѣка не можетъ быть сомнѣнія въ выборѣ». Под текстом дата рукой Толстого: «Л. Т. 30 Іюля 1» (год не дописан). Тут же — 3 обложки, на которых рукой H. Н. Гусева (карандашом); 1) «К конгрессу мира 26/VІІ 09», 2) «К конгрессу мира 27/VІІ 09» и 3) «К конгрессу мира 30/VІІ 09».

Отсюда приводится вариант № 6.

№ 3. Машинопись — копия с № 2. 7 листов, большинство склейки и срезки. Много новой авторской правки. Текст неполный (многие листы перешли в дальнейшие копии). Начало: «Любезные братья, Мы собрались здѣсь для того, чтобы бороться...»; конец: «(Но дѣло въ томъ, что никто не посмѣетъ сказать)». На обложке той же рукой: «К Конгрессу мира 28/VІІ 09».

№ 4. Машинопись — копии с отдельных листов из № 3, с новой авторской правкой. 3 лл., из которых 2 лл. — 4° и один — отрезок.

Отсюда — вариант № 7.

№ 5. Машинопись — копия с отдельных листов 3 и 4. 29 листов разного формата, среди которых много новых автографов (вставок) на листах почтовой бумаги.

№ 6. Машинопись — копия с № 5. 25 листов, большинство которых срезки. Много новой авторской правки (чернилами и карандашом). Есть новые автографы (вставки). Текст неполный. Начало: «тѣ (силой:) истина. И потому...»; конец: «тому кто дѣлалъ постыдное станетъ стыдно, а...»

№ 7. Машинопись — копия с № 6. 18 листов, среди которых много срезков. Много новой авторской правки. Текст не совсем полный — некоторые листы перешли в следующую копию. Начало: «Любезные братья, Мы собрались здѣсь для того, чтобы бороться...»; конец: «претерпѣваемыхъ ими бѣдствій, производимыхъ войной».

№ 8. Машинопись — копия с № 7. 17 листов разного формата. Новая авторская правка. Текст полный. На обложке — рукой А. Л. Толстой: «Конгресс мира».

Отсюда — вариант № 8.

Кроме того имеется большое количество машинописных листков и автографов, не вошедших в окончательный текст. Они лежат в обложках С пометками рукой H. Н. Гусева:

1. «К конгрессу мира. 31/VІІ 09». 12 лл.

2. «К конгрессу мира. 1/VІІІ 09». 1 срезок машинной копии.

3. «К конгрессу мира. 2/VІІІ 09». 3 лл.

4. «К конгрессу мира. 3/VІІІ 09». 3 срезка.

Затем — обложка с надписью рукой Н. Н. Гусева: «Выпущенные места». 25 листов (машинные копии и автографы). Отсюда взяты варианты №№ 9, 10 и 11.

Имеются еше две пустые обложки, в которых прежде лежали рукописи, с пометками рукой Н. Н. Гусева: «Письмо в конгресс мира 29/VII 09» и «К конгрессу мира 4/VІІІ 09».

В архиве В. Г. Черткова имеется машинопись «Доклада» — 11 листов, из которых 10 папиросной бумаги («ремингтон»), а 1 — листок почтовой бумаги, на котором рукой Толстого написана вставка к стр. 6; на стр. 6 есть поправка рукой Толстого. Полный текст окончательной редакции.

ЗАЯВЛЕНИЕ ОБ АРЕСТЕ H. Н. ГУСЕВА

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ И ПЕЧАТАНИЯ.

Секретарь Толстого Н. Н. Гусев был арестован в Ясной поляне 4 августа 1909 г. и выслан в Чердынский уезд Пермской губ. за «революционную пропаганду и распространение недозволенных книг» (см. H.H. Гусев «Из Ясной поляны в Чердынь», М. 1911). Под 5 августа в дневнике А. Б. Гольденвейзера («Вблизи Толстого», т. I, стр. 283) описана вся сцена ареста и поведения Толстого и сестры его М. Н. Толстой. К фразе: «Его [Толстого] мучило сознание, что Гусева ссылают за него, а его не трогают» Гольденвейзер делает примечание: «По поводу высылки Гусева Л. Н. написал на другой же день очень резкую небольшую статью, которую потом совершенно переделал, смягчив всё резкое. Хотя я разделял его мысль, что не нужно ни с кем и никогда быть обидно-резким, но всё-таки жаль было негодующего страстного тона первой редакции, в котором Л. Н. не имел себе равного».

В вариантах «Заявления» мы приводим именно те резкие места, которые в дальнейшем были смягчены.

Как видно по дате, поставленной Толстым под текстом автографа № 1, первая редакция была написана 5 августа 1910 г. Под этим числом в Дневнике Толстого записано: «Вчера вечером приехали разбойники за Гусевым и увезли его. Очень хороши были проводы: отношения всех к нему и его к нам. Было очень хорошо. Об этом нынче написал заявление». Переработка заявления была закончена 8 августа («О Гусеве — плохо, но пошлю»). 11 августа в Дневнике записано: «Утром получена телеграмма, что статья о Гусеве будет напечатана. Потом телеграмма от Matin о Гусеве же».

Заявление впервые появилось в газете «Русские ведомости» 1909, № 183 от 11 августа, с датой — «6 августа 1909 г.» В настоящем издании текст исправлен по рукописям.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В рукописном отделении ГТМ (AЧ, папка 120, 3) хранятся следующие рукописи «Заявления»:

№ 1. Первый автограф. 7 листов разного формата и качества (писчей и почтовой). Лл. 1—2 представляют первое начало статьи, потом измененное (см. л. 3).

Текст полный. Под текстом — дата рукой Толстого: «5 Авг. 1909».

Отсюда взят вариант № 1.

№ 2. Машинопись — копия с № 1. 8 листов писчей бумаги, из которых 5 листов 4°, остальные — срезки. Лл. 1—2 копия с лл. 1—2 автографа № 1. В тексте л. 1 многие резкие слова и выражения («ворвались», «скверную, лживую бумажонку» и пр. — см. вариант № 1) подчеркнуты карандашом, и всё начало отмечено к пропуску и заменено новым началом, написанным на отдельном листе. Начало: «Вчера (вечер) въ 10 часовъ вечера въ нашъ домъ»... Много изменений и исправлений. Текст неполный — многие листы перешли в следующую копию.

Отсюда берем вариант № 2.

№ 3. Машинопись — копия, составленная из листов, перешедших из копии № 2 и новых. 12 листов писчей бумаги (4° и срезки). Много новых изменений и вставок. Текст полный. Начало: «Вчера въ 10-ть часовъ вечера подъѣхали»...; конец: «...(нежелательныхъ для правительства лослѣдствій)». На обложке рукой Толстого: Заявленіе объ арестѣ Гусева. 5 Авг. 1909. На внутренней стороне этой обложки находится машинописное окончание предыдущей копии статьи, зачеркнутое Толстым с его карандашными исправлениями и с машинописной датой: «5-го августа 1909 г. Ясная Поляна». Начало: «Опомнитесь, бросьте это ужасное дѣло»...: конец: «...а отъ своей совѣсти никуда не уйдете».

Печатаем из этой рукописи вариант № 3.

№ 4. Машинописная копия с предыдущей рукописи. 17 лл. — 4° и срезки, из которых лл. 16 и 17 — новый автограф — вставка. Много новых изменений и исправлений. Текст полный. На последнем листе написаны два варианта окончания статьи. Первый вариант:

если они не хотятъ еще употреблять противъ меня ту радикальную мѣру, о которой я говорю выше, перестать употреблять противъ близкихъ мнѣ людей тѣ (нецѣлесообразныя) грубыя и жестокія мѣры, которыя (не только не достигаютъ своей цѣли, но напротивъ усиливаютъ то самое, что хотятъ уничтожить; они употребляютъ теперь.

Второй вариант:

если они ужъ никакъ не могутъ оставаться спокойными и во что бы то ни стало хотятъ употреблять насильственный мѣры противъ <распро> виновниковъ распространенія моихъ мыслей кого нибудь, то употреблять ихъ никакъ не противъ моихъ друзей, а противъ меня, единственнаго и главнаго виновника и появленія и распространенія этихъ неугодныхъ правительству мыслей.

На обложке рукой А. Л. Толстой: «Статья по поводу ареста Гусева. 7 августа 09 г.»

Извлекаем из этой рукописи вариант № 4.

№ 5. Машинопись — копия с № 4, 9 листов папиросной бумаги («ремингтон»), В токсте есть поправки» сделанные рукой Д. В. Никитина, очевидно перенесенные с другого экземпляра (оригинала), где они были сделаны Толстым. Полный текст. Заглавие — «Заявление об аресте Гусева». Под текстом дата рукой A. Л. Толстой (чернилами): «7 Августа 09 г» Цыфра 7 изменена карандашом на цыфру 6 и сделана подпись: «Лев Толстой».

О НАУКЕ.

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ И ПЕЧАТАНИЯ.

В конце июня 1909 г. Толстой получил письмо от крестьянина Ф. А. Абрамова, из Симбирска. Письмо это было следующее:

«Графу Льву Николаевичу Толстому

от организатора Симбирской «Общины свободных христиан»

крестьянина Федора Андреева Абрамова.

Здравствуй дорогой Дедушка! Давно собирался написать вам, но всё откладал, так как вопрос — довольно серьезный и требует большой обдуманности. Я мысленно осуждаю науку и решил суд этот произнести во всеуслышание, на что и хотел спросить вашего совета. И хорошо, что не поторопился с обращением, иначе я бы жестоко ошибся и сам подпал бы осуждению. В последствии я пришел к той мысли, имею ли я право и кто либо осуждать науку, которая за последнее время творит чудеса? — Но такая наука там где то далеко, у нас ее нет; у нас в России есть только образование, т. е. тоже наука, но только искаженная, изуродованная и обезображенная. Но какая бы она ни была, я лично бессилен ее осудить, и несомненно мне докажут, что я не имею права этого сделать, как человек самоучка, не получивший какого бы то ни было образования. Вот это то меня и заставило обратиться к вам, дедушка, за помощию или советом. Вы человек, прошли образование и имеете науку и потому можете разобрать мои мнения. Я нахожу за собой право судить образование, хотя я серый крестьянин, без всякого образования, но за наукой наблюдаю, и как. человек посторонний, незаинтересованный могу и выразить более правильный суд и думаю, что такое определение не может вытетчи со стороны образованных, так как каждый виновный старается оправдать себя и сродных ему людей, да и естественно, образованный образование не может судить, это будет тоже самое, что если преступник будет судить преступника или сын отца. Впрочем не только в сравнении, но и на самом деле образование у нас совершило великое преступление. — Всё образование у нас заключается в том, получить диплом и тем обеспечить себе жизнь, и не мало лиц получают жалование только за дипломы, большинство же хотя и занимаются трудом, по изготовлению таких же как и они бездельников. Но получить на это диплом не так то легко, и потому хроника последнего времени покрыта рядом самоубийств учащихся. Но самое преступление образованных состоит в том, что они избегают и пренебрегают труд, в особенности (физический, и в тоже время низко ценят труд рабочих людей; своей праздностью и роскошью соблазняют трудящийся народ, который во что бы то ни стало старается подражать им. Так например, не говоря уж о учительских институтах и семинариях, но когда крестьянский мальчик добропорядочно учится в двухклассной школе, то он уж отказывается от домашней работы: как то согребать навоз, дать корму и напоить скот и вообще от какой бы то ни было работы отказывается, мотивируя это тем, что она ему ни к чему, он готовится быть учителем; отец рад такому делу, он воображает себе что сын его будет образованным и не будет работать и поощряет в его лени. Действительно, но окончанию учения он поступает в церковно-приходскую школу учителем на 15—20 руб. в месяц. Летом на каникулы он приезжает к отцу, но уж теперь он не только работать, но и не может есть пустые серые деревенские щи, поэтому отец режет последнюю овцу для сына, а также что корова надоит молока и куры нанесут яиц всё это истребляет сын, учитель. А отец, старик, приезжает из поля с пахоты или жнитва и других работ ест сухой хлеб с водой. Так продолжается всё это, отец старик работает, недоедает, недосыпает, а сын учитель наевшись мяса, яиц и молока спит до 11 часов утра, а по прохладе вечерней ходит гуляет, ища себе развлечений. Это еще ничего. А то я знаю одного человека, он в 25 верстах от своего села поступил учителем в двухклассную школу, и там женился на образованной девушке. Отец его живет в достатке и снабжает сына съестными продуктами. Однажды зимой отец задумал побывать у сына, зарезал поросенка, двух куриц, было скопленное масло коровье, сметана, творог, всё это он привез сыну; выпрягши лошадь, он взошел в кухню и потом в зало, где его увидал сын и предупредил, чтоб он вернулся на кухню, а то, говорит, здесь натопчишь, да и навоняешь дубленой шубой. Вместе с отцом вышел в кухню и сын учитель, прежде всего он обратился к кухарке и велел ей убрать всё, что отец привез, а затем поставить самовар и напоить старика чаем. Оставив отца на кухне одного, учитель ушел в свои хоромы няньчить ребенка, ссылаясь, что жена занята приготовлением для приема гостей. Вечером учитель опять вышел к отцу и сказал, что к нему скоро приедут гости, поп, дьякон, учитель товарищ, лесной смотритель и волостной писарь, — «они пойдут здесь, у нас ход один только, через кухню, так ты тятька пожалуйсто ляг где-нибудь в сторонке, чтоб тебя не увидали» — просит учитель отца — «и в крайнем случае если попадешься им на глаза не сказывай что ты мне отец, а то ты меня оконфузишь». Эти слова, как варом обварили старика — говорил после он.

Знаю я также крестьян коньчащих в Земледельской училище и они вместо того чтоб работать в родной деревне и практически показать крестьянам правильное земледелие, хлебодельство и вообще полевое и домашнее хозяйство, они нанялись в имение в управляющие, для того чтоб не работая получать деньги.

За последние два-три года интельгенция как будто поняло что нужно — и начала групироваться с крестьянами в сельско-хозяйственные общества, руководствоваться опытным полем, и местами даже заводят сельскохозяйственные школы. Не знаю, как в других местах, но у нас в Симбирске, но отзывам начальства, это дело поставлено в лучшем виде. Да как вдруг на их беду 4 июня агроном Симб. уездного земства Д. Н. Пискунов отказался от занимаемой им службы. — «Я приглашен, пишет в заявлении агроном — в качестве заведующего опытным полем. Между тем, здесь нет никакого опытного поля и даже место не припасено, благодаря чему я лишен возможности вести хотя бы приготовительные работы. Остается только одно (чтоб даром жалования не получать) исполнять канцелярские работы. Но к этому я совершенно не призван».

Дай-то бог чтоб так побольше людей прозрело.

Развратом и роскошью заражена от образованных людей каждая хижина. Теперь для крестьян будь хоть какие урожаи, состояние их не поправится, всё будет нужда и недостатки, так как сыну нужно исправить лакированные сапоги, шелковых и др. модных рубах и дорогую верхнюю одежду, а потом в 10—15 руб. гармонику; на дочерей же нужно еще больше. К этому же за последние 2-3 года в каждом селе и деревне открыто по нескольку пивных лавок, их тоже ведь нужно снабжать, а то отстанишь от интельгенции. Более всего развращают народ попы. Бог в 4 заповеди повелевает людям 6 дней работать, а седьмой праздновать, попы же наоборот, шесть дней ничего не делают и только в праздник работают. Народ же совершает преступления, разврат и обиды в надежде, что поп в этом простит и за деньги даст царство небесное. В последнее время приходится наблюдать, что туго приходится и попам. Народ хотя и считает их за полубогов, в них видит все спасение и потому без них не обходится, но в то же время и ненавидит их, как самую негодную тварь; — и например, охотно пропивают на свадьбах по 100—150 р., попу же за венчание 5—6 руб. жалеют, и просто с досадою отдают. Это ли еще не пожинание пасторского насаждения?

Весь этот образованный и невежественный народ нужно отворотить с их ложного пути и направить на истинный, сами они этого не сделают и для этого нужна энергичная посторонняя сила. Сила эта уж начала появляться — от прозрения народа, но ее нужно только соединить. Для этой цели я организовал «Общину Свободных Христиан». Цель общины показать недостатки нашей науки и если возможно поставить ее на надлежащий путь; создать конкуренцию Синодальной церкви и тем ее заставить собрать собор, сделать церковное переустройство и отделиться от государства; возродить и укрепить нравственность и трудолюбие в народе. Девизом общины служит — «не хулить какую бы то ни было религию и не хвалить свою». Для [кусок вырван] все веры одинаковы и святы, но при всем этом не оскорбляя чувство религиозности, со всей осторожностью и любезностью должны показывать — на религиозные недостатки и выставлять преступные похождения духовных руководителей. В будущую весну мы намерены открыть Земледельческую школу, как у Неплюева в Трудовом Крестовоздвиженском Братстве, для этого мы хотим войти к ним в близкое общение. Вам конечно известно Неплюевская школа, будьте так добры не знаете ли вы за ней каких либо недостатков. Также дайте ваше мнение на мою затею. И вместе с тем ответьте на следующие вопросы:

1) Как вы смотрите на науку. 2) Что есть наука. 3) Видимые недостатки нашей науки. 4) Что дала нам наука? 5) Чего должно требовать от науки? 6) Какое нужно преобразование науки. 7) Как ученые должны относиться к темной массе и физическому труду? 8) Как нужно учить детей младшего возраста. 9) Что нужно для юношества.

Простите, что обременяю вас. Жду ответа душею и сердцем преданный вам бывший белоризец, крестьянин Ф. А. Абрамов.

22 июня 1909 года.

Адрес Симбирск. Редакция «Народные вести» Федору Андрееву Абрамову» (см. т. 79).[464]

1 июля Толстой начал писать ответ Абрамову (см. вариант № 1). В Дневнике от 3 июля 1909 г. записано: «1-ое июля утром писал очень недурной ответ крестьянину об образовании. Не кончил еще». В тот же день приписано: «Чуть-чуть приписал к «О науке» и ничего не делал» (см. т. 57). Работа над этим письмом, превратившимся в статью, шла, как видно по датам обложек, каждый день — от 4-го по 20 июля. В Дневнике работа эта отмечена следующими записями (см. т. 57): «Писал О Науке немного» (5 июля). «Третьего дня, 6-го, не помню, кажется поправлял немного О Науке» (8 июля). «Нынче очень хорошо доканчивал о Науке... Вчера тоже писал письма вечером, а потом О Науке» (11 июля). «С утра до кофе взялся зa О Науке и поправил, но весь вышел. Усталость мозга» (12 июля). «После обеда поехал к Чертковым, читал там О Науке. Приятные разговоры о прочитанном» (тогда же). «Встал слабый. Но работал О Науке недурно» (13 июля). «Опять всё утро занимался письмом О Науке. Всё еще ре совсем кончил» (14 июля). «Занимался письмом о Науке, приближаюсь к концу» (15 июля). «Все эти дни всё писал письмо О Науке» (19 июля).

Следует отметить, что толчком к написанию этой статьи, кроме письма Абрамова, послужил, повидимому, разговор с И. И. Мечниковым, посетившим Толстого 30 мая 1909 г. А. Б. Гольденвейзер записал 2 июля слова Толстого о Мечникове: «Когда мы поехали в Телятинки, я нарочно поехал с ним, чтобы поговорить о религиозных вопросах. Но попробовал и замолчал. Он верит в свою науку как в священное писание, а вопросы религиозно-нравственные, вытекающие из простого нравственного чувства, ему совершенно чужды» («Вблизи Толстого», I, М. 1922, стр. 270).

13 июля 1909 г. Толстой у В. Г. Черткова читал еще не вполне законченную статью группе слушателей, среди которых были и рабочие (подробное описание см. в книге H. Н. Гусева «Два года с Толстым», изд. «Посредник», М. 1912, стр. 299). 12 августа Толстой читал эту статью приехавшему в Ясную поляну П. Б. Струве (подробности см. в книге А. Б. Гольденвейзера «Вблизи Толстого», I, М. 1922, стр. 288).

Статья появилась одновременно в «Русских ведомостях» (1909 г., № 258 от 10 ноября) и в «Киевских вестях» (1909 г., №№ 300, 301 и 302, 10, 11 и 12 ноября). В «Киевских вестях» к статье сделано следующее редакционное примечание: «Настоящая статья Льва Николаевича прислана нам В. Г. Чертковым при письме, в котором он сообщает, что эта статья должна появиться в Америке, в «New York Times», 7 ноября (ст. стиля), а может быть одновременно с тем и в Европе. Печатаем эту статью, ибо дорого каждое слово великого автора — независимо от того, разделяем ли или нет его воззрения. Ред.»

В «Русских ведомостях» статья Толстого появилась в сильно сокрашенном виде, на что указано самой редакцией. По этому поводу В. Г. Чертков написал статью — «Две цензуры для Толстого», напечатанную в журнале «Жизнь для всех» 1910 г., № 2 (стр. 121—134). Эта статья является ответом на упреки, сделанные Толстому. По поводу сокращений, сделанных редакцией «Русских ведомостей» и вызвавших различные недоразумения, В. Г. Чертков пишет: «Эта статья Толстого о науке была послана в несколько русских газет, в том числе и в «Русские ведомости», которые, как известно, являются органом группы ученых профессоров. Весьма любопытно было, как отнесутся эти заслуженные представители современной науки к статье, столь революционной по отношению к предмету их многолетней деятельности. Найдут ли они вообще возможным опубликовать такую статью на страницах своей газеты? А если напечатают ее, то что смогут они выставить в ее опровержение?» Далее говорится о «редакционной передовице», в которой опровергаются взгляды Толстого: «Я стал просматривать самую статью Толстого и — не поверил своим главам. Оказалось, что в ней, помимо мест, выпущенных по цензурным соображениям, редакцией были также изъяты не содержащие ничего нецензурного, самые сильные и убедительные места, указывающие, до какой степени плоды современной науки в общем бесполезны, а во многом и вредны для рабочего народа». Затем приводятся наиболее значительные пропуски, сделанные редакцией «Русские ведомости», а в конце дается иронический отзыв о статье П. Д. Боборыкина «Нет ложной науки», напечатанной в «Русском слове» (11 ноября 1909 г.).[465]

Полностью статья впервые была напечатана в сборнике: Л. Н. Толстой, «О науке», изд. «Единение», М. 1917, стр. 3—28.

Мы печатаем статью по последней копии, исправленной автором (см. в Описании рукописей № 13), с исправлением погрешностей переписчиков по предшествовавшим рукописям.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В рукописном отделении ГТМ (AЧ, папка 120) имеются следующие рукописи письма-статьи «О науке».

№ 1. Черновой автограф на 5 листах разной бумаги (обыкновенной 4° и почтового размера). Пагинация рукой Толстого красным карандашом: 1—5. Начало; «<Ваше письмо такъ> То о чемъ вы пишете въ вашемъ письмѣ...»; конец: «Они знаютъ, что въ немъ все дѣло». На л. 1 в левом углу — дата рукой Маковицкого: «I. VII. 09».

Начало этого автографа см. в варианте № 1; отсюда же — варианты №№ 2 и 3.

№ 2. Копия с автографа, сделанная рукой Д. П. Маковицкого, с обширной авторской правкой и вставками. 21 лист разной бумаги (4° и почтового размера и обрезков). Начало: «То о чемъ вы пишете въ вашемъ письмѣ...»; конец: «и не даютъ хода настоящей наукѣ о томъ какъ жить». Первоначальная пагинация копии: 1—17. Главы 1—3. В правом углу л. 20 рукою Д. П. Маковицкого помечено: «2. VII. 09».

Отсюда варианты №№ 4 и 5.

№ 3. Копия с двух последних листов предыдущей рукописи, сделанная рукой Д. П. Маковицкого, с обширной авторской правкой и новым продолжением, 4 лл. 4°. На последнем листе заполнено только три строки. Начало: «Люди говорятъ, особенно теперь...»; конец; «относятся только съ сострадательнымъ презрѣніемъ». Пагинация рукой Д. П. Маковицкого: 15—17.

№ 4. Листы машинной копии с рукописей № 2 и № 3, оставшиеся от перекладки. 12 лл. разного формата (4°, почтового размера и обрезков). Много авторской правки и новых вставок.

№ 5. Листы машинной копии с № 4, оставшиеся от перекладки. 11 лл. (4° и обрезки). Много авторской правки и новых вставок.

№ 6. Листы машинной копии и новых вставок, оставшиеся от перекладки и от промежуточной переработки. 24 лл. разного формата (в том числе — много обрезков). На одном листе (с машинной пагинацией 19) дата рукой Толстого: 2 Іюля.

Отсюда — вариант № 6.

№ 7. Листы новой машинной копии, оставшиеся от перекладки. 20 лл. разного формата. Много авторской правки и новых вставок. Отсюда — варианты №№ 10 и 14.

№ 8. Листы новой машинной копии, оставшиеся от перекладки. 29 лл. разного формата. Много авторской правки и новых вставок. Отсюда — вариант № 11.

№ 9. Новая машинная копия (вместе с переложенными из прежних копий листами). 55 лл. разного формата (много обрезков). Большая авторская правка, есть новые вставки. Текст неполный. Начало: «лятъ въ овсы, а потомъ вмѣсто Акулины»...; конец: «какъ это хочетъ отъ него Богъ, живущій въ его сердцѣ». Отсюда — варианты №№ 12 и 13.

№ 10. Листы машинной копии, оставшиеся от промежуточной переработки. 11 лл. разного формата (обрезки), с авторской правкой.

№ 11. Новая машинная копия (вместе с переложенными из прежних копий листами). 65 лл. разного формата, с авторской правкой. Текст неполный, но с меньшим количеством лакун, чем в № 9. Начало: «То, о чемъ вы пишете въ вашемъ письмѣ...»; конец: «<поддерживающей власть властвующихъ и скрывающей истинную?>»

№ 12. Листы машинной копии, оставшиеся от промежуточной переработки. 13 лл. разного формата (обрезки), с авторской правкой.

№ 13. Новая машинная копия (вместе с переложенными из прежних копий листами). 66 лл. разного формата (4°, обрезки и наклейки), с авторской правкой. Текст полный.

№ 14. Обрезки машинной копии — 9 лл. На обложке написано рукой Н. Н. Гусева (карандашом): «Выпущенные листы из статьи «Письмо крестьянину о науке».

Кроме того сохранилось 17 обложек, в которых лежали отдельные части рукописей. На них рукой Н. Н. Гусева (карандашом) сделаны пометки: «О науке» и ежедневные даты, начиная от 4/VІІ 09 и кончая 20/VІІ 09.

ОТВЕТ ПОЛЬСКОЙ ЖЕНЩИНЕ.

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ.

В марте 1909 г. Толстой получил письмо от одной польки по поводу его статьи «О присоединении Боснии и Герцеговины к Австрии», написанной в 1909 г. В дневнике А. Б. Гольденвейзера под 29 августа 1909 г. записаны слова Толстого об этом письме: « — Она мне пишет, — сказал Л. H.: — «Вы написали о Боснии и Герцеговине, а о Польше ничего не скажете. Здесь ничего не поделаешь с вашим дурацким непротивлением, а единственное средство — вооруженная борьба». Я тогда ей ответил небольшим письмом, которое меня не удовлетворило, и я его не послал. Я получаю аглицкий журнал об Индии, который выходит в Лондоне и на котором. как эпиграф, написано: «Resistance».[466] Аналогия этих двух явлений на разных концах света меня поразила, и я стал ей (польке) отвечать, и теперь работаю над этим письмом» («Вблизи Толстого», т. I, стр. 312—313).

Переработка письма началась, как видно по Дневникам Толстого, в августе 1909 г., а закончилась 9 сентября (в Крекшине). В письме к H. Н. Гусеву от 8 сентября 1909 г. Толстой сообщает: «Я занят был последнее время избранием и редактированием мыслей Лao-Tзe и предисловием к нему, и еще ответом польке, который Душан [Маковицкий] назначил для журнала Поссе, но который разросся и стал совсем не цензурным».[467]

12 сентября 1909 г. «Ответ польской женщине» был послан в журнал «Жизнь для всех»; в сопроводительном письме к издателю В. А. Поссе Толстой писал: «Когда Душан Петрович предложил мне послать это письмо к польской женщине вам, я пересмотрел его и невольно кое-что прибавил, от чего, боюсь, оно стало еще более нецензурно, чем было. Во всяком случае посылаю его вам, предоставляя вам сделать в нем те сокращения, какие найдете нужным. Буду рад, если оно в каком бы то ни было виде пригодится вашему изданию, которому по тому, что вы пишете об его задачах, всей душой сочувствую. Хотя я и не считал бы это письмо к польской женщине заслуживающим того, чтобы оно одновременно было напечатано зa границей (считаю незаслуживающим, потому что в нем много повторений много раз сказанного), В. Г. Чертков просит вас списаться о времени выхода, если Вы захотите печатать письмо. Прилагаю и письмо польской женщины. Вы сделаете с ним, что найдете нужным. Всё оно длинно и мало интересно. Может быть вы найдете нужным сделать из него извлечения».[468]

«Ответ польской женщине» появился в журнале «Жизнь для всех» 1909 г., декабрь (столб. 5—11), с значительными цензурными и редакционными сокращениями. В заметке от редакции приведена выдержка из выше цитированного письма Толстого. Тексту «Ответа» предшествует (столб. 1—4) «Письмо польской женщины к Л. Н. Толстому». Приводим текст письма в том виде, как он напечатан в журнале (подлинник не найден):

«Передо мною — обращение Ваше по поводу аннексии Боснии и Герцеговины. Прочла и убедилась, что Вы иногда способны ломать Ваше молчание и возвышать свой голос, хотя бы в столь далеких для Вас делах политики. Да, Вы способны вместе со всем русским народом, проникнуться возмущением по поводу далеких, незнакомых братьев Боснии и Герцеговины, способны в защиту их неприкосновенности, во имя их сомнительной обиды разразиться протестом по части справедливости и прав народа. Вижу это, вижу — и тем более жгуче, невыносимо больно сознание того Вашего преступного, виноватого и грешного молчания, которое Вы сохраняете по отношению Вашего близкого... брата...

И встает передо мною во всей суровости великий грех Ваш, тяжелое упущение, как христианина, как человека и как русского...

В историческом лицемерии своем находите вы все слова и чувства людские по отношению далеких славянских братьев, и все вы сознательно глухи и слепы по отношению к реальному делу, по отношению к настоящей тяжелой действительности, требующей от вас искренней воли, отваги и действия. Да, да, ведь, это вытекает из учения Вашего, великий русский пророк, из философии Вашей, изобретенной и оставляемой Вами народу как завещания, из учения «непротивления злу».

Берегитесь, Вы отравляете родину Вашу учением своим, усугубляете то зло и яд, которые и так душе народной привили века рабства. Берегитесь! Вам перед лицем идущей на Вас вечности — время прозреть и понять, что и в Вашем собственном мышлении и крови таится то самое пагубное зерно безволия, которое Вы освятили, как добро, в грешном и вредном учении Вашем, поданном народу.

Смотрите, вот оно, вот воплощенное в жизнь перед Вами...

Россия, разбитая анархией душевной и житейской, Россия, утопающая в разврате, упадке воли, обнищании чувств, оскудении души народа.

Где геройство, где спасительный вихрь подъема, решения в минуты тяжелых исторических переломов?

Где люди, вожди, пророки? Непротивление злу, непротивление злу на всех огромных, убитых пространствах России, растление душевное и физическое, гнет, дикость. Вот оно. Что дальше? Но это дело Ваше. Я разуверилась в обновлении духа и жизни России...

Тонкий слой светлого покрова, пропитанного культурой, свободой и гуманизмом запада, слишком слаб, и хрупок, и бессилен. Едва ли спасти ему всю темную гущу под собою, обуздать и светом проникнуть эту бурлящую, дикую и мутную стихию...

Боюсь, судьба может быть к русскому народу неумолима... Где заслуги его долгие, долгие века исторической жизни? Где его вклад в историю человечества? Кровь, кровь и — мрак...

Целое море крови и мрака...»

На ряду с этим мрачным зрелищем «польская женщина» рисует другую, более светлую картину, рисует «народную душу» польского народа, которая, не смотря на все терзания, остается «живая, упрямая, творческая, протестующая».

«Такой завет оставили нам великие люди нашей истории, такое сокровище жизни таится в светлом прошлом. Над нами бодрствует и нас одушевляет бессмертный дух Скарги, Кохановского, Словацкого и героя-пророка Мицкевича. В дни затмения голоса их несут нам жизнь, веру в будущее, презрение к пытке».

Далее идет описание того, что польский народ испытывает в настоящее время. «Польская женщина» касается здесь и проекта об отделении Холмщины.

«Я знаю всё, что мы прошли. Мы были на плахе отечества и на Голгофе истории. Но в крови польского народа лежит завет свободы, в душе его золотые скрижали жизни, будущего... Я верю, мы живем, жить будем и возродимся. Мы с вами хотели итти в будущее... Но... вы отвергли нашу руку и... вырываете бездну навсегда. Дороги наши расходятся. Кто может, да спасает будущее. Быть может, не всё еще потеряно...

К Вам, к Вам, великий учитель, я обращаюсь прежде всего со своею речью. И слово Ваше мы прежде всего услышать хотим в великой тьме. Оно даст силу возвысить голос колеблющимся, прозреть сомневающимся и разразиться пламенным протестом тем из нас, которых слишком мало... Верю — Вы не отойдете с молчанием... Слово Ваше взовьется, быть может, как жаворонок, сулящий весну, и солнце, и жизнь омертвевшей земле. Да будет оно золотой стрелой, идущей к покаянию и правде, туда, где решается судьба народов».

Мы печатаем «Ответ польской женщине» по последней копии, исправленной автором (см. в описании рукописей № 7). Полностью статья появляется впервые.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В Рукописном отделении ГТМ (AЧ, папка 139) хранятся следующие рукописи, относящиеся к статье: «Ответ польской женщине».

№ 1. Копия рукой Д. П. Маковицкого 2 лл. 4°. Большая авторская правка и вставка. Начало: «Раздѣленіе и угнетеніе Польши всегда возбуждало»...; конец: «...Польскій народъ, всегда такъ много страдавшій и страдающій». На первом листе в правом углу — рукой H.H. Гусева: «Письмо польке. Март 09». Тут же лежит срезок от машинной копии (папиросная бумаги «ремингтон») — конец текста, списанного с первых двух листов. Начало: «пожимаютъ плечами»; конец: «... такъ много страдавшій и страдающій». Под текстом машинная дата (в рукописи отсутствующая): «Ясная Поляна. 14 марта, 09 года».

Текст, написанный рукой Маковицкого, воспроизводится целиком, как первоначальный слой рукописи, в варианте № 1.

№ 2. Машинопись и рукопись — 7 лл., из которых 3 лл. писчей бумаги 4°, 3 — почтового размера и 1 срезок. Первые 2 листа и верх л. 3 заняты первоначальным текстом (машинопись), близким к тексту рукописи № 1, но не совпадающим с ним, так как между № 1 и № 2 была промежуточная стадия, не сохранившаяся. Много новой авторской правки, вставок и изменений, в результате которых об. л. 1 ил. 3 с об. заполнены новыми автографами. Все остальные листы, кроме срезка (машинка) заполнены автографом.

Первоначальное заглавие: «Отвѣтъ Полькѣ, пишущей о жестокости и несправедливости державъ по отношенію къ Польшѣ», написано рукой Толстого над текстом первого листа копии и тут же зачеркнуто. Новое заглавие — рукой Толстого на поле с левой стороны: «(Заглавіе) Отвѣтъ польской женщинѣ (одной изъ многихъ)». Начало: (Раздѣленіе и угнетеніе Польши всегда возбуждало»...); конец: «...какой бы то ни было службой, тѣмъ болѣе военной, порабощающей власти».

На обложке рукой А. Л. Толстой (лиловыми чернилами): «Ответ польской женщине (одной из многих). Черновик 1-го Сент. 09 г.» На об. обложки рукой А. Л. Толстой (карандашом) — запись под диктовку непосланного письма к П. А. Столыпину (сверху пагинация — 2); текст начинается словами: «во 1) прекращеніемъ насилій и жестокостей»...; кончается: «будетъ напечатано за границей».

Даем текст начала рукописи (вариант № 2).

№ 3. Машинопись — разрозненная копия с предыдущего текста. 5 лл., из которых один склеен, при помощи подкладки, из двух срезков; другой тоже склеен из двух срезков, третий и пятый — срезки, четвертый — 4° писчей бумаги. Много новой авторской правки.

№ 4. Машинопись — 12 лл., из них 4 лл. писчей бумаги 4°, а остальные срезки, большинство отклеившиеся. Новая авторская правка. На обложке рукой А. Л. Толстой карандашом: «Черновые 6-ое Сент. 09 г. Письмо к польской женщине».

Отсюда даем варианты №№ 3—7.

№ 5. Машинопись — 13 лл., из них 7 лл. писчей бумаги 4°, остальные — срезки и склеенные. Много новой авторской правки чернилами и карандашом. На первом листе заглавие машинкой: «Ответ польской женщине». На обложке рукой А. Л. Толстой (карандашом): «Ответ польской женщине. Черновые 7 Сент. 09 г.»

Отсюда даем вариант № 8.

№ 6. Машинопись— 7 лл., из них 3 лл. писчей бумаги 4°, остальные срезки. Авторская правка чернилами и карандашом. Под текстом дата рукой Толстого: «8 Сент. 1909». На обложке рукой А. Л. Толстой (карандашом): «Черновики 8 Сент. Письмо Польке».

№ 7. Машинопись — 16 лл., из них 9 лл. писчей бумаги 4°, остальные срезки. Пагинация карандашом рукой В. М. Феокритовой: 1—13.

На обложке рукой В. М. Феокритовой (лиловыми чернилами): «Письмо польской женщине (одной из многих). Последний вариант». Дата машинкой: «8 сент. 09 г.»

Обложка желтая большого формата, рукой Толстого: «Письмо Польской женщинѣ».

В ЧЕМ ГЛАВНАЯ ЗАДАЧА УЧИТЕЛЯ.

Поводом для написания этой статьи послужила беседа учителей с Толстым, происходившая 14 сентября 1909 г. в Крекшине. В дневнике А. Б. Гольденвейзера в этот день записано: «Вечером ждали народных учителей и учительниц земских школ Звенигородского уезда, которые хотели поговорить со Л. Н-чем и были приглашены для этого. По случаю их прихода Л. Н. написал небольшую как бы статью о своих взглядах на обучение детей, чтобы прочесть им. Над этой статьей он работал последние дни» («Вблизи Толстого», т. I, стр. 326).

В Дневнике Толстого есть две записи, относящиеся к этой статье. Первая — от того же 14 сентября 1909 г.: «Много писал для учителей»; вторая — от 20 октября 1909 г.: «поправил еще разговор с учителями. Нехорошо» (см. т. 57). Последняя запись относится к корректурам статьи.

Впервые статья появилась еще при жизни Толстого — в журнале «Свободное воспитание» 1909—1910 г., № 3, столб. 1—6 (с датой — «Сентябрь. 1909 г).

В Рукописном отделении ГТМ сохранились: автограф статьи, машинная копия с поправками Толстого и авторская корректура в гранках.

№ 1. Автограф. 6 листов 8°, из которых одни — куски писчей линованной и клетчатой бумаги, другие — листы почтовой бумаги. Текст с обеих сторон, за исключением л. 1, где на обороте стенограмма (карандашом) рукой A. Л. Толстой, и л. 6, оборот которого не заполнен. Заглавия и даты нет.

№ 2. Машинописная копия с автографа, с немногими поправками рукой Толстого. 8 листов обыкновенной писчей бумаги 4°. Дата: «Сентябрь 1909 г.» — рукой И. И. Горбунова-Посадова. На обложке его же рукой (карандашом): «Переписать поскорее с 3-мя копиями».

№ 3. Корректура. 4 гранки с большим количеством поправок и вставок рукой Толстого (есть несколько поправок рукой корректора книгоиздательства «Посредник» А. И. Борисовой). К первой гранке прикреплен листок почтовой бумаги с автографом.

Между этой корректурой и печатным текстом есть разночтения, свидетельствующие о существовании второй корректуры.

В настоящем издании статья печатается по журналу «Свободное воспитание» с исправлениями ошибок и опечаток по автографу.

ПОРА ПОНЯТЬ.

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ.

Статью «Пора понять» Толстой начал писать 16 сентября 1909 г. в Крекшине (у Чертковых). Толчком к написанию этой статьи послужил проезд Николая II в Ливадию, в связи с которым была введена усиленная охрана пути. В Дневнике под 16 сентября записано: «Дома попытался писать о том, что нельзя не быть анархистом, и не пошло». Первоначальное заглавие этой статьи и было — «Анархизм». Как видно и по Дневнику, и по датам рукописей, работа над статьей продолжалась весь сентябрь и была окончена 4 октября 1909 г. 26 сентября записано: «Писал довольно много: анархизм. Не знаю, выйдет ли и буду ли издавать. В первый раз нынче, после нескольких дней, охотно писал». 28 сентября: «...вчера... очень много писал и охотно анархизм. Может быть, и годится». 30 сентября: «29-го не сходил вниз, писал и очень много написал к Анархизму. Кажется, недурно. Но тяжело осуждение. Но как-то само собой выливается». 4 октября: «Сегодня, 4 октября, много писал. Одно письмо серьезное и поправил окончательно Разговор и Анархизм». Наконец, 6 декабря 1909 г. (именно этой датой помечена копия окончательного текста) в Дневнике записано: «Вечером Душан[469] принес Анархизм с своими замечаниями. Последнее, очень верное, что конец слаб, я принял к сведению, поправлял, но пришел всетаки к решению не публиковать. Недобрая статья, — не надо».

Это последнее решение явилось у Толстого, вероятно, не без связи с тем, что писал ему по поводу этой статьи В. Г. Чертков. Получив от Толстого рукопись, Чертков писал ему 20 октября 1909 г.: «Анархизм» я очень рад, что вы написали. Раз у вас было это возмущение, то хорошо, что вы дали ход этому крику души. Но, как вы сами знаете, тон не самый высокий и чистый — не то настроение, при котором чувствуешь, что «никто не виноват». Ах, как мне хотелось бы, чтобы вы высказали, это можно только в художественной форме, и вы одни это можете, всю ту жалость к служителям зла, к притеснителям и разбойникам, к этим несчастным Чингиз-Ханам, которую они заслуживают и которую вы теперь гораздо чаще питаете к ним, чем озлобление! Почему вам легче писать от избытка возмущения, чем от избытка любви?.. В «Анархизме» имею предложить вам маленькие поправки». Письмо от 23 октября целиком посвящено вопросу об этой статье. Здесь В. Г. Чертков подробно развивает те мысли, которые сжато высказаны в предыдущем письме: он настаивает на том чтобы Толстой писал не только рассуждения, но применил бы и свое художественное дарование, не стесняясь привычными формами. «Нам, людям, в особенности в России, больше всего нужно слово, высказанное от сердца к сердцу, а не «с сердцем»... Мне кажется, что на вашем месте следовало бы не только желать, а считать своим нравственным долгом выразить и передать другим это ваше высшее, божеское отношение к людям, что, как вы знаете, можно сделать не одними только рассуждениями, но и применяя ваше художественное дарование». В пример Чертков ставит «Разговор прохожего с крестьянином» и незаконченное «Никто не виноват» (т. е. «Нет в мире виноватых» [1]).

Заглавие статьи менялось: вместо «Анархизм» было сначала поставлено — «Освобождение», потом — «Чингиз-Хан с телеграфами» и наконец — «Пора понять». Заглавие «Чингиз-Хан с телеграфами» (это выражение употреблено в тексте статьи) ведет к Герцену, которого Толстой очень любил читать. C. Л. Толстой вспоминает: «Отец разделял с Герценом его ненависть к Николаю I и крепостному праву. Он нередко повторял следующее мнение Герцена о Николае I, применяя его вообще к деспотическому правительству: Чингис-хан был, конечно, очень страшен, и бороться с ним было трудно. Но еще страшнее Чингис-хан, когда к его услугам находятся пушки, железные дороги, телеграфы и вообще все приобретения современной техники. С таким Чингис-ханом почти невозможно бороться».[470] Герцен высказал это мнение в своем «Письме к императору Александру II. (По поводу книги барона Корфа)», напечатанном в «Колоколе» 1857 г.: «Если б у нас весь прогресс совершался только в правительстве, мы дали бы миру еще небывалый пример самовластья, вооруженного всем, что выработала свобода, рабства и насилия, поддерживаемого всем, что нашла наука. Это было бы нечто в роде Чингис-Хана с телеграфами, пароходами, железными дорогами, с Карно и Монжем в штабе, с ружьями Минье и с конгревовыми ракетами под начальством Батыя».[471] Эту мысль Герцена Толстой неоднократно повторял в разговорах и в письмах. В письме к Б. Н. Чичерину от 31 июля 1890 г. Толстой хвалит его воспоминания о Н. И. Кривцове и прибавляет: «Недаром Герцен говорил о том, как ужасен бы был Чингис-Хан с телеграфами, с железными дорогами, с журналистикой. У нас это самое совершилось теперь».[472] Уже после написания статьи «Пора понять» Толстой, в письме к редактору газеты «Новая Русь» К. Славнину от 27 февраля 1910 г., снова повторяет выражение Герцена: «Извините, если, может быть, не точно отвечаю на ваш вопрос, но незатихающее негодование и ужас перед деятельностью царствующего в наше время Чингиз-Хана с телефонами и аэропланами, облекающего свои злодеяния в форму законности, — негодование это при всяком таком случае, как ваш, просится наружу».[473]

Заглавие «Пора понять» явилось только при самой последней обработке статьи — 6 декабря 1909 г. А. Б. Гольденвейвер пишет в своем дневнике: «4 и 5 октября я был в Ясной... Л. Н. был довольно здоров. Он только что написал статью об анархизме, которую он назвал «Чингис-Хан с телеграфом»... После нескольких приветственных слов Л. Н. сразу заговорил со мной о статье... У Л. Н-ча статья была в руках. Он очевидно взял ее у Александры Львовны, которая по обыкновению с вечера переписывала сделанное им вчера. Л. Н. дал ее мне прочесть. Я стал читать вслух. Статья очень сильно написана и, как всегда у Л. Н-ча, вначале, до окончательной отделки, значительно более резкая, чем обычно впоследствии».[474] Как видно по рукописям, заглавие «Пора понять» явилось только в последней редакции (рукопись № 7, от б декабря) и написано чужой рукой.

Статья появилась впервые в издании: Л. Н. Толстой, «1) Письмо к Александру III, 2) Письмо к Николаю II, 3) Не могу молчать, 4) Пора понять», изд. «Былого» и «Общего дела», Париж 1911. В России — в издании «Посредник», М. 1918. В настоящем издании печатается по рукописи № 7, с исправлениями ошибок переписчика по предыдущим рукописям.

Цитата, которой начинается статья, взята Толстым из «Круга чтения» (т. II, вып. 2, стр. 569, 22 декабря).

Стр. 162, строка 30. «Нынче, 25 ноября» и т. д. В газетах этого времени особенно — в «Русском слове») сообщается об огромном количестве смертных приговоров; в номере от 25 ноября количество их не вполне совпадает с указанным у Толстого.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В Рукописном отделении ГТМ хранятся следующие рукописи статьи «Пора понять»:

№ 1. Черновой автограф, 1 полулист писчей бумаги в клетку. Текст на обороте занимает 1/3 страницы.

Заглавия нет. Начало: «...Государство, основанное на разсчетѣ и скрѣпленное страхомъ»...; конец: «...и самого того дѣла, к[отор]ое оно дѣлаетъ». Над текстом рукой А. П. Сергеенко (карандашом) написано: «Самое первое начало. Крекшино, 17 Сент. 1909 г.»

Из этой рукописи даем вариант № 1.

№ 2. Копия с автографа, сделанная рукой А. П. Сергеенко. 7 листов бумаги большого формата. Текст написан на одной стороне, с большими промежутками между строк — очевидно для поправок и вставок, сделанных Толстым в большом количестве. После копии следует продолжение, написанное рукой Толстого и занимающее остальную часть л. 7 (с оборотом) и л. 8-й (отрезок линованной писчей бумаги). Начало: ...«Государство, основанное на расчетѣ и скрѣпленное страхомъ»...; конец: ... Въ самомъ дѣлѣ царь то еще к...—»

Заглавия нет. На обложке рукой А. Л. Толстой написано: «Черновики к статье «Анархизм» 27-го Сент.»

Публикуем из этой рукописи варианты.

№ 3. Машинописная копия с № 2. 35 листов писчей бумаги равного формата (4° и срезки). Текст неполный — многие листы перешли в следующую копию. В тексте много авторских поправок и вставок (между строк, на полях и на оборотах) Есть листы со сплошным новым автографом. На л. 27 об. дата рукой Толстого: «29 Сент. 1909».

Печатаем из этой рукописи вариант №№ 2, 7, 8.

№ 4. Машинописная копия, образовавшаяся из соединения заново переписанных листов с листами, перешедшими из копии № 3. 31 лист обыкновенной писчей бумаги 4° (некоторые склеены из отрезков). Текст полный. Начало: ... «Государство, основанное на расчетѣ и скрѣпленное страхомъ»...; конец:«... станетъ невозможно въ наше время». Много новой авторской правки. Пагинация: 1—22: Заглавия нет.

Из этой рукописи даем вариант № 9.

№ 5. Машинописная копия. 9 листов папиросной бумаги («ремингтон»). В тексте сделаны рукой Толстого только две поправки (вместо «референдумы» — «президиумы»); остальные поправки сделаны рукой В. Г. Черткова (карандашом).

Первоначальное заглавие (машинкой) — «Анархизм» — зачеркнуто карандашом; над ним написано рукой В. Г. Черткова (тоже карандашом) новое заглавие: «Освобождение»; это заглавие тоже зачеркнуто и той же рукой написано новое (чернилами): «Чингиз-Хан с телеграфами».

В левом углу л. 1 надпись карандашом рукой В. Г. Черткова: «Неокончательная версия. Сохранить в черновых в Архиве». На обложке (зеленого цвета) рукой Толстого написано карандашом: Разговор 1-й. Под этим его же рукой написано чернилами: Анархизмъ.

№ 6. Машинописная копия, сделанная с предыдущей. 12 листов папиросной бумаги («ремингтон»). Заглавие было напечатано неверно — «Чингиз-Хан с телефонами»; сделана поправка — «телеграфами». Исправленное заглавие было повторено машинкой и наклеено, но заменено новым, написанным рукой А. П. Сергеенко: «Пора понять».

Все места этой копии, соответствующие исправлениям, сделанным в предыдущей копии рукой В. Г. Черткова, отмечены красным карандашом, а синим вписан прежний текст. Есть поправки рукой Толстого.

Здесь же лежат 3 листа папиросной бумаги с машинным текстом последнего листа копии (дубликаты). Из них на первом и третьем имеются поправки рукой Толстого.

№ 7. Машинописная копия, сделанная с предыдущей. 12 листов папиросной бумаги («ремингтон»). Заглавие «Чингиз-Хан с телеграфами» зачеркнуто, вместо него написано рукой А. П. Сергеенко: «Пора понять».

Поправок рукой Толстого нет. На первом листе в левом углу пометка карандашом рукой А. П. Сергеенко: «окончат.» Под текстом машинная дата: «6 декабря 1909 г.»

Кроме того сохранились 3 обложки, на которых рукой A. Л. Толстой написано: 1) Черновые. «Анархизм». 28 Сент. 2) Черновые «Анархизма» 29 Сент. 09 г., 3) Черновые «Анархизма» 4 Окт. 09 г.

ЕЩЕ О НАУКЕ.

Статья «Еще о науке» была вызвана письмом к Толстому его единомышленника Альберта Шкарвана. В этом письме (от 12 декабря 1909 г.) Шкарван приводил возражения против статьи Толстого «О науке», сделанные немецким писателем, близким к Толстому по взглядам, Эженом Шмитом. Далее Шкарван писал:

«Я ответил Шмиту на счет его лжеопровержения вашего без сомнения уместного упрека людям науки, что они основывают свои выводы на том, что им кажется, а не на том, что есть. Конечно, они не думают, что солнце обращается вокруг земли, но этого не думают теперь и 7-милетние дети, меж тем же естественники определяют, например, линии вращения земли, а это фантастично, произвольно, так как линии действительного вращения мы не знаем, ее, быть может, и нет, во всяком случае она не определена, так как разных одновременных движений бесконечное множество, и т. под. тысячи явлений.

Но мне кажется, что тут отчасти был прав и Шмит и что у вас некоторая недосказанность относительно естественных наук. Да и вы сами называете в другом месте (в «круге чтения» в письме о воспитании П.И.Б.) химию, физику и пр. настоящими науками. В них несомненная практическая ценность, и вредно людям только злоупотребления ими и их бесцельный рост. Вы, конечно, сами такого мнения, а то не говорили бы в той же статье о потребности знаний, как нужно хорошо обрабатывать землю, одеваться, питаться и т. д. У вас выходит для читателя, как будто вы осуждаете теперешнюю науку всю en bloc, чего, конечно, нет и не может быть у вас. Для большинства ваши взгляды слишком новые и революционерные; поэтому, думаю, хорошо было бы подчеркнуть и ту мысль, что из теперешней бессмысленной вавилонской башни многие кирпичи и камни пригодятся для нового, разумного здания грядущих времен».

Как видно по датам на рукописях, Толстой написал это «добавление» 5 и 6 декабря 1909 г.; затем в Дневнике от 9 декабря 1909 г. записано: «Поправил добавление О Науке». Статья впервые появилась в газете «Киевские вести» 1909, № 331 от 13 декабря, затем в газете «Утро России» 1910 г.,. № 237 (от 31 августа), с предисловием В. Г. Черткова. Несколько позже статья появилась в журнале «Жизнь для всех» (1910 г., № 8—9), куда была послана Толстым в связи с напечатанным в предыдущем номере этого журнала «Открытым письмом В. Г. Черткову» некоего Н. Юрина. Письмо это состоит ив возражений на статью Толстого «О науке». К нему сделано следующее примечание редакции: «Это письмо было получено нами около трех месяцев тому назад, т. е. тотчас после появления в нашем журнале статьи В. Г. Черткова «Две цензуры для Толстого». Мы послали его В. Г. Черткову, надеясь, что он напишет ответ, который мы хотели напечатать вместе с «открытым письмом» г. Юрина. В. Г. Чертков отказался написать ответ г. Юрину. Полагая, что письмо г. Юрина интересно для читателей лишь вместе с ответом «противной стороны», мы решили его не печатать, о чем и известили автора. Г. Юрин написал нам письмо, полное колкостей. Не обращая на них внимания, мы признали правильным его указание на то, что отказ В. Г. Черткова ответить на «открытое письмо» не может служить основанием для отказа напечатать это письмо. Исправляем нашу ошибку и печатаем «открытое письмо» г. Юрина.

Статья «Еще о науке», являющаяся как бы ответом на возражения Юрина, сопровождена «Письмом в редакцию» В. Г. Черткова, в котором он объясняет, почему не отвечал на письмо Юрина: «Во-первых, потому, что еще не опубликовано всё, написанное Толстым по этому предмету и что лучше, как мне кажется, предоставить ему самому печатно высказаться до конца раньше, чем отвечать его возражателям. Во-вторых, если уже отвечать, то необходимо разобрать все наиболее веские возражения, какие возможно выставить против точки зрения Толстого. Возражения же эти далеко не исчерпаны в письме г. Юрина. А потому лучше подождать, пока их наберется побольше и выражены они будут в наиболее сильной форме. Письмо В. Черткова датировано 13 августа 1910 г.

В Рукописном отделении ГТМ (AЧ, папка 120,7) хранятся следующие рукописи статьи «Еще о науке»:

№ 1. Машинопись на оборотах — автографы вставок). 8 листов, из которых один — почтового размера, остальные — 4° обыкновенной писчей бумаги. Текст полный. Нач..... «только, по моему мнѣнію, истинной наукой можно признавать...»; кон.: «ложнаго, которое мы теперь признаемъ истиннымъ».

На обложке — рукой А. Л. Толстой: «Черновые к добавлению к статье О науке. 7, 8 Дек. 09 г.».

№ 2. Машинопись — копия с № 1. 11 листов, из которых первый — почтового размера (автограф нового начала), а остальные — 4° обыкновенной писчей бумаги. Много новой авторской правки. Окончательная редакция. Начало: «Мысль моя о <несовершенствѣ> недостаткахъ того...»; конец: «... существующая ложнаго безнравственнаго устройства жизни».

На обложке машинкой: «Добавление к статье О науке (От 6 декабря до 9-го Дек.)».

————

СЛАВЯНСКОМУ СЪЕЗДУ В СОФИИ.

В июне 1910 г. Толстой получил приглашение от «Комитета по устройству Славянского съезда в Софии» — пожаловать на съезд, который будет открыт 24 июня (по старому стилю). Кроме официального приглашения (печатный бланк) устроители съезда прислали Толстому особое письмо, датированное 1 июня 1910 г., в котором писали: «Возможны препятствия, которые помешали бы Вашему к нам приезду. Во всяком случае, как дороги и ценны были бы Ваши слова к этому торжественному случаю, когда славяне всех стран соберутся для взаимного ознакомления в столице маленького обновленного болгарского царства, освобожденного великой Россией, благодаря славянской идее! Наш съезд чисто культурно-экономический. Никакой политики, никакой партийности. Мы надеемся, во всяком случае, что единение славян на культурно-экономической почве может встретить одобрительный отзыв и со стороны общечеловеческого апостола, каков Лев Николаевич Толстой. С совершенным почтением и с благоговением перед светлым образом величайшего славянского писателя Вам преданные» (следуют подписи председателя С. С. Бобчева и секретаря И. Д. Иванова).

В записях Д. П. Маковицкого есть следующее сообщение, связанное с историей писания статьи-письма Толстого, которым он ответил на приглашение: «На письмо Бобчева, председателя Славянского съезда в Софии, зовущего Л.Н-ча на заседание, Л. Н. сперва поручил мне ответить, написав на конверте: «Душану. Един[ственное] благотворное только религиозное». Я же попросил Л. Н-ча, чтобы он сам ответил, и он написал через несколько дней свое послание (письмо) Славянскому съезду в Софии». В том же дневнике Маковицкого, от 18 июня 1910 г., записано: «Л. Н. сегодня утром продиктовал мне письмо в ответ Славянскому съезду в Софии на приглашение его и днем поправил». Там же — 19 июня: «Л. Н. переправлял письмо к Славянскому съезду и сказал мне, что оно резкое, чтобы я смягчил его, но что он пишет откровенно, как думает». В Дневнике самого Толстого от того же 19 июня упоминается о том, что он «кончил письмо в Славянский съезд». 20 июня 1910 г. Маковицкий записал: «Л. Н. вынес поправленное мне к Слав. съезду. «Я его кончил совсем, можно отправлять». В Дневнике Толстого под тем же числом: «Встал бодрым. Поправил к Славянам и Предисловие».

Итак, ответ Славянскому съезду был начат 18 июня 1910 г., окончен 19-го, а 20-го окончательно исправлен. Маковицкий (в записи от 20 июня) сообщает еще следующее: «Потом еще прочел сам Л. Н. письмо Славянскому съезду. Читая не был доволен. Не гладко читалось и были ошибки переписчика. Когда прочел конец: «побудила меня высказать — то, что я высказал, моя вера в то, что... эта основа будет принята прежде всех других народов христианского мира народами именно славянского племени», Бутурлин А. С. заметил: «Последние строки сходятся с тем, что Герцен говорил. Он тоже так говорил, что его идеалы впервые будут осуществлены славянами». — Л. Н. неохотно, как бы ему было стыдно и неловко, сказал: «Это я не думаю. Это я из учтивости».

Письмо «Славянскому съезду в Софии» было впервые напечатано в газетах: «Современное слово» 1910 г., № 891 (от 29 июня), «Утро России., 1910 г., № 184 (от 29 июня 1910 г.).

В настоящем издании текст письма печатается по яснополянской копии с исправлениями по рукописи.

В Рукописном отд. ГТМ хранятся следующие рукописи:

№ 1. Машинопись. 4 листа 4°. Много авторской правки и дополнений. Заглавия нет, даты и подписи — также. Полный текст первоначальной редакции, сначала продиктованной Д. П. Маковицкому.

№ 2. Машинописная копия с № 1.3 лл. 4°. Много новых исправлений и вставок. Текст неполный — один лист (с машинописной пагинацией 3) перешел в № 3. На поле л. 1 рукой В. Ф. Булгакова: «Славянам. Исправлено 19 мая 1910 года, в Отрадном».

№ 3. Машинописная копия с № 2. 5 лл. 4°. Небольшая авторская правка. Машинописное заглавие — «Славянам» — изменено рукой Д. П. Маковицкого: «Славянскому съезду в Софии». На поле первого листа рукой В. Ф. Булгакова отмечено: «Исправлено в Отрадном 20 июня 1910 года»

————

НЕТ В МИРЕ ВИНОВАТЫХ [I].

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ И ПЕЧАТАНИЯ.

В Дневнике Толстого от 29 декабря 1908 г. записано: «В первый раз, хотя и плохо, но охотно писал — не знаю, как назвать. Может быть: Нет виноватых. Могу себе представить, вижу возможность, и с удовольствием». После этого, в январе, феврале, марте и апреле 1909 г. Толстой не раз принимался зa продолжение рассказа, но чувствовал себя слабым. Далее, в Дневнике Толстого есть запись от 23 апреля 1909 г. о впечатлении, произведенном на него рассказами его друга и единомышленника Ф. А. Страхова о жизни близкого к Толстому Владимира Федоровича Орлова (см. о нем в томе 63): «Странное дело, рассказы Страхова вызвали во мне желание художественной работы; не желание настоящее, не такое, какое прежде — с определенной целью, а без всякой цели, или, скорее, с целью невидной недоступной мне: заглянуть в душу людскую. И очень хочется». Описанный в рассказе учитель Петр Федорович Соловьев является, повидимому, портретом В. Ф. Орлова.

26 апреля Толстой записал в Дневнике: «Третьего [дня] начал писать художественное и много написал, но не хорошо и не переписывал. Но не разочаровался и хочу и знаю, как исправить».

26 мая 1909 г. — новая запись: «Вчера продолжал писать «Никто не виноват», и — порядочно. Но нынче не пошло». 29 мая: «Нынче чуть-чуть поправил «Н[ет] в М[ире] В[иноватых]». Рассказ остался незаконченным, прервавшись в начале 11-й главы.

Мысль о том, что «нет в мире виноватых», занимала Толстого уже давно. 14 марта 1878 г. он писал А. А. Толстой про свою работу над «Декабристами»: «Надобно, чтоб не было виноватых» («Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой», изд. «Общества Толстовского музея», Спб. 1911, стр. 296; ср. запись в дневнике С. А. Толстой от 8 января 1878 г. — «Дневники С. А. Толстой», I, стр. 41). 6 мая 1908 г., в связи с разговором о смертной казни, Толстой, между прочим, сказал: «Мне вот именно, если бог приведет, хотелось бы показать в моей работе, что виноватых нет. Как этот председатель суда, который подписывает приговор, как этот палач, который вешает, как они естественно были приведены к этому положению, так же естественно, как мы теперь тут сидим и пьем чай, в то время, как многие зябнут и мокнут». (H. Н. Гусев, «Два года с Толстым», изд. «Посредник». М. 1912, стр. 140.)

Рассказ появился впервые после смерти Толстого, в издании А. Л. Толстой «Посмертные художественные произведения Л. Н. Толстого» (М. 1911, т. II, стр. 95—116) и в берлинском издании И. Ладыжникова (без цензурных пропусков). В настоящем издании печатается по рукописи № 2.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В рукописном отделении ИРЛИ хранятся следующие рукописи «Нет в мире виноватых» [I]:

№ 1. Черновой автограф — 30 листов разного формата (сложенные пополам полулисты обыкновенной писчей бумаги, листы почтовой бумаги, бумага в линейку и пр.). Заглавия нет. По почерку, бумаге и нумерации глав видно, что лл. 14—28 (начинается «—Мих. Вас. не ездите») были началом рассказа и представляли собой первые 5 глав; затем было написано новое начало (первые 4 главы), а прежнее использовано в качестве глав 5—9.

Текст полный, прерывается на л. 29 (гл. 10) словами: «распространения социалистических идей между рабочими. Он был человек». Лл. 12—13 представляют собой вставленный в текст экземпляр подлинного письма, в котором вычеркнуты только заключительные строки («Товарищи! прочитайте это письмо. И развлекитесь им маленько».), подпись («Иван Скворцов») и дата (19-21/V 09). Из даты на этом письме видно, что редакция эта писалась после 21 мая 1909 г. (по записи в Дневнике — 25 мая).

На обложке (плотной желтой бумаги) рукой Н. Н. Гусева написано: «Из бумаг, переданных Л. Н-чем А. Л-не 28 окт. 1910 г. Нет в мире виноватых. (1909.) Черновая рукопись».

Из этого автографа мы приводим варианты №№ 1, 2 и 3. № 1 — вычеркнутое начало главы 2; № 2 — конец главы 3 (после слов «и религиозной жизни окружающих»); № 3 — из главы 5.

№ 2. Машинопись — копия с автографа № 1. 57 листов, из которых большинство 4° обыкновенной писчей бумаги. Много новой авторской правки (чернилами и карандашом). Обороты некоторых листов (лл. 26, 27, 53) покрыты новым текстом. Последние строки приписаны автором (со слов: «Ему было 32 года»).

На обложке рукой Толстого написано чернилами и вычеркнуто карандашом заглавие: Никто не виноватъ. Под этим его же рукой (карандашом): Нѣтъ въ мірѣ виноватыхъ и другія начала.

На внешней обложке (плотной желтой бумаги) написано рукой Н. Н. Гусева: «Из бумаг, переданных Л. Н-чем А. Л-не 28 окт. 1910 г. Нет в мире виноватых. (1909.) Ремингтонный список с черновой рукописи, с поправками Л. Н-ча».

Варианты №№ 4—18 взяты из этой рукописи. № 4 — вычерк в машинке (см. в главе 2 абзац «Началось с воинского присутствия»); № 5 — вычерк в машинке (см. в главе 2 абзац «Воинское присутствие»); № 6 — тоже (начало главы 3); № 7 — тоже (см. в главе 3 абзац «Скоро после этого»); № 8 — тоже (там же); № 9 — тоже (прежнее начало главы 5); № 10 — тоже (в главе 5 перед абзацем «— Не могу»); № 11 — тоже (там же, перед абзацем «Они были одни»); № 12 — вписано (в главе 6, после слов «не был привлечен к суду») и здесь же вычеркнуто; № 13 — вычерк в машинке (в главе 6, между абзацами «Так он и сделал» и «Соловьев жил»); № 14 — вычерк в машинке (см. конец главы 6, после слов «метафизика мне не по силам»); № 15 — тоже (глава 9, после слов «прошел к себе»); № 16 — тоже (глава 9, абзац «Возвращение домой», после слов «любимая и любящая жена»); № 17 — тоже (там же, перед абзацем «— Ну, а что наш Неустроев»); № 18 — тоже (конец главы 9, после слова «сглаживаются»)

НЕТ В МИРЕ ВИНОВАТЫХ [II]

Второй вариант начала повести «Нет в мире виноватых» датируется вполне определенно. В Дневнике Толстого под 26 июня 1909 г. записано: «Вчера 25. Опять тоже. Всё больше и больше просится Казнь Евдокима.... Нынче ошибся часом и встал в 6 часов. Погулял, начал новое Н[ет] в м[ире] в[иноватых] и кое-что сделал».

Не может быть сомнения, что в данной записи речь идет именно об отрывке, озаглавленном в рукописи первыми буквами «Н. в м. в.» («Нет в мире виноватых») и начинающемся словами: «Загорелось ночью от грозы»... Героя здесь зовут именно Евдокимом.

Толстой не только не продолжал начатого, но даже не отдал его в переписку. Рукопись сохранилась в Архиве A. Л. Толстой, переданном ею в Рукописное отделение ГТМ.

В рукописи 2 лл. обыкновенной писчей бумаги. На лицевой стороне л. 2 написаны только 10 строк. На обороте л. 2 написаны названия популярных революционных брошюр, которые очевидно должны были упоминаться в рассказе: «Хитрая механика», «Царь голод», «Пауки и мухи».

Отрывок впервые напечатан H.H. Гусевым в газете «Вечерняя Москва» 1935 № 241 от 19 октября, а затем в «сборнике Государственного Толстовского Музея», Гослитиздат 1936.

[ХОДЫНКА.]

Катастрофа, происшедшая в день коронации Николая II (18 мая 1896 г.) на Ходынском поле, тогда же была отмечена Толстым в его Дневнике: «Страшное событие в Москве — погибель 3000. Я как-то не могу как должно отозваться. Всё нездоровится, слабею» (запись от 28 мая 1896 г.). 19 июня 1896 г. записано: «Вчера приехал Поша.[475] Хорошо рассказывал про Ходынку». В дальнейшие годы никаких записей, связанных с катастрофой на Ходынке, нет — вплоть до 1909 г., когда в Дневнике от 14 ноября между прочим отмечено: «прекрасный рассказ Сони о спасении девушки на Ходынке». Д. П. Маковицкий в своих записках указывает, что Толстой заинтересовался Ходынкой «после того, как прочел фельетон «Ходынская катастрофа» в «Голосе Москвы» от 3 декабря 1909 г., и тогда спросил другой материал» (запись от 6 февраля 1910 г.). Однако этому как будто противоречит вышеприведенная запись самого Толстого в Дневнике. Возможно, что поводом для возбуждения еще большего интереса к этой теме была не эта газетная статья сама по себе, а то, изложением чего она является, — большая статья Вл. фон-Штейна в «Историческом вестнике» 1909 г. (№ 11), рисующая подробности ходынской катастрофы по впервые публикуемым данным предварительного следствия. Судя по дате 14 ноября, можно думать, что именно эта статья вызвала воспоминания о Ходынке и «прекрасный рассказ Сони». Газетный фельетон мог быть вторичным толчком.

Следующий момент в истории этого рассказа — переписка Толстого с В. Ф. Красновым. Еще А. Б. Гольденвейзер записал в своем дневнике от 4 марта 1910 г.: «Рассказал, что читал статью или книжку (не помню) какого-то Краснова о Ходынке. (Очевидно, это чтение послужило толчком к написанию рассказа.)» Переписка с Красновым относится к январю 1910 г. Прочитав присланную автором статью о Ходынке, Толстой написал ему 8 января 1910 г.: «Василий Филиппович, получив вашу статью о Ходынке, я очень обрадовался, будучи вполне уверен, что такой интересный предмет и описанный вами, очевидцем, вами, так хорошо владеющим языком, — будет изложен так, что всякий журнал с удовольствием примет его и за него заплатит. Я уже готовился посылать его в «Русскую мысль», но решил прежде внимательно прочесть его. Но, к сожалению и удивлению моему, нашел, что рассказ написан так странно, с такими ненужными, преувеличенными сравнениями, так застилающими самую интересную сущность дела, которая слишком мало рассказана, что рассказ не может быть принят, и я раздумал посылать его. Возвращаю его вам и советую переделать, откинув всё лишнее, только затемняющее сущность такого интересного события, и вновь прислать его ко мне. Тогда непременно постараюсь поместить его. Пожалуйста не сетуйте на меня».[476] В письме к Краснову от 14 января 1910 г. Толстой по его просьбе точнее указывает недостатки статьи: «Нехороши сравнения, описания того, чего не мог видеть автор, а главное декадентская манера приписывать сознательность неодушевленным предметам... Не унывайте и не берите в описание зa образец новых, а Пушкина и Гоголя». Переделанная и вновь присланная Толстому рукопись Краснова была отправлена в редакцию «Русского богатства» и появилась в этом журнале.[477]

В записи от 6 февраля 1910 г. Д. П. Маковицкий сообщает: «Лев Николаевич рассказал, что он сейчас читал Моода о Ходынке «The tsar’s coronation».[478] Очень интересно. А что потом Илья Васильевич [Сидорков],[479] который сам был там, рассказал ему про Ходынку гораздо лучше. Заинтересовался Лев Николаевич Ходынкой после того, что прочел фельетон «Ходынская катастрофа» в «Голосе Москвы» от 3 декабря 1909 г., и тогда спросил другой материал. Я ему напомнил, что он уже paз собирал об этом материал и сам написал, и что это использовано Моодом в английской брошюре. Лев Николаевич попросил достать ее и теперь прочел». Возможно, что следом рассказа Сидоркова является конспект, набросанный в Записной книжке 1910 г.: «1) Крики. 2) Оборванцы на палаткахъ кричатъ: не ходите. 3) поднимаютъ дѣтей по головамъ. 4) Около вала на обѣ стороны раздавленные. 5) Въ Петр[овскомъ] паркѣ палаточн[ики]. 6) Народъ бѣжитъ. 7) Казаки бьютъ 8) Артельщи[ца] разда[вленная]. 9) Полиція тоже. 10) Бросали гостинцы въ народъ». См. т. 58, стр. 179.

20 февраля 1910 г. В. Ф. Булгаков записал в дневнике: «Л. H.... разговаривал с Михаилом Сергеевичем [Сухотиным] об ужасной катастрофе на Ходынке во время коронации в 1896 г. — Я хотел писать на эту тему, она мне очень интересна. Психология этого события такая сложная. Обезумевшая толпа, дети, спасающиеся по головам и по плечам; купец Морозов, выкрикивающий, что он заплатит 18 000 зa его спасение. И почему именно 18 000?! А главное, эта смена: сначала у всех веселое, праздничное настроение, а потом — эта трагедия, эти раздавленные тела... Ужасно!»[480]

В записи от 22 февраля 1910 г. Д. П. Маковицкий сообщает, что Толстой интересовался рассказом «о давке в кинематографе в Туле, причем погибло 12 человек, загорелась целлюлоидная лента, выход был единственный и с восемью ступенями кверху. Эти описания ему нужны для очерка «Ходынка», который пишет. Подробности о Ходынке, кроме Ильи Васильевича, ему сообщили Молоствовы, бывшие тогда там».[481]

Было высказано предположение, что одним из источников «Ходынки» послужил устный рассказ проф. И. И. Иванюкова о том, как пострадала на Ходынском поле дочь одного известного юриста, который придерживался системы свободного воспитания.[482] Эта «своенравная барышня» позировала своей самостоятельностью и считала себя демократкой. Толстой был знаком с Иванюковым, но никаких следов беседы Толстого с ним о Ходынской катастрофе ни в переписке, ни в Дневнике Толстого, ни в мемуарной литературе нет. Возможно, что прототипом Рины послужила дочь юриста, о которой Иванюков рассказывал И. А. Линниченко, но детали самой катастрофы почерпнуты Толстым, очевидно, из других источников.

Толстой написал свой рассказ в один день, но остался им недоволен; 25 февраля 1910 г. в его Дневнике записано: «Написал целый рассказ Ходынка, — очень плохо». 4 марта 1910 г. он говорил А. Б. Гольденвейзеру: «Я написал рассказ, но даже не дал переписывать. Стыдно лгать. Крестьянин, если прочтет, спросит: «Это точно так всё было?» («Вблизи Толстого», II, стр. 7).

Текст «Ходынки» не переписывался и не перерабатывался. Имеется одна рукопись — автограф на 19 листах, из которых лл. 2—3 и 5—19 оторваны от полученных писем, а лл. 1 и 4 — сложенное пополам печатное обращение о содействии предполагаемому в Москве «Этическому музею» (дата «февраль 1910 г.»), очевидно присланное Толстому; на обороте этого обращения — текст «Ходынки». Пагинация карандашом, рукой Толстого (1—21). Под текстом подпись «Л. Т.» и дата: «25 Ф. 1910».

Рассказ «Ходынка» при жизни Толстого напечатан не был. Впервые появился в издании А. Л. Толстой — «Посмертные художественные произведения Л. Н. Толстого» т. III, М. 1912, стр. 183—193.

В этом издании, как и во всех последующих, отсутствует заключительный абзац («И такое же еще большее»...), впервые появляющийся в настоящем издании. Отсутствие его в издании А. Л. Толстой объясняется тем, что листок, на котором написаны эти заключительные строки, оказался лежащим отдельно от всей рукописи, в архиве А. Л. Толстой, ныне находящемся в ГТМ.

В настоящем издании «Ходынка» печатается по автографу.

————

[НЕЧАЯННО.]

Первая мысль об этом рассказе записана Толстым в Дневнике 5 июня 1910 г.: «В Детскую мудрость, как нечаянно пирожное съел и не знал, что делать, и как научили покаяться» (см. т. 58, стр. 61). Из этой записи видно, что первоначально Толстой имел в виду только этот сюжет (без параллели) и думал обработать его для «Детской мудрости». 12 июня Толстой поехал к В. Г. Черткову в Мещерское и там 20 июня написал весь рассказ. В своем Дневнике 20 июня Толстой отметил: «И написалъ Дѣтскую мудрость» (см. т. 58, стр. 67). Поехавший с ним вместе В. Ф. Булгаков записал в своем дневнике 20 июня 1910 г.: «С утра Л. Н. очень веселый и оживленный. Вдруг утром усиленно пишет. Александра Львовна вошла на цыпочках, положила для поправок на стол вновь переписанное письмо славянскому съезду. Он — ни звука. Пишет сам на листках бумаги. Потом приходит к ней на балкон, вручает рукопись — оказывается написал рассказ — и декламирует:

Сочинитель сочинял,

А в углу сундук стоял.

Сочинитель не видал,

Спотыкнулся и упал.[483]

Сам смеется». (В. Булгаков, «Лев Толстой в последний год его жизни, изд. «Задруга». М. 1918, стр. 237). В тот же день вечером Толстой прочитал свой новый рассказ вслух.

21 июня Булгаков записал в дневнике: «По одному случайному поводу тут же он сказал о вчерашнем рассказе, где, между прочим, изображается муж, возвратившийся домой в отчаянии после крупного проигрыша в карты: — Я хотел представить, — особенно на это я не хотел налегать, — что в отчаянии он хочет сначала забыться удовлетворением половой похоти, а когда жена его оттолкнула, то папироской...» (там же, стр. 241).

22 июня Толстой получил из Ясной поляны две телеграммы, сообщавшие о нервном состоянии Софьи Андреевны; на другой день он поехал в Ясную поляну.

27 июня в дневнике А. Б. Гольденвейзера записано следующее: «Пришел Илья Васильевич и сказал, что Л. Н. зовет Александру Львовну. Она вернулась от Льва Николаевича с листочком в руке и рассказала следующее: Л. Н. во втором маленьком рассказе, который он написал у Чертковых, описывая в начале наружность дамы (несимпатичной), описал ее так, что можно предположить внешнее сходство с Софьей Андреевной. Между тем Софья Андреевна спрашивала его, где эти рассказы. Л. Н. сказал, что они у него, и она сказала, что их нужно взять непременно с собой.[484] Тогда Л. Н. спохватился, что она может обернуть это на себя, взял листок, изменил описание наружности дамы и просил поскорее переписать и заменить этот листок переписанным. Варвара Михайловна [Феокритова] стала переписывать. Я попросил списать себе это изменение. Александра Львовна сказала: — Вы записываете? Так возьмите себе этот листок совсем. Можете его приклеить к своим запискам» (А. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», т. II, стр. 78). Снимок с этого листка (машинной копии) приложен к дневнику Гольденвейзера. На нем слова «энергическая брюнетка» и «блестящими» зачеркнуты и рукой Толстого вписано: после слова «жена» — «не высокая полная», после слова «красивая» (вместо «энергическая брюнетка») — «блондинка», а вместо слова «блестящими» — «нежно ласковыми голубыми».

Рассказ «Нечаянно» появился в печати после смерти Толстого, — в № 87 газеты «Речь» от 30 марта 1911 г.

В настоящем издании исправлены по автографу ошибки копии, попавшие отсюда в печать, и восстановлено первоначальное описание внешности жены. Заглавие, как не принадлежащее Толстому, ставим в скобки.

В Рукописном отделении ГТМ (AЧ, папка 139) имеется первый автограф рассказа «Нечаянно». Он содержит 5 листов разной величины и качества: л. 1 — отрезок (в 1/8 л.), текст на обороте линованной и заполненной рукой В. Г. Черткова (карандашом) бумаги («Правда, что любовь сама по себе уже есть проявление бога во мне» и пр.); л. 2 — почтовой клетчатой бумаги (текст на обеих сторонах); л. 3 — обыкновенной почтовой бумаги (текст на обеих сторонах); л. 4 — линованной писчей бумаги в 1/4 л. (текст на обеих сторонах); л. 5 — обыкновенной почтовой бумаги (текст на обеих сторонах). Заглавия нет.

Кроме автографа, имеется еще машинописная копия с него, содержащая 6 листов обыкновенной писчей бумаги 4°. Поправки рукой Толстого на лл. 5 и 6. Рукопись хранится в Рукописном отделении Института русской литературы.

————

«ОТ НЕЙ ВСЕ КАЧЕСТВА».

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ И ПЕЧАТАНИЯ.

Появление этой комедии связано с любительскими спектаклями для крестьян, которые устраивались с 1910 г. в Телятинках на хуторе В. Г. Черткова (сыном Черткова, В. Ф. Булгаковым и др.). В дневнике В. Ф. Булгакова от 23 марта 1910 г. записано: «Поехал в Ясную поляну. Нашел для себя письмо Димы Черткова [сына В. Г. Черткова — В. В. Черткова...] Он сообщал, что Л. Н. согласился писать пьесу для домашнего спектакля для крестьян, который затеваем мы в Телятинках. Мне Л. Н. тоже подтвердил это». («Лев Толстой в последний год его жизни», ИЗД. «Задруга». М. 1918, стр. 117.) В Дневнике самого Толстого, в записях от 23 и 24 марта, имеются отметки о намерении написать пьесу для Телятинок и «для Димочки». По словам того же В. Булгакова, Толстой, вспомнив о своем обещании, сказал ему 27 марта: «Нужно для вас драму писать. У меня есть два сюжета...» (стр. 119). Как видно из записи Булгакова от 28 марта (стр. 121), Толстой колебался между двумя пьесами: «одна пьеса — драма — совсем готова: стоит только сесть и написать, другой сюжет смешной». — Да надо ведь внимательно писать, — говорил Диме Лев Николаевич. — У вас-то публика невзыскательная, да ведь попадет в газеты, станет известным... А я бы хотел писать пьесы только для Ясенков, Телятинок и Ясной поляны». По Дневникам Толстого видно, что 29 марта он «набросал комедию», 31-го начал писать, но на этом и остановился.

Работа над комедией возобновилась в мае 1910 г. Этому предшествовало свидание Толстого с неким Кочетыговым, о котором имеются записи у А. Б. Гольденвейзера («Вблизи Толстого», т. II, стр. 345) и у В. Ф. Булгакова. Этот Кочетыгов «странный человек, типа мастерового», бывал у Толстого в Москве и поражал своими странными и безостановочными монологами. 30 апреля 1910 г. Кочетыгов пришел в Ясную поляну и заявил, что ему нужно поговорить с Львом Николаевичем. «Пообедав, Л. Н. сошел к нему на террасу... Прошло с четверть часа, вдруг я слышу — Л. Н. кричит меня снизу. Я побежал к нему. Он стоит внизу лестницы, смеющийся и возбужденный». — Давайте сюда фонограф... надо записать... Он говорит бог знает что такое!.. И что он спасет всех людей, и апокалипсис, и закон инерции, и электричество... Надо записать!»... Посетитель Льва Николаевича оказался совершенно ненормальным человеком и необыкновенным оратором. В фонограф он очень охотно согласился говорить и говорил не менее чем полчаса, безостановочно, без малейшей запинки... Боже, чего-чего в ней [в речи] не было! И Америка, и Англия, и апокалипсис, и курицы, и петухи, и закон инерции, и испанская корона, и Л. H., и Чертков, и «я — Кочетыгов», и все ученые, и т. п.» (В. Булгаков, «Л. Толстой В последний год его жизни», стр. 177).

Это посещение Кочетыгова и было, повидимому, толчком к возобновлению работы над комедией. Вспоминая про Кочетыгова, А. Б. Гольденвейзер говорит: «Л. Н. передал его манеру говорить («сила енерции») в «прохожем» в новой комедии» («Вблизи Толстого», т. II, стр. 26). Кроме Кочетыгова Толстой использовал в комедии и какого-то другого посетителя. 21 мая В. Булгаков записал (стр. 211): «Был посетитель. Про него Л. Н. говорил: — Какой-то странный. Рассказывал про свои видения. Я, грешным делом, слушал и запоминал слова для моей пьесы: «по волнам жизни носило», «галлюциенации»...

Работа над пьесой возобновилась еще до этого. 18 мая В. Г. Чертков дал сделанную им копию пьесы (см. в описании рукописей № 3) В. Ф. Булгакову для новой переписки: «В. Г. дал ее мне переписать, и я впервые познакомился с ней. Л. Н. будет еще поправлять ее. Вечером он говорил, что написал ее только для «телятинковского театра». Говорил о характеристике одного из действующих лиц, прохожего: — Это тип спившегося пролетария, рабочего. В нем смешано благородное с распутством. Одет в рваном пиджаке...» (стр. 205). 19 мая Булгаков записывает: «Переписал начисто пьесу, в 5-й раз. Она всё лучше и лучше. Удивительно приятно, переписывая, следить за изменениями, которые делает в ней Л. Н. Он сам всё недоволен ей. Говорит: «фальшиво» (стр. 207).

Работа продолжалась с перерывами до конца июня. В дневнике Булгакова от 3 июня записано (стр. 221), что Толстой переменил первоначальное заглавие комедии — «Долг платежом красен» на новое: «От ней все качества». Самая поздняя дата из стоящих на обложках рукописей — 31 июля.

Многократная переработка комедии (12 рукописей) привела к большому количеству вариантов, наиболее интересные из которых мы даем в настоящем издании. Уже в «Полном собрании сочинений Л. Н. Толстого» под редакцией П. И. Бирюкова (1913 г., т. XX) были приведены некоторые рукописные варианты комедии (№№ 1, 2, 3 и 5), но с ошибками.[485] Эти варианты дают представление о первоначальной редакции пьесы — все они взяты из автографа № 1. Указание Толстого, сделанное в варианте № 1 («Выписать стих из письма»), исполнено в рукописи № 2, где вставлено:

«Как Адам с Евгой парой гуляли,

«Как Евга Адама смущала.

«Как Евга Адама у грех уводила,

«А ты Адам, мой Адам, господин Адамович,

«Как сослал нас Господь на трудной земли,

«Как заставил нас Господь трудиться, питаться,

«И заставил нас Господь пашеньку пахать,

«И заставил нас Господь хлебушка севать.

«Вот тебе, Адам, соху да боронку.

«А тебе, Евга, гребень да гребенку.

«Да повелел нам Господь бедным милостыню подавать».

Вся эта сцена подверглась потом радикальной переработке и сокращению.

Остальные варианты взяты нами последовательно из рукописей №№ 2 — 11 (за исключением варианта № 4, который представляет собой любопытную переделку части варианта № 3 в рукописи № 7 и потому поставлен непосредственно после варианта № 3). Если сопоставить варианты №№ 5, 10, 16, 25, 30 и 33, то получится картина постепенного видоизменения финала, над которым Толстой очень много работал. Особо отметим вариант № 6, в котором «прохожий» объясняет, что такое «забастовка».

После вариантов дается набросок из Записной книжки, представляющий собою одну из редакций финала. См. т. 58, стр. 156—157, 165—166.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В Рукописном отделении ИРЛИ хранятся следующие рукописи комедии «От ней все качества»:

№ 1. Черновой автограф — 13 листов разного формата: л. 1 — почтовой бумаги большого формата (с продолговатой клеткой), л. 2 — обыкновенной бумаги большого формата, лл. 3 — 7 — почтовой бумаги разного качества, л. 8 — верже среднего формата с водяными знаками (по середине монограмма из букв Н и S, сверху — Golindia, снизу — William Laid), л. 9 — синей почтовой бумаги, л. 10—13 — обыкновенной почтовой бумаги

Текст написан на одной стороне листов. Пагинация красным карандашом: 1—13. Заглавия нет.

На обложке рукой Толстого: Драмат.

№ 2. Машинописная копия с автографа № 1, с новыми вставками. 15 листов, из которых лл. 1 и 3—15 — обыкновенной писчей бумаги 4°, а л. 2 (автограф) — 8°.

Полный текст. Заглавия нет. Новые вставки и поправки относятся, главным образом, к первому действию; во втором действии поправок очень мало.

Машинная пагинация 2—11.

№ 3. Копия с машинописи № 2, сделанная рукой В. Г. Черткова. 17 листов обыкновенной писчей бумаги — сложенные пополам полулисты.

Много поправок, перестановок и вставок на полях. Заглавия нет. Текст неполный: 6 листов (начало второго действия с пагинацией 15—20 перешли в рукопись № 5. Пагинация: 1—14 и 21—23.

На обложке рукой В. Ф. Булгакова: «Черновая пьесы в двух действиях. (Испр. 18 мая 10 г., в Кочетах.)».

№ 4. Копия с рукописи № 3, сделанная рукой В. Ф. Булгакова. 8 листов обыкновенной писчей бумаги — сложенные пополам полулисты.

Много новой правки. Текст неполный; пагинация: 1—4, 15—16 и

25—26. Остальные листы перешли в копию № 5. На л. 8 сделана наклейка — новый автограф.

На обложке рукой В. Ф. Булгакова: «Кочеты, 19 мая 1910 года».

№ 5. Копия, составленная из листов, перешедших из копий № 3 (6 листов с первоначальной пагинацией 15—20) и № 4 (18 листов с первоначальной пагинацией 5—14 и 17—24), и трех листов, заново переписанных рукой В. Ф. Булгакова; кроме того — 2 листа нового автографа (начало пьесы): сложенный пополам полулист почтовой бумаги большого формата. Всего — 29 листов.

На автографе впервые заглавие рукой Толстого:

Долгъ платежемъ красенъ.

Много новой правки. Пагинация: 1—27. На обложке рукой В Ф. Булгакова: «Черновая пьесы. Кочеты, 20 мая 1910 года».

№ 6. Машинописная копия с рукописи № 5. 14 листов, из которых 12 лл. — обыкновенной писчей бумаги 4° и 2 — обрезки.

Текст неполный — некоторые листы перешли в следующие копии. Много новой правки. На обложке рукой А. Л. Толстой: «Черновые «Долг платежом красен». 1 июня 10 г.». К слову «Черновые» рукой В. Ф. Булгакова приписано слово «пьесы» (синим карандашом).

На втором листе обложки — копия заключительной части письма Толстого к неизвестному, сделанная рукой А. Л. Толстой (начинается словами: «и писать тогда всякий искренний человек станет непременно прозой, а никак не стихами»).

№ 7. 11 листов, из которых л. 1 — новый автограф, написанный на срезке (вставка), лл. 2—4 — машинописные копии с № 6, лл. 5—6 — новый автограф на листах почтовой бумаги, лл. 7—11 — машинописные копии.

Текст неполный. Есть новая правка. На л. 6 об. зачеркнут автограф другого произведения, начинающийся:

2) Кромѣ того что человѣкъ видитъ, чувствуетъ въ своемъ тѣлѣ...

Это — набросок предисловия к «Пути жизни».

На обложке рукой А. П. Сергеенко: «От нее все качества. (Долг платежом красен.) 2 июня, 1910 г.».

№ 8. Машинописная копия конца пьесы: 2 листа обыкновенной писчей бумаги 4°.

Есть новая правка.

№ 9. 11 листов, из которых 2 листа — новый автограф (вставка) на листах почтовой бумаги, остальные — машинописные копии на обыкновенной писчей бумаге 4°.

Текст неполный. Много новой правки.

На обложке рукой А. Л Толстой (чернилами): «Черновые. 30 и 31 июля 10 г. Долг платежом красен».

№ 10. Машинописная копия. 8 листов обыкновенной писчей бумаги 4° (на одном — наклеенный срезок от листа из № 6).

Текст неполный. Есть новая правка.

На обложке рукой A. Л. Толстой (красным карандашом): «Черновые пьесы 3 июня 10 г.». Судя по этой дате, обложка эта должна относиться к № 9, а обложка, в которой лежит рукопись № 9, должна относиться к № 10.

№ 11. 23 листа обыкновенной писчей бумаги 4°, из которых на л. 1 рукой Т. Л. Сухотиной сделан список действующих лиц пьесы (с поправками рукой Толстого), а на остальных листах — машинописная копия пьесы.

Полный текст. Много новой правки. Над списком действующих лиц рукой Толстого написано новое заглавие: Отъ ней всѣ качества и ниже — ремарка: Осень. Изба съ чуланомъ. На л. 2 зачеркнуто прежнее заглавие (машинкой — «Долг платежом красен») и написано рукой Толстого новое: Отъ ней всѣ качества.

На новой обложке (плотной желтой бумаги) прежнее заглавие (машинкой) зачеркнуто и рукой Толстого написано новое: Отъ ней всѣ качества. На этой же обложке машинкой: «В двух действиях» и «Кочеты, 20 мая 1910 г.».

№ 12. Машинописная копия с № 11: 13 листов папиросной бумаги большого формата («ремингтон»).

Полный текст. Поправки Толстого на листах: четвертом, пятом (вписана буква «р» в слове «педагогом»), шестом («аграмарном» вместо прежнего «аграрном»), восьмом («Семь бед, один ответ» вычеркнуто и заменено словами: «Я говорю») и тринадцатом.

На обложке (плотной желтой бумаги) рукой Толстого написано (зеленым карандашом): Комедіи.

№ 13. Автограф, написанный на листках из Записной книжки (№ 1) 29 марта 1910 г. Начало: Поступилъ къ намъ такой соціалистъ... Конец: То-то онъ Михайлѣ и голову повинную(?)... (см. т. 58, стр. 156—157).

№ 14. Автограф, написанный на листках Записной книжки (№ 2) 29 марта 1910 г. Начало: Виноватъ только... Конец: Пр[охожій] плачет. Занавѣсъ. Вариант № 36 (см. т. 58, стр. 165—166).

Комедия «От ней все качества» появилась в печати после смерти Толстого в издании: «Посмертные художественные произведения Льва Николаевича Толстого». Под редакцией В. Черткова. Том I, изд. Александры Львовны Толстой. М. 1911. В основу текста была положена последняя копия (№ 12), прочитанная Толстым. Но при проверке этой копии с предшествующими ей рукописями обнаруживается ряд ошибок переписчиков, не замеченных Толстым. В настоящем издании ошибки эти исправлены. Главные из них следующие:

Стр. 219, строка 6. Слова: «Все нет» пропущены переписчиком в рукописи № 12.

Стр. 220, строка 29. Слово: «подвигает» написано Толстым в рукописи № 5; в № 10 ошибочно переписано: «подносит» (так и в печати).

Стр. 220, строка 33. Слова: «хлобыснул, должно ученый» — так написано Толстым в рукописи № 5; в № 10 ошибочно переписано «хлобыщет», а слова «должно ученый» не разобраны — оставлен пропуск, и на полях поставлен вопросительный знак; в № 11 пропуск этот остался незаполненным — так дошло и до печати.

Стр. 222, строка 10. Слово: «оборванную» написано Толстым в рукописи № 7, в № 9 ошибочно переписано «ободранную» (так и в печати).

Стр. 224, строка 20. Слова: «Он говорит: знать не знаю, ведать не ведую. Поклянись, говорят» — так написано Толстым в первом автографе (№ 1) и переписано в рукописях № 2 и № 5; в рукописи № 11 все эти слова пропущены — переписчик перескочил от одного «говорят» («Ты, говорят») к другому («Поклянись, говорят»); так осталось в № 12 и перешло в печать.

Стр. 225, строки 4—17. Весь этот кусок диалога пришлось исправить по автографу (рукопись № 5), так как в рукописи № 6 он совершенно искажен переписчиком: знаки вставки ошибочно приняты за знаки вычерка, в результате чего ремарки «(задумывается)» и «(Строго к жене)» отсутствуют. Сначала Толстой не внес никаких изменений, но в дальнейших рукописях стал исправлять: в № 7 вычеркнул слова Марфы «Пущай идет» и те же слова в реплике Михайлы, следующую за этим фразу Марфы заменил другой: Я только къ тому, чтобъ пущай бы шелъ, а в реплике Михайлы вместо «Жалко» написал: «Пущай бы шелъ»; в №№ 8, 11 и 12 сделано еще несколько мелких изменений. Считая, что все эти изменения и исправления явились результатом сделанной переписчиком ошибки (в № 6), мы возвращаемся к тексту автографа, наиболее органическому.

Стр. 225, строка 32—35. В рукописи № 10 к прежним заключительным фразам, которых было две («Мих. (жене). А ты меня учить хочешь. Ак. Тоже человек был»), прибавлены две новые; на полях указан цифрами порядок этих четырех фраз. Цыфры 1 и 2 относятся к словам соседа и Михайлы, а цыфры 3 и 4, после целого ряда перемен, зафиксированы: цыфра 3 за словами Акулины («Тоже человек был»), и цыфра 4 за словами Марфы («Спасибо чай не унесъ» и т. д.). В № 11 (а отсюда в № 12 и в печати) порядок этих заключительных фраз дан неверный (4, 2, 1, 3): Мы исправляем по указаниям Толстого, сделанным в рукописи № 10.

ВСЕМ РАВНО.

В дневнике А. Б. Гольденвейзера («Вблизи Толстого», т. II, стр. 272) от 30 августа 1910 г. записано: «Александра Львовна была в Телятинках у Чертковых и у нас и рассказала, что Л. Н. здоров, но не работает (кроме корректур). 28-го он рассказал сказочку детям — Танечке Сухотиной и сыну Л. М. Сухотина. Александра Львовна записала ее стенографически, прочла Л. Н — чу, и он поправил. Мальчик морали не понял и спрашивал, почему дети не стали пить молока, а Танечка все поняла». Это, очевидно, та самая «сказочка», о которой есть записи и в Дневнике Толстого: «бодро гулял и думал, сочинял сказочку детям» и еще на тему: Всем равно, и тут же характеры (23 августа): «надо бы было писать сказку детскую — Таничка хорошо рассказала ее» (24 августа). «Сказка для детей не вышла» (26 августа).

Стенограмма этой «сказочки» была напечатана на машинке и исправлена Толстым, но осталась без заглавия. В «Посмертных произведениях» (т. II, М. 1911) она появилась впервые, под заглавием «Рассказ для детей». В «Полном собрании художественных произведений», изданном Гос. Издательством (т. XV, 1930 г.), это заглавие было заменено другим — «Сказочка для детей» (в соответствии с тем, как сам Толстой называет ее в своем Дневнике). Но в Записной книжке Толстого оказалась собственноручная запись этой «сказочки» в диалогической форме (по типу диалогов в «Детской мудрости»), причем из ряда записей в Дневнике и Записных книжек видно, что у Толстого было задумано нечто вроде серии рассказов под общим заглавием: «Всем равно». Толстой пишет: «В «Всем равно» изображать характеры как крестьян, так и богатеев» (т. 58, стр. 209). В другой записи: «В «В[сем] Р[авно]. Как уморили девочку под хлороформом» (т. 58, стр. 209). В записи, предшествующей «сказочке», Толстой дает как бы общую мысль для будущей серии: «Всем равно. Плохо, коли богатым не стыдно, а бедным завидно. Хорошо тогда, когда богатым стыдно, а бедным не завидно» (т. 58, стр. 96 и 207). Там же им намечены «Очерки характеров для «Всем равно» (т. 58, стр. 82, 192—193, 196).

В записи от 21 июля в Дневнике Толстой записывает: «Записал о характерах. Надо попытаться» (т. 58, стр. 82). А. Б. Гольденвейзер в своей книге. «Вблизи Толстого, II, стр. 151, в записи от 21 июля приводит следующий разговор Толстого с В. Г. Чертковым, очевидно относящийся к этому замыслу Толстого: «Я последнее время не могу читать и писать художественные вещи в старой форме, с описаниями природы. Мне просто стыдно становится. Нужно найти какую-нибудь новую форму. Я обдумывал одну работу, а потом спросил себя: чтò же это такое? Ни повесть, ни стихотворение, ни роман. Что же это? Да то самое, чтò нужно. Если жив буду и силы будут, я непременно постараюсь написать». Владимир Григорьевич заметил, что хорошо было бы писать, не стараясь так отделывать, чтобы это не отнимало так много времени и труда. Лев Николаевич возразил: «С этим уж ничего не поделаешь. Все говорят, что вдохновение — пошлое избитое слово, а без него нельзя. Разница между этой линией en haut et en bas [вверх и вниз] — огромная. Как Пушкин сказал: «Пока не требует поэта (вообще человека) к священной жертве Аполлон»... — Бываешь днями настолько выше себя обыкновенного и, наоборот, — гораздо ниже. Это во всех областях». Я сказал, что это особенно сильно в нравственной области. Лев Николаевич прибавил: — я заметил, что эта разница особенно велика у людей, занимающихся искусством».

В рукописном отделении ИРЛИ (Ленинград) хранится та самая машинная копия стенограммы, о которой говорит А. Б. Гольденвейзер (5 листов обыкновенной писчей бумаги 4°). В ней на лл. 3, 4 и 5 имеются поправки рукой Толстого. Заглавия нет, под текстом — машинная дата: «28 авг. 10 г. Кочеты». По этой рукописи[486] мы и печатаем «сказочку», а в вариантах даем текст Записной книжки.

————

НЕТ В МИРЕ ВИНОВАТЫХ [III].

Весной 1910 г. Толстой стал думать о новом произведении на прежнюю тему — «Нет в мире виноватых». Об этом записал А. Б. Гольденвейзер 13 апреля 1910 г.: «Если бы я был молод (говорил Толстой), я бы написал хороший роман и назвал бы его «Нет в мире виноватых»... я очень хотел бы написать художественное. И чувствую, что неспособность моя временная. Сейчас сил нет, но я надеюсь, — это пройдет» («Вблизи Толстого», II, стр. 11 и 12). Об этом же замысле — записи в Дневнике Толстого от 10 мая 1910 г. (в Кочетах): «Ясное представление о том, как должно образоваться сочинение: «Нет в мире виноватых» и еще кое-что» и от 11 мая: «Если Б[ог] велит, напишу, буду писать: и Безумие и Н[ет] в М[ире] в[иноватых]». Как видно по датам на рукописях, работа над этой вещью продолжалась в сентябре 1910 г. Об этом свидетельствует и Дневник от 24 сентября: «Да, немножко просмотрел: «Нет в мире виноватых». Можно продолжать». В. Ф. Булгаков записал в своем дневнике 26 сентября 1910 г.: «Говорил мне и М. А. Шмидт, что начал писать в Кочетах художественное произведение, — на тему, о которой он часто раньше говорил, — «Нет в мире виноватых». Уже написал первую главу. Вкратце рассказал содержание ее. — Знаете, такая милая, богатая семья, вот как у Сухотиных. И тут же это противоречие — деревенские избы... Но сейчас не могу писать. Нет спокойствия...» («Лев Толстой в последний год его жизни», изд. «Задруга». М. 1918, стр. 318). В этот момент работа, повидимому, и остановилась.

Этот незаконченный рассказ появился впервые после смерти Толстого, в издании А. Л. Толстой: «Посмертные художественные произведения Л. Н. Толстого» (М. 1911, т. II, стр. 119—130), с цензурными пропусками и в одновременном издании И. Ладыжникова (Берлин) — без пропусков.

В рукописном отделении ИРЛИ хранятся следующие рукописи, относящиеся к рассказу «Нет в мире виноватых» [II]:

№ 1. Черновой автограф — 23 листа разного формата (отрезанные листы почтовой бумаги, сложенные полулисты писчей и пр.). Листы 1—16 составляют первые 2 главы; листы 17—20 (главы 3-я и 4-я до черты) лежат в отдельной обложке, на которой рукой А. П. Сергеенко карандашом написано: «Черновики. Художественное. Конец Авг. 1910 г. Кочеты»; листы 21—23 (конец) лежат тоже в отдельной обложке, на которой рукой A. Л. Толстой написано: «Черновые <новой> 4 Сентября 10 г. Кочеты».

Заглавия нет. Текст полный (кончая словами: «Отчего это?»).

№ 2. Машинопись — копия с автографа № 1. 20 листов обыкновенной писчей бумаги 4°. На лл. 1, 3, 4, 5, 13, 14 и 15 есть поправки, вставки и вычерки рукой Толстого. Знаки препинания и машинописные описки исправлены чужой рукой.

Заглавия нет. Текст полный. На л. 14 машинописная дата: «3 Сентября, 10 года. Кочеты».

На внешней обложке (плотной желтой бумаги) рукой H. Н. Гусева написано: «Получено A. Л—ной от T. Л Сухотиной. Нет в мире виноватых. (1910). Ремингтонный список с черновой рукописи, с поправками Л. Н—ча. На отдельных листах».

Кроме того в ГТМ хранится Записная книжка Толстого (№ 5), в которой Толстым записан черновик первой главы второго варианта «Нет в мире виноватых», опубликованный в т. 58, стр. 212—213. Начало: Странная моя судьба... Конец. боятся истинной вѣры.

————

ПИСЬМО РЕВОЛЮЦИОНЕРУ.

Письмо это было ответом на полученное Толстым письмо от Вруцевича, содержавшее возражения против учения о непротивлении злу насилием. Как видно по рукописным датам, Толстой работал над ним от 26-го по 29 января 1909 г. В дневнике H. Н. Гусева и самого Толстого нет никаких сведений о работе над этим письмом. Письмо Вруцевича не сохранилось. Статья впервые была напечатана в 12 издании сочинений Толстого (1911 г.) т. XX, стр. 442. В настоящем издании печатается по рукописи № 5 с исправлениями ошибок переписчиков по предыдущим рукописям.

Стр. 264, строка 46. «Прекрасная книга Лозинского».

Евгений Иустинович Лозинский (род. 1887) — публицист и философ, автор большого количества статей (в «Мире божьем», «Образовании», «Русском богатстве», «Вестнике воспитания») и книг: «Что же такое, наконец, интеллигенция? Критико-социологический опыт». (СПБ. 1906) и «Итоги парламентаризма» (СПБ. 1908). Последнюю книгу Толстой читал в январе 1909 г.: «Читал Лозинского. Необыкновенно хорошо. Только жалко, что слишком бойко газетно, журнально. Предмет же настолько важный, что требует самого серьезного, строгого отношения». (Дневник 22 января): «Читал два дня Лозинского и очень одобрял. Написал ему письмо» (Дневник 24 января: письмо см. т. 79).

В ГТМ (папка 119, № 3) хранятся следующие рукописи, относящиеся к статье: «Письмо революционеру»:

№ 1. Автограф. 6 листов, текст с обеих сторон, бумага разного формата: обыкновенная писчая бумага, почтовая бумага большого формата с линейками и узенькой клеточкой, обыкновенная почтовая бумага, отрезок 8° от бумаги с синей продолговатой клеткой.

Над текстом рукой Гусева написано: «Письмо Вруцевичу». Под текстом той же рукой: «26 янв. 09».

№ 2. Машинопись — копия с автографа. 8 листов обыкновенной писчей бумаги 4°. Пагинации нет. В тексте не хватает двух листов, перешедших в следующие копии: лист, который лежал после 3-го, перешел в рукопись № 3, и последний (9-й) — в рукопись № 5 с окончательной пагинацией 16.

Названия нет. Много новой правки.

На обложке карандашом рукой Гусева: «Письмо Вруцевичу. 27/I 09».

№ 3 Машинопись — копия с № 2. 10 листов обыкновенной писчей бумаги 4°. Пагинация карандашом: 1—10. Л. 2 перешел в копию № 5, верхняя половина л. 7 наклеена на л. 9 в копии № 5. Лист с первоначальной пагинацией 11 переложен из этой копии в № 5. На четвертом по порядку текста листе пропущена пагинация.

Названия нет. Много правки.

На обложке карандашом рукой Гусева: «Письмо Вруцевичу. 28/I 09».

№ 4. Машинопись — копия с некоторых листов предыдущей копии. 10 листов, из которых 3 срезка разной величины, а остальные 4°. Много правки.

На обложке карандашом рукой Гусева: «Письмо Вруцевичу. 29/I 09».

№ 5. Машинопись, полный текст. 16 листов обыкновенной писчей бумаги 4° с пагинацией карандашом 2—16 (первый лист не имеет пагинации). Состав сборный: л. 1 отдельно переписан с л. 1 из № 3, л. 2 переложен из № 3, лл. 3 — 4 переписаны с копии № 4, л. 5 переписан с № 3, лл. 6 и 7 переписаны с № 4, л. 8 склеен (верхняя часть — отрезок от листа из копии № 3, нижняя часть — отрезок от листа из копии № 4), л. 9 см. выше, лл. 10—14 переписаны с копии № 4, лл. 15 и 16 см. выше.

На обложке карандашом рукой Гусева: «Письмо революционеру» (подчеркнуто синим карандашом). Дата синим карандашом чужой рукой: «26 Янв. 1909 г.».

НОМЕР ГАЗЕТЫ.

Еще в 1888 г. в Дневнике Толстого (от 24 ноября) записан следующий замысел: «Да, утром хотел писать «номер газеты». Уже давно эта мысль приходит мне: написать обзор одного номера с определением значения каждой статьи. Это было бы нечто ужасающее». Эту мысль Толстой осуществил только через 20 лет, в 1909 г. — 18 января 1909 г. Толстой записал в Дневнике: «Пришла в голову новая тема. Это — отношение к газете, к тому, что написано в газете, человека свободного, т. е. истинно религиозного. Показать всю степень извращения, рабства, слабости людей — отсутствия человеческого достоинства. Очень хорошо думалось. Не знаю, как удастся написать. Может быть, завтра». 20 января о том же: «Вчера, читая газету, живо представил себе отношение ко всем этим известиям человека религиозного, свободного, знающего свое назначение, и живо представилась статья об этом. Нынче хотел писать, но не в силах. Так у меня на верстаке три работы, едва ли сделаю хоть одну».

Толстой начал писать задуманную статью, повидимому, 21 января 1909 г. Материалом для обзора он выбрал газету «Слово» 1909 г., № 680 (от 16 (29) января). В ГТМ сохранился тот самый экземпляр этого номера, который был прочитан Толстым. На нем имеются пометки рукой Толстого (карандашом и чернилами). В передовой статье отмечены два места, которые процитированы Толстым (о Болгарии); в статье «Работа и историческая преемственность» (стр. 2) отмечены: заглавие (цыфрой 1), цитата «в настоящее время понятно только» (цыфрой 2, приводится Толстым в его статье) и конец (цыфрой 3); в статье «Конституционный бюджет» (подпись — Вл. Жуковский) отмечено заглавие (цыфрой 4); в статье «Вопрос о государственных преступлениях на Московском съезде криминалистов» (подпись — П. И. Люблинский) отмечены заглавие (цыфрой 5) и кусок, который процитирован Толстым: в отделе «По телеграфу» (стр. 3) отмечена телеграмма из Киева (о проекте женского университета); на стр. 4 отмечены сообщения о поминовении о. Иоанна Кронштадтского («В синоде») — см. в статье Толстого; на стр. 5 отчеркнута статья «Земства и внешкольное образование» (подпись — Вас. Г.; там же, в отделе «Судебная хроника», отмечено сообщение о смертных казнях за уголовные преступления («Семь смертных казней»). Сверху на экземпляре газеты написано рукой Н. Н. Гусева: «Это тот №, о котором писал Лев Н.»

Работа над статьей шла в течение января и февраля 1909 г. 18 февраля в Дневнике записано: «Поправлял «Слово», и все нехорошо». 19 февраля: „Поправил «Непонятное»“. 20 февраля: «Едва ли буду в состоянии писать художественное. Поправил Номер газеты — нехорошо». По рукописям видно, что работа закончилась 22 февраля.

Статья эта при жизни Толстого не была напечатана, и появилась впервые в 12-м издании «Сочинений Л. Н. Толстого», 1911 г., т. XIX, стр. 751 — 759. Печатаем статью по последней копии (№ 5), просмотренной и подписанной автором.

Необходимо отметить, что статья эта вошла целиком (с небольшими изменениями) в другую статью Толстого — «О безумии» (1910 г., см. в настоящем томе), образовав в ней главу VI.

В Рукописном отделении ГТМ (папка 119 № 4 и папка 124 № 2) хранятся следующие рукописи статьи «Номер газеты»:

№ 1. Машинописная копия, совершенно переработанная и дописанная Толстым. 16 листов разной бумаги, из которых лл. 1—3, 5—7, 10—12 машинопись, переделанная и дополненная Толстым, а остальные листы — автографы (вставки и дополнения). Пагинация рукой Толстого: 1—5 и 7—15. Заглавия нет. Начало вычеркнуто:

«Мое совершенно различное пониманіе жизни отъ пониманія ея большинствомъ людей, общее только самому малому числу людей, и съ годами — все болѣе и болѣе утверждающееся и усиливающееся.

Далее следует:

«Было время, когда мой взгляд на жизнь» и т. д.

На обложке рукой H. Н. Гусева (карандашом): «(По поводу газетных статей). 22/I 09».

№ 2. Машинописная копия с № 1, 22 листа (4° и срезки) с машинописной пагинацией: 1—21. В тексте есть поправки рукой Толстого и исправления погрешностей рукой H. Н. Гусева. Над текстом — заглавие рукой H. Н. Гусева (карандашом): «Номер газеты». Под текстом той же рукой дата: «Январь 1909».

№ 3. Машинописная копия с № 2, 13 листов папиросной бумаги («ремингтон»). Есть небольшое количество поправок рукой Толстого (исправления погрешностей сделаны рукой H. Н. Гусева). Текст полный. Над текстом — заглавие рукой H. Н. Гусева (карандашом): «Номер газеты».

№ 4. Остатки копии на папиросной бумаге («ремингтон») — 23 листа разной величины (большинство — срезки), с поправками рукой Толстого. Эти остатки образовались в результате подготовки нового экземпляра (см. следующий номер).

№ 5. Машинописная копия. 20 листов папиросной бумаги («ремингтон»). Полный текст, составленный частью из переклеенных срезков копии № 4, частью из листов новой копии с № 3. На первом листе рукой Толстого заглавие: «Номер Газеты». На л. 17, под текстом, рукой Толстого: «Лев Толстой. 1909, 22 Февр.».

Листы 18—20 повторные копии (с новой переработкой) с некоторых листов этой же копии.

О «ВЕХАХ».

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ.

Весной 1909 г. вышел «Сборник статей о русской интеллигенции» под названием «Вехи»[487] — со статьями Н. А. Бердяева («Философская истина и интеллигентская правда»), С. Н. Булгакова («Героизм и подвижничество»), М. О. Гершензона («Творческое самосознание»), А. С. Изгоева («Об интеллигентной молодежи»), Б. А. Кистяковского («В защиту права»), П. Б. Струве («Интеллигенция и революция») и С. Л. Франка («Этика нигилизма»). Группа интеллигенции, объединившаяся в этом сборнике, подвергала критике прежние традиции русской интеллигентской мысли и объявляла о новом своем пути, направленном к разрешению религиозно-философских вопросов. Сборник деятельно обсуждался в печати и в обществе (см. статьи И. Игнатова в «Русских ведомостях» 1909 г., №№ 69 и 85 и С. Франка в «Слове» того же времени).

Толстой был предупрежден о появлении этого сборника и интересовался им, но, прочитав его, пришел в сильное раздражение и решил написать статью. Особенно раздражал Толстого язык этого сборника, переполненный иностранными философскими терминами. В Дневнике от 23 апреля 1909 г. Толстой пишет: «Все утро ничего не делал. Читал «Вехи». Удивительный язык. Надо самому бояться этого. Не русские, выдуманные слова, означающие подразумеваемые новые оттенки мысли, неясные, искусственные, условные и ненужные. Могут быть нужны эти слова только когда речь идет о ненужном. Слова эти употребляются и имеют смысл только при большом желании читателя догадаться и должны бы сопровождаться всегда прибавлением: «ведь ты понимаешь, мы с тобой понимаем это». В. Г. Малахиева-Мирович передает в своих воспоминаниях разговор с Толстым о сделанном ею переводе книги В. Джемса «Многообразие религиозного опыта». Толстой возмущался языком перевода: «К чаю Л. Н. вышел хмурый, недобрый. — «Я прочитал послесловие, и этого для меня достаточно, — решительно, с мрачным раздражением сказал он. — Очень слабо. Поверхностно. И потом, что это за язык: «экзистенциальный»? Разве не стыдно было так уродовать язык?» Я пояснила, что такой условный термин требуется, чтобы быть ближе к Джемсу. — «И «сублиминальный» требуется? Кто слышал когда это слово? Я 82 года живу и не слыхал. И что может оно значить, такое поганое слово?» — Подсознательный. — «Что это значит «под»? Я понимаю — вот стул подо мной. Разве нельзя было сказать «внесознательный»? И еще это слово «переживание» (он произнес это слово «пережевание»). Это Вехи, кажется, выдумали. Разве это по-русски? Разве ухо когда-нибудь с этим помирится? Напустили туману, притворились, что это и есть главное, чтобы позаковыристее выразиться, чтобы никто ничего — и прежде всего они сами — ничего чтобы не поняли». Это не было старческое брюзжание, а скорее целая гроза. Брови надвинулись тучами».[488]

В. А. Молочников, посетивший Толстого 1 мая 1909 г., говорит в своих воспоминаниях, что Толстой был разочарован «болтовней», которую нашел в сборнике, и противопоставлял «Вехам» полученное им от крестьянина письмо, «в котором тот безграмотно, но очень верно подходил к самой сути причин бедственности нашей жизни. — Бьет в самый центр, — с восторгом говорил Л. Н. — фотографировать нужно это письмо, — продолжал он восторгаться. И начинается оно прямо безграмотно: «Моя убеждения такая»...[489]

Первые наброски статьи о «Вехах» относятся к 20 апреля 1909 г. По записям в Дневнике видно, что Толстого смущал недобрый тон статьи: «Утром поправлял о «Вехах». О «Вехах», кажется, ненужно. Недобро». (23 апреля). Работа над статьей продолжалась в начале мая, но не для печати: «Занимался статьей и Вехами. Dans le doute abstiens toi.[490] Вехи бросаю» (7 мая); «Нынче кончил все текущие дела, письма и поправил о «Вехах», но брошу» (9 мая). В дневнике H. Н. Гусева от 8 мая 1909 г. записано: «Несколько дней тому назад Л. Н. начал статью о вышедшем недавно сборнике статей об интеллигенции («Вехи»). Статью эту Л. Н. не хочет печатать отчасти потому, что не хочет обижать «молодую интеллигенцию», т. е. авторов сборника, статьи которого он подвергает резкой критике, отчасти потому, что эта книга вызвала большую полемику, в которую ему не хотелось бы вмешиваться, отчасти и по другим соображениям. Мне он сказал: — Я хотел (в этой статье) указать, как лучшие представители этой интеллигенции безнадежно запутались».[491]

20 мая 1909 г. к Толстому приехал корреспондент московской газеты «Русское слово», чтобы узнать содержание статьи. «Не желая печатать статью целиком, Л. Н. очень охотно сообщил корреспонденту для напечатания в газете выдержки из нее, выражающие основную мысль этой статьи о том, как запуталась интеллигенция в своих мудрствованиях и как она утратила способность ставить и разумно разрешать главнейшие вопросы жизни, и как трудовой народ стоит в этом отношении несравненно выше той гордой своим мнимым просвещением интеллигенции, которая считает себя призванной просвещать этот более, чем она, просвещенный народ».[492]

Сохранились записи разговоров Толстого о «Вехах» с С. П. Спиро и с П. Б. Струве. Первому он подробно изложил содержание своей статьи и сказал: «Я решил не печатать моей статьи, так как не желаю вызвать, боюсь этого, недоброе чувство в людях».[493] С П. Б. Струве Толстой говорил о том, что не понимает православия таких людей, как Владимир Соловьев и ему подобные: «Когда человек уже раз усумнился, и потом начинает строить всякие софизмы, чтобы всё-таки оправдать церковную веру, из которой он вырос, — этого я не могу понять!.... Справедливы ваши упреки интеллигенции в нерелигиозности и, я бы еще прибавил, — в ужасающей самоуверенности. Но я не вижу той религиозной основы, во имя которой всё это говорится, а ведь это главное».[494]

Статья Толстого о «Вехах» напечатана не была и публикуется в настоящем издании впервые по рукописи № 9, с исправлениями ошибок переписчиков по предыдущим рукописям.

Начальные слова статьи («Вчера я прочел») относятся к заметкам о заседании исторической учебной комиссии общества распространения технических знаний, где происходила беседа о «Вехах» (см. «Русские ведомости» 1909, № 86, и «Слово» 1909, № 86 от 16 апреля).

Стр. 288, строка 4. С крестьянином Василием Кирилловичем Сютаевым (ум. в 1892 г.) Толстой познакомился в 1881 г. (см. подробности в статье К. С. Шохор-Троцкого — «Сютаев и Бондарев» в «Толстовском ежегоднике 1913 года»).

Стр. 289, строка 8. «Безграмотный крестьянин» — Иван Васильевич Колесников, живший в Челябинске.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В ГТМ (AЧ, папка 121, №№ 13—21) хранятся следующие рукописи, относящиеся к статье „О «Вехах»“:

№ 1. Автограф. 8 листков клетчатой бумаги, вырванных из блокнота. Текст на одной стороне, за исключением лл. 5 и 6, где имеются вставки на обороте. На обложке рукой Н. Н. Гусева: «О Вехах. 20/IV 09».

№ 2. Остатки машинописной копии с № 1. 5 листов разной бумаги (остальные перешли в следующие копии), с авторской правкой и вставками. На обложке — той же рукой: «О Вехах. 21/IV 09».

№ 3. Остатки новой машинописной копии с № 2. 1 срезок и 1 л. обыкновенной писчей бумаги 4° (копия с л. 5-го предыдущей рукописи). На обложке — той же рукой: «О Вехах. 22/IV 09».

№ 4. Остатки новой машинописной копии. 7 листов разной бумаги, с новой авторской правкой. На последнем листе — дата рукой Толстого: «29 Апреля 1909» и подпись: «Левъ Толстой». На обложке рукой Н. Н. Гусева: «О Вехах. 29/IV 09».

№ 5. Остатки новой машинописной копии. 8 листов разной бумаги, с новой авторской правкой. На обложке — той же рукой: «О Вехах. 5/V 09».

№ 6. Остатки новой машинописной копии. 5 листов разной бумаги с новой авторской правкой. На обложке — той же рукой: «О Вехах, вечером 5/V 09».

№ 7. Остатки новой машинописной копии. 5 листов разной бумаги, с новой авторской правкой. На обложке — той же рукой: «Вехи 7/V 09».

№ 8. Остатки новой машинописной копии. 6 листов равной бумаги, с новой авторской правкой. На обложке — той же рукой: «Вехи 9/V 09».

№ 9. Машинописная копия. 16 листов обыкновенной писчей бумаги 4°, с поправками автора. Полный текст. На первом листе наклеен вырезанный из «Круга чтения» эпиграф. Под текстом — дата рукой H. Н. Гусева: «9 мая 1909».

————

О ГОСУДАРСТВЕ.

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ.

Еще в марте 1909 г. в Дневнике Толстого, среди очередных вещей, упоминается «Стражник» (см. записи от 16 марта). Надо полагать, что здесь разумеется именно тот разговор со стражником, который лег в основу статьи о государстве. Это поддерживается записью А. Б. Гольденвейзера от 31 мая 1909 г.: «Нынче Л. Н. сказал мне: — Я вчера вечером думал об ужасах нашего правительства и без всякого усилия жалел этих людей. Часто значительные события проходят незаметно, а пустяк заставляет много понять. Я зимой как-то гулял, зашел далеко и устал. Меня нагнал стражник в санях, я подсел к нему и подумал, что нужно по-человечески поговорить с ним. В разговоре я спросил его, — как он может служить в такой дурной должности. — Что ж прикажете делать? Где нынче получишь тридцать пять рублей? А у меня семья большая, всех прокормить надо. — Так и Столыпин. И я понял, что все в этом, и мне жаль стало этих несчастных людей» («Вблизи Толстого», I, стр. 270). Это — почти цитата из статьи о государстве.

Статья была продиктована Н. Н. Гусеву, который записал ее стенографически, а потом была переписана на машинке. Как видно по дате, стоящей под текстом, это было 26 февраля 1909 г. Весьма вероятно, что Толстой сначала думал воспользоваться этой записью и написать какую-то вещь под заглавием «Стражник». Но работа не пошла — и только 10 мая Толстой вернулся к этой записи и стал поправлять ее. Тогда же на обложке появилось (написанное рукой Н. Н. Гусева) название «О государстве». 12 мая вся работа по исправлению была закончена, как это видно и по датам на обложках, и по записи в Дневнике от 13 мая 1909 г.: «Вчера поправил о государстве».

Первоначальные редакции статьи были, как это обычно у Толстого, более резкими и более распространенными. Мы даем в вариантах сокращенные и выброшенные Толстым места.

При жизни Толстого статья не была напечатана. Впервые она была опубликована Н. Н. Гусевым в вышедшем под его редакцией Юбилейном сборнике «Лев Николаевич Толстой» (Труды Толстовского музея. Гиз, М. 1928).

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В Рукописном отделении ГТМ (AЧ, папка 120, 2) хранятся следующие рукописи статьи «О государстве».

№ 1. Машинопись — 2 лл. обыкновенной писчей бумаги 4° (с пагинацией 2 и 4). Карандашные поправки рукой Толстого. Весь текст перечеркнут карандашом. Это — остаток от первоначальной редакции, продиктованной H. Н. Гусеву. Остальные листы перешли в рукопись № 2.

Даем из этой рукописи вариант № 1.

№ 2. Машинопись — 7 листов обыкновенной писчей бумаги 4° и срезки. Поправки (карандашом и чернилами) рукой Толстого. Текст неполный. Некоторые листы перешли из № 1, другие (с пагинацией 2 и 4) — дубликаты тех, которые остались в № 1.

На обложке рукой H. Н. Гусева: «О государстве. 10/V 09».

Из данной рукописи даем варианты №№ 2 — 4.

№ 3. Машинопись — 8 листов обыкновенной писчей бумаги (6 листов 4°, 2 — срезки). Поправки (карандашом и чернилами) рукой Толстого. Текст неполный. На л. 1 (перешедшем сюда из рукописи № 1) над текстом машинная дата: «26 февраля, 1909 г.». Заглавия нет.

Некоторые листы перешли из № 2, другие заново переписаны.

На обложке — рукой Н. Н. Гусева: «О государстве. 12/V 09».

Отсюда даем варианты №№ 5 и 6.

№ 4. Машинопись — 6 листов обыкновенной писчей бумаги (4° и срезки). Поправки рукой Толстого. На л. 1 об. — новый автограф-вставка. Текст полный. Заглавия нет. Над текстом машинная дата: «26 февраля 1909 г.»

На обложке — рукой H. Н. Гусева: «О государстве. 12/V 09 вечером».

По этой рукописи печатаем статью. Даем из нее также вариант № 7.

Заглавие, как не принадлежащее Толстому, хотя и извлеченное из дневниковой записи Толстого, ставим в прямые скобки.

ДОКЛАД, ПРИГОТОВЛЕННЫЙ ДЛЯ КОНГРЕССА МИРА
НА ФРАНЦУЗСКОМ ЯЗЫКЕ.

В Рукописном отделении ГТМ хранится рукопись доклада, приготовленного для конгресса мира на французском языке. Это — черновой автограф, содержащий 7 листов, из которых 4 лл. почтового формата и 3 лл. писчей бумаги. Текст на обеих сторонах. Оборот л. 7 не заполнен. Пагинация рукой Толстого: 1—7.

Перевод был начат Толстым 31 июля 1909 г., как это записано у него в Дневнике 1 августа 1909 г.: «Вчера переводил Конгресс». По «Яснополянским запискам» Д. П. Маковицкого, перевод был продолжен 2 и 3 августа, после чего Толстой передал дальнейшую работу над переводом мужу своей племянницы И. В. Денисенко, гостившему в то время в Ясной поляне.

Перевод публикуется впервые.

————

[О РУГАТЕЛЬНЫХ ПИСЬМАХ.]

20 сентября 1909 г. Толстой записал в Дневнике: «Много писем. Два очень ругательные. Написал о ругательных письмах письмо в газеты». Автограф этого ответного письма (см. описание) датирован именно 20 сентября. На другой день Толстой поправлял сделанную на машинке копию своего ответа, 22-го поправлял снова. Статья осталась непосланной и публикуется здесь впервые.

В тексте ругательных писем, которые цитирует Толстой, вычеркнуты некоторые куски, которые приводим здесь.

Над текстом первого письма вычеркнуты слова: «Полоумному писателю увещание».

После слов «как змея в навозе» вычеркнуто: «Или: «Жиды вдолбили в дряхлую голову Льва Толстого, что он гений первой величины, с каждым годом превосходящий самого себя. Толстого же, как известно, хлебом не корми, только побольше льсти ему — и он будет откалывать коленце зa коленцом, действительно каждый раз превосходя себя в «Толстовстве». Надо удивляться, насколько этот старый вибрион революции, держащий себя яко бы отшельником, пребывает в курсе политических интриг момента, конечно, под суфлерство одних только жидов да массонов. Этакий вздорный старикашка! Этакий вибрион, хуже холерного! Собственно говоря, актерские выступления старого вибриона никому не страшны и изобличают в нем лишь чисто жидовскую черту характера, слишком бросающуюся в глаза. Черта эта — чудовищное, сатанинское самомнение, самодовольство и сверхпапская уверенность в своей непогрешимости. Если мы захотим подобрать название характера вредного старика, лучшего слова, чем жидовство, не найдем. Пора бы не срамиться вредному старику и замолчать наконец. Пора бы понять, что он чем дальше, тем все больше выдает секрет своей жалкой гениальности. Обрезание Толстого в еврейство совершил некто г. Булатович».

После слов: «выдохшийся болтун, пустомеля» вычеркнуто: «Или: «Моисей три тысячи убил своих еретиков или идолопоклонников, Фенес сколько побил, Илья сколько убил и порезал. Это было в ветхом завете, но Куприян, священный мученик, говорит: если в старом завете убивали, то тем более нужно убивать в новом, как этого Толстого, лучше одному погибнуть, нежели тысячам. Этот разбойник Лев, по толкованию Иоанна Златоуста, эти еретики разбойников убивают. Да, искус святой научает, что еретиков нужно убивать...»

В Рукописном отделении ГТМ (AЧ, папка 121, №№ 8—11) хранятся следующие рукописи статьи в газеты о ругательных письмах:

№ 1. Автограф — 4 листа почтовой бумаги. Заглавия нет.

Начало: «Въ послѣднее время я все чаще и чаще сталъ получать»...

На обложке написано рукой В. М. Феокритовой «Черновики Статьи в газеты (о письмах)». Сверху пометка — «1 вариант, рукопись»; внизу той же рукой дата: «20-го Сент.»

Отсюда — вариант № 1.

№ 2. Машинописная копия с № 1. 5 листов обыкновенной писчей бумаги 4°. Много авторской правки. Под текстом рукой Толстого поставлено: «Л. Т.» Заглавия нет.

На обложке рукой В. М. Феокритовой написано: «Статья в газеты. (О письмах). 20-го Сент. 1909 г. 21-го Сент.».

Отсюда — варианты №№ 2 и 3.

№ 3. Машинописная копия. 2 лл. обыкновенной писчей бумаги 4°. Много авторской правки — вставок и изменений. На л. 1 об. — новый автограф-вставка.

Эти листы — остаток от копии, сделанной с № 2 (см. № 4); с них, в виду обилия изменений, сделаны новые копии, которые и вошли в № 4.

Отсюда — вариант № 4.

№ 4. Машинописная копия. 10 листов обыкновенной писчей бумаги 4°. Есть авторская правка. Текст полный.

Это — копия с № 2; лл. 6—7 и 9 — копии с № 3.

[ПО ПОВОДУ СТАТЬИ П. СТРУВЕ.]

Статья Толстого «Неизбежный переворот» вызвала отклик со стороны П Б. Струве, в 1890-х годах примкнувшего к только что возникшему тогда движению русских легальных марксистов, но скоро открыто перешедшего в лагерь буржуазии и сделавшегося выразителем ее идеологии. Помимо научных работ, Струве писал много публицистических статей на разные темы — общественные, литературные, философские и проч. В августе 1909 г., будучи редактором и издателем журнала «Русская мысль», Струве приезжал в Ясную Поляну и беседовал с Толстым о сборнике «Вехи» (см. в книге А. Б. Гольденвейзера — «Вблизи Толстого», т. I, стр. 288—290), а в октябрьской книжке «Русской мысли» (№ 10, стр. 216—220) появилась его статья: ,,Роковые вопросы. По поводу статьи Л. Толстого «Неизбежный переворот»“. Частично соглашаясь с Толстым, что дело — не во «внешнем устроении» человеческой жизни («Когда я понял это, я перестал быть социалистом в обычном смысле», говорит Струве), он, вместе с тем, утверждает: «Люди не просто «не умеют» устраивать своей жизни. Пусть они не «злы» и не «виноваты», но они несомненно — слабы». При этом он указывает на «роковое противоречие», имеющееся в рассуждениях Толстого о способах достижения правильной и справедливой жизни. Это последнее указание возмутило Толстого — и он решил, вопреки своему обычаю не отвечать на статьи о себе, ответить.

Ответ на статью Струве Толстой начал писать 13 октября 1909 г. — об этом свидетельствует его запись в Дневнике от 14 октября: «Вчера, 13-го, встал все слабый, написал ядовитую заметку на статью Струве и письма... Нынче как будто посвежее, но утром ничего не делал, кроме изменения ответа Струве и нескольких писем». 15 октября записано: «Ходил и ясно понял, как я плох, желая отвечать Струве, как далек от божеской, для души, жизни. Бросил». Таким образом, статья Толстого осталась не законченной и публикуется впервые.

Приведенный нами вариант взят из той первоначальной редакции, которую сам Толстой назвал «ядовитой». В дальнейшей обработке тон статьи значительно смягчен.

В Рукописном отделении ГТМ (AЧ, папка 121, №№ 1—4) хранятся следующие рукописи, относящиеся к статье Толстого в ответ на статью П. Б. Струве:

№ 1. Автограф. 3 листка почтовой бумаги. Нет ни заглавия, ни даты. Начало: «Прочелъ отзывъ Г-на Струве»...; конец: «непонимающій того, что говоритъ Г-нъ Струве». Рукопись лежит в конверте, на котором рукой А. Л. Толстой написано: «1 Черновик статьи по поводу статьи П. Струве (Русская Мысль Окт. 09). 13 Окт. 09 г. Я. П.».

№ 2. Машинописная копия с № 1, с авторской правкой (чернилами и карандашом). 5 листов разной бумаги. Л. 2 — новый автограф (вставка). Начало: «Друзья мои, зная, что я не читаю журналовъ»...; конец: «не очень уменъ, ясенъ для всякаго». На обороте л. 4 рукой А. Л. Толстой написано: «Черновые статьи против статьи П. Струве. 13 окт. 09 г.».

№ 3. Машинописная копия с № 2, с новой авторской правкой. 8 листов разной бумаги. Лл. 4—5 — новый автограф (вставка). Лл. 1, 2, 3 склеены из срезков, взятых из рукописи № 2. Начальные и конечные слова — те же, что и в предыдущей рукописи.

№ 4. Машинописная копия с № 3, с новой авторской правкой. 6 листов обыкновенной писчей бумаги 4°. Лл. 6—8 предыдущей копии не вошли в эту редакцию — их текст мы даем в варианте.

[ПИСЬМО В «РУСЬ» С РУГАТЕЛЬНЫМИ ПИСЬМАМИ.]

В сентябре 1909 г. Толстой написал статью о ругательных письмах, которые он получил от нескольких лиц, не подписавшихся под ними (см. выше). 15 октября 1909 г. в Дневнике записано: «Много писем хороших. Одно ругательное. Пошлю в «Русь». 18 октября: «Получил письмо ругательное по случаю разговора с Челышевым, что надо вешать и вешать. Я написал письмо в газеты, но потом, обдумав, не послал».

Сначала Толстой написал несколько строк по поводу полученного им 15 октября письма. Это письмо сохранилось в ГТМ. На конверте адрес: «В Тульскую губернию, в Ясную поляну, Графу Льву Николаевичу Толстому». Штемпеля: «СПБ. 13 октября 1909»; «Засека 15 октября». На лицевой стороне конверта надпись рукой В. М. Феокритовой: «Петербург. Осуждение. Отв. Л. Н. 15/Х—09 г.» На оборотной стороне — рукой Толстого:

«Послать в газету «Русь». Тут же — первоначальный набросок вступительных строк, написанный Толстым: Л. Н. въ числѣ получаемыхъ имъ ругательныхъ писемъ получилъ сегодня на аристократической бумагѣ <анонимное> безъ подписи дамскимъ почеркомъ написанное слѣдующее характерное письмо изъ Петербурга, которое предлагаетъ вамъ напечатать.

Самое письмо воспроизведено в тексте.

16 октября Толстой получил другое письмо (штемпеля: «СПб. 14 октября 1909»; «Засека 16/Х—09»), адресованное «Его Сиятельству Графу Толстому. В Ясную Поляну». На оборотной стороне конверта рукой Толстого написано: «Присоединить к письму в Русь». Тут же — рукой В. М. Феокритовой: «Ругател.» Письмо написано на двух внутренних страницах (т. е. на лл. 1 об. и 2), а наружные чисты. На л. 1 Толстой набросал текст, составляющий продолжение вступительных к первому письму строк. Наклеенная в письме вырезка из «Нового времени» сокращена Толстым — вычеркнуты начало и конец. Начало: «Челышев рассказал Толстому о своем плане сделать вывоз хлеба за границу государственной регалией с тем, чтобы крестьяне могли сыпать свои запасы в амбары по волостям, из которых образовывались бы государственные запасы. Толстой внимательно все прослушал и просил прислать ему критику по этому вопросу, если он будет обсуждаться в Думе». (Дальше — то, что приводит Толстой: «На прощание» и пр.) Конец: «С напутствиями успеха и пожеланиями не ослабевать в начатой борьбе уехал Челышев из Ясной поляны, очарованный Толстым. — Я никогда не сказал бы, — замечает депутат, — что Льву Николаевичу 80 лет: он такой бодрый, свежий, так ясно мыслит». В тексте самого письма Толстой вычеркнул конец (после слов «хлопотать об отмене смертной казни»): «Я 40 лет тружусь в кругу рабочего люда честным трудом и очень больно смотреть на развращенный Анархистами и Революционерами люд». Подпись — «Труженик труда».

Написанное Толстым предисловие к первому письму имеется в Рукописном Отделении ГТМ: 1 лист машинописи с поправками Толстого. На обложке рукой А. Л. Толстой: «Черновик письма в Русь с письмами ругательными (не послано)».

Печатается впервые.

О БЕЗУМИИ.

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ.

Толчком к этой статье послужило письмо по вопросу о самоубийстве от Р. С. Лабковской, на которое Толстой ответил 19 — 25 марта 1910 г. (см. т. 81). В этом году, как и вообще в годы последовавшей за 1905 г. реакции, число самоубийств чрезвычайно возросло — и Толстой получал много писем от разных людей (преимущественно — от учащейся молодежи) на эту тему. Написав письмо к Лабковской, Толстой решил написать на эту тему статью, что и начал делать 28 марта: «О самоубийстве тоже начал. Представляется важным» (запись в Дневнике т. 58, стр. 31). Первоначальное заглавие статьи и было «О самоубийстве». В апреле 1910 г. Толстой получил от чешского профессора, позднее президента Чехо-Словацкой республики Масарика, побывавшего в конце марта в Ясной поляне, его книгу о самоубийствах: «Thomas Garrique Massaryk, Dr. — Der Selbstmord als sociale Massenerscheinung der modernen Civilisation» (Wien, 1881).[495] Прочитав эту книгу, Толстой говорил И. И. Горбунову-Посадову 13 апреля: «— Самоубийства я не понимаю. Я интересуюсь и, кажется, понимаю вообще психологию людей, но самоубийства не могу понять и никогда не мог понять» (А. Б. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», II, стр. 11). 21 апреля в Дневнике Толстого записано: «Вечер читал о самоубийствах. Очень сильное впечатление». Из записок Д. П. Маковицкого видно, что эта запись относится к статье Д. Н. Жбанкова — «Современные самоубийства» («Современный мир» 1910, 3), о которой Толстой беседовал, между прочим, с Л. Н. Андреевым.

Начав статью 28 марта, Толстой вернулся к ней 3 мая: «Думал о самоубийстве и перечитал начатое. Хорошо. Хорошо бы написать» (т. 58, стр. 44). 7 мая Толстой диктовал Маковицкому продолжение статьи. В этот же день приехал в Кочеты В. Г. Чертков — и на другой день Толстой дал ему прочитать начало статьи, прося указать, не слишком ли иронична первая фраза («Дали бабе холст» и т. д., см. вариант № 1) и не слишком ли холодно относится он к самоубийцам. В тот же день (8 мая) в Дневнике записано: «Немного писал о самоубийстве. Может быть и выйдет» (т. 58, стр. 46). 9 мая — там же: «О безумии жизни слагается всё яснее и яснее». Из этой записи, между прочим, видно, что первоначальная тема, о самоубийстве, заменилась более широкой, что и подтверждается записью от 10 мая: «Не может не быть самоубийств, когда людям не на что упереться, когда они не знают: кто они и зачем они живут, и уверены при этом, что этого и знать нельзя» (т. 58, стр. 47). Таким образом, в дальнейшем тема самоубийства сливается с темой безумия: «Если бог велит, напишу, буду писать: и Безумие, и Н[ет] в М[ире] в[иноватых]» (11 мая). После этого в работе над статьей был промежуток (слабость и нездоровье). 16 и 19 июня 1910 г. Толстой посетил две психиатрических лечебницы — в Мещерском и в Троицком (см. в дневнике Булгакова, стр. 232, и в книге А. Б. Гольденвейзера — «Вблизи Толстого», ч. II, стр. 66, а также в томе 58 — примечания к записям от 16 и 19 июня). Материалом своих наблюдений над больными Толстой воспользовался для своей статьи.

Работа над статьей возобновилась 21 июня: «Прочел вслух «О самоубийстве». Да еще и это поправил» (т. 58, стр. 68). Затем работа продолжалась 25 и 26 июня (в записи названо «О сумасшествии»); затем, после перерыва, 26 июля и 7 августа. Кроме записей в Дневнике Толстой набрасывал в своих Записных книжках разные мысли к статье (см. т. 58). Надо еще отметить, что в связи с нервным расстройством Софьи Андреевны, сильно обострившимся в это время, Толстой читал книгу проф. С. С. Корсакова «Курс психиатрии». Как видно из текста самой статьи, Толстой в это время прочитал много книг по вопросам психиатрии.

Запись от 7 августа свидетельствует о том, что Толстой хотел продолжать статью: «Попытался писать «О безумии». Ничего не могу». Статья осталась не вполне законченной и напечатана не была. В настоящем издании она публикуется впервые, по рукописи № 12, с исправлениями ошибок переписчиков по предыдущим рукописям.

Стр. 400, строка 33. «Подлинное письмо». Здесь Толстой имеет в виду полученное им в феврале 1908 г. письмо от М. Докшицкого, сообщавшего, что в Санине он нашел свой идеал, но, прочитав Толстого, мучается вопросом: «что лучше»: санинство или христианское учение?» Толстой ответил ему письмом (см. т. 78), частично опубликованным в заметке Н. Г[усева]. „Л. Н. Толстой о «Санине»“. («Русское слово» 1909, № 54 от 7 марта). В этом письме Толстой пишет, что прочитал роман Арцыбашева, и что герой романа «не имеет ни малейшего понятия о всей работе лучших душ и умов человечества по разрешению вопросов жизни, которых он не только не решает, но не имеет даже понятия о их разрешении».

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В ГТМ (Архив В. Г. Черткова) хранятся следующие рукописи, относящиеся к статье «О безумии».

№ 1. Машинописная копия с поправками Толстого (чернилами и карандашом). 5 листов обыкновенной писчей бумаги 4°. Верхняя часть первого листа (начало: «Дали бабѣ холстъ»...) срезана и перешла в рукопись № 2.

Это — первая редакция статьи, написанная в виде письма к Р. С. Лабковской. Под текстом дата машинкой: «20-го Марта 10 г.

Помещаем этот текст целиком в вариантах под № 1.

№ 2. Рукопись, 9 листов, из которых первый — отрезок от первого листа № 1 («дали бабе холст»...), а остальные — автографы: листы белой почтовой бумаги, 2 лл. голубоватой почтовой бумаги и 1 л. обыкновенной писчей бумаги 4°. Текст на обеих сторонах. Пагинация рукой Толстого: 1—15. На последнем листе (без пагинации, начало: «Как же может улучшиться...») текст кончается авторской пометкой: не вышло.

На обложке рукой В. М. Феокритовой написано: «Письмо о самоубийстве 23-го Марта 10 г.»

Из этой рукописи даем варианты №№ 2 и 3.

№ 3. Машинописная копия. 3 листа, оставшиеся от копии, сделанной с рукописи № 2 (остальные листы перешли в рукопись № 4, а эти, с большим количеством поправок, были переписаны заново). Начало: ...наго юноши, готоваго покончить с собой... Конец: ...Ученый профессор пишет так:

На обороте третьего листа рукой A. Л. Толстой написано карандашом: «К письму о самоубийстве. 25/III 10 г.».

№ 4. Машинописная копия с №№ 2 и 3. 11 листов обыкновенной писчей бумаги 4°, с новыми поправками рукой Толстого. Копия начинается словами «Человек спал..., но, соответственно сделанной Толстым перестановке, текст должен начинаться словами: Вот уж много месяцев...

На обложке рукой В. Ф. Булгакова написано синим карандашом: «Экземпляры статьи «О самоубийстве». Первоначальная версия». На л. 1, вдоль левого края, надпись той же рукой (синим карандашом): «О самоубийствах».

Из этой рукописи даем вариант № 4.

№ 5. Машинописная копия с № 4. 9 лл., из которых 7 — папиросной бумаги («ремингтон»), а остальные 2 были обложкой; на первом рукой В. Ф. Булгакова написано: «Черновые статьи «О самоубийствах», а на втором — дополнительный автограф. Текст неполный — многие листы перешли в следующие копии. На листе с машинной пагинацией 3 вдоль правого края надпись синим карандашом рукой М. С. Сухотина: «разделить период?»

№ 6. Рукопись. 9 лл., из которых 7 — писчей бумаги 4°, 1 срезок и 1 л. почтовой бумаги (с автографом-вставкой). На эти листы наклеены отрезанные от листов копии № 5 куски, а остальные заполнены рукой В. Ф. Булгакова, переписывавшего те части копии № 5, которые изобиловали поправками. В целом получился текст «первоначальной версии». Начало: ...«Вотъ ужъ много мѣсяцевъ, особенно»... Конец: «...что смысла нѣтъ и не можетъ быть»... Много новой авторской правки.

Заглавия нет. Есть деление на 2 главы (цыфры I и II рукой В. Ф. Булгакова). Пагинация рукой Булгакова: 1, 2, 5—9 (листы 3 и верхняя половина л. 4 передвинулись в рукопись № 12).

Из этой рукописи даем варианты №№ 5 и 9.

№ 7. Рукопись. 10 лл., из которых 7 — линованной бумаги большого формата и 3 — почтовой бумаги. Первые 7 — копия рукой Д. П. Маковицкого, остальные — новые автографы, из которых два тут же переписаны Маковицким. На автографе сверху пометка Толстого: «передъ Душаномъ», после текста его же пометка зеленым карандашом: «Слѣдуетъ Душанъ». Пагинация Толстого: 1—3. Тут же копия с этого автографа рукой Д. П. Маковицкого, с авторской правкой. Пагинация Маковицкого: 1/а и 2/а. Далее — 4 листа, написанные рукой Маковицкого, с его пагинацией 1—4 (начинается: «В книге Массарыка»...). Есть небольшая авторская правка. Это — расшифрованная Маковицким его запись под диктовку, сделанная при помощи чешских и др. букв. Эти листы Толстой, повидимому, и называет именем Маковицкого — «Душан». Далее — еще автограф (третий почтовый лист), начинающийся: «Но скажут...» (пагинация 1—2), с отметкой Толстого: «Послѣ Душана». Он тоже переписан Маковицким (есть авторская правка), с пометкой: «Конец». Начало: ...«Жизнь наша не только дурна, но ужасна»... Конец: «...не дѣлая имъ того, чего себѣ не хочешь».

Из этой рукописи печатаем вариант № 6.

№ 8. Машинопись — остатки копии с № 7. 5 лл. писчей бумаги. Много авторской правки и новый автограф конца. На л. 4 почти вся страница отмечена к пропуску.

На обложке красным карандашом рукой Толстого: «О самоубийств[ах]».

Помещаем из этой рукописи вариант № 8.

№ 9. Машинопись и новые автографы — копии с № 8 и прибавления. 11 л. разного формата (из них 5 — автографы). На последнем листе автографа — начало гл. VII.

№ 10. Машинопись — копия с № 9 и листы, перешедшие из более ранних копий, 19 лл. разного формата, с новой авторской правкой, вставками и пр. Среди этих листов — 2 папиросной бумаги (ремингтон), на которых переписан текст письма Толстого о самоубийстве. 1900 г. к З. М. Любчинской, использованный для главы II. Много авторской правки.

Отсюда берем вариант № 10.

№ 11. Машинописные и рукописные листы — частью копия с № 10, частью листы, перешедшие из № 6 (рукой В. Ф. Булгакова), один лист рукой А. Л. Толстой, 31 лист. Среди них — 3 листа машинописи, с отметкой А. Л. Толстой: «Из записной книжки» (начало — «Отсутствие всякого религиозного понимания жизни»...). Много авторской правки.

Отсюда публикуем варианты №№ 7 и 11.

№ 12. Машинопись и новые автографы-вставки. 44 лл. разного формата. В качестве главы VI вложен машинописный экземпляр «Номера газеты» с небольшой авторской правкой. Первый полный текст статьи.

На обложке (желтой плотной бумаги) рукой Толстого: «О безуміи» и французский эпиграф (см. в тексте).

Сохранились кроме того пустые обложки, в которых ранее лежали рукописи:

1) Рукой А. Л. Толстой: «Черновые о самоубийстве. 30 Июня 10 г.»

2) Рукой А. Л. Толстой: «Черновые о безумии. 2 Июля 10 г.»

Имеется ряд черновых записей статьи «О безумии» в Дневнике и Записных книжках 1910 г., опубликованных в т. 58, стр.: 47—49, 55—56, 90—91, 165, 176—178, 202.

————

«ДОБАВЛЕНИЕ К ДОКЛАДУ НА КОНГРЕСС МИРА».

23 мая 1910 г. Толстой получил от доктора словесности Ж. Бергмана (J. Bergman), секретаря организационного комитета Международного конгресса мира, созыв которого намечался в Стокгольме на 1—6 августа (нового стиля) 1910 г., приглашение прибыть на конгресс. Через некоторое время это же приглашение повторил барон Карл Карлсон Бонд (Carl Carlson Bonde). Получив это приглашение, Толстой, как записал он в Дневнике 19 июля, написал «ядовитую статью в Конгресс мира» (см. т. 58. стр. 80). 20 июля Толстой, как записано в Дневнике, «поправлял добавление в Конгресс» (см. там же, стр. 81).

Статья осталась неоконченной и неотправленной и публикуется в настоящем издании впервые.

В Рукописном отделении ГТМ (AЧ, папка 139) хранятся следующие рукописи «Добавления к конгрессу мира»:

№ 1. Автограф. 3 лл. писчей бумаги: 2 лл. — 4° и один лист — 5°. Текст на обеих сторонах. Начало: «Вы <спрашиваете меня> желаете, чтобы я участвовалъ выраженіемъ»...; конец: «...силы на то, въ чемъ онъ свободенъ, на то чтобы...» Наверху л. 1 рукой В. Ф. Булгакова (карандашом): «Конгрессу мира в Стокгольме 19 июля 1910». Той же рукой пагинация карандашом: 1—6. На л. 2 — написанный рукой Д. П. Маковицкого текст письма «Чешским соколам в Москву». Толстой этот текст вычеркнул и заполнил автографом.

№ 2. Машинопись — копия с № 1. 4 лл. писчей бумаги 4°. Много авторской правки. Оборот л. 3 заполнен новым автографом. Текст полный. Начало: «Вы желаете, чтобы я участвовалъ выраженіемъ...»; конец: «...скрывающими отъ насъ нашу развращенность, жестокость и порочность».

№ 3. Машинопись — копия с № 2. 3 лл. папиросной бумаги формата развернутого почтового листа. Два слоя поправок Толстого: 1) карандашом, 2) чернилами. Под текстом машинная дата: «20 июля 10 года. Ясная Поляна». Текст полный. Начало: «Вы желаете, чтобы я участвовалъ <выраженіемъ...>»; конец: «съ готовностью <по волѣ такихъ> къ убійству и самое убійство ближняго». На обороте л. 3 рукой Толстого (лиловым карандашом): вчерашнія письма карты. Чернилами: И переписать добавл.

————

[ВОСПОМИНАНИЯ О Н. Я. ГРОТЕ.]

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ.

Знакомство Толстого с Николаем Яковлевичем Гротом (1852—1899) относится к 1886 году, когда Грот занял кафедру философии в Московском университете. Еще до этого личного знакомства Грот (живший тогда в Одессе) прислал Толстому свою книжку о Джордано Бруно: «Очень хорошо (писал об этом Толстой Н. Страхову 31 марта 1885 г.). — Мне и Грот нравится. Я не знаю его, но он писал мне. Какого вы о нем мнения?» («Толстой и о Толстом», сборник второй, изд. Толстовского музея. М. 1926, стр. 47). К этому времени относится радикальная перемена в воззрениях Грота на философию, особенно сблизившая его с Толстым: он отходит от позитивизма, на основе которого были построены его первые работы, и начинает разрабатывать область метафизики (см. его вступительную лекцию в Московском университете «К вопросу об истинных задачах философии»). В феврале 1887 г. Толстой слушал доклад Грота о свободе воли на заседании Московского психологического общества, а в мае того же года писал H. Н. Страхову: «Грота вы напрасно не любите. Если его сравнивать с Соловьевым, то оба одинаково легкомысленные; но Грот свободен и ищет истину везде, а Соловьев спутан и не может уже искать истины нигде, кроме (простите меня) в загаженном уголку церкви. — Соловьев талантливее, это правда, но Грот шире образован. Так мне кажется» («Толстой и о Толстом», сборник третий, стр. 52). Знакомство Толстого с Н. Я. Гротом скоро перешло в дружбу, которая связывала их до самой смерти Грота. Они вели деятельную переписку на философские и религиозные темы (см. в книге «Н. Я. Грот в очерках, воспоминаниях и письмах», СПБ. 1911). По просьбе Толстого Грот держал корректуры его книги «О жизни», а в журнале «Вопросы философии и психологии», редактором которого был Грот, Толстой напечатал несколько своих статей, в том числе «Что такое искусство?»

В 1910 г. Константин Яковлевич Грот, брат Николая Яковлевича, решил выпустить сборник его памяти и просил Толстого дать в этом сборнике его письма к Н. Я. Гроту. Затем в письме от 1 сентября 1910 г. К. Я. Грот просил Толстого дополнительно написать несколько «слов-воспоминаний» о брате (см. в т. 82).

Д. П. Маковицкий записал в своем дневнике 14 сентября 1910 г., что Толстой продиктовал ему письмо к К. Я. Гроту о том, что он хочет написать «письмо об его умершем брате». В этот же день, судя по дате на рукописи, Толстой начал писать свои воспоминания о Н. Я. Гроте. Накануне, 13 сентября, Толстой вспоминал о нем и говорил: «Очень интересный человек; очень замечательный человек. Интересен он как эволюционист внутренний. Был ярый позитивист, поклонник Спенсера, отрицал отвлеченную философию. Потом сделался самым отвлеченным метафизиком... Он мне ужасно интересен. Хочу писать о нем, но мне трудно писать о науке и профессуре. Внутренняя борьба Грота состояла в освобождении себя от суеверий науки и искусства, но так и не освободился» («Яснополянские записки» Д. Маковицкого, рукопись, находящаяся у Н. Н. Гусева).

По дневникам Толстого видно, что работа над воспоминаниями о Гроте шла от 14 до 27 сентября 1910 г. 25 сентября Толстой отправил К. Я. Гроту свои воспоминания («в форме довольно длинного письма», как пишет Толстой в сопроводительном письме — см. т. 82), но 27 сентября послал дополнительно изменения к тексту (см. там же, ср. в описании рукопись № 7).

Полная рукопись последней редакции воспоминаний о Н. Я. Гроте не найдена. Статья напечатана была впервые в сборнике «Н. Я. Грот в очерках, воспоминаниях и в письмах», СПБ. 1911, стр. 208—210. Печатаем статью по этой публикации. Некоторые погрешности этого текста, явившиеся в результате ошибок в переписке, исправляем по рукописям.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

В Рукописном отделении ГТМ (архив Черткова) хранятся следующие рукописи, относящиеся к статье «Воспоминания о Н. Я. Гроте»:

№ 1. Черновой автограф. 4 листа, из которых л. 1 писчей бумаги в 4°, лл. 2 и 3 — листки линованной почтовой бумаги, л. 4 — сложенный пополам лист писчей бумаги 4°. Пагинация рукой Толстого: 1—7. Заглавия нет.

№ 2. Машинописная копия с № 1. 4 листа обыкновенной писчей бумаги 4°. Почти весь текст заново изменен и дополнен вставками. Под текстом — дата машинкой: «Кочеты. 14 Сентября 10 г.»

№ 3. Машинописная копия с № 2. 2 листа обыкновенной писчей бумаги 4° с многочисленными поправками (остатки от полной копии — остальное перешло дальше) и с новым вставным автографом на об. первого листа, продолженным еще на двух вложенных листах. Итого — 4 листа.

№ 4. Машинописная копия с № 3 и переложенный из № 3 последний лист. 8 листов писчей бумаги 4° и срезки с большим количеством изменений и новых вставок. Первого листа нет — он перешел в следующую копию. Остальной текст полный. Пагинация рукой Толстого (красным карандашом): 2—10. Машинная дата: «15 Сентября, 10 года. С. Кочеты». На обороте последнего листа рукой A. Л. Толстой написано: «Черновые письма Гроту 20 Сент. 10 г. Кочеты».

№ 5. Машинописная копия с № 4. 5 листов 4° и срезки. Много новой правки, одна вставка на отдельном листке. Остатки копии — остальное перешло дальше. На обороте третьего листа рукой A. Л. Толстой: «Черновые Письма Гроту. 21 Сент. 10 г.».

№ 6. Машинописная копия, частью переписанная с № 5, частью составленная из переложенных листов. 8 листов писчей бумаги 4° с новой авторской правкой. На первых пяти листах пагинация рукой Толстого: 1—5. Под текстом дата машинкой: «18 Сент. 10 г. Кочеты».

№ 7. Машинопись, 2 листа папиросной бумаги с двумя редакциями одного места письма: первой (много правки) и второй (с вставным автографом). На первом л. сверху рукой В. Ф. Булгакова: «Письмо о Гроте. Дополнение. Написано и исправлено 27 сент. 10 г.» На втором л. его же рукой: «Дополнение к письму к Гроту. Окончательная версия. 27 сент. 10 г.»

На общей обложке рукой А. Л. Толстой: «Три варианта письма памяти Грота. 17 Сент. 10 г.»

Кроме того в Записной книжке Толстого за 1910 г. (№ 7) написаны три отрывка первоначального текста «письма о Гроте». Опубликованы в т. 58, стр. 224, 225, 226—227.

О СОЦИАЛИЗМЕ.

Поводом к этой статье послужило письмо, полученное Толстым 9 сентября 1910 г. от редакции чешской газеты «Mladé Proudy», в котором редакция писала о преследованиях, которым подвергается чешская молодежь партии народных социалистов (см. том 58 прим. 1377, стр. 524—525). В этом же письме сообщалось, что эта молодежь задумала издать «Книгу для чтения» со статьями «социалистическими и народно-экономическими», в которой просят Толстого принять участие. В Дневнике Толстого от 26 сентября 1910 г. есть запись: «Начал писать Чешским юношам». Затем — запись от 1 октября: «Немного пописал о социализме для чехов». Записи о работе над статьей продолжаются в течение всего октября. Толстой недоволен ею: «Поправил о социализме. Пустая статья» (8 октября), «Опять поправлял о социализме. Все это очень ничтожно» (13 октября), «Опять поправлял о социализме. Пустое занятие» (14 октября), «Поправлял о Социализме, но скоро почувствовал слабость и оставил» (16 октября), «Пробовал продолжать о Социализме. И решил бросить. Дурно начато, да и не нужно. Будут только повторения» (21 октября). Работа, однако, продолжалась (23, 24, 25, 26, 27 октября). После своего ухода из Ясной поляны в ночь с 27 на 28 октября, Толстой продолжал интересоваться этой своей статьей. Так 30 октября уже в Шамардинском монастыре записано: «Читал Новоселовскую философскую библиотеку. Очень интересно: о социализме. «Моя статья о социализме пропала. Жалко. Нет, не жалко» (см. т. 58, стр. 125 и 573). Начатую рукопись «О социализме» Толстой желал получить после своего ухода. Об этом он писал 31 октября, т. е. в день своего заболевания, В. Г. Черткову. Рукопись сразу не могли найти. Ее нашли уже после смерти Толстого в одном из ящиков письменного стола в яснополянском кабинете Толстого. См. об этом: В. Чертков, «О последних днях Л. Н. Толстого», изд. Сытина, М. 1911, стр. 9.

Следует отметить, что (если не считать письма к К. И. Чуковскому — «Действительное средство») «О социализме» — последняя статья Толстого. Она осталась ненапечатанной и публикуется в настоящем издании впервые.

В Рукописном Отделении ГТМ (Архив Черткова) хранятся следующие рукописи, относящиеся к статье «О социализме»:

№ 1. Рукопись — 4 листа (сложенный полулист писчей бумаги и 2 листка почтовой бумаги), из которых первые два исписаны рукой Д. П. Маковицкого (очевидно — под диктовку), на одной стороне, с поправками рукой Толстого, а остальные — автограф. Заглавия нет; текст начинается словами: «Вы желаете, чтобы я написалъ для вашей книги»..., кончается: «...подобно тому, чтобы дѣлалъ <челов> работнікъ...» (многоточие Толстого).

№ 2. Автограф, являющийся добавлением к тексту № 1. 6 листов разного формата (писчей и почтовой бумаги). Текст на обеих сторонах. Начало: «Такъ что въ концѣ концовъ»..., конец: «...тѣхъ обмановъ, отъ к[оторыхъ] они страдаютъ, мучая самихъ себя».

№ 3. Машинопись — остатки копии с №№ 1 и 2 (остальные листы перешли в следующие копии), 7 листов писчей бумаги 4°. К л. 1 приколота вставка, написанная рукой В. Г. Черткова, а на обороте — вставка, написанная рукой Толстого и перечеркнутая красным карандашом. В машинописи много авторской правки.

Отсюда берем вариант № 1.

№ 4. Машинопись — остатки копий с №№ 1, 2 и 3. 16 листов, и в которых 12 писчей бумаги 4°, остальные — срезки. Много авторской правки.

Извлекаем из этой рукописи варианты. №№ 2 и 3.

№ 5. Машинопись — остатки копий с №№ 1, 2, 3 и 4. 16 листов разного формата писчей и почтовой бумаги. Листы 11 и 14 — вставки, написанные рукой Толстого. Много авторской правки.

Печатаем из этой рукописи варианты №№ 4, 6 и 7.

№ 6. Машинопись — остатки копии с № 5 и прежних копий, 9 листов писчей бумаги 4°. Много авторской правки.

Из этой рукописи взят вариант № 6.

№ 7. Машинопись — остатки копии с № 6 и прежних копий, 6 листов писчей бумаги 4°. Много авторской правки.

Публикуем по этой рукописи вариант № 8.

№ 8. Машинопись — копия, образовавшаяся из соединения передвинувшихся сюда листов копий №№ 3 — 7 и листов новой копии с № 7, 22 лл. писчей бумаги 4°. Текст полный. Кроме того, особо лежат 3 листа, текст которых не вошел в статью. На обложке — рукой Толстого: «Не нужно переписывать». Тут же — рукой В. Ф. Булгакова: «О социализме» и в скобках: «(вновь поправлено)».

Кроме того в последней Записной книжке Толстого собственноручно записаны им 26 октября начало статьи и еще один отрывок. Автографы эти опубликованы в т. 58, стр. 623 и 624.

Кроме этого материала сохранились посмертные копии (машинопись) статьи, предназначенные для печати. На одной из них — надпись «Голос Толстого». № 7 (13). Копия эта, очевидно, была сделана для набора в журнале В. Г. Черткова — «Голос Толстого». На другой копии, сделанной по новой орфографии, повторена та же надпись, а на обороте последнего листа рукой А. К. Чертковой написано. «В типографию Печатное искусство, в набор корпусом. Посылается 2-ой paз, переписан по новой орфографии. А. Черткова. 11/VІІ 19 г.»

[ДЕЙСТВИТЕЛЬНОЕ СРЕДСТВО.]

12/24 октября 1910 г. К. И. Чуковский послал из Финляндии (ст. Куоккала) Толстому письмо, в котором просил его присоединиться к протесту против смертной казни (текст письма К. И. Чуковского см. в томе 58, стр. 560—561). Письмо это было получено 14 октября 1910 г. На конверте сделана пометка рукой Толстого: «Отвѣчать». В Дневнике Толстого записано 26 октября 1910 г.: «Написал Чуковскому о смертной казни». 27-го Толстой поправлял, а 29-го, уже в Шамардине, записал в Дневнике: «Вчера дописал заметку в Речь о смертной казни».

Статья «Действительное средство» — последнее произведение, написанное в жизни Толстым.

Статья появилась в «Речи» уже после смерти Толстого 13 ноября 1910 г. (№ 312). Под текстом дата «Оптина пустынь. 29 октября 1910 г.»

Печатая статью по авторизованной копии, находящейся у К. И. Чуковского, мы внесли в текст статьи исправления некоторых мелких погрешностей, вкравшихся при переписке, и восстановили цензурную купюру в конце статьи (после слов «но всеми средствами»): «власти, насилия, обмана, коварства, лжи, жестокости». Заглавие статьи было дано В. Г. Чертковым, отправлявшим статью Чуковскому. Ставим это заглавие, как не принадлежащее Толстому, в прямые скобки.

Цитата из Канта, приведенная в тексте, взята Толстым из «Круга чтения» (т. II, вып. 2, изд. «Посредник». М. 1907, стр. 518, от 6 декабря).

В Рукописном отделении ГТМ (A4, папка 140) хранятся следующие рукописи, относящиеся к статье «Действительное средство».

№ 1. Машинопись — 2 листа обыкновенной писчей бумаги 4° и 1 л. из блокнота. Начало: «Само собой разумѣется, что очень»... конец: «давайте дѣлать, если возможно». Много авторских поправок, изменений и вставок. Весь текст написан заново. На первом листе рукой A. Л. Толстой сделана пометка: «Чуковскому». Под текстом машинная дата: «26 октября, 10 г. Ясная Поляна».

№ 2. Машинопись — копия с № 1. 2 листа писчей бумаги 4°. Начало: то же, что и в предыдущей рукописи; конец: «...насколько это по нашим силам». Новая авторская правка, изменившая заново почти весь текст.

№ 3. Машинопись — копия с № 2. 4 листа, из которых один — срезок, а остальные писчей бумаги 4°. Начало то же, что и в предыдущих рукописях; конец: «...дѣйствительное средство борьбы съ этимъ заблужденіемъ». Много новой авторской правки. Л. 3 — дополнительный новый автограф (вставка). Л. 4 (срезок) имеет два текста: машинный с поправками и рукописный (рукой А. П. Сергеенко), без всяких поправок (продиктованный?).

№ 4. Копия с № 3, сделанная рукой А. П. Сергеенко — 8 листов писчей бумаги 4°. Начало то же, что в предыдущих рукописях; конец: «...дѣйствительное средство борьбы». Авторской правки нет, но есть поправки рукой А. П. Сергеенко (под диктовку?). Под текстом дата рукой А. П. Сергеенко: «29 Окт. 1910 г.»

№ 5. Автограф чернилами заключительного абзаца статьи, написанный 29 октября в Оптиной пустыни в последней Записной книжке Толстого, приводимый нами как вариант (стр. 437).

Автограф этот — последние слова, написанные рукою Толстого в зaписных книжках (см. т. 58, стр. 234).

Кроме того, у К. И. Чуковского имеется полученный им от Толстого экземпляр этого «письма»: текст написан рукой А. П. Сергеенко (3 листа писчей бумаги 4°), заглавие («Действительное средство») — неизвестной рукой, а подпись («Левъ Толстой») — рукой Толстого. Под текстом — дата рукой А. П. Сергеенко: «29 Октября, 1910 г.», а под датой — неизвестной рукой: «Оптина пустынь».

————

УКАЗАТЕЛЬ СОБСТВЕННЫХ ИМЕН

В настоящий указатель введены имена личные и географические, названия исторических событий (войн, революций и т. п.), учреждений, издательств, заглавия книг, названия статей, журналов, газет, произведений слова, скульптуры, музыки, имена героев художественных произведений не Толстого и Толстого, когда они упоминаются не в тех произведениях, где они выведены, а также, когда они приведены в комментарии. Знак || означает, что цыфры страниц, стоящие после него, указывают на страницы текста не Толстого.

Абакумов — яснополянский крестьянин — || 470.

Абрамов Федор Андреевич — крестьянин, адресат Толстого — VII, || 527 — 530.

Авель — по библейскому преданию второй сын Адама, убитый своим старшим братом Каином («Книга бытия», гл. 4) — 111.

Авенариус Рихард (1843—1896) — немецкий философ, идеалист-эклектик, основатель эмпириокритицизма — 286, 289, 290.

Австрия — 143, 259, 273, 278, 404, || 495.

Агни Пурана. См. Пураны.

Адам — имя первого человека по библейскому преданию — 111 || 558, 559.

Азеф Евно Фишелевич (ум. 1918 г.) — с. р., провокатор — 320.

Аксаковы — отец — Сергей Тимофеевич (1791—1859) и сын — Иван Сергеевич (1823—1886) — писатели славянофильского направления — 280.

Акулина — действующее лицо в «От ней все качества». См. Толстой Л. Н. «От ней все качества».

Александр (Александр Петрович Сурин) — молодой крестьянин, встреча и беседа с которым послужила для Толстого толчком к написанию очерка «Благодарная почва» — || 491.

Александр Македонский (356—323 до н. э.) — 65, 146.

Александр III (1845—1894) — || 542.

Алжир — 354, 355, || 466, 480, 481.

Аллах — верховное божество у магометан — 105.

Альпы — 432.

Америка — 28, 29, 70, 264, 268, 290, 323, || 531, 558.

Амиель Анри Фредерик (1821—1881) — профессор философии Женевского университета, автор «Journal intime» и др. — 160.

Англия — 28, 143, 264, 268, 323, || 558.

Андерсен Ганс Христиан (1805—1875) — датский писатель, получивший широкую известность своими сказками — 124.

Андреев Леонид Николаевич (1871—1919) — писатель, эмигрант — 400, || 584.

Анисимов С., «Восстание в Донецком бассейне» — || 495.

Антоний (Алексей Павлович Храповицкий) (р. 1864). — митрополит, глава самого реакционного течения в русской церкви. Как церковный писатель полемизировал с Толстым — 259.

Аполлон — у древних греков бог солнца и искусств — || 564.

Аравия — 136.

Аракчеев Алексей Андреевич (1769—1834) граф, временщик при Александре I, установивший систему полицейского деспотизма— 282.

Арий — александрийский священник, лишенный сана и отлученный от церкви Вселенским собором в Никее (325 г.) за т. н. «еретическое» учение о боге-сыне — 331.

Аристотель (384—322 до н. э.) — 423.

Аркадий — действующее лицо в «Сне». См. Толстой Л. Н. «Сон».

Арсеньев Константин Константинович (1837—1919) — публицист, редактор «Вестника Европы» — || 461.

Арсеньев Лев Александрович («Петербургский студент») — 39, || 494, 495.

Архив Черткова в Государственном Толстовском музее в Москве (AЧ) — || 480, 482, 483, 496, 498, 505, 507, 510, 517, 521, 524, 531, 536, 545, 556, 573, 576, 579, 580, 585, 588, 590, 592, 594.

Арцыбашев Михаил Петрович (1878—1927) — писатель, после Октябрьской революции эмигрант — 400, || 585

— «Санин» — 400, || 585.

А. С. См. Столыпин Александр Аркадьевич.

Атилла (ум. 453 г.) — король Гуннов. — 329.

Баб — священное имя Али-Могамеда, вождя религиозного движения в Персии, известного под именем бабизма или бегаизма. Род. в 1820 г., казнен в Тавризе в 1850 г. — 68.

Батый (ум. 1255) — хан Золотой орды, завоеватель Руси 13 века — || 541.

Бах А. H., «Царь-Голод» — 185, || 551.

Белинский Виссарион Григорьевич (1810—1848) — || 498.

Бер Николай Николаевич — чиновник особых поручений при Министерстве двора, знакомый Толстых — || 554.

Бергман Ж. — секретарь Организационного комитета международного конгресса мира — || 588.

Бердяев Николай Александрович (р. 1874) — публицист и философ-мистик, после Октябрьской революции белый эмигрант — 287, || 571.

— «Философская истина и интеллигентская правда» — 371.

Берлин — 424, || 495, 497, 565.

Бернштейн Эдуард (1850—1933) — немецкий публицист и политический деятель, в конце 90-х гг. отошедший от марксизма на буржуазно-идеалистические позиции т. н. «ревизионизма» — 426, 427.

«Биржевые ведомости» — газета — || 472.

Бирюков Павел Иванович («Поша») (1860—1932) — писатель, биограф Толстого — || 521, 552.

— «Биография Л. Н. Толстого» — || 442, 521.

Бисмарк Отто Эдуард Леопольд (1815—1898), князь, дипломат и государственный деятель Пруссии и Германии — 80.

Боборыкин Петр Дмитриевич (1836—1921) — беллетрист, журналист — || 531.

Бобчев С. С. — председатель Комитета по устройству славянского съезда в Софии — || 546.

Болгария — 273, 274, 278, 404, || 569.

Большая Дмитровка улица в Москве — || 474.

Большая французская революция 1789 г. — 264.

Борисова А. И., корректор изд. «Посредник» — || 539.

Босния — провинция Югославии, находящаяся в с.-з. части Балканского полуострова, оккупированная (вместе с Герцеговиной) Австрией в октябре 1908 года — 42, 56, 259, 274, 293, 404, 405, || 495, 534, 535.

Брама — верховное божество у индусов — 105.

Брейтбург С. М., „К вопросу об источниках «Ходынки»“ — || 553.

Бруно Джордано (1548—1600 г.) — философ, борец против церковного деспотизма. Как «еретик» сожжен в Риме 17 февраля 1600 г. — || 589.

Будда (род. ок. 560 до н. э. ум. oк. 480) — священное имя основателя буддийской религии и Сиддарты Гаутамы — 61, 67, 68, 113, 114, 136, 322, 400, 414, 423, 427.

Буква. См. Василевский.

Буланже Павел Александрович (1865—1925) — литератор, переводчик — || 442.

Булгаков Валентин Федорович (р. 1886) — публицист, секретарь Толстого в 1910 г — VIII, 62, || 475, 491, 502, 504, 505, 506, 547, 553, 555, 557, 558, 559, 560, 565, 566, 587, 588, 591, 593.

— «Лев Толстой в последний год его жизни» — || 491, 492, 502,504, 553, 555, 556, 558, 565, 585.

Булгаков Сергей Николаевич (р. 1871) — приват-доцент Московского университета, экономист, в прошлом — представитель легального марксизма, перешедший в стан идеализма и православия, после Октябрьской революции белоэмигрант — 287, || 571.

— «Героизм и подвижничество» — || 571.

Бутс Вильям (1829—1912) — английский проповедник и основатель религиозно-филантропической организации «Армия спасения» — 353.

Бутурлин Александр Сергеевич (1845—1916) — врач, народоволец, несколько лет проведший в ссылке, старый знакомый Толстого — || 547.

Бушево — имение Стрекаловой — 483.

Варшава — || 502.

Вас Г., «Земство и внешкольное образование» — || 569.

Василевский Ипполит Федорович (Буква) (р. 1850) — журналист — 90.

Веды — древнейшие индусские священные книги — 403.

Вейнингер Отто (1880—1903) — психолог, автор нашумевшего в Европе труда «Пол и характер» (Geschlecht und Charakter) — 401.

Венгеров Семен Афанасьевич (1855—1920) — историк русcкой литературы, библиограф — || 516.

«Вестник воспитания», журнал — || 567.

«Вестник Европы», журнал — || 460, 461, 473, 474, 475, 481, 482, 490.

«Вехи». Сборник статей о русской интеллигенции — 285, 288, || 571, 572, 573, 580.

«Вечерняя Москва», газета — || 551.

Вивекаида Суоми (1861—1902) — индусский философ, ученик Рамакришны — 68.

Вильгельм II (р. 1869) — немецкий император — 309, 310, 317, 318.

«Вопросы философии и психологии», журнал — || 589.

Вруцевич, адресат Толстого — VIII, || 567, 568.

«В синоде» (статья в газете «Слово») — 569.

Вятка, ныне гор. Киров — 9.

Гаагская мирная конференция заседала с 18 мая по 29 июля 1899 г. — || 520.

Галерий — римский император (305—311) — 331.

Галилей (ум. 1642) — итальянский ученый, математик и астроном, последователь научной системы Коперника — 151.

Галя. См. Черткова Анна Константиновна.

Гамсун Кнут (псевдоним Кнута Педерсена, р. 1859) — норвежский писатель — 401.

Гартман фон, Эдуард (1842—1906) — немецкий философ — 331.

Гегель Георг-Фридрих-Вильгельм (1770—1831) — 51, 142, 423.

Гекель Эрнст Генрих (1834—1919) — немецкий биолог — 142, 290, 401.

Генрихи — имена многочисленных королей различных династий в Англии и Франции — 318.

Германия — 28, 143, 264, 268, 323.

Герцеговина — 42, 56, 259, 274, 293, 404, 405, || 495, 534, 535.

Герцен Александр Иванович (1812—1870) — 86, 95, 162, 343, || 541, 547,

— «Колокол» — || 541.

— «Письмо к императору Александру II» — || 541.

— «Полное собрание сочинений и писем, под редакцией М. К. Лемке» — || 541.

Гершельман Сергей Константинович, московский генерал-губернатор с 1906 г. по 1910 г. — 259, 282.

Гершензон М. О., «Творческое самосознание» — || 571.

Главное управление по делам печати — || 474.

Гоголь Николай Васильевич (1809—1852) — 50, 51, 280, || 498, 499, 553.

— «Выбранные места из переписки с друзьями» — 50, 52, 53, || 498, 499.

— «Коляска» — 280.

— «Мертвые души» — 50, 52, || 498.

— «Ревизор» — 280.

— «Старосветские помещики» — 50, || 498.

Голгофа — холм близ Иерусалима, где по библейскому преданию был распят Иисус Христос — || 536.

«Голос Москвы», газета — || 552, 553.

«Голос Толстого», журнал — || 593.

Гольденвейзер Александр Борисович (р. 1875) — профессор Московской консерватории — пианист, с 1935 г. народный артист республики — || 442, 491, 509, 542, 552, 556—558, 564, 565.

— «Вблизи Толстого» т. 1 — 443, 524, 530, 534, 539, 542, 573, 575, 580.

— «Вблизи Толстого» т. II — 491, 520, 554, 556, 557, 558, 563, 565, 584.

Горбунов-Посадов (Горбунов) Иван Иванович (р. 1864) — писатель, друг и единомышленник Толстого — || 491, 505, 539, 584.

Горловка («Горловский бой») — || 494.

Государственная дума — русский законодательный орган, действовавший с 1906 по 1917 год (нижняя палата) — 25, 42, 46, 182, 249, 260, 341, 342, 355, 359, 360, 393, || 442, 480, 495, 502, 582.

Государственный совет — с 1906 г. вторая (верхняя) законодательная палата; до 1906 г. законосовещательный орган царской России — || 480.

Государственный литературный музей в Москве (ГЛМ) — || 495, 517.

Государственный толстовский музей в Москве (ГТМ) — || 478, 480, 492, 496, 498, 502, 505, 507, 510, 517, 521, 524, 531, 530, 539, 542, 545, 549, 551, 554, 556, 567, 569, 570, 573, 575, 576, 577, 579, 580, 583, 585, 588, 590.

Гофман Иосиф (р. 1876 г.) — пианист — 355, 359, 360.

Гразингер — немецкий психиатр — 411.

Греция — 76, 136, 322.

Гришино — поселок в районе Донецкого бассейна — || 494.

Грот Константин Яковлевич (р. 1853 г.) — профессор-славист, брат Николая Яковлевича Грота (см.) — || 421, 424, 589, 590.

Грот Николай Яковлевич (1852—1899) — профессор философии Московского университета — 421, 422, 425, || 589, 590.

— «К вопросу об истинных задачах философии» — || 589.

«Грот Н. Я. в очерках, воспоминаниях и письмах» — || 589, 590.

Грузинский Алексей Евгеньевич (1858—1930) — литературовед и педагог — || 491.

Гусев Николай Николаевич (р. 1882) — секретарь Толстого в 1907—1909 гг. — VIII, 126—131, 319, || 442, 456, 494, 496—499, 501—507, 509—511, 514—520, 522—526, 530, 533, 534, 536, 549, 551, 564, 566—570, 573—576.

— «Два года с Л. Н. Толстым» — || 494, 495, 498, 504, 507, 509, 514, 515, 520, 530, 548, 572.

— «Из Ясной поляны в Чердынь» — || 524.

— «Лев Толстой против церкви и государства» — || 497.

— «Л. Н. Толстой о Санине» — || 585.

Гучков Александр Иванович (1862—1935) — крупный коммерсант и политический деятель, вождь партии «Союза 17 октября» («Октябристы»), член 3 и 4 Государственной думы, военный министр «Временного правительства». — 164.

Гюислен — французский психиатр — 411.

Данилевский Григорий Петрович (1829—1890) — писатель — || 442.

Дарвин Чарльз (1809—1882) — 290, 401.

Джемс В., «Многообразие религиозного опыта» — || 571.

Джордж Генри (1839—1897) американский экономист — 10, 11, 27, 70, 71, 79, 367, 383, 392, || 441, 442, 443, 444, 463, 507.

— «Единый налог» — 367, 383, 392, || 442.

— «Общественные задачи» — || 442.

— «Progress and Poverty» — || 441.

Джордж Генри — (сын) — 70, || 507.

Денисенко Иван Васильевич (1851—1916) — муж племянницы Толстого Елены Сергеевны, рожд. Толстой, председатель Ново-Черкасской судебной палаты. — || 577.

Диоклетиан Гай Аврелий (284—305) — римский император — 321.

Докшицкий Моисей Менделевич — адресат Толстого — || 585.

Донецкий бассейн каменноугольный — || 494.

Дубровин Александр Иванович (1855—1918) — вождь русских черносотенцев, один из основателей и председатель «Союза русского народа», редактор газеты «Русское знамя» — 336.

Ева (Евга) — имя первой женщины по библейскому преданию — 111, || 558, 559.

«Евангелие» — 39, 40, 49, 100, 101, 103, 187, 195, 260, 277, 400, || 494.

«Евангелие» от Иоанна — 100, 107, 110, 157, 333.

«Евангелие» от Марка — 103.

«Евангелие» от Матфея — 100, 156, 159.

Евдоким — действующее лицо в «Нет в мире виноватых». См. Толстой Л. H., «Нет в мире виноватых» [II] — || 551.

Европа — 29, 76, 162, 249, 290, 303, 343, 366, 367, 368, 382, 383, 387, 393, 394, 401, 415, 419, || 531.

Египет — 77, 370, 372.

«Единение» — повременное издание под редакцией В. Г. Черткова — || 505.

Екатерининская железная дорога — || 494.

Екатеринодар — || 475.

Екатеринослав — || 494,

Екатеринославская губерния — || 495.

Жaнна д’Арк («Орлеанская дева», р. 1412, сожжена в Руане 1431) — предводительница французского народа в его борьбе с англичанами — 59.

Жбанков Д. H., «Современные самоубийства» — || 584.

«Жизнь», журнал —|| 497.

«Жизнь для всех», журнал — || 498, 531, 534, 535, 544.

Жорес Жан (1859—1914) — политический деятель, публицист и оратор, один из вождей рабочей социалистической партии во Франции — 265.

Жуковский Василий Андреевич (1783—1852) — поэт и переводчик — 53.

Жуковский Вл., «Конституционный бюджет» — || 569.

Закон 9 ноября (1906 г.) — о хуторских хозяйствах, разрешавший крестьянам выход из общины с закреплением в собственность земельного надела — 362, 366, 368, || 451.

Зороастр (Зороастра, 660—583 г. д. н. э.) — основатель древней персидской религии зороастрийства или маздеизма, господствовавшей до VII в. — 423.

Иатс Джемс (1789—1871) — английский богослов — 98.

Иванов Александр Андреевич (1806—1858) — художник — 53.

Иванов И. Д. — секретарь Комитета по устройству славянского съезда в Софии — || 546.

Иванюков Иван Иванович (1844—1912) — профессор-экономист — || 554.

Ивино — деревня Подольского у. б. Московской губ. — 34.

Игнатов И. — сотрудник газеты «Русские ведомости» — || 571.

Игнатьев — психиатр — 411.

Иегова — верховное божество у древних евреев — 105.

Изгоев А. С., «Об интеллигентной молодежи» — || 571.

Израиль, израильский народ — 103.

Иисус Христос — 39, 40, 41, 42, 43, 52, 61, 67, 68, 75, 77, 85, 97, 100, 102, 103, 136, 137, 151, 158, 164, 184, 193, 225, 228, 229, 232, 234, 238, 253, 257, 258, 278, 287, 289, 303, 304, 322, 331, 333, 400, 403, 414, 423, 427, || 494, 495, 496.

Илья — «пророк» — || 578.

Индия — 44, 56, 61, 75, 76, 77, 79, 134, 136, 153, 293, 298, 322, 330, || 534.

Индус. См. Таракуатта-Дас.

Институт русской литературы Академии наук (ИРЛИ) — || 474, 549, 556, 559, 564, 565.

Иоанн — Апостол (он же Богослов), один из учеников Иисуса Христа — 68, 157, 322.

Иоанн Златоуст (347—407) — архиепископ константинопольский, богослов, прославившийся своими проповедями — || 579.

Иоанн IV Васильевич Грозный (1530—1584) — русский царь — 56, 74, 80.

Иоанн Кронштадтский. См. Сергиев И. И.

Ирод Антоний (I в.) — правитель Галилеи и Переи — 331.

Исаковы — яснополянские крестьяне — || 470.

Истомин Владимир Аввакумович — член Московского комитета по делам печати — || 474.

«Исторический вестник» — журнал — || 552.

Исход — приписываемая Моисею и входящая в состав Библии книга, излагающая историю ухода еврейского народа из Египта — 40.

Италия — 378, 387.

Иуда — по библейскому преданию, один из учеников Иисуса Христа, предавший его римским властям — 331, 332.

Кавказ — 23, 380, 391.

Казань — 230.

Каин — по библейскому преданию, старший сын первого человека Адама, убивший своего брата Авеля — 111.

Каменский Петр Валериевич (р. 1860), помещик Екатеринославской губернии, член III Государственной думы, один из лидеров партии «Союза 17 октября» — || 495.

Кант Иммануил (1724—1804) — 59, 61, 68, 79, 112, 280, 285, 400, 403, 414, 427, 436, || 594.

Карамзин Николай Михайлович (1766—1826) — историк и журналист — 52.

Карлейль Томас (1795—1881) — английский писатель и историк — 108.

Карлсон Бонд Карл, барон — председатель Организационного комитета международного конгресса мира — || 588.

Карно Мари-Франсуа (1837—1894) — французский политический деятель, президент Французской республики (1887—1894) — || 541.

Карфаген — древнее финикийское государство, находившееся в Африке близ нынешнего Туниса. После продолжительных войн Карфаген был разрушен римлянами в 146 г. до н. э. — 25, || 460.

Каутский Карл (р. 1854) — немецкий социал-демократ, экономист, политический деятель, ренегат — 265.

Киев — 181, 182, 350.

«Киевские вести» — газeта — || 544.

Кистяковский Б. А., «В защиту права» — || 571.

Китай — 44, 75, 76, 77, 79, 136, 257, 298, 322.

Клустон — английский психиатр — 411.

Колесников Иван Васильевич («Безграмотный крестьянин») — || 573.

«Комитет по устройству славянского съезда в Софии» — || 546.

Константинополь — 274.

Конт Огюст (1798—1857) — французский философ, основатель позитивизма — 331.

Конфуций (Кун-Фу-Цзы, 551—479 до н. э.) — китайский философ, основатель государственной религии Китая — 61, 67, 68, 75, 136, 322, 423.

Корсаков Сергей Сергеевич (1854—1900) — профессор Московского университета — 411.

— «Курс психиатрии» — || 585.

Корф М. A., барон, «Восшествие на престол императора Николая I» — || 541.

Костромская губерния — 194.

Костюшко Тадеуш (1746—1817) — вождь польского восстания 1794 г. — 150, 327

Коханорский Ян (1530—1584) — польский поэт — 150, || 536.

Кочеты — Орловской губернии, имение Сухотиных — 242, 425, || 514, 559, 500, 564, 565, 506, 584. 590, 591.

Кочетыгов (Кочедыгов) — странник, психически больной, послуживший прототипом «Прохожего» в комедии «От ней все качества» — || 557, 558.

Крапивна — уездный город Тульской губ. — 12, 129.

Крапивенский уезд — 129.

Краснов Василий Филиппович — литератор — || 552, 553.

— «Ходынка. Рассказ не до смерти растоптанного» — || 553.

Крафт-Эбинг (Freiherr Richard, 1840—1902) — немецкий психиатр — 411.

Крекшино Московской губ., имение родственников В. Г. Черткова, Пашковых: — 155, || 458, 460, 516, 534, 539, 540.

Крепеллин — 411.

Кривцов Николай Иванович (ум. 1843) — губернатор последовательно в Туле, Воронеже и Н.-Новгороде — || 541.

Кришна — индусское божество, одно из воплощений Вишну — 67, 68, 114, 136, 322.

Крозе, «Der Selbstmord im 19-n Jahrhundert» — 401.

Кронштадт — 277, 407.

Кpутик Ис., студент Петербургского университета, адресат Толстого — VIII, 54, 61, || 500, 501, 502, 503.

Крыльцово — || 466.

Кунингам-Гейкей — 109.

Куоккала, станция — || 594.

Куприян — христианский мученик — || 578.

Купчинский Филипп Петрович — литератор, автор книги «Проклятие войны» — || 497.

Курносенкова — яснополянская крестьянка — || 470.

Лабковская Раиса Самуиловна — фельдшерица Стерлитамакского земства Уфимской губ., адресатка Толстого — VIII, || 584, 585.

Ладыжников Иван Павлович, издатель — VII, || 495, 549. 565.

Лактанций Люций — Целий-Фирмиан (р. ок. 250 г., ум. ок. 330 г.) — религиозный писатель — 107.

Ламенэ Фелисите Роберт (1782—1854) — французский писатель — 98, 403.

Ламинцев — действующее лицо в «Сне». См. Толстой Л. H. «Сон».

Лаотзе (Лаотсе, Лаотцы, VI в. до н. э.) — китайский философ, основатель религии таосизма — 136, 322, 423, 427, || 534.

«Лев Николаевич Толстой». Юбилейный сборник — || 442, 508, 541, 575.

Лессинг Гетгольд Эфраим (1728—1781) — немецкий драматург, философ и литературный критик — 112.

Лейбниц Готфрид-Вильгельм (1646—1716) — немецкий философ — 423.

Ливадия — || 540.

Лина — действующее лицо в «Сне». См. Толстой Л. H., «Сон».

Линниченко И. А., «Источник одного из рассказов Л. Н. Толстого» — || 554.

Литературный фонд — || 516.

Лозинский Евгений Устинович (р. 1887) — публицист — || 567.

— «Что же такое, наконец, интеллигенция? Критико-социологический очерк». — 264, 268, || 567.

— «Итоги парламентаризма» — 264, || 567.

Локк Джон (1632—1704) — английский философ — 423.

Лондон — || 534.

Лопатин Николай Петрович, редактор газеты «Жизнь» — || 497.

Лос-Анжелос — город в Калифорнии — || 521.

Люблинский П. И., «Вопрос о государственных преступлениях на Московском съезде криминалистов» — || 569.

Любчинская Зинаида Михайловна, адресатка Толстого — || 587.

Людовик XIV (1638—1715) — французский король — 65.

Люш — 411.

Магомет (Мохаммед, 571—632) — основатель религии Ислама — 67, 68, 136.

Македония — 274.

Маклаков Василий Алексеевич (р. 1869 г.) — московский адвокат и политический деятель, член 2, 3 и 4 Государственной думы от г. Москвы. После Октябрьской революции белый эмигрант — 162, 164, || 442.

Маковицкий Душан Петрович (1866—1921) — домашний врач Толстого в последние годы его жизни — || 466, 517, 518, 531, 532, 534, 536, 537, 540, 546, 547, 552, 553, 584, 586, 587, 588, 590, 593.

— «Яснополянские записки» (рукопись) — || 457, 577, 584, 590.

Максимильян (1459—1519) — император германский — 331.

Малахиева-Мирович В.Г. — переводчица — || 572.

Маллори Люси — американская писательница конца XIX в., издательница журнала «The World’s Advance Thought» — 81.

Mану законы — сборник древне-индусских законодательных памятников — 75.

Маньян Валентин — французский врач-психиатр — 411.

Марат Жан Поль (1744—1793) — вождь Французской революции 1789 г. — 256.

Марк Аврелий Антонин (121—180) — философ-стоик, римский император — 68, 113, 136, 322, 450, 427.

Марк, евангелист — 40.

Маркс Карл (1818—1881) — 142, 265, 290, 401, 426, 427.

Мартино Гарриэт (1802—1876) — английская писательница — 104, 111.

Марфа — действующее лицо в «От ней все качества». См. Толстой Л. H., «От ней все качества».

Масарик Томас (Thomas Garique Massaryk, p. 1850) — профессор философии Пражского университета, с 1920 г. по 1935 г. президент Чехословацкой республики — || 584, 587.

— «Самоубийство как массовое социальное явление современной цивилизации» — 402, || 584.

Мах Эрнст (1838 —) — чешский физик — 286, 289.

Международный конгресс мира в Стокгольме — || 588.

Меи-Дзе (Менций) (371—288 до н. э.) — китайский философ — 75.

Мейиерт Теодор — венский психиатр, исследователь строения мозга — 411.

Метерлинк Морис (р. 1862) — бельгийский поэт-символист и драматург — 401.

Мечников Илья Ильич — (1845—1916) — русский ученый зоолог и патолог — || 530.

Мещерская психиатрическая больница. См. Покровская психиатрическая больница Московского губернского земства.

Мещерское Московской губернии — 36, || 491, 493, 555.

Милль Джон Стюарт (1806—1873) — английский экономист — || 441.

«Министр внутренних дел». См. Столыпин П. А.

Минье Клод (1814—1879) — французский военный деятель, занимался усовершенствованием огнестрельного оружия и изобрел названную по его имени систему — || 541.

«Мир божий», журнал — || 567.

Ми-Ти (IV—III в. до н. э.) — китайский философ, последователь Конфуция — 75.

Михайло — действующее лицо в «От ней все качества». См. Толстой Л. H., «От ней все качества».

Мицкевич Адам (1798—1855) — польский поэт и политический деятель — 150, || 536.

Моисей (около 1500 до н. э.) — вождь еврейского народа — 39, 40, 42, 68, 114, || 578.

Молоствова Елизавета Владимировна, рожд. Бер (1875—1936) — автор ряда статей по сектантству, знакомая Толстых — || 554.

Молоствовы — Владимир Германович (1859—1918), казанский помещик и жена его, Елизавета Владимировна, рожд. Вер (см.) — || 554.

Молочников Владимир Аифалович (р. 1871—1936) — единомышленник Толстого, новгородский слесарь — || 502, 572.

— «Свет и тени» — || 502, 572.

Монж Гаспар (1746—1818) — французский математик и физик, с 1792 г. — военный министр — || 541.

Моод Эльмер, «The tsar’s coronation as seen by «Da monto alto» resident in Moscow». — || 553.

Морель Огюст (1809—1873) — французский врач-психиатр — 411.

Морвелли Б. А. (р. 1852) — профессор психиатрии в Генуе — 411.

Морозов («купец») — || 553.

Морозов — яснополянский крестьянин — || 466.

Москва — 33, 185, 186, 187, 190, 199, 200, 201, 205, 220, 226, 249, 276, 350, 406, || 474, 475, 552, 554, 557, 588.

Московская губерния — 31, 129, || 493.

«Московская профессорская газета». См. «Русские ведомости».

Московская судебная палата — || 474.

Московский комитет по делам печати — || 473, 474.

Московский университет — || 589.

Моховая улица в Москве — || 461.

Мустамяки, станция — || 501.

Наполеоны — Наполеон I (1769—1821) и Наполеон III (1808—1873) — 80.

«Народное издательство» — || 474.

«Народные вести» — газета в Симбирске — || 530.

Национальный музей в Праге — || 495, 517.

Неволин Константин Алексеевич (1806—1855) — юрист — 60.

Неплюев, член «Крестовоздвиженского братства» — || 529.

Нерон Клавдий-Тиберий (54—68) — римский император — 56, 74, 80, 331.

Неустроев действующее лицо в «Нет в мире виноватых». См. Толстой Л. H., «Нет в мире виноватых».

Нечаевский переулок в Петербурге — 213.

Николаев С. Д., «В защиту проекта земельной реформы Генри Джорджа» — || 442.

Николаевский вокзал в Петербурге — 213.

Николай Андреевич — переписчик у С. Н. Толстого — 23.

Николай I (1796—1855) — 166, || 541.

Николай II («русский царь» «царь», 1868—1918) — 46, 47, 165, 166, 167, 282, 309, 310, 317, 318, || 443, 495, 540, 542, 552.

Ницше Фридрих (1844—1900) — немецкий философ — 142, 401.

Новая Колпна — село Тульской губ., расположенное в 6 1/2 верстах от Ясной поляны — || 466. 470.

«Новая Русь» — петербургская газета — || 495, 541.

«Новое время» — реакционная газета, издававшаяся А. С. Сувориным в Петербурге и субсидировавшаяся царским правительством — 39, 40, 251, 254, 259, 342, || 494, 495, 582.

«Образование» — журнал — || 567.

«Общее дело» — издательство — || 542.

Общество литературного музея (Толстовское общество) — || 516.

Одесский военно-окружной суд — || 494.

Одиссей — герой древне-греческого эпоса — 52.

Оптина пустынь — VII, 398, 437, 594, 595.

Организационный комитет международного конгресса мира — || 554.

Орлов (Николай Иванович, С. Т.) — действующее лицо в «Сне». См. Толстой Л. H., «Сон».

Орлов Владимир Федорович (1843—1898) — бывший нечаевец, железнодорожный учитель, знакомый Толстого — 23, || 548.

Орловская губерния — 31.

Оренбург — 230.

«О смысле жизни» (статья) — 400.

Отрадное — имение, в котором жил в 1910 г. В. Г. Чертков, близ с. Мещерского, Подольского уезда Московской губ. — 177, || 491, 547.

Оуэн Робэрт (1771—1858) — 426.

Палестина — 136.

Панина Варя — исполнительница цыганских песен и романсов — 255.

Париж — || 542.

Пархоменко Иван Константинович — художник — || 521.

— «Сборник воспоминаний о Л. Н. Толстом» — || 521.

Паскаль Блез (1623—1662) — французский ученый и писатель — 78, 403, 409, 410, 414.

«Пауки и мухи» — революционная брошюра— 185, || 551.

Пашков Василий Александрович (1831—1902) — отставной полковник, последователь учения Редстока, основатель секты «Пашковцев» — || 458.

«Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой» — || 548.

Пермская губерния — 126, || 524.

Персия — 268, 298.

Перун — у древних славян бог грома и молнии — 257.

Пестов Петр Ульянович (р. 1884 г.) — крестьянин Пермской губернии, адресат Толстого — 414.

Петербург — 9, 341, 351, 355, 360, 372, || 474, 582.

Петербургский комитет по делам печати — || 473, 474.

Петербургский студент. См. Арсеньев Лев Александрович.

Петербургский университет — || 501, 502.

Петражицкий Лев Иосифович (р. в 1867 г.) — профессор энциклопедии права в Петербургском университете, член 1 Государственной думы.

— «Теория права и государства в связи с теорией нравственности» — 54, 56, 60, 282, || 500, 501, 502.

— «Введение в изучение права и нравственности» — || 502.

Петровский парк в Москве — || 553.

«Печатное искусство» — типография — || 593.

Пискунов Д. П., агроном — || 529.

Платон (р. 430—427, ум. 348—347 до н. э.) — греческий философ, ученик Сократа — 400, 423.

Победоносцев Константин Петрович (1827—1907) — реакционный государственный деятель, обер-прокурор синода — 282.

Покровская психиатрическая больница Московского губернского земства при с. Мещерском Подольского уезда. Ныне «Психиатрическая больница имени В. И. Яковенко» — || 585.

Полилов — псевдоним, под которым писала Толстому его дочь, Татьяна Львовна — || 443, 444.

Польша — 56, 150, 152, 153, 156, 293, 327, 329, 330, || 534, 537.

«Посредник» — издательство— || 474, 475, 493, 539, 542.

Поссе Владимир Александрович (р. 1864) — литератор, редактор журнала «Жизнь для всех» — || 498, 534.

«По телеграфу» (статья в газете «Слово») — || 569.

Прохожий — действующее лицо в «От ней все качества». См. Толстой Л. H., «От ней все качества».

Прудон Пьер Жозеф (1809—1865) — французский писатель-экономист, теоретик анархизма — 373, 381.

Пугачев Емельян Иванович («Емелька») (1726 1775) — вождь крестьянского революционного движения 1773 г. — 11, 80, 256, || 476.

Пураны — индусские эпические поэмы религиозного содержания — 104.

Пуришкевич Владимир Митрофанович (1870—1919), помещик Бессарабской губ., член 2, 3 и 4 Государственной думы, крайний реакционер — 282.

Пушкин Александр Сергеевич (1799—1837) — 51, || 553, 564.

«Работа и историческая преемственность» (статья в газете «Слово») — || 569.

Разин Степан Тимофеевич («Стенька») (казнен в Москве в 1671 г.) — казацкий атаман, поднявший восстание против московского правительства — 11, 256, || 465, 476.

«Р. В.» См. «Русские ведомости».

Pевякино, ст. Московско-курской ж. д. — || 483.

Рёскин Джон (1819—1900) — английский писатель — 68, 403.

«Речь» газета — 251, || 401, 472, 473, 491, 492, 556, 594.

Рим — 70, 136, 322.

Рина — действующее лицо в «Ходынке». См. Толстой Л. Н. «Ходынка».

«Р. М.» — См. «Русская мысль».

Родзянко Михаил Владимирович (1859—1924), помещик Екатеринославской губернии, член и председатель III и IV Государственной думы, «Октябрист», после Октябрьской революции белый эмигрант — || 495.

Розенбах Павел Яковлевич — врач-психиатр — 416.

Романов Николай Михайлович (1859—1918), б. великий князь, историк — || 442.

Романовы — династия, занимавшая русский престол с 1613 по 1917 гг. — 259.

Россети. См. Смирнова.

Россия — VII, 6, || 39, 40, 41, 42, 45, 52, 53, 57, 70, 71, 128, 130, 150, 155, 160, 161, 162, 264, 278, 286, 287, 290, 308, 345, 348, 349, 368, 383, 415, 417, 419, || 473, 527, 535, 541, 542, 546.

«Русская мысль», («Р. М.»), журнал, 336, || 552, 580, 581.

«Русские ведомости» («Р. В.»), газета — 251, 254, 259, 336, || 442, 491, 495, 507, 508, 509, 524, 530, 531, 571, 573.

«Русское богатство», журнал — || 553, 567.

«Русское слово», газета — 251, || 442, 473, 498, 499, 507, 521, 531, 572, 585.

«Русско-французский журнал», издававшийся в Женеве — || 502.

«Русь», газета — || 582, 583.

Руссо Жан-Жак (1712—1778) — 6, 68, 73, 400, 403, 427.

Рязань — 10, 352.

Санин — герой романа Арцыбашева одноименного названия. См. Арцыбашев, «Санин».

Саратовская губерния — 6.

«Сборник воспоминаний о Л. Н. Толстом», изд. «Златоцвет». — || 521, 572.

«Свободное воспитание», журнал — || 504, 505, 539.

Семенов Сергей Терентьевич (1808—1922) — писатель — || 442, 450.

Сен Симон Клод-Анри (1700—1825) — граф, один из основоположников утопического социализма — 426.

Сербия — 273, 278, 404.

Сергеенко Алексей Петрович (р. 1886) — литератор, секретарь В. Г. Черткова — 11, || 490, 492, 493, 542, 543, 560, 565, 595.

Сергеенко Петр Алексеевич (1854—1930) — журналист — || 520.

Сергиев Иван Ильич (Иоанн Кронштадский) (1829—1908) протоиерей, духовный писатель и проповедник, «обличитель» Толстого — || 569.

Сибирь — 9, 351.

Сидорков Илья Васильевич (р. 1858) — старый слуга в доме Толстых — 8, 12, 350, 353, || 553, 554, 556.

Симбирск — || 527.

Симбирская община свободных христиан — || 527, 529.

Симбирское земство — || 529.

Симон Волхв (I в. н. э.) — мистик, родоначальник гностицизма, с учением которого, как с еретическим, боролась христианская церковь — 331.

Синод («святейший» «правительствующий») — в дореволюционной России высший орган церковного управления — 278.

Сицилия — остров на Средиземном море, входящий в состав Итальянского государства — 258.

«Сказка о четырех братьях» — революционная брошюра — 185.

Скарга Петр (XVI в.) — польский проповедник — 150, || 536.

Скворцов Иван — автор письма, использованного Толстым в рассказе «Нет в мире виноватых» (I) — || 549.

Сковорода Григорий Саввич (1722—1794) — украинский философ и поэт — 68, 137.

Славин Кельсий Порфирьевич — редактор газеты «Новая Русь» — || 541.

Словацкий Юлий (1809—1849) — польский поэт — 150, 327, || 530.

«Слово», газета — || 571, 573.

Смирнова Александра Осиповна (1810—1882), рожд. Россети, писательница, состоявшая в долголетней переписке с Гоголем — 53.

«Современник» — журнал, издававшийся И. И. Панаевым и Н. А. Некрасовым — 53.

«Современный мир» — журнал — || 584.

Сократ (409—399 до н. э.) — 68, 136, 322, 400, 427.

«Солдатский подвиг» — революционная брошюра — 185.

Соловей-разбойник — персонаж русского былинного эпоса — 80.

Соловьев Владимир Сергеевич (1853—1900) — философ — || 573, 589.

Соловьев Петр Федорович — действующее лицо в «Нет в мире виноватых». См. Толстой Л. H., «Нет в мире виноватых».

Сологуб Федор (псевдоним Федора Кузьмича Тетерникова (р. 1863 г.) — русский поэт-символист — 400.

Соломон (XI—X в. до н. э.) — царь израильский — 400.

София — 175, 274, 347, 546, 547.

«Союз руского народа» — черносотенная организация — 254.

Спенсер Герберт (1820—1903) — английский философ, один из основоположников эволюционной теории — 423, || 441, 590.

Спиноза Барух (1632—1677) — 100.

Спиро Сергей Петрович (Шпиро) — журналист, сотрудник газеты «Русское слово» — || 498, 521, 573.

— «Толстой о Гоголе» — || 498.

— «Беседы с Л. Н. Толстым» — || 498, 521, 573.

Стокгольм — 119, 306, || 520, 521.

Столыпин Александр Аркадьевич (А. С-н) — журналист, сотрудник газеты «Новое время», брат министра, Столыпина П. А. (см.) — 39, 40, 41, 42, 46, 258, 259, 260, || 494, 495.

— «Заметки» — 39, 40, 42, 259, || 494, 495.

Столыпин Аркадий Дмитриевич (1821—1899) — сослуживец Толстого по Севастопольской обороне, впоследствии генерал-адъютант, отец министра — 494.

Столыпин Петр Аркадьевич (1802—1911) — министр внутренних дел и председатель совета министров с 1900 по 1911 гг. — 259, || 442, 494, 508, 537, 575.

Страхов Николай Николаевич (1828—1890) — писатель и литературный критик — || 589.

Страхов Федор Алексеевич (1861—1923) — писатель, единомышленник Толстого — || 548.

Стрекалова, владелица имения Бушево — || 483.

Струве Петр Бернгардович (р. 1870) — публицист, в 90-х гг. примыкавший к группе русских легальных марксистов, вскоре затем обратившийся в идеолога буржуазии, с 1918 г. белый эмигрант — 336, 337, 338, 339, 340, || 530, 573, 580, 581.

— «Интеллигенция и революция» — || 571.

— «Роковые вопросы» — || 580.

Студент. См. Крутик. Ис.

«Судебная хроника. Семь смертных казней» (статья в газете «Слово») — || 569.

Сухотина Татьяна Львовна, рожд. Толстая (р. 1864 г.) — старшая дочь Толстого — || 514, 566.

Сухотина Татьяна Михайловна (Танечка) (р. 1905 г.), дочь Т. Л. Сухотиной — 312, || 563.

Сухотин Лев Михайлович (р. 1879 г.) — сын М. С. Сухотина от первого брака— || 563.

Сухотин Михаил Сергеевич (1850—1914) — зять Толстого, муж его дочери, Татьяны Львовны — || 553, 586.

Сухотины — || 565.

Сютаев Василий Кириллович (1820—1892) — крестьянин Тверской губ., сектант, друг Толстого — 288, || 572, 573.

Тамбовская губерния — 6.

Танга — одно из наименований верховного божества у индусов — 105.

Тао — верховное божество у древних китайцев — 105.

Тафт Вильям — американский государственный деятель, президент Северо-Американских соединенных штатов с 1908 по 1912 гг. — 310.

Тaшкент — 288.

Телятинки — хутор В. Г. Черткова в 3 верстах от Ясной поляны — || 530, 557, 563.

Тенишев Вячеслав Вячеславович (р. 1878), князь, знакомый Толстых — || 442.

«Тифлисский вестник» || 473.

«Товарищество издательского дела студенческая жизнь» — || 473, 474.

Толстая Александра Андреевна (1817—1904) — двоюродная тетка Толстого — || 548.

Толстая Александра Львовна (р. 1884 г.) — младшая дочь Толстого — VII, || 449, 450, 461, 479, 480, 481, 483, 485, 487, 488, 490, 491, 493, 497, 498, 510, 522, 525, 526, 536, 537, 539, 542, 543, 548, 549, 551, 554, 556, 560, 561, 563, 564, 565, 566, 581, 583, 586, 587, 590, 591, 594.

Толстая Мария Николаевна (1830—1912) — сестра Толстого — || 524.

Толстая Ольга Константиновна, рожд. Дитерихс (р. 1872), жена сына Толстого, Андрея Львовича — || 450, 479, 486, 487, 489.

Толстая Софья Андреевна (Соня), рожд. Берс (1844—1919) — || 457, 474, 491, 521, 555, 556, 585.

— «Дневники С. А. Толстой» — || 548.

Толстой Лев Николаевич.

— «Анна Каренина» — 9.

— «Благодарная почва» («Из дневника», «Встреча с Александром») — VII, || 491, 492, 493. — Александр — || 491.

— «Великий грех» — || 507.

— «Война и мир» — 9.

— «Воскресенье» — || 442.

— [Воспоминания о Н. Я. Гроте] — || 589, 590, 591.

— «Всем равно» («Рассказ для детей». «Сказочка для детей») — || 563, 564.

— «В чем главная задача учителя?» — || 539.

— «Декабристы» — || 548.

— «Детская мудрость» — || 555.

— [«Действительное средство»] — VII, || 592, 594, 595.

— Дневники и записные книжки — || 441 — 458, 460, 462, 463, 404, 465, 466, 468, 469, 470, 471, 491, 493, 498, 500, 504, 509, 513, 514, 515, 520, 524, 530, 534, 539, 540, 544. 546, 548, 549, 551, 552, 554, 555, 557, 558, 563, 564, 565, 567, 569, 571, 572, 575, 577, 578, 580, 582, 584, 585, 587, 588, 592, 593, 594.

— Добавление к Докладу на конгресс мира — || 588.

— [Доклад, приготовленный для конгресса мира в Стокгольме] — || 520, 521, 522, 523.

— [Доклад, приготовленный для конгресса мира на французском языке] — || 577.

— «Единая заповедь» («О богопочитании», «Наибольшая заповедь», «Заповедь любви»)— || 513, 514, 515, 516, 517, 518, 519.

— «Единая заповедь» изд. «Истинная свобода». Воронеж, 1917 — || 516.

— «Единая заповедь», изд. «Посредника», М. тип. Французова и Колукова, 1917 — || 516.

— «Единственное решение земельного вопроса» — || 507.

— «Еще о науке» — || 544, 545.

— «Заявление об аресте Гусева» — || 524 — 526.

— «Круг чтения. Избранные, собранные и расположенные на каждый день Львом Толстым мысли многих писателей об истине жизни и поведении» — 66, || 542, 544, 574, 594.

— «Неизбежный переворот» («Старое и новое», «Неизбежная революция сознания», «Новая жизнь», «Человечество вырастает из пеленок», «Революция неизбежная, необходимая и всеобщая») — 336, || 509, 510, 511, 512, 516, 580.

— «Не могу молчать» — || 494, 497, 542.

— «Нет в мире виноватых» («Нет виноватых», «Никто не виноват») — || 514, 541, 548, 549, 585. — Соловьев — || 548, 550. — Неустроев — || 550.

— «Нет в мире виноватых» [II] — || 551.

— «Нет в мире виноватых» [III] — || 565.

— [«Нет худа без добра»] — || 497.

— [«Нечаянно»] — || 491, 555, 556.

— «Номер газеты»—Il 569, 670.

— «О безумии» («Безумие», «О самоубийстве») — VII, VIII, || 565, 570, 584, 585, 586. 587.

— «О Вехах» — VII, || 571, 572, 573, 574.

— «О воспитании» — VIII, || 504, 505, 506.

— «О Гоголе» — || 498.

— «О государстве» («Стражник») — || 575, 576.

— «О жизни» — || 589.

— «О науке» («Письмо к крестьянину») — VIII, || 505, 507, 527, 530, 531.

— «О присоединении Боснии и Герцеговины к Австрии» — || 495, 534.

— [«О ругательных письмах»] — VII, || 578.

— «О социализме» — VII, 592, 593.

— «Ответ польской женщине» — VIII, || 534, 535, 536, 537, 538.

— «От ней все качества» («Долг платежем красен») — VII, || 557, 558, 560, 561, 562, — Акулина — || 562.

— Марфа — || 562. — Михайло — || 561, 562. — Прохожий — || 561.

— «Песни на деревне» — || 443, 516.

— [Письмо в «Русь» с ругательными письмами] — VII. || 582, 583.

— «Письмо к крестьянину». См. «О науке».

— «Письмо к Шведам» — || 520.

— «Письмо революционеру» — VIII, || 567, 568.

— «Письмо студенту о праве» — VIII, || 500, 501, 502, 503.

Письма и телеграммы Толстого: Александру III — || 542.

Бондареву Т. М. — || 442.

Гусеву H. H. — || 534.

Джорджу Г. (сыну) — || 506.

Краснову В. Ф. — || 552, 553.

Лабковской Р. С. — || 584.

Лопатину Н. П. — || 497.

Люблинской 3. М. — || 587.

Николаю II — || 542.

Полилову (Т. Л. Толстой) — 443.

Романову Н. М. — || 442.

Семенову С. Т. — || 456.

Союзу австралийских лиг земельной реформы — || 442.

Стаховичу М. А. — || 516.

Столыпину А. А. — || 495.

Столыпину П. А. — || 442.

Толстой С. А. — || 442, 491.

Черткову В. Г. — || 441, 458, 472, 502, 509, 513, 514, 515, 516, 521.

Чичерину Б. И. — || 541.

Шмиту Эжену — || 442.

Письма к Толстому:

Джордж Г. (сына) — || 506.

Докшицкого М. М. — || 585.

Крутика И. — || 500, 501.

Лабковской Р. С. — || 584.

Лопатина Н. П. — || 497.

Matin (от редакции) — || 524.

Mladé Proudy (от редакции) — || 592.

«Польки» — || 534 — 536.

Черткова В. Г. — || 459, 460, 472, 473, 540.

Чуковского К. И. — || 594.

Шкарвана А. — || 544.

— «Письма гр. Л. Н. Толстого к жене». Под редакцией А. Е. Грузинского. М. 1913 — || 442, 491.

— «Письма Л. Н. Толстого, собранные и редактированные П. А. Сергеенко, || изд. «Книга», М. 1911, — || 520.

— «Полное собрание сочинений». Юбилейное издание — || 441, 443, 444, 446, 448, 450, 451, 452, 454, 455, 456, 457, 460, 462, 463, 464, 465, 466, 468, 469, 470, 471, 473, 491, 492, 495, 498, 504, 513, 514, 515, 516, 530, 539, 548, 555, 563, 567, 584, 585, 588, 589, 592.

— «Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого, под редакцией Н. И. Бирюкова», 1913 г. — || 558.

— «Полное собрание художественных произведений Л. Толстого. Под ред. К. Халабаева и Б. Эйхенбаума. Гиз. М.-Л. 1928 — || 563.

— «По поводу приезда сына Генри Джорджа» — || 507.

— [По поводу статьи П. Струве] — VII, || 580.

— «Пора понять» («Анархизм») — || 540, 541, 542, 543.

— «Посмертные художественные произведения Л. Н. Толстого». || 549, 554, 563, 565.

— «Путь жизни» — || 560.

— «Разговор с прохожим» — || 516, 540, 541.

— «Серия сочинений Л. Н. Толстого, запрещавшихся цензурой». Под ред. В. Ф. Булгакова, № 8. Изд. «Задруга», М. 1917 — || 475.

— «Славянскому съезду в Софии» — || 546, 547.

— «Смертная казнь и христианСТВО». («О смертных казнях») — 494, 495, 496, 497.

— «Собрание статей по общественным вопросам за 1909 год». изд. Русского народного университета. Лос-Анжелос, 1910 — || 521.

— «Сон» («Записки лакея», «Сон», «Разговор за обедом», «Орлов», «Разговор», «Из воспоминаний врача» — || 441, 443—450, 452—460; — Аркадий — || 450. — Ламинцев — || 444, 445. — Лина || 448. — Орлов || 444—449, 454, 455. — Черкасова — || 484.

— «Сон». (О земельном рабстве), изд. «Посредник» № 1198 Москва — || 475.

— «Сочинения графа Л. H. Толстого», изд. двенадцатое, М. 1911. — VIII, || 457, 458, 474. 489, 504, 509. 570.

— «Толстой и о Толстом», изд. Толстовского Музея. М. 1927 — || 541, 572, 589.

— «Три дня в деревне (Бродячие люди. Живущие и умирающие. Подати)» — VII, || 463 — 466, 468 — 482, 484—490.

— «Три дня в деревне». Первый день. Бродячие люди. Второй день. Живущие и умирающие. Третий день. Подати (Последнее произведение с портретом писателя). Издание T-во издательского дела студенческая жизнь. М. 1911. Тип. И. П. Холчева и К-о. — || 474.

— «Три дня в деревне. I. Бродячие люди. II. Живущие и умирающие. III. Подати» Народное издательство (Большая Дмитровка, 26), М. 1910. — || 474.

— «Xодынка» — VII, || 552, 553, 554. — Рина — || 554.

— «Царство божие внутри вас» — || 520.

— «Что такое искусство» — || 589.

Толстой Сергей Львович (Сережа) (р. 1863 г.) — старший сын Толстого — || 456.

— «Мой отец в семидесятых годах» — || 541, 556.

Томская губерния — 9, 351.

Троицкая психиатрическая больница — || 585.

«Трудовое крестовоздвиженское братство» — || 529.

Тула — || 461, 553.

Тульская губерния — 31, 29 || 461.

Турция — 268, 273, 274, 278, 298,404.

Утро России, газета — || 491, 544.

Федор, старшина — || 466.

Феокритова Варвара Михайловна (р. 1875) — подруга А. Л. Толстой, машинистка в доме Толстых — || 449, 478, 480, 481, 482, 483, 484, 485, 486, 487, 488, 489, 490, 505, 538, 556, 579, 582, 586.

Филемон — греческий философ — 106.

Финляндия — || 501, 594.

Франк С. Л., «Этика нигилизма» — || 571.

Франкфурт — 424.

Франция — 28, 39, 143, 264, 268, 308, 310, 323.

Фурье Шарль (1772—1837) — один из основоположников утопического социализма — 426.

Xак-Тьюк, — американский врач-психиатр — 411.

«Хитрая механика», революционная брошюра — 551.

Ходынка, Ходынское поле — 205, 207, 210, 211, || 552, 553, 554.

«Xодынская катастрофа» (статья) — || 552, 553.

Холмщина — область, расположенная на левом берегу р. Зап. Буга, в пределах современного Люблинского воеводства Польши. В 1912 г. русское правительство, в целях руссификации области, выделило Холмщину из состава Царства польского в особую Холмскую губернию («Проект об отделении Холмщины») — || 536.

Хомяков Алексей Степанович (1804—1860) — писатель и публицист, вождь славянофильства — 162, 164, 280.

«Царь голод». См. Бах А. Н.

Целлер Эрнст фон (1830—1902) — немецкий психиатр и зоолог — 411.

Цингер Василий Яковлевич (1836—1907) — профессор математики Московского университета, близкий знакомый Толстого — || 442.

Чaннинг Вильям (1780—1842) — американский писатель и богослов — 68, 86, 414, 427.

Челышев Михаил Дмитриевич (р. 1866 г.), член III Государственной Думы, поборник трезвости, был лично знаком с Толстым — 341, 342, || 443, 582, 583.

Челябинск — || 573.

Чердынский уезд Пермской губернии — 126, 128, 129, 319, || 524.

Чердынь — уездный город б. Пермской губернии — 130, || 542.

Черкасова княгиня — действующее лицо в «Сне». См. Толстой Л. Н. «Сон».

Чертков Владимир Владимирович (Дима, Димочка) (р. 1889 г.) — сын В. Г. Черткова— || 557.

Чертков Владимир Григорьевич (1854—1936) друг и единомышленник Толстого, гл. редактор настоящего издания полного собрания сочинений Л.Н. Толстого, — 31, 129, 130 || 441, 457, 458, 459, 460, 461, 473, 478, 489, 490, 491, 492, 493, 509, 513, 515, 516, 518, 519, 521, 523, 530, 535, 540, 541, 542, 543, 544, 545, 555, 556, 557, 558, 563, 564, 584, 592, 593, 594.

— «Две цензуры для Толстого» — || 531, 545.

— «О последних днях Л. Н. Толстого» — || 592.

Черткова Анна Константиновна (Галя) (1859—1927), — жена В. Г. Черткова — || 472, 490, 593.

Чертковы — || 491, 530, 540, 556, 563.

Чехов Антон Павлович (1860—1904) — 400.

Чехо-Словацкая республика — || 584.

ЧингисXан (р. ок. 1155 г., ум. 1227) — монгольский завоеватель — 56, 74, 162, 163, 164, 165, 167, 329, 343, || 510, 511, 542, 543.

Чичерин Борис Николаевич (1828—1904) — профессор-юрист и философ, друг молодости Толстого — || 541.

Чуковский Корней Иванович (р. 1882) — || 592, 594, 595.

Шамардино — || 592, 594.

Швеция — || 521.

Швейцария — 264.

Шестов Лев (псевдоним Льва Исааковича Шварцмана, р. 1866 г.) — писатель и литературный критик — 400.

Шлиссельбург — крепость под Петербургом, в которой царским правительством содержались политические заключенные — 80.

Шопенгауер Артур (1788—1860) — немецкий философ-идеалист — 331, 400, 403.

Шкарван Альберт Альбертович (1869—1920) — словак, единомышленник Толстого — || 502, 544.

Шмидт Марья Александровна (1843—1911) — друг и последовательница Толстого — || 472, 490, 565.

Шмитт Эжен (1851—1916) — немецкий писатель религиозного направления — || 544.

Шохор-Троцкий К. С., «Сютаев и Бондарев» — || 573.

Штейн фон. Вл. — сотрудник журнала «Исторический вестник» — 552.

Штокгольм. См. Стокгольм.

Шу-Кинг — священная книга Китая — 75.

Эдуарды — имена королей различных династий в Англии — 309, 310, 317.

Эмерсон Ральф (1803—1882) — американский писатель — 68, 403, 414, 427.

Энгельс Фридрих (1820—1895) — 426, 427.

Эпиктет (конец I в. и начало II в. н. э.) — греческий философ-стоик — 68, 106, 136, 322, 427.

«Юбилейный сборник литературного фонда 1859—1909» — || 516.

Юлиан — римский император (с 361 по 363 г.), прозванный христианами за возврат к язычеству «Отступником» — 331.

Юрин H., «Открытое письмо В. Г. Черткову» — || 545.

Ясенки Тульской губернии деревня, расположенная в 5 верстах от Ясной поляны — || 461, 557.

Ясная поляна — VII, 36, 49, 61, 69, 99, 118, 174, 262, 279, 420, || 456, 461, 480, 482, 489, 490, 491, 493, 498, 502, 505, 525, 530, 542, 555, 557, 577, 582, 584. 588, 592, 594.

Яснополянская библиотека Толстого — || 584.

Япония — 44, 257, 298.

Anguttara Nikayu — 114.

Bergman J. См. Бергман Ж.

Carlson Bonde Carl. См. Карлсон Бонд.

Carthago. См. Карфаген.

«Der Selbstmord im 19-n Jahrhundert» — сочинение Крозе. См. Крозе.

«Journal Franco-Russe». См. «Русско-французский журнал».

Fallière Armand — президент французский республики с 1906 по 1913 гг. — 315.

«L. N. Tolstoi, „Ueber das Recht“. L. M. Waibel et C°. Heidelberg und Leipzig», 1910 — || 502.

«Matin» — французская газета — || 524.

«Mladé Proudy» — чешская газета — || 592.

«New York Times» — американская газета — || 531.

«Progres and Poverty» — сочинение Г. Джорджа . См. Джордж Г.

«The Free Hindustan» — журнал — 150.

«Thomass Garriquo Massaryk, Dr. — „Der Salbstmord als sociale Massenerscheinung der modernen Civilisation“. См. Массарик Томас.

Weicher Theodor, издатель — || 478.

СОДЕРЖАНИЕ
(из 38-го тома Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого)

Предисловие к тридцать восьмому тому

VII

Редакционные пояснения

IX

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Три дня в деревне

1-й день (Бродячие люди)

5

2-й день (Живущие и умирающие)

12

3-й день (Подати)

19

Сон

23

Благодарная почва

31

СТАТЬИ

Смертная казнь и христианство

39

[Нет худа без добра]

49

О Гоголе

50

Письмо студенту о «праве»

54

О воспитании

62

По поводу приезда сына Генри Джорджа

70

Неизбежный переворот

72

Единая заповедь

100

[Доклад, приготовленный для конгресса мира в Стокгольме]

119

[Заявление об аресте Гусева]

126

О науке

132

Ответ польской женщине

150

В чем главная задача учителя

156

Пора понять

160

Еще о науке

170

Славянскому съезду в Софии

175

НЕОПУБЛИКОВАННОЕ, НЕОТДЕЛАННОЕ И НЕОКОНЧЕННОЕ.

Нет в мире виноватых

181

Варианты «Нет в мире виноватых» [I]

199

Нет в мире виноватых [II]

203

**Ходынка

205

**[Нечаянно]

212

**[От ней все качества]

216

*Варианты комедии «От ней все качества»

226

**Всем равно

240

* Вариант «Всем равно»

243

**Нет в мире виноватых [III]

245

*Варианты «Нет в мире виноватых»

255

* Варианты к статье «Смертная казнь и христианство»

256

** Письмо революционеру

263

*Варианты «Письмо революционеру»

268

**Номер газеты

273

* Варианты к статье «О Гоголе»

280

* » » » «Письма о праве»

281

* » » » О воспитании

283

*[О «Вехах»]

285

**, *** [О Государстве]

291

Варианты статьи «О государстве»

294

» » «Неизбежный переворот»

297

» Доклада, приготовленного для конгресса мира в Стокгольме

306

» Заявления об аресте H. Н. Гусева

319

» статьи «О науке»

321

» ответа польской женщине

327

*[О ругательных письмах]

331

*Варианты статьи [«О ругательных письмах»]

335

*[По поводу статьи П. Струве]

336

*Вариант «По поводу статьи Струве»

339

*Письмо в «Русь» с ругательными письмами

341

*Варианты статьи «Пора понять»

343

* » » «Еще о науке»

346

* » » Славянскому съезду в Софии

347

*Варианты к «Трем дням в деревне»

348

*О безумии

395

*Варианты статьи «О безумии»

412

*Добавление к докладу на конгрессе мира

419

**[Воспоминания о Н. Я. Гроте]

421

*О социализме

426

*Варианты «О социализме»

433

**Действительное средство

436

КОММЕНТАРИИ.

А. И. Никифоров

Сон

441

Три дня в деревне

460

Б. М. Эйхенбаум

Благодарная почва

491

Смертная казнь и христианство

494

Нет худа без добра

497

О Гоголе

498

Письмо студенту о праве

500

О воспитании

504

По поводу приезда сына Генри Джорджа

507

Неизбежный переворот

509

В. С. Шохор-Троцкая

Единая заповедь

513

Б. М. Эйхенбаум

Доклад, приготовленный для конгресса мира в Стокгольме

520

Заявление об аресте H. Н. Гусева

524

О науке

527

Ответ польской женщине

534

В чем главная задача учителя

539

Пора понять

540

Еще о науке

544

Славянскому съезду в Софии

546

Нет в мире виноватых [I]

548

Нет в мире виноватых [II]

551

Ходынка

552

Нечаянно

555

От ней все качества

557

Всем равно

563

Нет в мире виноватых (III)

565

Письмо революционеру

567

Номер газеты

569

О вехах

571

О государстве

575

Доклад, приготовленный для конгресса мира на французском языке

577

О ругательных письмах

578

По поводу статьи П. Струве

580

Письмо в «Русь» с ругательными письмами

582

О безумии

584

Добавление к Докладу на конгресс мира

588

Воспоминания о Н. Я. Гроте

589

О социализме

592

Действительное средство

594

Указатель собственных имен

596

ИЛЛЮCTРАЦИИ

Фототипия с фотографического портрета Толстого 1909 г. (размер подлинника) между XI и 1 стр. стр.

Автотипия с рукописи рассказа «Нечаянно» (размер подлинника) между 214 и 215 стр. стр.

Автотипия с первой страницы рукописи «Доклада приготовленного для Конгресса мира на французском языке» (размер подлинника) между 310 и 311 стр.

Автотипия с первой страницы рукописи «Ответ польской женщине» (размер подлинника) между 326 и 327 стр. стр.

Настоящее юбилейное издание первого полного собрания сочинений Л. Н. Толстого печатается на основании постановления Совета Народных Комиссаров СССР от 24 июня 1925 г. и 8 августа 1934 г.

Набрано во 2-й типографии ОГИЗа РСФСР треста „Полиграфкнига“ „Печатный Двор“ им. А. М. Горького. Ленинград, Гатчинская, 26. Заказ .N 2957. Уполномоченный Главлита № Б-10373. Гослитиздат № 88. Тираж 10.000 экз. Формат бумаги 68X100 39 1/7 печ. листов.

Сдано в набор 26/VІІІ–1935 г. Подп. в печать 16/VII–1935 г. Отпечатано с матриц в типографии „Ленинградская Правда“, Ленинград, Социалистическая, 14. Зак. № 6950 Корректор М. Перфильева.

Техническая редакция Н. И. Гарвея.

ИСПРАВЛЕНИЯ В 38 ТОМЕ ПОЛНОГО СОБРАНИЯ СОЧИНЕНИЙ Л. Н. ТОЛСТОГО

Стр.

Строка

Напечатано:

Следует читать:

530

10 снизу

у В. Г. Черткова

в доме В. Г. Черткова

667

12 сверху

Евгений Иустинович Лозинский (род. 1887)

Евгений Иустинович Лозинский (род. 1867)

597

6 снизу

Белинский Виссарион Григорьевич (1810—1848)

Белинский Виссарион Григорьевич (1811—1848)

599

16 сверху

Грот Константин Яковлевич (род. 1853)

Грот Константин Яковлевич (1853—1936)

602

21—22 снизу

Лозинский Евгений Устинонович (род. 1887)

Лозинский Евгений Иустинович (род. 1867)

603

34 снизу

Маркс Карл (1818—1881)

Маркс Карл (1818—1883)

603

4 сверху

Мах Эрнст (1838) — чешский физик

Мах Эрнст (1838—1916) — немецкий философ-позитивист и физик

604

4—5 снизу

Нерон Клавдий-Тиберий (54—68) — римский император

Нерон Клавдий-Тиберий, римский император (54—68)

Примечания

[1]

[Карфаген должен быть разрушен].

[2]

Не говоря уж о том, что в древнем законе не говорится о смертной казни, а о простой смерти, ни о том, что предсказывается смерть не за непрокормление, а за злословие родителей, явное значение всего места только то, что Христос, приводя слова Моисея, очевидно, говорит только о том, что надо почитать родителей, а никак не о том, что те злодеи, которые убивают теперь сотнями людей в России, поступают правильно.

[3]

«Существенное значение этических переживаний и нравственного и правового типа в человеческой жизни состоит в том, что они 1) действуют в качестве мотивов поведения (мотивационное действие этических переживаний); 2) производят известные изменения в самой психике индивидов (педагогическое, воспитательное действие этических переживаний)».. « Чисто моральная, беспритязательная психика — очень высокая и идеальная психика, но она требует для нормального и здорового развития характера еще другой, притязательной, правовой психики. Без такого дополнения, или, правильнее, без такого (императивно-аттрибутивного) фундамента нет здоровой этики, а существует почва для разных, под час отвратительных, уродливостей».... «В обществе принято относиться к праву, как к чему-то низшему по сравнению с нравственностью, менее ценному, менее достойному уважения. А есть учения (напр. учение Л. Толстого, разные анархистические учения), которые относятся к праву прямо отрицательно. В основе этих воззрений, как видно из всего вышеизложенного, лежит незнание природы и значение и той и другой ветви человеческой этики».

[4]

[с легким сердцем]

[5]

По английски слово право, das Recht, le Droit, передается словом law. Англичане совершенно основательно соединили в одно два искусственно разделенные понятия, так как правом называется только то, что утверждено законом.

[6]

Далее в рукописи зачеркнуто: или еще другіе такіе же глупости или обманы

[7]

[и со всем шумом]

[8]

[Это ужасно! Я не могу читать без содрогания.]

[9]

[бойню,]

[10]

[второе «я»]

[11]

[Я]

[12]

Зачеркнуто: в канцелярию.

[13]

[и весь этот треск]

[14]

Первоначально было: обгорѣлую снасть; слово снасть не исправлено во множественное число,

[15]

Зачеркнуто: взялся

[16]

Зач.: ничего но слу

[17]

Зач.: то что

[18]

Зачеркнуто карандашом: Случилось же въ его душѣ то что онъ вдругъ

[19]

Зач.: какая

[20]

Зачеркнуто: съ баба[ми]

[21]

Зач.: жить

[22]

Зач.: и мн. и мн. др.

[23]

Зач.: всего этого не должно быть.

[24]

Зач.: эти

[25]

Зачеркнуто: Ни въ жисть не сталъ бы тутъ жить. Поѣхалъ бы домой — лошадь, корову купилъ, землицы прик[упилъ]

[26]

Зачеркнуто: Тебѣ хорошо — и мнѣ хорошо. Вотъ и все.

[27]

Зачеркнуто: (Фримъ — это директоръ банка, въ которомъ служилъ Миша).

[28]

В подлиннике: вѣрно.

[29]

Зачеркнуто: ни изъ князей ни изъ графовъ

[30]

В рукописи № 3 вместо последнего слова, не разобранного переписчиком, оставлено пустое место, которое Толстой заполнил словом: проститутокъ

[31]

Зач.: бросила

[32]

Зач.: а потом

[33]

В ркп. № 3 вместо последнего слова, не разобранного переписчиком оставлено пустое место; Толстой вписал: булочникомъ.

[34]

Зачеркнуто: женился.

[35]

Первоначально было: сердешные.

[36]

Первоначально было: норовлю.

[37]

В копии № 6 неверно переписано: Въ полѣ заплутался.

[38]

В рукописи № 7 вместо этой фразы новая: Побѣдилъ ты меня.

[39]

В подлиннике: Забатсовка

[40]

Зачеркнуто: Если кто

[41]

Первоначально было: отцомъ зачеркнуто: мнѣ одинъ князь былъ

[42]

Зачеркнуто: чуть

[43]

Зачеркнуто: Такъ

[44]

Зачеркнуто: душѣ

[45]

Зачеркнуто: жить

[46]

Зач.: И я то[же]

[47]

Зач.: такъ и

[48]

Зач.: Ну

[49]

Зачеркнуто: въ <залѣ> столовой

[50]

Ударение Толстого.

[51]

Зачеркнуто: заблудшихъ злодѣевъ, которые злодѣяніями

[52]

Зач.: мнѣ остается одно: всѣми силами стараться высказать наиболѣе ясно и сильно всю преступность ихъ дѣятельности. И это самое я и началъ какъ умѣю дѣлать въ довольно длинномъ писаніи, когда это письмо

[53]

Людямъ, сомнѣвающимся въ томъ, что положеніе рабочаго народа вездѣ по существу одинаково несправедливо и дурно и не улучшается, а ухудшается, совѣтую прочесть прекрасную книгу Лозинскаго «Итоги Парламентаризма»,

[54]

Зачеркнуто: одно и тоже. (Доказывать это примѣрами было бы слишкомъ длинно. Совѣтовалъ бы вамъ прочесть по этому предмету прекрасныя двѣ книги Лозинскаго: 1. Итоги парламентаризма и 2. Что же такое наша интеллегенція).

[55]

Зачеркнуто: очень

[56]

Зач.: горячимъ

[57]

Зачеркнуто: чего-то называемаго

[58]

Зач.: существовавшему тогда

[59]

Зачеркнуто: какъ безконечную сферу, въ центрѣ которой наход

[60]

При переделке вписано: митрополиты, профессора

[61]

После этого в автографе пропуск.

[62]

Бьют вокруг, а не по кусту.

[63]

Зачеркнуто: Инду[сы]

[64]

Зачеркнуто: прошу васъ, любезные братья, указать

[65]

[палачу]

[66]

Зачеркнуто: правительства

[67]

Зач.: не уговаривать ихъ, а лишить ихъ возможности воевать и готовиться къ войнамъ. А для того чтобы лишить ихъ этой возможности,

[68]

Зач.: новыя истины.

[69]

[с легким сердцем].

[70]

Зач.: который будетъ наряженъ въ дурацкій мундиръ.

[71]

[палач].

[72]

Зачеркнуто: Николай, Вильгельмъ, Эдуардъ, Тафтъ или еще кто рѣшилъ, что ты долженъ.

[73]

Зач.: Принять его за глупую шутку. Если же не за шутку, то въ отвѣтъ на такое требованіе что можетъ сказать другого всякій разумный человѣкь какъ только то, чтобы

[74]

Зачеркнуто: le plus grand fléau de notre temps

[75]

Зач.: dans le pouvoir de

[76]

Зач.: Que sommes: Слова: Et nous voilà написаны над строкой.

[77]

Зач.: réuni[s]

[78]

В подлиннике: possedent

[79]

Зач.: d’un seul peuple

[80]

Слово: sur написано дважды.

[81]

Зач.: troupes

[82]

Зач.: vainc[re]

[83]

В подлиннике: unduvidus

[84]

Зач.: insensée

[85]

Зач.: La; lutter переделано из: lutte.

[86]

Зачеркнуто: il n’y a qu’à

[87]

Зач.: avons l’intention de

[88]

Зач.: ave[c]

[89]

Зач.: nous, перед ним: que, ошибочно незачеркнутое.

[90]

Зач.: de la vérité,

[91]

Зач.: tellement

[92]

Зач.: toujours

[93]

Зач.: de tous les temps <et est reconnue> <encore> aujourd’hui par tous les hommes du monde>.

[94]

Зач.: cette vérité

[95]

Зач.: portée

[96]

Написано: 7-ème вместо: 6-ème.

[97]

Зач.: est

[98]

Зач.: consiste cette vérité dans

[99]

Зач.: de <le> l’humanité

[100]

Зач.: tellement

[101]

Зач.: <pour tous les hommes que il> <pouvaient seulement so libérer> ce n’est que les superstitions> <que si> que ce n’est que

[102]

В подлиннике: apresent.

[103]

Зачеркнуто: politiques

[104]

Зач.: excepté la destruction de la superstition

[105]

В подлиннике: resenblons.

[106]

Зач.: de la ma[ison] <qui ne> <a> et entrer

[107]

Зач.: leurs semblables et

[108]

Зач.: procédés

[109]

Описка: spipituel

[110]

В подлиннике: séculière

[111]

Слова: des mains повторены дважды.

[112]

В подлиннике: les

[113]

Зачеркнуто: petit nombre des

[114]

tous переделано из: tout.

[115]

Зач.: <la> l’horreur de leur

[116]

Зач.: cacher

[117]

Зач.: apeler, написанное над строкой; восстановлено: dire.

[118]

Зач.: avant et après за reception dans l’armée.

[119]

Зач.: faire ce qu’on exige

[120]

Зач.: tirer au canon

[121]

Заключенное в ломаные скобки отчеркнуто на полях с пометкой: п[ропустить].

[122]

В подлиннике: sautent

[123]

Зачеркнуто: vivre

[124]

В подлиннике: mettoni

[125]

Зач.: gens

[126]

Зач.: l’état avec se

[127]

В подлиннике пропущено слово, вероятно, kemps.

[128]

Зач.: gens

[129]

Зач.: tous les sages et grands penseurs de

[130]

Написано: Guіllомъ

[131]

Зач.: guerre

[132]

Зачеркнуто: научились этимъ

[133]

Зачеркнуто: У насъ христіанъ вся наука эта вкратцѣ въ томъ, чтобы любить Бога и ближняго. Вся она вкратцѣ въ томъ

[134]

Зачеркнуто: править

[135]

Зачеркнуто: царь

[136]

Зачеркнуто: сѣли бы на то бревно, которое несутъ, то

[137]

Зачеркнуто: или себя только людьми и братьями всѣхъ людей всего человечества

[138]

Зачеркнуто: Невозможная преграда.

[139]

[Самые глухие те, которые не желают слушать.]

[140]

[большинство всегда глупо]

[141]

[меньшинство]

[142]

Зачеркнуто: приходятъ на ночле[гъ]

[143]

Зач., восстановлено и снова зач.: человѣкъ

[144]

Зач.: трудн[о]

[145]

Зач.: во[зможно?]

[146]

Зач.: не

[147]

Зач.: к|оторый] на очереди

[148]

Зач.: человека]

[149]

Зачеркнуто: пар[омъ]

[150]

Зач.: не

[151]

Зач.: мило[сердія]

[152]

Зач.: народѣ

[153]

Зач.: общес[тва]

[154]

Зач.: дос[таточныхъ]

[155]

Зач.: зажиточ[ные]

[156]

Написано: себѣ

[157]

В конце слова зач.: сь

[158]

Зачеркнуто: ско[рѣй]

[159]

Зач.: изъ рукава торчитъ руба[ха]

[160]

Зач.: тор[читъ]

[161]

3aч.: но въ фу[ражкѣ]

[162]

Зач.: гря[зная]

[163]

Зач.: шт[ановъ]

[164]

Всегда одинъ отвѣтъ зач. и восстановлено.

[165]

Зач.: или

[166]

Зач.: дѣти

[167]

Зач.: нужда[ющихся)]

[168]

Зач.: естественно

[169]

Зач.: пошо[лъ]

[170]

Зач.: выхожу, какъ обыкновенно, на утреннюю прогулку

[171]

Зач.: уходить

[172]

Зачеркнуто: взг[ляните?]

[173]

Зач.: н[ѣсколько]

[174]

Зач.: прихо[дитъ]

[175]

Зач.: про[рванномъ]

[176]

Зач.: шля[пѣ]

[177]

Зач.: Онъ говорить, что

[178]

Зач.: Контора лопну[ла]

[179]

Зач.: они

[180]

Зач.: хорошій

[181]

Зач.: лаптяхъ

[182]

Зач.: проситель?]

[183]

Зачеркнуто: разгово[рились]

[184]

Зач.: ока[залось]

[185]

Можно прочесть: нич[его], дальше зач.: мы не

[186]

Зач.: онъ

[187]

Зач.: а толь[ко], перед началом следующей реплики зач.: я сказ[алъ]

[188]

Перед началом следующей реплики зач.: Ba[?]

[189]

Зач.: всегда

[190]

Я сижу... тихо вписано над зачеркнутым: Какъ и каждый день

[191]

Зачеркнуто: говорить мнѣ, что

[192]

Зач.: робко

[193]

Зачеркнуто: да свекровь

[194]

Зач.: Воротить нельзя

[195]

Зач.: пропало

[196]

Зач. какъ

[197]

Зач.: родня

[198]

Зач.: какъ пришла женщина, рѣшив[шая] съѣздить въ волость узнать объ ея дѣлѣ

[199]

Зач.: разска[зываетъ]

[200]

Зач.: на холеныхъ

[201]

Зач.: по ея мн[ѣнію]

[202]

[Невозможно вообразить себе отчаяния Лидии. Бедный муж боится за нее.]

[203]

Зачеркнуто: сосѣд[кой]

[204]

Зач.: мы

[205]

Зач.: разсказываетъ

[206]

Зачеркнуто: я иду

[207]

Зач.: годовалый

[208]

Зач,. шахтѣ

[209]

Зач.: мать,

[210]

Зач.: послѣ

[211]

В ркп. слово: проѣхала

[212]

Зач.: очевидно

[213]

Зач.: Всѣ осталь[ные]

[214]

Зач.: выраж[аясь?] Бѣд[а]

[215]

Зач.: Вотъ сердешные гдѣ

[216]

Зач.: ост[авляютъ]

[217]

Зач.: къ сол[даткѣ]

[218]

Зачеркнуто: Мнѣ указ[ываютъ?]

[219]

Зач.: бѣдны дома

[220]

Зач.: кривая

[221]

Зач.: полна

[222]

Зач.: же

[223]

Зач.: окав[ывается]

[224]

Зач.: и они продолжали жить вмѣстѣ.

[225]

Зач.: въ шахт[ахъ]

[226]

Зач.: пом[огая?]

[227]

Зач.: тру [дно]

[228]

Зач.: скаж[етъ]

[229]

Зач.: не б[ольно]

[230]

Зач.: малаго

[231]

Зач.: Чут[ь]

[232]

Зач.: Да годовъ

[233]

Зач.: старуш[ка]

[234]

Зач.: гдѣ ему нужно посѣтить

[235]

Зач.: къ нему.

[236]

Зач.: бѣд[ная].

[237]

Переделано из: удивленнымъ ужасомъ

[238]

Зач.: свер[ху].

[239]

Зач.: Ну что? спрашиваю я

[240]

Зач,: Докторъ дер[житъ]

[241]

Зачеркнуто: справед[ливости]

[242]

Зачеркнуто: совсѣ[мъ]

[243]

Зач.: старикъ

[244]

Зач.: телку

[245]

В ркп.: человѣчекъ

[246]

Зач.: р[убля]

[247]

Зач.: законы

[248]

Зачеркнуто: куп[ите]

[249]

Можно прочесть: то же

[250]

Зач.: человѣ[къ]

[251]

Зач.: человѣкъ на дворѣ

[252]

Зач.: и мы разговар[иваемъ]

[253]

Зач.: подробно

[254]

Зач.: все одно недоимку собиаютъ и особенно строго. Всѣ очистить

[255]

Зач.: Какъ же быть?

[256]

Зач: Онъ

[257]

Зач.: признаетъ жалкой

[258]

Зачеркнуто: постройку

[259]

Зач.: постройку кр[?]

[260]

Зач.: пр[ишедшихъ?]

[261]

Зач.: должны иска[ть]

[262]

Зач.: бумаг[и]

[263]

Зач.: хочетъ просить, гдѣ можно

[264]

Зач.. Третій

[265]

Зач.: всту[паетъ]

[266]

Зач.: прос[итъ]

[267]

Зачеркнуто: Старшина гово[ритъ|,

[268]

Цыфра 1 написана по 6.

[269]

Зач.: очевидно.

[270]

Зач.: зак[онности].

[271]

Зач.: вина.

[272]

Зач.: организаціей.

[273]

Зачеркнуто: кандидату

[274]

Начальные буквы исправлены из: Шер

[275]

Зач.: возра, отвѣтъ.

[276]

Зач.: боль[ше]

[277]

Зач.: Васильевичу].

[278]

Поправлено по Сабурову [?] и дальше зачеркнуто: товарищу и пріятелю старшего сына Мар[ьи] В[асильевны] Кра[снопѣвцовой)

[279]

Зач.: доброму, милому человѣку

[280]

В рукописи ошибочно: заставшаго

[281]

Зач.: учиться и даже

[282]

Зач.: погр[узшіся]

[283]

Зач.: макаронами

[284]

Исправлено из: отвѣчалъ

[285]

Зач.: канд[идатъ]

[286]

Зачеркнуто; краснѣ[лъ]

[287]

Над зач.: макаронам і

[288]

Зач.: еще

[289]

Зач.: злоб[но] улыбаясь

[290]

Зач.: пользуемся]

[291]

Зач.: подалъ

[292]

Зач.: говорить

[293]

Зачеркнуто: я

[294]

Переделано из: знаю что вы

[295]

Переделано из: разумѣю и дальше зач.: подъ словами

[296]

Зач.: Человѣ[къ]

[297]

Зач.: Почему же они даже

[298]

Зач.: всякій разъ

[299]

Зач: только

[300]

Зач.: когда внушена ненависть

[301]

Зачеркнуто: Мы

[302]

Зач.: развр[ащенной]

[303]

Зач.: des.

[304]

[не удовлетворяются громкими словами]

[305]

Зач.: нал[ога].

[306]

Зачеркнуто: Ввест[и].

[307]

Зач.: толь[ко].

[308]

князя исправлено из княгини

[309]

Адашева исправлено из Адашевой

[310]

Перед Я зач.: Найд[ите]

[311]

Зачеркнуто: вели[кій]

[312]

Зач.: Ходилъ

[313]

[нашего бедного]

[314]

[Это слишком глубоко для нac]

[315]

[Мы договорились]

[316]

[этого бедного дорогого]

[317]

[этого бедного дорогого]

[318]

[Собственность есть воровство]

[319]

Зачеркнуто: и право мнѣ легче сдѣлать десятокъ операцій

[320]

Зач.: Вызвали къ родамъ

[321]

Зач.: родахъ

[322]

Зач.: всетаки самыхъ обыкновенныхъ

[323]

Зач.: кн[язя]

[324]

Зач.: краснаго, здоровеннаго и не путемъ горланющаго князя

[325]

Зач.: особенно замѣчательно

[326]

Зач.: старич[екъ]

[327]

Зачеркнуто: такое непріятное

[328]

[этого бедного милого Мики]

[329]

Зач.: уча[щій?]

[330]

Зач.: передать

[331]

Зач.: сама

[332]

Зач.: не похоже да

[333]

Зач.: валикомъ

[334]

Зач.: морщинами

[335]

Зач.: спотычки

[336]

Зач.: дѣт[ьми]

[337]

Зач.: и прекрасный добрый и умный

[338]

Зач.: домашній

[339]

Зачеркнуто: горячій спорщикъ

[340]

Зач.: недовольныхъ

[341]

Зач.: подруга

[342]

Зач.: молчаливость, такая, что

[343]

Зач.: др[угомъ]

[344]

Зач.: пришли ночью и вырубили топорами фруктовый

[345]

Зач.: огр[омныхъ]

[346]

Зач.: въ грунтовыхъ сараяхъ и со

[347]

В ркп.: деревьяхъ

[348]

Зач.: на эту глупую месть: Въ чемъ виноваты эти

[349]

Зач.: говорила она

[350]

Зач.: только

[351]

Зач.: Il ne m’attens

[352]

[Мы не можем ожидать ничего другого в настоящее время,]

[353]

Над зач.: Ихъ нашли и судятъ

[354]

Зач.: Я ничего не говорю, сказала Лина

[355]

Зачеркнуто: не разбираю ихъ

[356]

Зач.: этихъ нашли и досадили въ тюрьму

[357]

Зач.: приходили къ этой <дѣв[ушкѣ]> княжнѣ брюнеткѣ и она ихъ жалѣетъ, и хлопочетъ за нихъ. Въ разговоръ вступилъ и великолѣпный камергеръ. Не знаю

[358]

Зач.: некось

[359]

[ни стыда, ни совести]

[360]

Зач.: томъ, что когда

[361]

Над зач.: народѣ

[362]

Зачеркнуто: вѣрный

[363]

Зач.: врачъ соц[іалъ] р[еволюціонеръ]

[364]

Зач.: возражалъ

[365]

Зач.: или скорѣе

[366]

Зач.: теперь

[367]

Зач.: случайности

[368]

Зач.: свободѣ

[369]

Зачеркнуто: почти

[370]

Зач.: вкривь рѣшительно

[371]

Зач.: сов[ершенно]

[372]

В ркп. театра

[373]

Зач.: говори[ла]

[374]

Зач.: настаивалъ на томъ

[375]

Зач.: всѣ при

[376]

Зач.: Нѣтъ-съ, милостивый государь, заключилъ онъ

[377]

Зач.: только

[378]

Дальнейший текст представляет машинную копию с предшествующих редакций, правленную Толстым. Воспроизводится лишь верхний слой правок, относящихся ко второму очерку.

[379]

[это слишком глубоко для нас,]

[380]

[Ну, вот мы и договорились]

[381]

[Собственность есть воровство]

[382]

В рукописи: совершать

[383]

В ркп. описка: и

[384]

[Я его терплю в память моего бедного дорогого Мики.]

[385]

[этого бедного дорогого Мики]

[386]

[В настоящее время только этого и можно ожидать,]

[387]

[Ни стыда ни совести.]

[388]

[дело чести,]

[389]

[à la королева прусская]

[390]

[Что вы хотите, княгиня, от этого несчастного народа.]

[391]

[Я вас спрашиваю?]

[392]

[В настоящее время только этого и можно ожидать,]

[393]

Зачеркнуто: мнѣ

[394]

Зач.: другимъ

[395]

В ркп. ошибочно: крестьянскій народъ

[396]

Слова въ послѣднее время... безнравственности в ркп. карандашом и чернилами переставлялись и правились, приведен их последний вид.

[397]

Зач.: такъ я

[398]

Зач.: отвѣтъ на это утвержденіе

[399]

Зач.: на

[400]

Зач.: возражаете Возражаетъ онъ на утвержд[еніе]

[401]

Зачеркнуто: на которое онъ возражаетъ

[402]

Зач.: съ вѣковыми деревьями, какъ

[403]

Зач.: Г[осподи]нъ

[404]

Зач.: Нѣтъ призна[ковъ]

[405]

Зач.: хоз[яйка]

[406]

Зач.: Нравственно поступаетъ тотъ человѣкъ, который служить другимъ

[407]

Зач.: о

[408]

Исправлено из воровствѣ

[409]

Зач.: Ну а если

[410]

Зач.: встарину

[411]

Зач.: что если

[412]

Зач.: даже

[413]

Зач.: чѣмъ вы

[414]

Зачеркнуто: слышу

[415]

Над зач.: и аэропланами міра

[416]

Зач.: отъ этого

[417]

Зач.: Земельн[ая]

[418]

Зач.: точно

[419]

Зач.: прямое

[420]

Зач.: зем[лѣ]

[421]

Зач.: Вы

[422]

Зач.: чт[о]

[423]

Зач.: говорятъ какъ же все таки

[424]

Зачеркнуто: все таки

[425]

Зач.: боя[сь]

[426]

Дальнейший текст восстановлен по отрывкам копий, перешедших в последующие переработки Толстого.

[427]

[Это — безумцы. Безумец — это прежде всего человек, которого не понимают.]

[428]

Зачеркнуто: и безпредѣльное самодовольство.

[429]

Зачеркнуто: faute de mieux [за неимением лучшего]

[430]

Зачеркнуто: могутъ любить тебя.

[431]

Зач.: лучше заснуть опять, не мѣшайте мнѣ, и чурбанъ какъ былъ до жизни, такъ и во время жизни и послѣ жизни остается чурбаномъ.

[432]

Зачеркнуто: положе[ніе]

[433]

[хвастовство]

[434]

Дальше пометка: не вышло

[435]

Зач.: на удовлетвореніе всегда присущей людямъ необходимости

[436]

Зач.: на помощь имъ пришло то ложное

[437]

Зач.: которое въ нашемъ мирѣ

[438]

Первоначально было: Ничто лучше напечатаннаго на дняхъ мнѣнія ученаго.

[439]

Зачеркнуто: не иллюстрируетъ этого полнаго арелигіознаго состоянія нашего общества.

[440]

Зачеркнуто: а бояться надо того что

[441]

Зач: все свое ничтожество, всю свою мерзость

[442]

Зачеркнуто: цѣль только личная

[443]

[необходимое условие]

[444]

[мы делаем 60 в час,]

[445]

[краткий смысл длинных рассуждений]

[446]

[тем лучше.]

[447]

Письмо это, напечатанное в «Новом сборнике писем Д. Н. Толстого», собранных П. А. Сергеенко. М. 1912, было зачеркнуто цензурою. Цитируемое место см. в книге: «Л. Толстой. Сон», изд. Толстовского общества в Москве № 8, изд. «Задруга», М. 1917, стр. 3.

[448]

Самая мысль ввести в статью «Записки лакея» по видимому подсказана Толстому таким же заглавием автобиографии знакомого ему тульского крестьянина A. П. Новикова, приславшего эту автобиографию Толстому в рукописи. Эта рукопись хранится в архиве В. Г. Черткова и пока не опубликована.

[449]

Запись 23 ноября касается темы, затрагиваемой в нашем произведении. Например: «4) Мы называем безнравственными потерянными людьми воров. А между тем воровство бедных, нищих у богатых нисколько в нравственном отношении не хуже, часто и менее дурно, чем многие и многие поступки, которые считаются даже похвальными, как торговля вообще, в особенности вредными предметами — вином и т. п., как служба особенно судебно-административная, военная, духовная, деятельность в каких бы то ни было высоких степенях и мн. др. Воры почти всегда не понимают и не признают преступности своей деятельности, также, как не признают этого архиереи, губернаторы, министры, судьи, сенаторы. Побуждает же воров к их деятельности, кроме выгоды и больше чем выгода, охота. Именно охота, желание испытать радость ловко обделанного дела, как у охотника ловко застреленного, затравленного зверя. Как бы хорошо было, кабы люди понимали это» (т. 57).

[450]

Что Толстой очень ценил этот лирический монолог, видно из того, что он сохранился во всех последующих переделках, хотя остальная часть текста менялась и перерабатывалась до неузнаваемости.

[451]

В дневнике под 15, 16 и 17 сентября записано несколько размышлений о снах и сновидениях, а в записи 15 сентября есть такое место: «Все мы замечали те странные сны, которые кончаются пробуждением от какого-нибудь внешнего воздействия на сонного: или стук, шум, или прикосновение, или падение» (см. т. 57)

[452]

[Карфаген должен быть разрушен]

[453]

2 сентября 1910 г. в «Речи» появилось письмо редактора «Вестника Европы» К. К. Арсеньева следующего содержания: «В статье Л. Н. Толстого, помещенной в № 9 «Вестника Европы», говорится, между прочим, о множестве нищих и безработных, ежедневно проходящих мимо Ясной поляны. У некоторых друзей Л. Н. Толстого явилась мысль о желательности устройства в деревне Ясной поляне даровой столовой и ночлежного дома для проходящих, что послужило бы большим облегчением как для местных крестьян, так и для самого Льва Николаевича. От имени журнала, имевшего счастье напечатать на своих страницах статью великого писателя, послано на этот предмет 1.000 рублей Александре Львовне Толстой (Тула, отделение Соединенного банка). По тому же адресу могут быть препровождены и другие пожертвования. Принимать их уполномочена также главная контора «Вестника Европы» (Моховая, 37).

«Покорнейше прошу редакцию газеты «Речь» довести об этом до сведения ее читателей. 31 августа 1910 г. К. Арсеньев.

«От редакции. «Контора «Речи» принимает пожертвования для указанной в письме К. К. Арсеньева цели».

В виду появившихся затем в газетах нескольких недоброжелательных статей, обращенных по адресу К. К. Арсеньева, по поводу устройства столовой и ночлежного дома в Ясной поляне, В. Г. Чертковым было помещено в газетах следующее объяснительное письмо в редакцию: «М. Г. По поводу напечатанного недавно в газетах письма К. К. Арсеньева о том, что открыта подписка для устройства даровой столовой и ночлежного дома в Ясной поляне, появились в некоторых газетах упреки по адресу К. К. Арсеньева с указаниями на то, что такого рода учреждение, вместо того, чтобы содействовать спокойствию Л. Н. Толстого, только вызовет усиленное скопление в Ясной поляне бродячего люда — «подонков городской жизни», которые своими «драками», «пьянством» и «хулиганством» причинят Л. Н-чу еще больше беспокойства. Не говоря о том, как странно звучат слова, выражающие попечения о покое Л. Н-ча, со стороны лиц, столь презрительно-враждебно и несправедливо относящихся к тем самым несчастным нищим и безработным, за которых он так горячо заступается, — необходимо заметить, что имеющуюся в виду помощь этим людям в Ясной поляне предполагается оказывать в такой форме, чтобы она, доставляя некоторое облегчение действительным прохожим, никак не могла по своим размерам служить приманкою, ради которой люди стали бы нарочно скопляться в Ясной полянеиз дальних мест. Нужно также оговориться, что К. К. Арсеньев отнюдь не является в данном случае ни инициатором, ни ответственным лицом. Он только любезно согласился предать гласности предприятие, одобренное самим Л. Н-чем и задуманное некоторыми из наиболее близких Л. Н-чу друзей его, живущих на месте, а потому знакомых с местными условиями и имеющих возможность лично следить за тем, чтобы дело велось целесообразно. К. К. Арсеньев, следовательно, заслуживает только признательности, вместе с издателями «Вестника Европы», открывшими подписку своим щедрым взносом и предоставившими главной конторе своего журнала (СПБ. Моховая, 37) принимать дальнейшие пожертвования для этого благого дела, имеющего целью облегчить положение как Л. Н-ча, так и местных крестьян, и оказать некоторую помощь тем бездомным скитальцам, которые проходят мимо Ясной поляны. Надеюсь, что газеты, поместившие у себя возражения против этого предприятия, не откажутся перепечатать и это мое объяснение. В. Чертков. Ясенки, Тульской губ. 9 сент. 1910 г.»

[454]

[скорым поездом]

[455]

[Ловлю вас на слове]

[456]

[подтвердить получение]

[457]

Льва Александровича Арсеньева.

[458]

Оригиналы обоих писем H. Н. Гусева лежат в одной обложке с рукописью № (см. описание рукописей).

[459]

Текст письма, датированного 12 (25) июля 1909, см. в «Письмах Л. Н. Толстого» под ред. П. А. Сергеенко, т. II, изд. «Книга», М. 1911, стр. 282.

[460]

Толстой всегда говорил «Штокгольм» (см. у А. Б. Гольденвейзера «Вблизи Толстого», II, стр. 371).

[461]

Письмо к группе шведской интеллигенции по вопросу о Гаагской мирной конференции и средствах борьбы с войной было написано Толстым в 1899 г. См. т. 72» стр. 9—17, и т. 31.

[462]

«Царство Божие внутри вас» было написано Толстым в 1890—1893 гг. См. тт. 28 и 29.

[463]

Под текстом первой машинной копии (см. в описании № 2),стоит дата 30 июля.

[464]

Пометка Толстого на конверте: «Оч[ень] важн[ое]». Пометка H. Н. Гусева: «Отв. Л. H. 16/VII».

[465]

Эта статья Черткова вызвала ответ со стороны Н. Юрина — «Открытое письмо В. Г. Черткову» («Жизнь для всех» 1910, № 7), за которым последовало «Письмо в редакцию» В. Черткова (там же, № 8—9).

[466]

«Сопротивление».

[467]

«Новый сборник писем Л. Н. Толстого». Собрал П. А. Сергеенко. М. 1912, стр. 327. В. А. Поссе начинал тогда издание журнала «Жизнь для всех», в котором и появилось письмо Толстого.

[468]

Новый сборник писем Л. Н. Толстого. Собрал П. А.. Сергеенко, М. 1912. стр. 327—328.

[469]

Доктор Д. П. Маковицкий.

[470]

«Мой отец в семидесятых годах» — «Красная новь» 1928, 9, стр. 204.

[471]

А. И. Герцен, Полное собрание сочинений и писем, под редакцией М. К. Лемке, т. IX. Спб. 1919, стр. 27.

[472]

«Письма Толстого и к Толстому. Юбилейный сборник», Гиз. М. 1928, стр. 29.

[473]

«Толстой и о Толстом», изд. Толстовского музея, М. 1926, стр. 79.

[474]

«Вблизи Толстого», т. I, М. 1922, стр. 349—350.

[475]

П. И. Бирюков.

[476]

См. статью С. М. Брейтбурга «К вопросу об источниках «Ходынки». (По неизданным материалам)». Юбилейный сборник «Л. Н. Толстой» (Труды Толстовского музея). Гиз. 1928.

[477]

«Ходынка. Рассказ не до смерти растоптанного». («Русское богатство» 1910, № 8). Впоследствии вышел отдельной брошюрой. (Харьков. 1919.)

[478]

Эта книжка, без имени автора, имеется в Яснополянской библиотеке: «The tsar's coronation as seen by «Da monto alto» resident in Moscow». The Brotherhood Publishing Co. London. 1896.

[479]

Слуга в доме Толстого.

[480]

«Лев Толстой в последний год его жизни», изд. «Задруга». М. 1918, стр. 83.

[481]

Е. В. Молоствова была на месте катастрофы вблизи царского павильона благодаря своему родственнику, H. Н. Беру, чиновнику особых поручений при министерстве двора и члену коронационной комиссии (см. упоминание о нем в начале «Ходынки»).

[482]

И. А. Линниченко, «Источник одного из рассказов Л. Н. Толстого». (Первоначально в Одесских новостях» 8 ноября 1912 г., потом в книге «Речи и поминки», Одесса 1914.)

[483]

В «Моих литературных и нравственных скитальчествах» Ап. Григорьева приводятся две строки, которые его отец вынес из Благородного пансиона:

Танцовальщик танцовал,

А сундук в углу стоял.

[484]

На другой день Толстой вместе с Софьей Андреевной собирался поехать к сыну Сергею Львовичу.

[485]

В варианте № 1, в первой ремарке, описывающей внутренность крестьянской избы, у П. И. Бирюкова стоит: «(Ласточка)». На самом деле нужно «(Лампочка)». Этот случай характерен тем, что в нем не учтена характерная особенность почерка Толстого — экономить (сводить) палочки.

[486]

На обложке, в которой лежит эта рукопись, рукой H. Н. Гусева написано: «Из архива A. Л. Толстой. Рассказ для детей. Ремингтонный список с стенографической записи, сделанной А. Л-ной, с поправками Л. Н-ча».

[487]

Первое объявление о выходе в свет появилось в «Русских ведомостях» 1909 г. № 61 (15 марта).

[488]

«Сборник воспоминаний о Л. Н. Толстом», изд. кн-ва «Златоцвет». М. 1911, стр. 173.

[489]

«Толстой и о Толстом», сборник третий, изд. Толстовского музея. М. 1927, стр. 113.

[490]

[в сомнении воздерживайся]

[491]

«Два года с Л. Н. Толстым», изд. «Посредник», М. 1912, стр. 277—278.

[492]

Там же, стр. 281.

[493]

С. П. Спиро, «Беседы с Л. Н. Толстым», М. 1911, стр. 20—25.

[494]

А. Б. Гольденвейзер, «Вблизи Толстого», I, М. 1922, стр. 290.

[495]

«Самоубийство как массовое социальное явление современной цивилизации». Книга хранится в Яснополянской библиотеке. Отзыв о ней Толстого см. в т. 58, стр. 379.