# Письма. 1860 г.

Толстой Л.Н.

## Лев Николаевич Толстой. Письма. 1860


Государственное издательство

художественной литературы

Москва — 1949


Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»


Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY


Подготовлено на основе электронной копии 60-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной

Российской государственной библиотекой


Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru


Предисловие и редакционные пояснения к 60-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании


Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

## Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.


Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая


Перепечатка разрешается безвозмездно.


ГРУППА ПИСАТЕЛЕЙ, февраль, 1856 г.

Стоят: Л. Н. Толстой, Д. В. Григорович

Сидят: И. А. Гончаров, И. С. Тургенев, А. В. Дружинин, А. Н. Островский

## ПИСЬМА. 1860

ПОДГОТОВКА ТЕКСТА

И КОММЕНТАРИИ

М. А. ЦЯВЛОВСКОГО

О. В. ВОРОНЦОВОЙ-

ВЕЛЬЯМИНОВОЙ

и Н. С. РОДИОНОВА

### 1860

#### 161. Гр. М. Н. Толстой.

1860 г. Январь. Я. П.


Как вы поживаете, любезные друзья Машинька с чадами? Всё сбирался я к вам, но задержал меня ушиб на руке, который прикинулся болеть. О Николиньке имею я известие от Борисова, он только недавно поехал с Раевским[1] на медведя. О Сереже еще ничего не знаю. — На маслянице[2] однако я почти наверно приеду к вам. —

Я всё занимаюсь в школе и теперь пишу среди гаму ребят.[3] — До свиданью. M-lle Morel[4] и М[арье] И[вановне]5 кланяюсь.

Твой Л. Толстой.


На обороте листа:

Ее Сиятельству Марье Николаев[не] Толстой.


Впервые опубликовано в сборнике «Толстой 1850—1860. Материалы, статьи», изд. Академии наук СССР, Л. 1927, стр. 19. Датируется содержанием: занятиями в школе с крестьянскими детьми и указанием на близость масленицы. Время перед масленицей Толстой проводил в Ясной Поляне только в 1860 г.


1 Иван Иванович Раевский (1835—1891) — помещик Данковского уезда Рязанской губернии, впоследствии сблизившийся с Толстым на почве общей работы на голоде в 1891 г. О нем см. Л. Н. Толстой, «Памяти Ив. Ив. Раевского» — «Огонек», 1924, апрель, № 17; «Письма к жене», М. 1913, стр. 359—377; ПТ, стр. 370—371; «Воспоминания гр. А. А. Толстой», ПТ, стр. 66—70.

2 В 1860 г. первый день масленицы (понедельник) приходился на 8 февраля.

3 Толстой приступил к школьным занятиям с детьми яснополянских крестьян с осени 1859 г. Впервые Толстой начал заниматься с крестьянскими детьми еще до своей поездки на Кавказ (в конце 1840-х гг.). Особенно сильно развернулась школьная деятельность Толстого после освобождения крестьян, в бытность его мировым посредником в 1862 г. См. об этом подробнее в т. 8. Школа просуществовала до начала 1863 г.

4 Морель — француженка, гувернантка дочерей М. Н. Толстой.

5 Мария Ивановна Зейде — немка, гувернантка детей М. Н. Толстой.

#### * 162. И. П. Борисову и А. А. Фету.

1860 г. Февраля 15. Я. П.


15 Февраля.

Благодарствуйте за ваши милые письма, любезный Иван Петрович, и не пеняйте пожалуйста, что иногда не скоро отвечу.[1] Теперь сбираюсь быть акуратным, когда уж не к чему. Я думаю, у вас уж подумывают о Козюлькине и потому о Ясной Поляне. Как здоровье вашей больной? Уведомьте меня пожалуйста поподробнее. Авось опять приведется мне радоваться на ваше козюлькинское житье и бояться, чтобы что нибудь не испортилось. Я доживаю зиму хорошо. Занятий пропасть и занятия хорошие, не то, что писать повести.[2] Сообщенные вами сведения о чтениях очень были для меня интересны, но, по моему, эти чтения что-то не то. Что литература? я до сих пор ничего не получил из журналов. — Главное, что братья, мы уж и на картах и на кофею о них гадаем, и всё им не выходит антереса.[3] Без шуток, ежели против ожиданья они еще в Москве, то скажите им, что не пишу, рассчитывая, что письмо их не застанет, но умоляю их написать строчку, что и как и когда они приедут. Прощайте, обнимаю вас. —

Л. Толстой.

Дяденька!

Не искушай меня без нужды
Лягушкой выдумки твоей.
Мне как учителю уж чужды
Все сочиненья прежних дней.[4]

Показания Сережи несправедливы, никаких казаков[5] я не пишу и писать не намерен. Извините, что так, без приготовления, наношу вам этот удар. Впрочем больше надейтесь на Бога и вы утешитесь. А ожидать от меня великого я никому запретить не могу. Когда я увижу вас, драгоценный дядюшка — так мне брюхом иногда хочется подразнить вас, вызвать на закурдялены[6] и посмотреть, как вы, отмочив пулю, открыв челюсти и подобрав язык под зубы, улыбаетесь и думаете: вот на-ка выкуси! Дружинин известил меня о предполагаемом журнале портного[7], и тетинька думала, что я нездоров сделаюсь от беспрестанно повторяющегося хохота над этим письмом. Что ваши поэтические закурдяи, кроме Фирдуси?[8] Хотел было описать прелестное, нынче случившееся событие в моей школе, да не упишу хорошенько, лучше расскажу. — Вот другое маленькое. Мальчик богатый, сын дворника, видал попугая и рассказывает другим, которые не верят: «Да ты толкуй, как человек говорит. Ну!» — «Да он тебя так обсрамит, что и умному человеку так не обрезонить».[9] — Прощайте. Обнимаю вас.


Письмо к Фету впервые опубликовано в журнале «Печать и революция», 1927, 6, стр. 62—63; письмо же к Борисову публикуется впервые.


1 Последнее, дошедшее до нас, письмо Толстого к И. П. Борисову от 20 декабря 1859 г. (см. № 159).

2 Толстой подразумевает свои школьные занятия.

3 С. Н. и H. Н. Толстые. Ответ И. П. Борисова см. в письме от 21 февраля 1860 г., приведенном ниже в заключительном примечании.

4 Стихи Толстого являются пародией начала стихотворения Е. А. Боратынского:

Не искушай меня без нужды.

5 О работе Толстого над повестью «Казаки» см. прим. 3 к п. № 70.

6 Закурдялены — так Толстой называл шутки и парадоксы Фета.

7 Толстой имеет в виду письмо к нему А. В. Дружинина от 31 декабря 1859 г.

8 Фирдуси — Фирдоуси (Абиль Касим Тусский) (р. ок. 935 г., ум. после 1020 г.) — персидский поэт. В собрании стихотворений Фета переводов из Фирдоуси нет. Толстой или перепутал Гафиза и Фирдоуси, или нарочно в шутку вместо Гафиза назвал Фирдоуси.

9 В Записной книжке Толстого конца 1859 г. — начала 1860 г. записано: «Он тебя так обрезонит, что умный человек так не обстрамит» (т. 48).

На это письмо Толстого И. П. Борисов ответил 21—22 февраля 1860 р., в котором подробно описывал времяпрепровождение обоих братьев Толстого.

#### 163. A. A. Фету.

1860 г. Февраля 23. Я. П.


23 Ф[евраля].

Ваше письмо ужасно обрадовало меня, любезный друг Афанасий Афанасьевич. Нашему полку прибудет, и прибудет отличный солдат. Я уверен, что вы будете отличный хозяин. Но дело в том, что вам купить?[1] Ферма, о которой я говорил, под Мценском, далеко от меня, и, сколько помню, продавалась за 16 т. Больше ничего о ней не знаю. А есть рядом со мной, межа с межой, продающееся именье в 400 дес. хорошей земли и к несчастью еще с 70 душами скверных крестьян.[2] Но это не беда, крестьяне охотно будут платить оброк, как у меня, 30 р. с тягла; с 23 т. — 660 и не менее ежели не более должно получи[ться] при освобожден[ии], и у вас останется 40 дес. в поле, в 4-х полях неистощенной земли и лугов около 20 дес., что должно давать около 2000 р. дохода, итого 2500, а за именье просят 24000, без вычета долга, которого должно быть около 5000. Местоположение и по живописности, и по близости шоссе и Тулы очень хорошо, грунт хороший суглинок. Именье расстроенное, т. е. усадьба старая, разломанная, однако есть дом и сад. Всё это надо сделать заново. Во всяком случае за 20 т. купить это именье выгодно. Для вас же выгода особенная та, что у вас во мне есть вечный надсмотрщик. Об остальном не говорю. Ежели же вам это не понравится, я вам своей земли продам десятин сто, или спросите у брата Николая, не продаст ли он Александровку.[3] Но, право, стараясь забыть совершенно личные выгоды, лучше всего вам купить Телятинки (то, что продается рядом со мной). Продавец разорившийся старик,[4] который хочет продать поскорее, чтобы избавиться от зятя,[5] и два раза присылал ко мне. Расчет, который я сделал вначале, есть расчет того, что даст это именье, ежели положить на него тысяч 5 капитала и года два труда; но в теперешнем положеньи все-таки можно отвечать за 1500 р., следовательно более 7%. Есть еще мой хутор в 10 вер. от меня, 120 дес., но там жить нехорошо, нет воды и леса. Отвечайте мне поскорей и подробнее, сколько денег вы намерены употребить на именье? Это главное. — Прочел я Накануне.[6] Вот мое мнение: писать повести вообще напрасно, а еще более таким людям, которым грустно, и которые не знают хорошенько, чего они хотят от жизни. Впрочем «Накануне» много лучше «Дв[орянского] Гнезда»,[7] и есть в нем отрицательные лица превосходные — художник и отец. Другие же не только не типы, но даже замысел их, положение их не типическое, или уж они совсем пошлы. Впрочем, это всегдашняя ошибка Тургенева. Девица — из рук вон плоха[8] — ах, как я тебя люблю... у ней ресницы были длинные... Вообще меня всегда удивляет в Тургеневе, как он с своим умом и поэтическим чутьем не умеет удержаться от банальности, даже до приемов. — Больше всего этой банальности в отрицательных приемах, напоминающих Гоголя. Нет человечности и участия к лицам, а представляются уроды, которых автор бранит, а не жалеет. Это как-то больно жюрирует с тоном и смыслом либерализма всего остального. Это хорошо было при Царе Горохе и при Гоголе (да и еще надо сказать, что, ежели не жалеть своих самых ничтожных лиц, надо их уж ругать так, чтобы небу жарко было, или смеяться над ними так, чтобы животики подвело), а не так, как одержимый хандрою и диспепсией Тургенев. — Вообще же сказать, никому не написать теперь такой повести, несмотря на то, что она успеха[9] иметь не будет. Гроза Островского[10] же есть по моему плачевное сочинение, а будет иметь успех. — Не Островский и не Тургенев виноваты, а время. Теперь долго не родится тот человек, который бы сделал в поэтическом мире то, что сделал Булгарин.[11] А любителям антиков, к которым и я принадлежу, никто не мешает читать серьезно стихи и повести и серьезно толковать о них. Другое теперь нужно. Не нам нужно учиться, а нам нужно Марфутку и Тараску выучить хоть немножко того, что мы знаем. Прощайте, любезный друг. Миллион просьб. Забыл я, как зовут немецкой libraire[12] на Кузнецком мосту, налево снизу наверху. Он мне посылает книги, зайдите к нему и спросите: 1) что я ему должен,

2) отчего он давно не посылает мне ничего нового? и выберите у него и пришлите мне, посоветовавшись с Пикулиным,[13] что есть хорошего из лечебников людских для невежд, и еще лечебников ветеринарных (до 10 р. с.). Спросите у брата Сергея, заказал ли он мне плуги, ежели нет, то зайдите к машинисту Вильсону[14] и спросите, есть ли или когда могут быть готовы 6 плугов Старбука?[15]

Спросите в магазине семянном Меера[16] на Лубянке, почем семена клевера и Тимофеевой травы. Я хочу продать.

Что стоит коновальской лучший инструмент? —

Что стоят пара ланцетов людских и банки?

Кое что из этого может возьмет на себя труд сделать милейший И[ван] П[етрович],[17] которого обнимаю. М[арье] П[етровне] целую руку. Тетушка благодарит за память и кланяется.


Впервые опубликовано А. А. Фетом в «Русском обозрении», 1890, I, стр. 20—23, а затем им же в «Моих воспоминаниях», I, стр. 316—318.


1 А. А. Фет писал Толстому с просьбой приискать ему землю для фермы (письмо это неизвестно). Об этом же писал и И. П. Борисов в письме от 21—22 января 1860 г.

2 Речь идет о продававшемся имении Телятинки, расположенном в 3 км. от Ясной Поляны и принадлежавшем тогда А. Н. Бибикову.

3 Александровка — выселки села Никольского.

4 Александр Николаевич Бибиков (1827—1886) — помещик, сосед Толстых. Жил в своем имении Телятинки.

5 Зять — Семен Николаевич Морсошников, брат первой жены Бибикова Натальи Николаевны. Женат на сестре Бибикова — Ольге Николаевне.

6 «Накануне» — роман И. С. Тургенева, напечатанный в № 1 «Русского вестника» 1860 г.

7 «Дворянское гнездо» — роман И. С. Тургенева, напечатанный в № 1 «Современника» 1859 г.

8 Героиня романа Елена.

9 Слова: она успеха переделены из: по тупости

10 «Гроза» — драма A. H. Островского; была напечатана в январской книге «Библиотеки для чтения».

11 Фаддей Венедиктович Булгарин (1789—1859) — реакционный журналист и беллетрист эпохи Николая I, издатель совместно с Гречем и редактор единственной частной ежедневной газеты «Северная пчела» — органа крепостнического дворянства, высшей бюрократии и III отделения. Идеолог воинствующей реакции, агент полиции, доносчик и грязный пасквилянт, Булгарин справедливо заслужил глубокое презрение и ненависть в радикальных слоях русской интеллигенции. Будучи близок к группам передовой молодежи 20-х гг., Булгарин после разгрома революционных кружков и 14 декабря 1825 г. сделался ренегатом, смыл «вину» выдачей декабриста Кюхельбекера и служение николаевской монархии превратил в цель и программу своей литературно-общественной деятельности.

12 [книгопродавец]. Речь идет о книгопродавце Дейбнере, см. т. 48.

13 Павел Лукич Пикулин (1822—1885) — адъюнкт терапевтического отделения Госпитальной клиники при Московском университете.

14 См. прим. 1 к п. № 140.

15 Старбук — система плугов.

16 Мейера — семенная торговля.

17 И. П. Борисов.

#### 164. Б. Н. Чичерину.

1860 г. Марта 1. Я. П.


30 Февраля.[1]

Ежели твое письмо имело целью задрать меня на ответ, то достигло своей цели. Оно меня даже рассердило. — Ты небрежно и ласково подаешь мне советы, как надобно развиваться художнику, как благотворно Итал[ия] действует, памятники, небо... и т. п. избитые пошлости. Как вредно бездействие в деревне — халат, как мне надо жениться и писать милые повести и т. д. — Как ни мелка и ложна мне кажется твоя деятельность, я не подам тебе советов. Я знаю, что человек (т. е. существо, которое живет свободно) в каждой вещи, в каждой мысли видит свое особенное, никем не видимое, и это только одно может привязать его до самопожертвования к делу. Я знаю, что такой человек знает по своему свое место на свете и свою цену и цену своему делу; знаю, что иногда он не в силах рассказать всего, что знает, но знает твердо. Чтобы показать тебе только, как можно ошибаться, не допуская этого или забывая, скажу тебе только, в ответ на твои советы, что, по моему убежденью, в наши года и с нашими средствами, шлянье вне дома, или писанье повестей, приятных для чтения, одинаково дурно и неблагопристойно. В наши года, когда уж не одним путем мысли, а всем существом, всей жизнью дошел до сознанья бесполезности и невозможности отыскиванья наслажденья, когда почувствуешь, что то, что казалось мукой, сделалось единственной сущностью жизни — труд, работа, тогда неуместны и невозможны искания, тоски, недовольства собой, сожаленья и т. п. атрибуты молодости, не скажу нужно работать, а нельзя не работать, ту работу, которой плоды в состоянии видеть настолько вперед, чтобы вполне отдаваться работе. Кто пахать землю, кто учить молодежь быть честной и т. д. Самообольщение же так называемых художников, которое ты, льщу себя надеждой, допускаешь только из дружбы к приятелю (не понимая его), обольщение это для того, кто ему поддается, есть мерзейшая подлость и ложь. Всю жизнь ничего не делать и эксплуатировать труд и лучшие блага чужие, за то, чтобы потом воспроизвести их — скверно, ничтожно, может быть, есть уродство и пакость, которой я слишком много видел вокруг себя мерзких примеров, чтобы не ужаснуться, и, которой ты, обдумав дело и любя меня, не можешь допустить. Что же я делаю? спросишь ты. — Ничего особенного, выдуманного, делаю дело, которое мне так же естественно, как дышать воздух, и вместе такое, с высоты которого, признаюсь, я часто с преступной гордостью люблю смотреть на vous autres.[2] Ты полюбишь и поймешь это дело, но рассказывать его нельзя, а приезжай, окончив свои странствования, в Ясную Поляну, и скажи тогда по правде, не позавидуешь ли мне, увидя то, что я сделал, и то спокойствие, с которым я делаю. — Вот тебе и загадка.[3] Я не выезжал и не выеду нынешний год из деревни да и впредь не могу себе представить, как и зачем я уеду. — Сестра[4] в 40 верстах от меня, очень кланяется тебе. Тетушка ужасно тебя любит. Брат Николай поехал стрелять медведей.[5] Прощай, пиши поскорее. —


Полностью опубликовано в ПТТ, стр. 19—21. Год определяется письмом Б. Н. Чичерина, датированным 5/17 декабря 1859 г. (см. ПТТ, стр. 279—281), на которое Толстой отвечает настоящим письмом.


1 Описка вместо: 1 марта.

2 [вас остальных.]

3 Толстой разумеет свою педагогическую деятельность.

4 М. Н. Толстая жила с детьми у себя в Пирогове.

5 H. Н. Толстой поехал на медведя с И. И. Раевским. См. письмо к М. Н. Толстой № 161.

#### 165. Е. П. Ковалевскому.

1860 г. Марта 12. Я. П.


Вы, может быть, помните, любезный Егор Петрович, что я уже 3-й год живу в деревне и занимаюсь хозяйством. Нынешний год (с осени), кроме хозяйства, я занимаюсь еще школой для мальчиков, девочек и больших, которую я завел для всех желающих. У меня набралось около 50 учеников и всё прибавляются. Успехи учеников и успех школы в мнении народа неожиданны. Но всего не расскажешь, как и почему; надо или книгу написать или самому посмотреть. Дело вот в чем. Мудрость во всех житейских делах, мне кажется, состоит не в том, чтобы знать, что нужно делать, а в том, — чтобы знать, что делать прежде, а что после. В деле прогресса России, мне кажется, что, как ни полезны телеграфы, дороги, пароходы, штуцера, литература (со всем своим фондом),[1] театры, Академии худож[еств] и т. д., а всё это преждевременно и напрасно до тех пор, пока из календаря будет видно, что в России, включая всех будто бы учащихся, учится 1/100 доля всего народонаселения. Всё это полезно (акад[емия] и т.д.), но полезно так, как полезен обед Аглицкого клуба,[3] который весь съест эконом и повар. Все эти вещи производятся всеми 70.000.000 русских, а потребляются тысячами. Как ни смешны славянофилы с своей народностью и оторванностью et tout le tremblement,[3] они только не умеют называть вещи по имени, а они, нечаянно, правы. Не только нам Русским, но каждому иностранцу, проехавшему 20 верст по Русской земле, должна в глаза кинуться численная непропорциональность образованных и необразованных или, вернее, диких и грамотных. А нечего и говорить, ежели сравнить отчеты разных европейских государств. Впрочем, ежели бы в Англии приходился 1 дикий на сто, и тогда, наверно, общественное зло происходило бы только от этого процента диких. Общественное зло, которое у нас в привычку вошло сознавать и называть разными именами, большею частью насилием, деспотизмом, что это такое, как не насилие преобладающего невежества. Насилие не может быть сделано одним человеком над многими, а только преобладающим большинством, единомышленным в невежестве. Только кажется, что Наполеон III4 заключил Виллафранский мир5 и запрещает журналы и хочет захватить Савойю,[6] а всё это делают Феликсы и Викторы, которые не умеют читать газеты. Однако мои педагогические привычки увлекли меня, и мне самому смешно, что я вам пресерьезно доказываю, что 2 × 2 = 4, т. е. что насущнейшая потребность Русского народа есть народное образование. Образования этого нет. Оно еще не начиналось и никогда не начнется, ежели правительство будет заведывать им. Что его нет, это доказывать нельзя, а ежели бы вы были здесь, то мы бы сейчас обошли всю деревню и посмотрели бы, и послушали. Чтобы доказать, что оно не начиналось, мы бы тоже сейчас прошли в школу, и я бы вам показал грамотных, учившихся прежде у попов и дьяконов. Это одни ученики, которые совершенно безнадежны. Над спорами, полезна ли грамота или нет, не следует смеяться. Это очень серьезный и грустный спор, и я прямо беру сторону отрицательную. Грамота, процесс чтения и писания, вреден. Первое, что он читает — славянской символ веры, Псалтырь, Заповеди (славянские), второе гадательную книгу и т. п. Не поверив на деле, трудно себе представить ужасные опустошения, которые это производит в умственных способностях, и разрушения в нравственном складе учеников. Надо побывать в сельских школах и в семинариях (я исследовал это дело), в семинариях, которые доставляют педагогов в училища от правительства, чтобы понять, отчего ученики одних школ выходят глупее и безнравственнее неучеников. Чтобы народное образование пошло, нужно, чтобы оно было передано в руки общества. Не стану приводить пример Англии, самой образованной страны, — самая сущность дела говорит за себя. Ежели бы правительство бросило все дела, закрыло бы все департаменты и комиссии (и прекрасно бы сделало) и занялось бы одним народным воспитанием, и тогда едва ли бы оно успело, — потому что механизм, усвоенный правительством, помешал бы ему, и, главное, потому, что интересы его кажутся отдаленными (в сущности, это один его интерес) от народного образования. Общество же должно успеть, потому что интересы его непосредственно связаны с степенью образования народа, потому что лишенные всех насильственных средств действия общества будут сообразовываться только с потребностью народа, которая выразится в филантропическом или денежном успехе предприятия, в степени удовлетворения народной потребности будут постоянно иметь поверку своих действий. Но я опять, кажется, доказывал дважды два. Вопрос может быть только в том, существует ли потребность образовывать и образовываться. Для меня это вопрос решенный. Полгода моей школы породили три таких же в околодке, и везде успех был одинаковый. Дело вот в чем: что скажет правительство, ежели ему представить следующий проэкт:

«Общество народного образования (или более скромное название) имеет целью распространение образования в народе.

Средства Общества будут состоять из взноса членов по 100 или % рублей, из платы учеников (где это возможно), из выручек за издания Общества и из пожертвований.

Действия Общества будут состоять:

1) В издании журнала, состоящего из отдела собственно педагогического (о законах и способах первоначального преподавания), отдела первоначальных руководств для учителей и чтений для учеников и отдела сведений о действиях Общества.

2) В учреждении школ в тех местах, где их нет и где чувствуется в них потребность.

3) В составлении курса преподавания, в назначении учителей, в надзоре за преподаванием, за хозяйственным учетом вообще, за управлением таких школ.

4) В надзоре за преподаванием в тех школах, где учредители того пожелают».

До сих пор общество это составляю я один. Но говорю вам без фразы, что, возможно будет или нет такое общество, я положу всё, что могу, и все свои силы на исполнение этой программы. Нечего говорить, что наверное мои мысли односторонни, и что Общество, занявшись им, многое изменит и прибавит. Но ежели бы это могло только собрать силы многих к одной цели. Вы-то помогите мне, любезный друг, Егор Петрович. Я на дурном счету у правительства. От меня это никак не должно идти, а говорите или составьте из этого получше записку и покажите Евграфу Петровичу.[7] (Я вам прямо задаю дело потому, что знаю вперед, что не можете всей душой не сочувствовать этому). Ежели бы я знал наверно, что правительство разрешит это общество, то я бы поработал серьезнее над составлением самого проэкта и подал бы его от другого лица.[8] Есть в Туле директор гимназии Гаярин[9] (ваш брат его знает), замечательный человек, которому я нынче сказал о моем намерении. Я надеюсь, что он не отказался бы подать от себя. Во всяком случае, у вас дело в хороших руках. Подайте ли прямо, переписав и переделав эту записку (об обществе), или посондируйте, где следует, и напишите мне, рассказав, как надо поступать; одно только, на обыкновенную удочку правительства заставить подробно изложить проект, курс преподавания и т. д. и потом сказать — нельзя, я на эту удочку не поддамся. Мне мое время дорого (и с гордостью могу сказать, дорого и для 100 мальчиков). Кроме школы у себя, у брата, я готовлю большую статью о педагогии, которая не будет годиться в проэкт для правительства. Позволят или нет, а я хоть один, а всё буду составлять тайное общество народного образования. Нет, без шуток, ежели бы общество оказалось невозможным, то я все-таки намерен издавать журнал, о котором пишу в проэкте общества.[10] Посондируйте почву и об этом напишите, пожалуйста. Разрешат ли журнал с моим именем, как Редактора? И как, в какой форме, кому нужно подать об этом, и что такое? Как мне ни нужно теперь быть здесь, я бы приехал в Петербург, ежели для успеха дела мое присутствие могло бы быть необходимо. И как подумаешь, что почти наверно вы мне ответите: «видно, что вы, Л. H., сидите в деревне, что с такими проэктами суетесь», как подумаешь — отчаянье находит. И чего может бояться правительство? Разве можно в свободной школе учить тому, чего не следует знать. У меня бы ни одного человека не было в школе, ежели бы я заикнулся о том, что мощи не есть такая же святыня, как сам Бог. Но это не мешает им знать, что земля шар и что 2 × 2 = 4. Ну, что будет, то будет; только поскорее, как можно поскорее, известите меня. Будьте здоровы, не грустите, и дай Бог вам всего лучшего. От души жму вам руку.

Ваш Л. Толстой.

12 Марта.

Ясная Поляна.

Адрес мой: в Тулу.


Впервые опубликовано в Б. I, 1, стр. 458—463.


О Егоре Петровиче Ковалевском см. вступ. прим. к п. № 26.


1 Е. П. Ковалевский был первым председателем Литературного фонда. См. сборник Литературного фонда «XXV лет», М. 1884.

2 Аристократический Английский клуб в Москве, существовавший с времен Екатерины II до революции (1917), славился в былые времена своей кухней. Толстой неоднократно его описывал в «Войне и мире», в «Декабристах», «Анне Карениной» и других своих произведениях.

3 [и всей шумихой,]

4 Наполеон III (1808—1873) — французский император.

5 Виллафранкский мир был заключен 11 июля 1859 г. Мир этот положил начало национальному объединению Италии под главенством Пьемонта.

Виллафранка — город в итальянской провинции Вероне, на реке Татаро. Его окрестности часто служили театром войны во время борьбы Италии с Австрией за независимость.

6 Савойя — бывшее герцогство на границах Швейцарии, Пьемонта и Франции. Самая возвышенная страна Европы (вершина Монблан).

7 Евграф Петрович Ковалевский, в то время министр народного просвещения. См. п. № 178.

8 Это общество разрешено не было.

9 Иван Федорович Гаярин (1827—1890) — педагог и писатель. В 1849—1858 гг. учительствовал в Москве; в 1859 г. был назначен инспектором Тульской гимназии, а через несколько лет директором училищ Тульской губернии. С конца 1860-х: гг. — окружной инспектор Московского учебного округа; впоследствии член совета военно-учебных заведений. Автор ряда педагогических трудов, в 1864 г. редактор «Тульских губернских ведомостей».

10 Издание педагогического журнала («Ясная Поляна») Толстому удалось осуществить в 1862 г.; журнал просуществовал только один год. См. т. 8.

#### * 166. А. А. Фету и И. П. Борисову.

1860 г. Марта 23. Я. П.


23 Марта.

Чувствую, что я в отношении вас свинья, любезный дядинька Афанасий Афанасьевичь и Иван Петровичь. На письмо не отвечаю акуратно, а когда мне нужно, пишу; но что станешь делать? То дело, то лень помешают, а приспичит дело, к вам обращаешься. Успокоивает меня одно, что, будь я на вашем месте, я бы не рассердился. Я осмелился послать на ваше имя мешки с семенами Тимоф[еевской] травы 54 пуда. Получив их, велите сложить их где-нибудь в сарай, а то и просто на дворе и пошлите образчики оной в семенные лавки, к Финтельману,[1] Мееру на Лубянку и в Русские лавки против Василья Блаженного. Кто больше даст, тому велите отдать и взять деньги и на деньги купите мне ланцет, коновальский инструмент, банки с настойками, а остальные привезите. Продажу эту, дабы она вам не надоела, поручите какому-нибудь сводчику или просто своему дворнику, обещав и дав ему за эти хлопоты от 5 до 10 р. сер.

Всё это я пишу в случае, ежели сам не приеду. Имею же я намеренье, под предлогом Тимофеевой травы, приехать сам в конце этого месяца. Мои занятия школой принимают в моей голове большие размеры. Об этом поговорю с вами при свиданьи. — До свиданья, жму ваши руки и Марье Петровне низко кланяюсь. Решительно вам нельзя поручать брата, в Козюлькине ли, в Москве ли — вы завладеваете им. —

Ваш Л. Толстой.

Напишите, пожалуйста, словечко про Николиньку. Что он? и приедет ли когда нибудь?


1 Федор Васильевич Финтельман (ум. в 1861 г.) — ученый садовник, известный распланированием Петровского парка в Москве.

#### 167. A. A. Фету.

1860 г. Марта 27. Я. П.


27 Марта.

Как вы обрадовали меня вашими планами, любезный дядинька, не могу вам сказать. Но обрадовали не одного меня, но и всех наших, начиная от тетушки до пьяного монаха.[1] — Трепещу только об одном, чтобы из-за какого-нибудь вздора это не расстроилось. Вещественные условия возможности вашего пребывания в Ясной все, мне кажется, — есть — желание мое, чтобы оно было, так сильно, что я бы сделал эти условия — ежели бы их не было, пробил бы еще три стены и сам бы жил на трубе, стало быть, это должно быть. Разумеется, тут пропасть маленьких условий, которые нужно определить. В каком доме и в каких комнатах лучше захочет [жить] Марья Петровна, куда будет входить и выходить Марьюшка[2] и т. д. Да еще, куда поставить лошадей, в особую ли конюшню, на двор ли к мужику за три версты, или к брату в Пирогово. Короста еще есть, и хотя я своих чистых лошадей ставлю в Ясной, ваших лошадей надо будет устроить иначе. Но вообще обо всем надо переговорить. Приезжайте непременно, когда поедете в Серпухов.[3] Как мы будем гулять с Марьей Петровной — она останется довольна садом. — Как и о каких славных делах, как-то: педагогии, хозяйстве и пускай хоть и поэзии — мы будем беседовать с вами и Фирдуси.[4] Но ничего, ничего, молчание...[5] Жду вас или вашего ответа.[6] Целую руку Марьи Петровны и прошу ее в случае затруднений разрешать их на манер Гордиевых узлов, по женски. В Москву теперь я, должно быть, не приеду. До свидан[ия].

Л. Толстой.


Впервые опубликовано А. А. Фетом в «Русском обозрении», 1890, I, стр. 28, и затем в «Моих воспоминаниях», I, стр. 324—325.


1 Николай Сергеевич Воейков.

2 Марьюшка — горничная у Фетов.

3 Фет хотел приобрести под Серпуховом небольшое именье и уже платил жалованье будущему приказчику, но покупка эта не состоялась.

4 H. Н. Толстой.

5 Фраза из «Записок сумасшедшего» Гоголя.

6 Возвращаясь на лошадях из Москвы в Новоселки, Фет с женой обещали заехать к Толстому в Ясную Поляну, что и выполнили. Пробыв в Ясной Поляне два дня, Фет продолжал свой путь, пригласив с собой и H. Н. Толстого (А. Фет, «Мои воспоминания», I, М. 1890, стр. 325).

#### 168. И. П. Борисову.

1860 г. Апреля 5. Я. П.


5 Апреля.

Как я вам благодарен, любезный Иван Петрович, за ваши письма, только о самом интересном для меня вы всегда умалчиваете — о себе. Как больная, есть ли надежда вас увидать опять довольным в Козюлькине и в Ясной? — Брат[1] приехал благополучно до поворота с шоссе, я тоже, он в Пирогове, а я здесь, хочу ныне ехать и боюсь не доеду.[2] Реки проходят, вода везде, но не так велика, как ожидали. Весна дружная, теплая, с утреничками, вся птица прилетела, едим крапиву и цикорий, окна раскрыты. Решился ли наконец дядинька? Мне кажется, Серпуховское имение по условиям географическим превосходно.

Жму ваши руки и низко кланяюсь Марье Петровне. С юным астрономом,[3] узнающим рака от водолея, желаю познакомиться.

Ваш Л. Толстой.


1 Речь идет о H. Н. Толстом, который приехал из Москвы. Толстой, повидимому, ездил его встречать и доехал с ним по шоссе «до поворота» в Ясную Поляну, а Николай Николаевич поехал в Пирогово навестить М. Н. Толстую.

2 Из-за весенней распутицы.

3 Толстой имеет в виду сына И. П. Борисова — Петю, которому в это время было год и четыре месяца.

#### 169. Б. Н. Чичерину.

1860 г. Апреля 5. Я. П.


5 Апреля

Я долго не отвечал тебе на последнее твое письмо, которое и обрадовало, и огорчило меня, не отвечал потому, что, получив его, я задумал еще зимним путем ехать в Тамбов; но случились новые затеи: план об издании журнала,[1] переписка и ожидание ответов по этому делу, которые задержали меня. По первому же летнему пути я поеду и прямо в Караул,[2] чтобы застать тебя. — Тогда я тебе расскажу всё, что со мной случилось внутренне в эти 2 года, узнаю, что с тобой сделалось.

О многом нужно поговорить с тобой, поспорить, для того чтобы кой в чем крепче убедиться, кой в чем разубедиться. Желал бы я, чтобы ты не получал моего письма, написанного тебе за границу, оно было писано в неспокойном состоянии.[3] Ежели ты и получил, сделай, как будто не получал. Напиши мне два слова в ответ: до какого именно времени ты пробудешь в деревне, и как ехать на Караул, и еще, ежели бы я не приехал к тебе, заезжай в Ясную, это тебе самый незначительный крюк.

Сестра, тетушка и братья тебе кланяются, они едут в Мае за границу, про себя я не знаю.[4]

Л. Толстой.


Впервые опубликовано в ПТТ, стр. 21. Письмо является ответом на письмо Б. Н. Чичерина от 21 февраля 1860 г. (см. там же, стр. 282—283).


1 Журнал «Ясная Поляна».

2 Караул — имение Б. Н. Чичерина Кирсановского уезда Тамбовской губернии. Б. Н. Чичерин должен был внезапно вернуться в Россию из-за смерти отца, последовавшей в январе 1860 г.

3 Толстой разумеет письмо от 1 марта 1860 г. См. п. № 164.

4 С. Н. и Н. Н. Толстые уехали за границу 28 мая 1860 г., а Толстой вместе с сестрой выехал 27 июня.

#### 170. А. В. Дружинину.

1860 г. Апреля 14. Я. П.


Любезный друг Александр Васильевич.

На Ваше последнее письмо я было тотчас ответил, но не послал это письмо, потому что в нем, неизвестно почему, как это бывает в одиночестве, разгорячился на ваш литературный фонд и рассудил, что такая выходка могла бы вам быть неприятна.[1]

Теперь же пишу вам, откровенно признаюсь, потому что есть дело в Петербурге и больше не к кому обратиться, как к вам. Дело вот в чем. Сестра с детьми и братом Николаем едут за границу, на Штетин, нужно взять места для двух дам и одного господина и трех детей (все ниже 12 лет) в первом классе и для одной девушки[2] в третьем классе. Сестра желает ехать не раньше половины Июня и не позже конца навигации. Следовательно, ежели есть места, то берите теперь на Июнь. Ежели есть каюты семейные, в которых могут поместиться все, кроме девушки, то берите каюту. Деньги посылаю с этой же почтой 300 р. сер. Ежели вы будете добры[3] сделаете это, или поручите кому-нибудь, то отпишите тотчас же, и счет, ежели мало денег, или остаток, ежели лишние — оставьте у Давыдова,[4] так как, я полагаю, вас не будет в Петербурге в Июне месяце. — Мне кажется, что вы охотно возьмете на себя эти хлопоты, а ежели я ошибся, то простите. Я бы для вас охотно похлопотал. Что вы летом намерены делать? Что план и обещанье в Ясную? Мне совестно вас звать, как будто при случае порученья. А право хорошо бы было, я бы вас угостил многим хорошим, кроме своей особы, 1° Фетом, который, кажется, поживет у меня, 2° прекрасной природой и 3° крестьянской школой, которой могу похвастаться.

Про себя собственно могу сказать, что мне хорошо. Сначала было тяжело разорвать связь с литературой, задавить в себе честолюбивую потребность высказываться, но теперь, напротив, всё вокруг меня стало гораздо яснее, проще и ближе ко мне, чем было. Главное ближе. И вы не поверите, как это отрадно. Ногам тяжелее, но прочнее стоишь на земле. Дело не так красиво и свободно, но прочнее и ощутительнее. Кроме того, дела мои идут хорошо, я здоров, весел, вижусь часто с братьями и сестрой, кот[орых] люблю, нашел в Туле супругов Ауербахов,[5] прекрасных людей, а еще притом весна и всё бы хорошо, а тут страшное горе сбирается над нашей головой. Вы знаете, что один мой брат умер от чахотки,[6] в нынешнем году у брата Николая все те же симптомы и усиливаются с страшной быстротой. Как и все, он не понимает своего положения и, кроме того, упрям и на наших глазах человек, которого мы любим лучше всех других, сам убивает себя, когда, может быть, еще была бы надежда. Одна моя надежда это поездка за границу хоть в Июне. Теперь он ни за что не хочет. Пожалуйста постарайтесь к половине Июня достать места. Может быть, особенно ежели Ник[олаю] будет хуже, я провожу их до Петербурга, но едва ли тогда увижу вас. Право, приезжайте в Ясную. Мне кажется, мы бы славно прожили вместе.

Прощайте, кланяйтесь матушке и отвечайте мне поскорей, хоть двумя словами.

Л. Толстой.

14 Апреля.


Впервые опубликовано в «Звезде», 1930, 5, стр. 155.


Толстой имеет в виду неотправленное и несохранившееся письмо к Дружинину от начала января 1860 г., которое являлось ответом на письмо Дружинина от 31 декабря 1859 г.

2 Горничная М. Н. Толстой — Агафья Михайловна Трубецкая.

3 Слово: добры в подлиннике написано два раза.

4 Алексей Иванович Давыдов — книгопродавец.

5 Герман Андреевич Ауэрбах и его жена Юлия Федоровна, рожд. Берхольц — тульские помещики, жившие в имении Горячкино близ Тулы, где у них был свеклосахарный завод. Ю. Ф. Ауэрбах была начальницей Тульской женской гимназии.

6 Д. Н. Толстой.

#### * 171. А. В. Дружинину.

1860 г. Апреля конец. Я. П.


Любезный друг Александр Васильевич! Отъезд сестры по случаю ее сына еще не решен, а брат Николай с другим братом едут одни, потому пожалуйста возьмите два места 1-го класса для них, ежели можно к....[1] Деньги же остальные оставьте у себя или Давыдова, да и брат Николай заедет к вам и переговорит. Очень вам благодарен, что вы так скоро и акуратно отвечали,[2] пожалуйста, еще возьмите на себя взять места сестре, ежели устроится ее поездка. Она кланяется и благодарит вас.

Простите, что не пишу вам, Бог даст, провожу сестру, увижусь с вами и переговорю обо многом. — До свиданья, жму вашу руку и прошу не забывать передать почтение матушке.

Ваш Л. Толстой.


На обороте:

В Хлебном переулке в доме Водова.


Датируется содержанием.


1 В подлиннике оставлено чистое место.

2 Речь идет об ответе Дружинина (неизвестном) на письмо Толстого от 14 апреля 1860 г.

#### * 172. Гр. H. Н. и C. H. Толстым.

1860 г. Июня 4. Я. П.


Очень хорошо, что вы написали и так акуратно. Уж пожалуйста так же и продолжайте. Что деньги вы взяли, это ничего. Мы, т. е. я с Машинькой, были в Туле, чтобы получать паспорт, в тот самой день, как получили ваше письмо. Паспорт мы получили и в тот же день с знакомым (Скопиным,[1] из гимназии) послали 250 р., чтобы взять места к 1-му Июля. — Как я посмотрел на Машиньку с Морельской,[2] то, право, чувствуешь, что нельзя их отпустить одних, и очень может быть, что я поеду с ними. Был я в Пирогове и застал там В. Горчакова,[3] я постараюсь увидать его еще и попробую попросить его взять надсмотр над Пироговым и Ясном на лето. Для этого нужна политика, и поэтому как еще придется. — От Горохова[4] получил тотчас же после твоего отъезда, в ответ на твое — письмо, в котором он пишет, что весьма удивляется, как это Елагин,[5] которого он часто видел, ничего ему не говорил о твоем порученьи. Письмо, впрочем, очень любезное.[6] Советую тебе оставить их на всё время твоего отсутствия одних, они свидятся, и так или иначе дело обозначится — шила в мешке не утаишь. — А главное, ты прав, то и чорт с ними. — Еще вот как я тебя успокаиваю. Продали у тебя тимофей по 2 р. 75 к., продают или продали 2 избы за 120, и продали двух гнедых жеребцов по оценке и 4 кобыл из молодых тоже по оценке. Лошадей продали без меня и без моего приказания. И ежели так будут продавать, то продадут по оценке лошадей 30, а остальные засядут на вечные времена; поэтому я всех лучших, самых видных лошадей прибавил против оценки и велел не спускать, пока не сойдут с рук плохие. Кроме того, есть покупатели на весь завод,[7] а продать хорошеньких, то завода никто не купит. Я себе отобрал лошадей на 1300 р., которых возьму, ежели за них не дадут лишнего против оценки или ежели не купят весь завод вместе. В том и другом случае я отступлюсь. Вообще будьте спокойны. Без шуток. Егор Михайлов[8] мне очень понравился, т. е. все его распоряжения у тебя, исключая продажи лошадей. Покупатели на всё (как на сбрую, на телеги, на избы) показываются, и я уверен, что к осени всё продастся. Торопиться не нужно. Теперь в конторе слишком 700 р. сер. ни к чему не нужные. Клеверу было посеяно 3 дес., и я велел еще посеять 5 дес. так, чтобы составилась 1/3 4-го поля, к которому другую и третью треть ты можешь прибавить весною на будущий год. — Людей всех распустили, кроме садовника, которого просила Маша.[9] Еще месяц его продержу.

[1 неразобр.] я распёк за то, что в волках завелась моль, и велел пересыпать камфарой. Навоз 4 дня тому назад при мне начали возить с конного двора. Солому я велел прибрать в омет. Охота в Никольском благополучна. Убежали Порхай и Лихарка,[10]за которыми при мне приехал Трофим[11] и взял. Маша скучает, но в Москву не едет. Сличали мы твои письма и сообща решили, что предпринимать по ним ничего не будем, а подождем еще письма в таком же духе, чтобы ты меньше имел повода раскаяваться. Приехать же ей к тебе не невозможно.[12]— Мужики просили хлебушка (немного), я им ничего не дал, разумеется. — Николай Сергеевич[13] больше пребывает у Маши и очень мил. Машенька с детьми теперь у меня и завтра едет в Пирогово. Она здорова, весела и приятна, тетинька тоже, у меня всё хорошо. Проводив ее, думаю таки пойти ходить пешком, но очень не надолго, поэтому вы продолжайте писать ко мне и поручать, ежели что нужно, я акуратности своей не изменю. Что ты играл, это очень, очень нехорошо.[14] Нехорошо и то, что от Содена[15] недалеко Вис-Баден[16] и рулетка. Тебе решительно надо сказать себе, что не будешь больше играть; а то с рулеткой ей Богу это может кончиться печально. В Никольском всё хорошо. Петр Е[встратьевич] жив, здоров, Михайла приехал, я еще с ним не говорил, подумаю, нельзя ли ему дать место. — Он мне очень нравится. Пожалуйста напишите мне поподробнее о ваших респективных здоровьях и вообще

о Содене. Именно вот какие пункты: 1) какой кому назначен курс? 2) Где вы живете? 3) С кем водитесь — знакомыми? Я знаю тамошние порядки и по этим 3 пунктам всё соображу. Прощайте, не пишется так себе об пустяках, а что вам интересно, кажется, всё написал. Держите régime с твердостью, чтоб не даром пропало леченье, и не предавайтесь пасмурности.[17]

Л. Толстой.


Письмо является ответом на письма С. Н. и H. Н. Толстых от 27 мая 1860 г. из Петербурга, куда они приехали, чтобы ехать морем в Германию. Письмо H. Н. Толстого не сохранилось, письмо С. Н. Толстого хранится в ГТМ (неопубликовано).


1 Владимир Петрович Скопин — учитель русского языка и словесности в тульской гимназии.

2 См. прим. 4 к п. № 161.

3 Кн. Василий Сергеевич Горчаков (1833—1906) — четвероюродный брат Толстого по матери.

4 Павел Митрофанович Горохов (1817—1877) — помещик Каширского и Крапивенского (село Долгое) уездов. Изображен Григоровичем в повести «Проселочные дороги» под именем Бобохова. Ему в 1854 г. Валерьян Петрович Толстой продал на своз большой яснополянский дом в бытность Толстого на Кавказе.

5 Николай Павлович Елагин (1801—1863), в 1844—1849 гг. бывший товарищем председателя Тульской палаты гражданского суда.

6 Письмо Горохова к Толстому не сохранилось.

7 У С. Н. Толстого в Пирогове был конный завод, который был продан в 1860 г.

8 Егор Михайлович — управляющий Пироговым, выведенный в лице Егора Михайловича в «Поликушке».

9 Цыганка Марья Михайловна Шишкина, жена С. Н. Толстого.

10 Охотничьи собаки.

11 Трофим — егерь H. Н. Толстого.

12 С. Н. Толстой писал 27 мая: «Ужасно жалею, что не послушался твоего совета и не взял Машу, есть ли бы можно было как-нибудь сюда доставить, я бы это непременно сделал, но это невозможно».

13 Н. С. Воейков.

14 Об этом писал 27 мая С. Н. Толстой.

15 Соден — лечебная станция в Пруссии, в провинции Гессен-Нассау.

16 Висбаден — город в прусской провинции Гессен-Нассау; климатическая станция.

17 К письму Толстого две приписки: сестры М. Н. Толстой и Т. А. Ергольской, с датой 4 июня 1860 г.

#### 173. Е. И. Сытиной.

1860 г. Июня середина. Я. П.


Чрезвычайно я рад и горд за себя и за Машиньку, любезная Катерина Ильинична, что вы приехали и дали нам знать. Я бы сейчас приехал в Тулу, ежели бы это не было совершенно невозможно, именно нынче. Вот в чем дело: завтра мы, т. е. тетушка Тат[ьяна] Ал[ександровна], которая вам кланяется, поздравляет et cet[era], едем в Пирогово. Машинька дней через 10 уезжает за границу и потому едва ли, несмотря на всё желание, будет в состоянии приехать к вам. А потому я осмеливаюсь предложить вам следующее: приехать завтра с вашим мужем (с которым я и тетушка очень желаем познакомиться и которого просим не отказать нам — приехать к нам) и вместе отправиться в Пирогово. Машинька же со всеми детьми и с чаем на половине дороги будет встречать нас, нисколько не ожидая Катерины Ильиничны!... Тетушка предлагает вам место в карете, ежели же муж ваш приедет и охотник ездить верхом, то я ему предложу лошадь, в противном случае таратайку. * — От Тулы до Ясной 15 верст, от Ясной до Пирогово 35 в. Ехать тетушка сбирается в 7-м часу вечера. Обедать мы будем в 2 часа, а ожидать вас будем с 12-ти часов.

Трепетно повергая к стопам вашим сии предположения, будем ожидать вашего решения. Впрочем без шуток, будьте так добры, прикажите хоть на словах сказать Яснополянским ямщикам на Тульской станции, для передачи мне, будете ли вы или нет? В последнем случае, как мне ни нельзя, я все-таки завтра утром хоть на часок приеду в Тулу. —

Весь ваш Л. Толстой.

* Об обратном путешествии, разумеется, нечего вам заботиться, потому что за радость, которую вы ей доставите своим приездом, она охотно хоть на тройке своих детей отвезет вас назад в Тулу.


Впервые опубликовано в «Летописях» Государственного литературного музея, М. 1938, стр. 29—30.

Дата определяется содержанием: отъездом Толстого с сестрой за границу.

Екатерина Ильинична Сытина, рожд. Чихачева (1830—1920) — жена действительного статского советника Владимира Аполлоновича Сытина. Познакомилась с Толстым через Перфильевых. В 1857—1858 гг. Толстой бывал у Сытиной в доме и встречался с нею на музыкальных вечерах у А. В. Киреевой. См. «Воспоминания Е. И. Сытиной» — «Литературное наследство», № 37/38, стр. 404—416.

#### 174. А. А. Фету.

1860 г. Июня 20? Я. П.


Не только не обрадовался и не возгордился вашим письмом, любезный друг Аф[анасий] Аф[анасьевич], но ежели бы поверил ему совсем, то очень бы огорчился. — Это без фразы. — Писатель вы, писатель и есть, и дай Бог вам и нам. Но что вы, сверх того, хотите найти место и на нем копаться, как муравей, эта мысль не только должна была придти нам, но вы и должны осуществить ее лучше, чем я. Должны вы это сделать потому, что вы и хороший и здравосмотрящий на жизнь человек. Впрочем, не мне и теперь докторальным тоном одобрять или не одобрять вас — я в большом разладе сам с собой. — Хозяйство в том размере, в каком оно ведется у меня, давит меня; юфанство[1] где-то вдали виднеется только мне; семейные дела, болезнь Николиньки, от которого из за границы нет еще известий, и отъезд сестры (она от меня уезжает через три дня) с другой стороны давят и требуют меня. — Холостая жизнь, т. е. отсутствие жены, и мысль, что уж становится поздно, — с 3-й стороны мучает. Вообще всё мне нескладно теперь. По причине беспомощности сестры и желания видеть Ник[олиньку] я завтра на всякий случай беру паспорт за границу и, может быть, поеду с ними; особенно ежели не получу, или получу дурные вести от Ник[олиньки]. — Как бы я дорого дал, чтобы видеть вас перед отъездом, сколько бы хотелось вам сказать и от вас узнать; но теперь это едва ли возможно. Однако, ежели бы письмо это пришло рано, то знайте, что мы поедем из Ясной в четверг, а скорее в пятницу.[2] — Теперь о хозяйстве: цена, которую с вас просят, недорога, и ежели место вам по душе, то надо купить. Однако, зачем так много земли?[3] Я трехлетним опытом дошел, что со всевозможной деятельностью невозможно вести хлебопашество успешно и приятно более чем на 60, 70 дес[ятинах], т. е. десятинах по 10, 15 в поле (в 4-х). Только при этих условиях можно не дрожать за всякий огрех, потому что вспашешь не 2, а 3 и 4 раза, за всякой пропущенный работником час, за лишний рубль в месяц работнику, потому что можно довести 15 десятин до того, чтобы они давали 30, 40% с капитала основного и оборотного, а 80, 100 десятин нельзя. Пожалуйста, не пропустите этого совета мимо ушей, это не так себе болтовня, а вывод, до которого я дошел «боками». Кто вам скажет противное, тот или лжет, или не знает. Мало того, и с 15 десятинами нужна деятельность, поглощающая всего. Но тогда может быть награда, одна из самых приятных в жизни, а с 90 десят[инами] есть труд почтовой лошади, и не может быть успеха. — Не нахожу слов обругать себя, что я раньше не написал вам, тогда бы вы верно приехали. Теперь прощайте. Душевный поклон Борисову и Марье Петровне.

Л. Толстой.


Впервые опубликовано А. А. Фетом в «Русском обозрении», 1890, I, стр. 33—34, а затем им же в «Моих воспоминаниях», I, стр. 329—331. Датируется предположительно, по помете Фета на письме: «60 год 20 июня».


1 Об этом «юфанстве» Толстого рассказывал в 1858 г. H. Н. Толстой Фету: «Понравилось Левочке, как работник Юфан растопыривает руки при пахоте. И вот Юфан для него эмблема сельской силы, в роде Микулы Селяниновича. Он сам, широко расставляя локти, берется за соху и юфанствует» (А. Фет, «Мои воспоминания», I, М. 1890, стр. 237).

2 24 июня. Фактически же Толстому с М. Н. Толстой удалось выехать из Ясной Поляны 27 июня.

3 Речь идет о желании Фета купить серпуховское имение.

#### 175. А. А. Фету.

1860 г. Июня 28. Москва.


Любезный друг Афанасий Афанасиевич! я позволил себе без вашего позволенья попросить от вашего имени хозяйку г-жу Сердобинскую[1] поместить наши две кареты до зимы, или до того времени, когда будет случай. —

Я, кажется поеду с сестрой за границу. От братьев со времени отъезда нет писем.[2] — Обнимаю вас и Ивана Петровича, кланяюсь Марье Петровне. Я напишу вам из за границы, и вы пишите, ежели скоро, то в Соден. — Ежели будете писать Сердобинской, то подтвердите ей о каретах.

Л. Толстой.

28 Июня.

Сердобинская отказалась поставить кареты без письма от вас или Боткина, я взял таковое от Петра Петровича[3], и напишите ей, в августе же я увезу их. —


Впервые опубликовано А. А. Фетом в «Русском обозрении», 1890, I, стр. 34, а затем им же в «Моих воспоминаниях», I, стр. 331 (без приписки о Сердобинской). Год определяется содержанием.


1 Елизавета Николаевна Сердобинская — владелица дома № 3 по Малой Полянке в Москве, где жили Фет и Борисов.

2 H. Н. и С. Н. Толстые выехали из Петербурга в Штетин 28 мая 1860 г.

3 Петр Петрович Боткин (1831—1907) — брат Василия Петровича, член товарищества чайной торговли «Петра Боткина сыновья».

#### * 176. T. А. Ергольской.

1860 г. Июля 1—2. Петербург.


Мы нынче, 1 Июля, приехали благополучно в Петербург! Я взял себе билет и завтра едем все в 1 на пароходе. Машенька и дети здоровы. В Петербурге никого нет, так что и один день делать нечего. Сегодня, 2 Июля, мы уезжаем в два. Все дела, кажется, устроены, только сейчас нужно съездить променять деньги на золото. Вчера мы после обеда сделали большую прогулку все вместе, смотрели памятники Николая, Петра, Исааковский собор[1] и проехали назад на лодке. В Москве мы провели 4 дня2. Машенька ездила на дачу к Осиповскому[3] и к Дельвиг[4], я ездил к Берсам[5] с детьми. Осиповский велел Вариньке продолжать те же пастилки, которые давал Шмигаров,[6] и велел побольше мациона и поменьше лечиться. Машеньке сказал, чтобы она посоветовалась в Берлине, и ежели велят, попила бы тоже воды в Содене. (Вообще он нашел и ее и Вареньку хорошими). На зиму же советовал ей ехать на Иерские острова. (Это на Средиземном море, ниже Ниццы). Поэтому мы теперь едем прямо в Берлин, там пробудем дня два. Машенька посоветуется с доктором. До Берлина от Штетина 3 часа езды. Из Берлина поездом во Франкфурт (12 часов езды). Из Франкфурта в Соден (2 часа езды). Оттуда, ежели всё хорошо, то поездом в Швейцарию, и там Машенька хочет пробыть до зимы. И дешево и хорошо.

О себе, как и всегда, я вперед ничего не знаю. Думаю, что, оставив Машеньку на месте, съезжу недели на две в Англию и вернусь пароходом из Марселя через Одессу. Но вы знаете, что я планов не делаю и ежели делаю, то меняю их через каждые полчаса.[7] Максима оставил в помощники старосты, мне кажется, что он будет хорош. Прикажите старосте писать мне как можно подробнее и адресуйте нам покамест еще в Франкфурт. Я совсем сделался домосед, большие города, новые лица, знакомые мне скучны. Нет лучше жизни, как косить с шестипалым Тихоном.[8] Прощайте, chère tante, целую ваши ручки и завидую вам. Императрица Александра Федоровна[9] очень жалеет, что Николай Сергеич не приехал с нами. Наталье Петровне кланяюсь. Пришла ли наконец Дуняшина сестра?[10]


Дата определяется содержанием и почтовыми штемпелями: «С. Петербург 2 июля 1860» и «Тула 5 июля 1860». Письмо написано в два приема: в день приезда в Петербург — 1 июля и в день отъезда за границу — 2 июля.


1 Собор был достроен в 1858 г. по проекту Монферана, впоследствии несколько измененному и дополненному.

2 Толстые выехали из Ясной Поляны 27 июня и на другой день были в Москве. Там пробыли 4 дня и 1 июля выехали в Петербург.

3 Д. Т. Осиповский — детский врач.

4 Семья А. А. Дельвиг.

5 Андрей Евстафьевич и Любовь Александровна Берс, будущие тесть и теща Толстого.

6 Шмигаро — тульский врач. Фамилия его в автографе не точна.

7 О выполненном маршруте второго заграничного путешествия Толстого см. пп. №№ 177, 179, 196.

8 Шестипалый Тихон — яснополянский крестьянин. Фамилия его неизвестна.

9 Александра Федоровна (1798—1860) — вдова Николая I. Толстой иронизирует над Н. С. Воейковым.

10 Е. Н. Орехова. К письму — две приписки: В. В. и М. Н. Толстых.

#### * 177. Т. А. Ергольской.

1860 г. Июля 24/августа 5. Киссинген.


Не писал я вам так долго, chère tante, потому что хотелось вам сообщить известия не об одном себе, но о всех наших. Но вот уж 10 дней напрасно жду от них писем.[1] Мы с Машенькой доехали благополучно до Берлина.[2] Покачало и порвало нас только один день. В Берлине были мы с Маш[енькой] и Варинькой[3] у знаменитого доктора Траубе.[4] Он здоровье Маш[еньки] нашел хорошим и послал её только для руки в Соден. Вариньке велел морские купанья и тоже нашел, что ее сердце и легкие невредимы. Мне посоветовал Киссинген,[5] где я и нахожусь. В Берлине у меня сделалась страшная зубная боль, так что Маш[енька], пробыв 4 дня, поехала в Соден, а я остался. В Берлине мы имели письмо от братьев, в котором Ник[оленька] пишет, что ему Соден, кажется, помог. Вот всё, что я о них знаю. В Берлине я пробыл дней 10 очень приятно и полезно для себя.[6] Зубная боль промучала меня 4 дня. Киссинген, как можно судить по 9 дням, кажется, мне очень поможет от моих мигреней и гимороидальных припадков. Здесь нашел я Ауербаха с страшными глазами, которому я очень рад, и его пискливую жену,[7] которой я не рад. Адрес мой En Bavière Kissingen.[8]

Надеюсь, что вы напишете мне. Прощайте, целую ваши руки. Старосте велите мне наиподробнейшим образом написать о работах, уборке и о лошадях и болезни. Учителю[9] велите написать о школе: сколько учеников ходят и хорошо ли учатся.

Я вернусь осенью непременно и больше, чем когда нибудь, займусь школой, поэтому желал бы, чтобы без меня не пропала репутация школы, и чтоб побольше с разных сторон было школьников. Мавр[а] Андр[еевна]10 пусть хлопочет. Нат[алье] Петро[вне] кляняюсь. Что Дуняша,[11] здоровье? и сестра[12] пришла ли? Мне не верится, чтоб Сережа уехал, не видавшись со мной[13], но ежели он дома, то попросите его поскорей написать мне и хоть немножко притвориться в Ясном, что он наблюдает за моим хозяйством. Мне ему пропасть нужно сказать, спросить, попросить. Я забыл у себя бумаги, мной писанные, о школах: это листов шесть серой бумаги во весь лист.[14] Ежели бы было возможно их найти и прислать мне, или по почте или через кого-нибудь, отъезжающего за границу.

5 Августа н. с.


На конверте:

En Russie. Toula. Madame Iergolsky.[15] Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской.

В Тулу. Сельцо Ясные Поляны.


Впервые отрывок опубликован в Б. I, 1, стр. 367—368. Год определяется содержанием. Письмо написано из Киссингена, куда Толстой приехал из Лейпцига 15/27 июля, о чем под 20 июля (2 августа) 1860 г. отметил в Дневнике.


1 Толстой имеет в виду братьев H. Н. и С. Н. Толстых.

2 2 июля Толстой вместе с сестрой морем отправился в Германию. Высадившись в Штетине 5/17 июля, Толстой, не останавливаясь, приехал в Берлин, где пробыл 10 дней (5/17—14/26 июля). Из Берлина выехал уже без сестры (которая 9/21 июля уехала в Соден) в Лейпциг, где провел только день, осматривая некоторые школы, а оттуда 15/27 июля — в Киссинген. В Киссингене Толстой пробыл четыре недели (до 14/26 августа).

3 Варвара Валериановна Толстая — старшая дочь М. Н. Толстой.

4 Людвиг Траубе (1818—1876) — немецкий профессор-патолог и клиницист.

5 Киссинген — город в Баварии на р. Заале, курорт с минеральными источниками, железистыми и сернистыми.

6 Приехав в Берлин 5/17 июля, проводив сестру в Соден 9/21 июля, Толстой 10/22 июля посетил в университете лекцию профессора истории Иоганна-Густава Дройзена и осмотрел музей; 11/23 июля еще раз слушал Дройзена, а 12/24 июля посетил лекцию берлинского профессора-физиолога Дюбуа-Реймона, где познакомился с молодым доктором юриспруденции Френкелем, который свел его в клуб ремесленников, где он прослушал научную лекцию. Здесь он видел открытие «вопросного ящика» — форма народного образования, очень ему понравившаяся. 12/24 же июля осмотрел Моабитскую тюрьму.

7 О Г. А. и Ю. Ф. Ауэрбахах см. прим. 5 к п. № 170.

8 [В Баварию Киссинген.]

9 Петр Васильевич Морозов — учитель Яснополянской школы до конца ее существования (1863 г.). После ее закрытия долгое время учительствовал в селе Колпне, в 9 км. от Ясной Поляны, где и умер.

10 В письме от 26 сентября 1860 г. Т. А. Ергольская писала Толстому: «Мавра Андреевна набрала уже десять девочек и неусыпно старается об них, учит их начальным правилам, еще вновь прибавляются ученики. Школа со временем будет огромная. Слава ее распространилась во многих местах».

11 Евдокия Николаевна Орехова, рожд. Банникова (Дуняша) (ум. в 1879 г.), дочь дядьки братьев Толстых — Николая Дмитриевича Банникова, описанного в «Детстве».

12 Варвара Николаевна Банникова.

13 Судя по записи Дневника, С. Н. Толстой приехал в Киссинген на следующий день, о чем Толстой отметил под 6 августа н. с.

14 Речь идет о рукописи-автографе под заглавием «Педагогические заметки» с авторской датой 5 марта 1860 г., легшей в последующем в основу статьи о народном образовании. См. т. 8, стр. 377—381.

15 [В Россию. Тула. Госпоже Ергольской.]

#### * 178. Е. П. Ковалевскому.

1860 г. Августа 13/25. Киссинген.


Милостивейший Государь

Евграф Петрович!

Для педагогического труда, которым я занят, кроме матерьялов, собранных мною в Европе, мне необходимы были: программы, педагогические издания и руководства Северо-Американских Штатов. Некто M-r Hardenbergh обещал мне, через Американское правительство, выслать все эти матерьялы в Россию. Я позволил себе дать ему Ваш адрес. Расчитывая на пользу самого дела и на Ваше доброе расположение ко мне, я надеюсь, что Вы простите мне эту вольность и будете так добры приказать уведомить меня (poste restante) во Франкфурте-н[а]-М[айне], могу ли я ожидать получения этих книг через министерство, или должен написать о перемене адреса.

Во всяком случае, осенью проездом через Петербург, я позволю себе явиться к Вам, и просить Ваших советов и помощи в некоторых педагогических предприятиях.

С истинно глубоким уважением имею честь быть,

Милостивейший Государь,

Ваш покорнейший слуга

Граф Л. Н. Толстой.

13/25 августа.

Киссинген.


Печатается по автографу, хранящемуся в Центральном архиве. Год определяется содержанием. На первой странице письма чернилами наверху рукой Ковалевского написано: «Отвечать, что согласен на то, чтобы книги были доставлены по моему адресу». Внизу второй страницы под подписью Толстого карандашом написано: «Лев Николаевич».

Евграф Петрович Ковалевский (1790—1886) — министр народного просвещения в 1858—1861 гг., брат Егора Петровича (см. п. № 26), по образованию горный инженер. В последние годы своей жизни Ковалевский был членом Государственного совета и президентом Вольного экономического общества.

Е. П. Ковалевский отвечал Толстому следующим письмом из Петербурга от 26 августа 1860 г.:

«Милостивый государь, граф Лев Николаевич. Спешу уверить Ваше С-во, что я не только не встречаю никакого препятствия, чтобы выписанные Вами из Северо-Американских Соединенных Штатов педагогические издания и другие материалы для предпринятого Вами педагогического труда, были высланы в С.-Петербург на мое имя, но мне особенно приятно оказать Вам при этом случае содействие в нашем общем благом деле. Посылка, по получении, будет храниться у меня в М-ве до личного с Вами свидания, которого ожидаю с удовольствием.

Примите, Милостивый Государь, уверение в истинном моем почтении и преданности. Е. Ковалевский».

#### * 179. Т. А. Ергольской.

1860 г. Августа 28/сентября 9. Гиер.


Chère tante!

Voila trois jours que nous sommes arrivés à Нуères.[1] Je ne vous ai pas écris parce que nous n’étions pas encore établis et aussi parce que pendant le voyage et ces jours-ci je n’en avais véritablement pas le temps. Hyères n’est pas une île, mais c’est une ville sur la côte méridionale de France, au Sud-Est de Toulon. La mer qu’on voit de nos fenêtres est à 4 verst de la ville. Moi et Nicolas nous nous sommes logés dans la ville même en pension pour 18 fr. par jour chez une très bonne vielle femme M-me Sénéquier. C’est donc notre adresse: Francе, Hyères chez M-me Sénéquier. Marie s’est arrêtée dans un hôtel et déménage aujourd’hui dans une maison de campagne au bord de mer, pour y prendre les bains, autant que durera la saison. On dit ici qu’il fait bon de se baigner jusqu’au mois de Décembre quelques fois. Le climat est admirable ici. Les citronniers, les orangers, les lauriers, les palmiers sont en fleurs en feuilles et en fruits pendant tout l’hiver. L’état de la santé de Nicolas est toujours le même; mais ce n’est qu’ici qu’il faut espérer une amélioration, parce que le genre de vie qu’il a mené à Soden le voyage et le mauvais temps ont du au contraire lui faire du mal. Ici le temps admirable ces trois jours et on dit qu’ici le temps à été toujours beau. Il y a ici une Princesse Galisine[2], qui habite le pays depuis 9 ans. Marie a fait sa connaissance; et cette Princesse dit qu’elle est venu ici dans un état beaucoup pir que celui de Nicolas et à présent c’est une femme tout-à-fait forte et bien portante. Elle nous a raconté aussi qu’elle a connu Dmitri Генваричь[3] qui est mort à Hyères sur ses bras.

Le voyage nous a couté très cher, et la vie ici n’est pas bon marché non plus, de sorte que nous tous aurons dans un mois d’ici grand besoin d’argent. Si Serge et encore avec vous dites lui qu’il envoye l’argent le plus tôt possible. Je suis sûr qu’aujourdhui vous avez pensé à moi plus qu’à l’ordinaire à cause de mon jour de naissance.[4] Moi aussi je commance ce jour en vous écrivant. —

Adieu, chère tante, je vous baise les mains. — Je ne sais si Nicolas et Marie vous écriront, dans touts les cas ils pensent souvent à vous et vous baisent les mains. — Наталье Петровне целую ручки, Ник[олаю] Серг[еевичу],[5] ежели еще живет у вас, и хорошо, то я очень рад и кланяюсь. Устроилось ли дело Мавры Андреевны? Разуверьте ее, что я ее ненавижу. Что моя школа? Во всяком случае, я буду к зиме с новыми книгами и инструментами.[6] Пусть Петр Васильичь[7] не зевает. —

Dites au староста que je m’intéresse beaucoup au ménage, mais à vrai dire, si seulement il n’y a rien d’extraordinairement désagréable, je ne me soucie de rien du tout. Vous avez toujours raison, chère tante, dernièrement nous avons parlé de cela avec Nicolas; et quand vous me disiez que j’ai tort de rester toujours à la campagne vous aviez raison. Le voyage que jʼai fait m’a fait beaucoup de bien sous plusieurs raports.

Léon.

9 Sept.

28 Août

Hyères.


Дорогая тетенька!

Три дня тому назад мы приехали в Гиер.[1] Не писал вам раньше, потому что мы еще не устроились, да и свободного времени не было ни в дороге, ни теперь. Гиер не остров, а город на южном побережье Франции, на юго-восток от Тулона. Море, которое видно из наших окон, в 4-х верстах от города. Мы с Николенькой устроились в самом городе в пансионе у пожилой и приятной госпожи Сенекье за 18 фр. в день. Вот наш адрес: Франция, Гиер, у г-жи Сенекье. Машенька остановилась в гостинице, откуда перебирается сегодня в снятый ею деревенский дом на берегу моря, чтобы пользоваться морскими купаниями в продолжение всего сезона. Говорят, что он продолжается иногда до декабря. Климат здесь прекрасный. Лимонные, апельсиновые деревья, лавры, пальмы всю зиму с листвой, в цвету и с плодами. Здоровье Николеньки всё в том же положении; но только здесь и можно надеяться на улучшение, между тем как образ жизни его в Содене, путешествие и плохая погода несомненно принесли ему вред. Эти три дня стоит прекрасная погода, и говорят, что она здесь всё время такая. Некая княгиня Голицына[2] живет здесь 9 лет. Она говорила Машеньке, которая познакомилась с ней, что она приехала сюда в гораздо худшем состоянии, чем Николай, а теперь сильная и вполне здоровая женщина. Она рассказала нам, что знала Дмитрия Генваричь,[3] который умер в Гиере на ее руках.

Дорога нам дорого обошлась, и здесь жизнь не дешева, так что через месяц мы будем нуждаться в деньгах. Ежели Сережа еще с вами, скажите ему, чтобы деньги он высылал как можно скорее. Уверен, что сегодня вы вспоминали меня чаще обыкновенного по случаю дня моего рождения.[4] А я начинаю этот день письмом к вам.

Прощайте, дорогая тетенька, целую ваши руки. — Не знаю, напишут ли вам Николенька и Машенька, но знаю, что они часто думают о вас и целуют ваши ручки. [Русский текст.]

Скажите старосте, что я очень интересуюсь хозяйством, но, по правде сказать, ежели ничего не случилось особенно неприятного, я не забочусь о нем. Вы всегда правы, милая тетенька, недавно мы говорили об этом с Николенькой; и когда вы говорили, что напрасно я живу безвыездно в деревне, вы тоже были правы. Теперешнее путешествие во многих отношениях мне очень полезно.

Лев.

9 сент.

28 августа

Гиер.


Впервые отрывок опубликован в Б. I, 1, стр. 374.


1 9 августа в Киссинген к Толстому приехал его больной брат Николай Николаевич, о чем Толстой записал в Дневнике 12 августа.

Пробыв в Киссингене четыре дня, H. Н. Толстой уехал. Видя всю опасность положения больного брата, Толстой решил не оставлять его одного и 26 августа поехал в нему в Соден. В Содене Толстой пробыл три дня и, вместе с сестрой и братом, 29 августа поехал во Франкфурт, а оттуда в приморский город Гиер.

2 Кн. Елена Александровна Голицына, рожд. Корсакова, сестра вице-президента Академии наук кн. М. А. Дондукова-Корсакова, была первым браком замужем за кн. Владимиром Николаевичем Голицыным (1802—1844); овдовев, жила за границей, где вышла во второй раз замуж. Она послужила Толстому прообразом госпожи Шталь в «Анне Карениной».

3 Гр. Дмитрий Януариевич Толстой (1827—1859) — сын гр. Януария Ивановича Толстого и Екатерины Дмитриевны Ляпуновой (ум. в 1882 г.), троюродный брат Толстого.

4 28 августа.

5 Николай Сергеевич Воейков. В ответ Толстому Татьяна Александровна писала 26 сентября: «Бывший монах надоел нам смертельно; он не пьянствует, но невозможен во всех отношениях».

6 Во всё время своего пребывания за границей Толстой не оставлял своей работы по школьному вопросу. Он посещал школы почти во всех городах, где был. В Киссингене школа произвела на него очень тяжелое впечатление, о чем он записывал в Дневнике 16/28 и 17/29 июля (см. т. 48).

7 П. В. Морозов.

К настоящему письму Толстого сделана приписка рукой М. Н. Толстой.

#### 180. Т. А. Ергольской.

1860 г. Сентября 20/октября 2. Гиер.


Chère tante![1]

Черная печать вам всё скажет. То, чего я ждал 2 недели с часу на час, случилось нынче в 9 часов вечера.[2] — Только со вчерашнего дня он позволил мне помочь ему раздеться; нынче первый день, что он решительно лег и разделся и потребовал gard malade.[3] Всё время он был в памяти. За 1/4 часа до смерти он выпил молоко и сказал мне, что ему хорошо. Нынче еще он шутил и интересовался моими делами о воспитании. Только за несколько минут до смерти он прошептал несколько раз: «Боже мой, Боже мой!» Мне кажется, что он чувствовал свое положение, но обманывал нас и себя. Машинька нынче только часа за 4 уехала от нас, т. е. из Hyères, за 4 версты, где она еще живет. Она никак не ожидала этого так скоро. Я только что закрыл ему глаза. Я скоро теперь буду с вами. — И всё расскажу изустно. Тело его я не думаю перевозить. Похороны устроит к-ня Голицына, которая взялась за всё.

Прощайте, chère tante.[1] Утешать вас не могу. Воля Божья! вот одно. Сереже я теперь не пишу, он, должно быть, на охоте, вы знаете где, поэтому и известите его или пошлите это письмо.


На конверте:

En Russie Mademoiselle Jergolsky. Ее высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской. В Тулу.


Впервые опубликовано в Б. I, 1, стр. 375. Дата определяется содержанием — извещение о смерти H. Н. Толстого.


1 [Дорогая тетенька!]

2 О смерти брата Николая Николаевича Толстой записал в Дневнике 13/25 октября 1860 г. (т. 48).

3 [судно.]

#### 181. Гр. С. Н. Толстому.

1860 г. Сентября 24 и 25/октября 6 и 7. Гиер.


Ты, я думаю, получил известие о смерти Николиньки. Мне жалко тебя, что ты не был тут. Как это ни тяжело, мне хорошо, что всё это было при мне, и что это подействовало на меня, как должно было. Не так, как смерть Митиньки, о которой я узнал в Петербурге, вовсе не думая о нем.[1] Впрочем это совсем другое дело. С Митинькой были связаны воспоминания детства и родственное чувство и только, а это был положительно человек для тебя и для меня, которого мы любили и уважали больше всех на свете. Ты это знаешь эгоистическое чувство, которое последнее время приходило, что чем скорей, тем лучше, а теперь страшно это писать и вспоминать, что это думал. До последнего дня он с своей необычайной силой характера и сосредоточенностью делал всё, чтобы не быть мне в тягость. В день своей смерти он сам оделся и умылся, и утром я его застал одетого на кресле. Это было часов за 9 до смерти, что он покорился болезни и попросил себя раздеть. Первое было в нужнике. Я вышел вниз и слышу, дверь его отворилась, вернулся — его нет нигде. Сначала я боялся войти, он не любил; но тут он сам сказал: «помоги мне». И он покорился и стал другой, кроткой, доброй; этот день не стонал; про кого ни говорил, всех хвалил и мне говорил: «благодарствуй, мой друг». Понимаешь, что это значит в наших отношениях. Я сказал ему, что слышал, как он кашлял утром, но не вошел из за fausse honte.[2] «Напрасно, это бы меня утешило». Страдать он страдал, но он только раз сказал дня за два до смерти, что ужасные ночи без сна. К утру давит кашель, месяц, и что грезится Бог знает! Еще такие ночи две это ужасно. Ни разу ясно он не сказал, что чувствует приближенье смерти. Но он только не говорил. В день смерти он заказал комнатное платье и вместе с тем, когда я сказал, что, ежели не будет лучше, то мы с Машинькой не поедем в Швейцарию, он сказал: «разве ты думаешь, что мне будет лучше?» таким голосом, что видно, он чувствовал, но для меня не говорил, а я для него не показывал; однако, с утра я знал как будто и всё был у него. Он умер совсем без страданий (наружных, по крайней мере). Реже, реже дышал, и кончилось. На другой день я сошел к нему и боялся открыть лицо. Мне казалось, что оно будет еще страдальческее, страшнее, чем во время болезни, и ты не можешь вообразить, что это было за прелестное лицо с его лучшим, весёлым и спокойным выражением. Вчера его похоронили тут. Я одно время думал перевезти, телеграфировать тебе, да раздумал, нечего ковырять рану. Мне жалко тебя, что тебя известие это застанет на охоте в рассеянности, и не прохватит так, как нас. Это здорово. Я чувствую теперь то, что слыхал часто, что, как потеряешь такого человека, как он для нас, так много легче самому становится думать о смерти. Твое письмо пришло в самую минуту, как его отпевали. Да, уж не будешь полевать с ним. Два дня до смерти читал он мне свои записки об охоте, и много говорили о тебе. Он говорил, что ты всем от Бога сделан счастливым человеком и сам себя мучаешь. Я только на 2-й день хватился сделать его портрет и маску, портрет уже на застал его удивительного выражения, но маска прелестна. Я едва ли приеду в Россию прежде, чем ты сюда приедешь. Приезжай пожалуйста. Мужикам погорелым вели дать лесу из рощи и из мельничного осинника, сколько нужно им.[4] Я теперь с Машинькой на берегу моря и стараюсь заниматься, но не идет. Я в письме тетеньки не означил числа. Он умер 20 сентября нашего стиля, в 9 часов вечера. Я уверен, что тебе не будет ездиться на охоте, особенно в Щербачевк[е], получив это письмо. Брось всё и приезжай сюда с Машей и Гришей[5] непременно. Климат и природа здесь действительно лучше, чем можно вообразить. —


Приписка поперек письма:

Утро вечера мудренее, и, подумав здраво и вспомнив Никол[инькино] правило никогда не советовать, я решил, что то, что я писал о привезении Маши и Гриши, это вздор, потому что я ничего не понимаю в этих делах.


Впервые опубликовано в Б. I, 1, стр. 375—377. Дата определяется содержанием: «Вчера его похоронили», т. е. 24 сентября. На утро 25 сентября Толстой сделал приписку, следовательно, письмо должно быть датировано двумя днями: 24—25 сентября/6—7 октября 1860 г.


1 Д. Н. Толстой умер в Орле 24 января 1856 г., в то время как Лев Николаевич находился в Петербурге на военной службе, будучи прикомандированным к ракетному заведению.

2 [ложный стыд.]

3 Это письмо С. Н. Толстого не сохранилось.

4 В письме от 26 сентября Т. А. Ергольская извещала Толстого, что 23 августа был в деревне Ясной Поляне пожар, уничтоживший одиннадцать дворов.

5 М. М. Шишкина — жена C. Н. Толстого. Григорий Сергеевич Толстой (1853—1928) — старший сын Сергея Николаевича и Марии Михайловны Толстых.

#### * 182. Т. А. Ергольской.

1860 г. Сентября 24 и 25/октября 6 и 7. Гиер.


Милый друг тетинька!

Вот письмо Сереже, которое я посылаю на ваше имя, вы прочтете всё. Посреди нашего горя верьте, что мы с Машенькой каждую минуту вспоминали вас и думали о том, как тяжело вам будет перенести еще этот удар. Утешений нет никаких как для вас, так и для меня, одно, что он умер так, как я бы желал умереть, спокойно, кротко и прекрасно. Тут не было священника, и я уверен, что он бы причастился, ежели бы это можно было. Никто, впрочем, не думал, что это будет так скоро. Доктор, который видел его за несколько часов, потом говорил, что он никак не ожидал этого. Впрочем, такой кротости и доброты, как последние его дни, трудно вообразить себе. Да и вся жизнь его! Присылайте к нам Сережу, ma tante, письмо это верно тотчас же вызовет его из Курска. А когда он приедет сюда, я приеду к вам. — Берегите себя, милый друг тетинька, теперь ваша любовь нам всем еще в 10 раз нужнее. Прощайте, целую ваши руки. — Поскорее перешлите это письмо Сереже.


На конверте:

Russie. Toula. Mademoiselle Ergolsky. Ее Высокоблагородию Татьяне Александровне Ергольской. В Тулу.


Дата определяется письмом к С. Н. Толстому, посланным одновременно с этим письмом.

#### 183. Гр. А. А. Толстой.

1860 г. Октября 17/29. Гиер.


17/29 Октября.

Я вас потерял из виду, любезный друг Alexandrine, потому что уехал за границу с сестрой, и главное, за братом Николаем, который осенью заболел, и вот скоро месяц, что умер. А никогда мне так нужно вас не было, как это время. Два месяца я час за часом следил за его погасанием, и он умер буквально на моих руках. Мало того, что это один из лучших людей, которых я встречал в жизни, что он был брат, что с ним связаны лучшие воспоминания моей жизни, — это был лучший мой друг. Тут разговаривать нечего; вы, может быть, это знаете, но не так, как я; не то, что половина жизни оторвана, но вся энергия жизни с ним похоронена. Не зачем жить, коли он умер — и умер мучительно; так что же тебе будет? — Еще хуже. — Вам хорошо, ваши мертвые живут там, вы свидитесь с ними (хотя мне всегда кажется, что искренно нельзя этому верить — было бы слишком хорошо); а мои мертвые исчезли, как сгоревшее дерево. Вот уж месяц, я стараюсь работать, опять писать, что я было бросил, но самому смешно. В Россию ехать не зачем. Тут я живу, тут могу и жить. Кстати сестра здесь с детьми. Я вам пишу не для того, чтобы вы утешали меня. Пожалуйста, не пишите мне ничего обо мне; пожалуйста, ничего не пишите. Пишите о себе, о России, о делах наших, о вашей матушке, сестре, княжнах.

Я говорил сестре, как в горе узнаются друзья, — не так, как это думают, что они помогают, но потому что в горе только воспоминанья о лучших людях всплывают наружу. Не было дня, чтобы я не вспоминал про вас, и что бы я дал, чтобы последние дни на секундочку увидать вас.

Прощайте. Тетушка мне пишет, что получила ваше письмо, но не посылает его ко мне.

Адрес мой: France. Hyères, maison Sénéquier.[1]

Л. Толстой.


Впервые опубликовано в ПТ, № 29.


1 [Франция. Гиер, дом Сенекье.]

А. А. Толстая отвечала письмом от 31 октября 1860 г. (см. ПТ, стр. 142).

#### 184. А. А. Фету.

1860 г. Октября 17/29. Гиер.


17/29 Октября. Иер.

Мне думается, что вы уже знаете то, что случилось. Нашего 20 Сентября он умер, буквально на моих руках. Ничто в жизни не делало на меня такого впечатления. Правду он говаривал, что хуже смерти ничего нет. А как хорошенько подумать, что она все-таки конец всего, так и хуже жизни ничего нет. Для чего хлопотать, стараться, коли от того, что было H. Н. Толстой, для него ничего не осталось. Он не говорил, что чувствует приближение смерти, но я знаю, что он за каждым шагом ее следил и верно знал, что еще остается. За несколько минут перед смертью он задремал и вдруг очнулся и с ужасом прошептал: «да что ж это такое?» — Это он ее увидел — это поглощение себя в ничто. А уж ежели он ничего не нашел, за что ухватиться, что же я найду? Еще меньше. И уж верно не я и никто так не будет до последней минуты бороться с ней, как он. Дня за два я ему говорю: «нужно бы тебе судно в комнату поставить». «Нет, говорит, я слаб, но еще не так; еще мы поломаемся».

До последней минуты он не отдавался ей, всё сам делал, всё старался заниматься, писал, меня спрашивал о моих писаньях, советовал. Но всё это, мне казалось, он делал уже не по внутреннему стремленью, а по принципу. Одно, природа, — это осталось до конца. Накануне он пошел по..ать в свою спальню и упал от слабости на постель у открытого окна, я пришел. Он говорит со слезами в глазах: «Как я наслаждался теперь час целый». Из земли взят и в землю пойдешь. Осталось одно, смутная надежда, что там, в природе, которого частью сделаешься в земле, останется и найдется что-нибудь. — Все, кто знали и видели его последние минуты, говорят: «как удивительно спокойно, тихо он умер», а я знаю, как страшно мучительно, потому что ни одно чувство не ускользнуло от меня. — Тысячу раз я говорю себе: «оставим мертвым хоронить мертвых», надо же куда-нибудь девать силы, которые ещё есть, но нельзя уговорить камень, чтобы он падал наверх, а не вниз, куда его тянет. Нельзя смеяться шутке, которая наскучила, нельзя есть, когда не хочется. К чему всё, когда завтра начнутся муки смерти со всею мерзостью подлости, лжи, самообманыванья и кончатся ничтожеством, нулем для себя. — Забавная штучка. Будь полезен, будь добродетелен, будь счастлив, покуда жив, говорят века друг другу люди да мы, и счастье, и добродетель, и польза состоят в правде, а правда, которую я вынес из 32 лет, есть та, что положение, в которое нас поставил кто-то, есть самый ужасный обман и злодеяние, для которого бы мы не нашли слов (мы либералы), ежели бы человек поставил бы другого человека в это положенье. Хвалите Аллаха, Бога, Браму. Такой благодетель. «Берите жизнь, какая она есть». «Не Бог, а вы сами поставили себя в это положенье». Как же! Я и беру жизнь, какова она есть, как самое пошлое, отвратительное и ложное состояние. А что поставил себя не я, в том доказательство, что мы столетия стараемся поверить, что это очень хорошо, но как только дойдет человек до высшей степени развития, перестает быть глуп, так ему ясно, что всё дичь, обман, и что правда, которую все-таки он любит лучше всего, что эта правда ужасна. Что как увидишь её хорошенько, ясно, так очнешься и с ужасом скажешь, как стоит: «Да что ж это такое?» Ну, разумеется, покуда есть желанье есть, ешь, [[2]] есть бессознательное, глупое желание знать и говорить правду, стараешься узнать и говорить. Это одно из мира морального, что у меня осталось, выше чего я не мог стать. Это одно я и буду делать, только не в форме вашего искусства. Искусство есть ложь, а я уже не могу любить прекрасную ложь. Я зиму проживу здесь по той причине, что я здесь, и всё равно жить, где бы то ни было.

Пишите мне, пожалуйста. Я вас люблю так же, как брат вас любил и помнил до последней минуты.


Впервые опубликовано с купюрами А. А. Фетом в «Русском обозрений», 1890, I, стр. 50—51, и в «Моих воспоминаниях», I, стр. 350—351. Выпущенные места напечатаны H. Н. Гусевым в журнале «Почать и революция», 1927, 6, стр. 58.

#### * 185. Т. А. Ергольской.

1860 г. Ноября середина. Гиер.


Chère tante!

Несколько дней тому назад мы получили ваше письмо в ответ на известие; я не тотчас отвечал, потому что нечего было. Мы все в Гиере. Машенька лечится, но здоровье и вид здесь скорее лучше, чем в России. Я живу здесь и думаю съездить в Париж, Лондон, после, но большую часть зимы проведу здесь. Дети здоровы и милы. Николиньку[1] Маша хотела всё отдать в пансион, но теперь раздумала, и хорошо, потому что, ежели летом она вернется в Россию, то не к чему, а при том новая гувернантка немочка очень старательная и хорошо смотрит за детьми. M-llе Mоrеl[2] заплатили уже и отказали с месяц тому назад, а она всё не уезжает, что для Машеньки неприятно, во-первых, потому что это рассчет, а главное, потому что это путает детей, они не знают, кого слушаться. Что вы, chère tante; как ваше здоровье? Что вы не прогоните монаха,[3] ежели он вам скучен? Что Сережа? Приедет ли он сюда? Мне теперь кажется, что лучше бы он сделал, ежели бы не приезжал. Тогда я сгоряча написал, звал его. А обдумав хорошенько, решил, что это совершенно бесполезно. Особенно в Иере я бы не желал его видеть. Мрачнее этого города ничего нельзя представить. Он набит безнадежными чахоточными больными, и каждый день умирают. — Другой листок передайте старосте.[4] Прощайте, целую ваши руки. Пишите нам почаще и поподробнее. Княгиня Голицына не хороша и не молода, но отличная женщина. Она урожденная Дундукова (княжна), зовут ее Елена Александровна.


Датируется содержанием. Толстой отвечает на не дошедшее до нас письмо Т. А. Ергольской, являвшееся ответом на письмо Толстого от 20 сентября/2 октября и 24—25 сентября/6—7 октября 1860 г.


1 Н. В. Толстой — сын М. Н. Толстой.

2 См. прим. 4 к п. № 161.

3 Николай Сергеевич Воейков.

4 «Листка» старосте не сохранилось.

Вторая половина листа письма, адресованная, по всей вероятности, старосте, оторвана.

#### 186. Д. А. Дьякову.

1860 г. Ноябрь 13/25? Гиер.


Благодарствуй за каталог и за письмо,[1] любезный друг. Всё прекрасно. Список журналов я сам составлю.[2] Душевно радуемся мы с сестрой, что жену твою мучали не напрасно. Бог даст, я увижу ее здоровой, а то уж это слишком бы было скверно.[3] Я всё подумываю о поездке в Париж и Лондон, но кашель не проходит и задерживает меня. Машенька тебе очень кланяется, здоровье ее, кажется, получше, но едва ли она приедет в Париж. Чего ты, может быть, не знаешь и что мне хочется сказать тебе, это что [ты] — отличный человек и что ты только послушался своего сердца — приехал к нам, а ничего бы нельзя было выдумать для нас лучше. Я по Машеньке вижу и по себе чувствую, как ты — и никто бы другой не мог этого сделать — поднял нас. — Прощай, душа моя, всегда мысленно обнимаю тебя. —

Л. Толстой.

Ты любишь шляться. Зайди-ка когда нибудь в гутаперчевый магазин и узнай, что будут стоить гутаперчевые буквы на заказ. Ты знаешь, я говорил с тобой про них. Вот такой величины.[4]


Дарье Александровне от души жму руку и желаю поправляться.


На четвертой странице:

Monsieur Dmitri Diakoff. Paris, 50. Rue neuve St. Augustine.[5]


Впервые опубликовано (факсимиле) в Б. I, 1, стр. 377. Датируется содержанием и почтовыми штемпелями: «Hyères 25 Nov. 1860; Hyères 26 Nov. 1860; Paris 27 Nov. 1860» [«Гиер 25 ноября; 26 ноября; Париж 27 ноября 1860»].


Дмитрий Алексеевич Дьяков (1823—1891). Был женат первым браком на Дарье Александровне Тулубьевой (1830—1867).

Дьяков был приятелем Толстого с молодых лет. В примечании, при исправлении корректур своей биографии, составлявшейся Бирюковым, Толстой написал о дружбе Николеньки Иртеньева с Нехлюдовым: «Материал для этого описания дружбы дала мне позднейшая дружба с Дьяковым в первый год моего студенчества в Казани» (П. И. Бирюков, «Биография Л. Н. Толстого», т. I, Гиз, 1923, стр. 45). Кроме этого, Дьяков отчасти изображен в «Юности» в лице Дубкова. Дружба Толстого с Дьяковым не прерывалась до смерти Дьякова, несмотря на разницу их убеждений. В 1860-х гг., после женитьбы Льва Николаевича, Толстые и Дьяковы часто виделись друг с другом. См. о нем Илья Толстой, «Мои воспоминания», М. 1914, гл. V).


1 Письмо Д. А. Дьякова не сохранилось.

2 Вероятно, список педагогических журналов.

3 Дарье Александровне Дьяковой в Париже делали операцию.

4 Буквы азбуки для обучения грамоте.

5 [Господину Дмитрию Дьякову. Париж, 50. Новая улица св. Августина.]

#### 187. Гр. А. А. Толстой.

1860 г. Ноября 25/декабря 6. Гиер.


6 декабря.

Не помню, любезный друг Alexandrine, отвечал ли я вам или нет на ваше письмо, во всяком случае пишу теперь еще раз. В Hyères был престольный праздник и процессия, кажется, 25 ноября. Я пошел смотреть, и с равнодушной, но сосущей тоской смотрел на толпу и на статую, которую носили, и так гадко было их суеверие и комедия, и завидно было, что оно им весело-приятно. Тут же в толпе попался мне комисьонер и дал ваше письмо; я стал его читать на ходу, но потом тяжело стало, зашел в дровяной сарай, сел на бревна, прочел его и ревел целый час, зачем и об чем, сам не знаю. Что я думал и чувствовал, не знаю; письмо ваше убедило меня в одном, что я вас очень люблю, и когда я пошел за процессией, мне стало весело на душе от того, что и у меня было свое суеверие. Убедить человека может только жизнь, а не убежденья и, главное, несчастья. Я вам расскажу еще когда-нибудь смерть брата и его последние минуты, и вы поймете, что сильнее этого ничто уже не может подействовать на душу. А все-таки единственное убежденье, которое я вынес из этого, то, что лучше его я не сумею прожить и еще менее умереть; а ему было тяжело страшно и жить и умереть. И больше ничего не знаю.

Это письмо, дописанное до сих пор, долго лежало; я пишу в другом расположении духа, но не отрекаюсь от сказанного. — Однако, желанье ваше читать Евангелие я исполню. У меня теперь нет его, но ваша хорошая знакомая Ольга Дундукова[1] обещала мне дать его. Она милая женщина, особенно потому для меня, что напоминает вас и любит.

Что сказать про себя? Вы знаете, верно, мое занятие школами с прошлого года. Совершенно искренно могу сказать, что это теперь один интерес, который привязывает меня к жизни. К несчастью, я нынешнюю зиму не могу им заниматься на деле и на месте, а только работаю для будущего.[2] Я простудился здесь осенью и вот три месяца не перестаю кашлять, так что не советуют зимой уезжать с юга. А как-то скучно и совестно жить здесь в каком-то вечном празднике, как живут путешественники. Или видишь каких-то порхающих бабочек или умирающих, безнадежно приговоренных людей, мимо которых прежде проходил равнодушно, но которые все мне теперь близки, точно родные, имеющие права на меня. — На этой неделе я еду в Ниццу и, может быть, в Италию на несколько дней, но едва ли выдержу один долго. Как-то странно кажется ехать куда-нибудь для своего удовольствия. — Прощайте; ежели захотите написать мне, то адресуйте всё в Hyères. Весной надеюсь вас увидеть. Только будете ли вы в Петербурге? — Очень, очень кланяйтесь всем вашим.

Л. Толстой.


Впервые опубликовано в ПТ, № 31.


1 О. М. Дондукова-Корсакова была замужем за Н. Г. Регекампф.

2 В Гиере Толстым были написаны статьи о народном образовании. См. т. 8.

#### * 188. Т. А. Ергольской.

1860 г. Ноября 27/декабря 9. Гиер.


Chère tante![1]

Только что собирался вам писать, как получил письмо, которое вы пишете Машеньке. Мы всё точно так же живем в Гиере, как и прежде. Вы не слова не пишете о Сереже. Что он, где он? Он своим молчанием меня очень стесняет. Я не могу ни на что решиться, не зная его намерений. Я всё боюсь с ним разъехаться. Признаюсь, что праздная жизнь здесь начинает мне становиться невыносима, и хочется поскорее объехать те места, которые мне нужно посмотреть для своих школьных занятий, и вернуться. До сих пор, кроме Сережи, меня здесь задерживал кашель простудный, который теперь совсем прошел, и я жду только письма или известия от Сережи, чтобы ехать. Я уже писал вам и опять пишу с тем, чтобы вы прочли ему, что я ему советовал в первом письме ехать,[2] а теперь отрекаюсь от этих советов и скорее пишу противное. Здоровье Машенькино и так и сяк — дети здоровы. Я писал отсюда Валериану,[3] но не получал ответа. Пришли и помешали мне писать — целую ваши руки, напишу подробнее другой раз. — Велите старосте писать мне каждую неделю и самым подробным образом. — И еще, пожалуйста, пришлите мне мои бумаги, которые оставались на столе в корке «Кавказской роман».[4] Я просил об этом Сережу, но он забыл, должно быть, а теперь мне это очень нужно. Одно — я боюсь, чтобы это не пропало как нибудь, поэтому надо просить Иван Иваныча[5] подробно узнать как и что. Ежели же ото будет стоить дорого, рублей 10, то это ничего. — Адрес мой всегда в Hyères,[6] ежели я и решусь ехать куда нибудь, то опять вернусь в Hyères[6] и в Россию поеду уже не иначе как отсюда.

Л. Толстой.

9 Декабря н. с.


1 [Дорогая тетенька!]

2 См. письмо № 181.

3 Письмо Толстого к В. П. Толстому неизвестно.

4 Во время своего пребывания в Гиере Толстой возобновил оставлен ную им почти на целый год работу над повестью «Казаки» (см. подробнее историю написания «Казаков» т. 6).

5 Иван Иванович Сахаров — переписчик Толстого.

6 [Гиер,]

#### 189. T. А. Ергольской.

1860 г. Ноября 29/декабря 11. Париж.


Chère tante!

Je vous écris quelques mots profitant de ce[t] petit reste de papier.[1] Il n’y a pas une semaine, que je vous [ai] écris une longue lettre.[2] Je ne sais rien sur Serge, cela m’inquiète et me dérange beaucoup. Je lаі attendu ici pendant plus de deux mois, mais à présent je suis décidé à partir. Si je commence à présent je n’aurais que le temps de faire toute la tournée que j’ai l’intention de faire avant le printemps pendant lequel je reviendrais absolument en Russie. C’est pour cela que je me fais envoyer de l’argent. Marie est toujours, ou se dit toujours malade vous savez que je suis incrédule pour les maladies de nerfs, les enfants sont très bien, la nouvelle gouvernante l’Allemande est très bien. Moi je me trouve très bien ici. La Pr. Galitzine ses deux nièces, son neveu[3] un M-r Noroff[4] et encore quelques personnes forment une société intime et agréable. Mais je commence à avoir le mal du pays et c’est pour cela que je veux commencer à présent mes voyages pour les finir plutôt. — Je crains beaucoup pour l’école, chère tante, qu’on ne me gâte pas ma réputation et que je n’aie à recommencer en revenant. En lisant votre lettre à Marie où vous parlez d’Алексее Григор[ьевиче]5 je me suis dit qu’il faudrait le prendre pour l’école. Si vous le voyez dites lui que si sa place lui déplait, je voudrais l’avoir. J’espère aussi en M-me Auerbach[6] qui viendra voir un peu l’école. Adieu, je baise vos mains. Ecrivez moi de Serge. J’ai le pressentiment, что мы с ним разъедемся.


На конверте:

Mademoiselle Iergolsky.

Ее Высокоблагородию

Russie.

Toula7


Татьяне Александровне

Ергольской.

В Тулу.


Дорогая тетенька!

Пишу вам несколько слов, пользуясь остатком этого листа.[1] Еще нет недели, как я написал вам длинное письмо.[2] Ничего не знаю о Сереже; это меня очень беспокоит и расстраивает. Прождал его здесь более двух месяцев, но теперь решил уезжать. Выехав сейчас, я едва успею объехать то, что наметил себе до весны[1]; а весной я непременно вернусь в Россию. Поэтому я выписываю деньги. Машенька всё болеет или считает себя больной, вы знаете, что я недоверчиво отношусь к нервным болезням. Дети хороши; новая гувернантка — немка — очень хороша. Мне здесь хорошо. Кн. Голицына, ее две племянницы, племянник,[3] некто Норов[4] и еще несколько человек составляют наш приятный интимный кружок. Но я стал испытывать тоску по родине; поэтому-то я и хочу сейчас начать свое путешествие, чтобы скорее его закончить. — Боюсь очень за школу, милая тетенька, чтобы мне не испортили репутации и чтобы, вернувшись, не начинать всё снова. Читая ваше письмо к Машеньке, где вы говорите об Алексее Григор[ьевиче],[5] у меня возникла мысль взять его в школу. Ежели вы его увидите и ежели он недоволен своим местом, скажите ему, что я пригласил бы его. Надеюсь на г-жу Ауэрбах,[6] что она будет заглядывать в школу. Прощайте, целую ваши ручки. Напишите мне о Сереже. Предчувствую, что мы с ним разъедемся.


Дата определяется почтовым штемпелем.

На конверте рукой Т. А. Ергольской помечено: «Получила 16-го декабря в пятницу».


1 Судя по содержанию, можно предполагать, что первая часть письма была адресована старосте. Письмо это не сохранилось.

2 См. п. № 185.

3 Дети брата Е. А. Голицыной — кн. Михаила Александровича Дондукова-Корсакова (1792(?)—1869) — Надежда Михайловна (ум. в 1915), Ольга Михайловна и Алексей Михайлович (1822—1894) — член Смоленского окружного суда; позднее директор попечительного о тюрьмах комитета, камергер.

4 Авраам Сергеевич Норов (1795—1869), бывший в 1850—1854 гг. товарищем министра, а в 1854—1858 гг. — министром народного просвещения.

5 В письме к М. Н. Толстой от 13 ноября 1860 г. Т. А. Ергольская писала: «В день Лизиных имении я была приятно удивлена посещением Александра Григорьевича, чего я вовсе не ожидала...» Кто Алексей Григорьевич, не установлено.

6 Ю. Ф. Ауэрбах.

7 [Россия. Госпоже Ергольской. Тула]

## ДЕЛОВЫЕ БУМАГИ. И ОФИЦИАЛЬНЫЕ ДОКУМЕНТЫ

### * 281. Отпускная на волю.

1860 г. Февраля 22. Я. П.


1860 года февраля... дня Крапивенский помещик, артиллерии поручик граф Лев Николаев сын Толстой отпустил я крепостного своего, доставшегося мне по наследству после смерти родителей моих, подполковника графа Николая Ильича и графини Марии Николаевны Толстых и по раздельному акту с братьями и сестрою моими, утвержденного в Тульской палате Гражданского Суда, написанного за мною по нынешней 10-ой ревизии Тульской губернии, Крапивенского уезда в сельце Ясной Поляне, крестьянин Петр Минаев с женой его Прасковьею Сергеевою и родившейся после ревизии дочерью его Ариною, лет ему (Минаеву) 28, жене его 27, дочери 1 год

9 месяцев, вечно на волю, с тем что он, Минаев, обязан по получении сей отпускной избрать род жизни, какой он пожелает, до которого мне, так и наследникам моим дела нет и не почему не вступаться.

Приметами он, Минаев, от роду 28 лет, росту 2 аршина 5 вершков, волосы и брови темнорусые, глаза серые, нос и рот посредственные, лицо несколько рябоватое, подбородок круглый, особых примет не имеет. В удостоверение чего за подписом моим и благородных свидетелей сия отпускная и дана. К сей отпускной граф Лев Николаев сын Толстой, поручик артиллерии, руку приложил.


Сия отпускная подписана рукою графа Льва Толстого, в том свидетельствую корпуса лесничих поручик Викентий Ящинский. Сия отпускная рукою графа Льва Толстого подписана, в том свидетельствую коллежский ассесор и кавалер Николай Харламов Марсочников.

1861 г. февраля 22 дня отпускная эта Тульской губернии в Крапивенском уездном суде явлена в подлинности и утверждена и в книгу подлинником под № 12 записана, по явке его, Минаева, в уездный суд она, отпускная, ему и выдана мая 4 дня 1861 г.


Печатается по копии, находящейся в книге Крапивенского уездного суда для записи отпускных 1861 г., хранящейся в Тульском архивном бюро. В этой книге данная отпускная записана под № 12.

## СПИСОК ПИСЕМ ТОЛСТОГО, НЕ ИМЕЮЩИХСЯ В РАСПОРЯЖЕНИИ РЕДАКЦИИ

### 1860

112. А. В. Дружинину. Января начало. Я. П. Неотправленное. Упом. в п. к Дружинину от 14 апреля 1860 г. См. № 170.

113. Гр. H. Н. и С. Н. Толстым. Февраля 16. Я. П. Упом. в Дн. под 16 февраля.

114. А. В. Дружинину. Февраля 16. Я. П. См. предыдущий номер.

115. Л. Н. Подчасскому. Февраля 16. Я. П. См. там же.

116. Гр. М. Н. Толстой. Мая 26. Я. П. Упом. в Дн. под 26 мая.

117. В. Е. Зябреву. Ноября середина. Гиер. Упом. в п. Толстого к Т. А. Ергольской от того же числа. См. № 185.

118. Гр. В. П. Толстому. Август — ноябрь. Гиер. Упом. в п. к Т. А. Ергольской от 27 ноября/9 декабря. См. № 188.

119. В. Е. Зябреву. Ноября 28/декабря 10. Гиер. Упом. в п. к Т. А. Ергольской от 28 ноября/11 декабря. См. № 189.

120. П. И. Юшковой. Ноябрь. Гиер. Упом. в п. П. И. Юшковой к Толстому от 30 ноября.

## ПРЕДИСЛОВИЕ К ШЕСТИДЕСЯТОМУ ТОМУ

Среди богатейшего эпистолярного наследия Л. Н. Толстого письма, собранные в шестидесятом томе, займут значительное место. Они охватывают семилетний период (1856—1862), один из важнейших в жизни великого писателя. Эти годы насыщены напряженными идейными и творческими исканиями Толстого, исход которых в значительной мере определил дальнейшую судьбу писателя.

Со страниц настоящего тома как бы возникает образ живого Толстого, ибо письма наряду с Дневником по самому своему жанру отличаются предельной безыскусственностью, они в наибольшей степени запечатлевают черты живой личности писателя. Толстой предстает здесь во всем богатстве своих общественных, литературных, семейно-дружеских отношений и связей. Письма родственникам и друзьям, литературным единомышленникам и министрам, писателям и политическим деятелям, посвященные актуальным общественным и литературным вопросам, содержащие ценные признания о своей творческой работе и жизни, впечатления от современности, сменяются одно другим, отражая многие грани богатой личности их автора.

Исследователь найдет в томе письма, имеющие исключительное значение для изучения литературно-эстетических взглядов писателя, его идейной эволюции, а также творческой истории «Люцерна», «Альберта», «Юности», рассказа «Три смерти», романов «Семейное счастье» и «Декабристы».

В томе впервые собрана воедино разбросанная по разным изданиям многообразная переписка Толстого с Н. А. Некрасовым, И. И. Панаевым, И. С. Тургеневым, А. И. Герценом, A. Н. Островским, Д. В. Григоровичем, В. П. Боткиным, Е. П. Ковалевским, А. А. Фетом, Б. Н. Чичериным, Д. А. Колбасиным и с другими лицами, ярко раскрывающая характер его отношений с современниками и круг его литературных и общественных интересов.

### 1

В конце 1855 г. Толстой приезжает из Севастополя в Петербург прославленным писателем и сразу же попадает в атмосферу предреформенного общественного оживления. Поражение царизма в Крымской войне развязало мощное крестьянское движение в стране. На очередь дня стал вопрос об освобождении крестьян. Бывшие защитники Севастополя не хотели оставаться на положении «крещеной собственности».

И не случайно именно в Севастополе у Толстого возникает мысль об освобождении крестьян. Помимо гуманных чувств, вызванных у него широким общением с крепостными крестьянами в солдатских шинелях и матросских бушлатах, решающее значение имели мотивы социального характера. Толстой проницательно судит о причинах поражения русской армии, видя главную из них в существовании крепостнического строя. Он весь охвачен предчувствием больших общественных перемен, ожидающих Россию. Поэтому вполне естественно в его Дневнике появляются записи о невозможности «жизни правильной помещика образованного нашего века с рабством».[1] Здесь одновременно выражены чувства большого гуманиста и социально мыслящего писателя.

30 марта 1856 г. Александр II, опасаясь нараставшего в народе возмущения против крепостничества, заявил московским дворянам о неизбежности освобождения крестьян. «Лучше отменить крепостное право сверху, — сказал он, — нежели дожидаться того времени, когда оно само собой начнет отменяться снизу».[2] Вскоре после этой речи «царя-освободителя» Министерство внутренних дел приступило к разработке частных проектов освобождения крестьян.

С этим совпала кипучая деятельность Толстого по подготовке своего проекта освобождения яснополянских крестьян.

22 апреля 1856 г. он записывает в Дневнике: «Ничего не пишу. Мое отношение к крепостным сильно тревожит меня». На следующий день новая запись: «Вечер у Кавелина... Вопрос о крепостных уясняется. Приехал от него веселый, надежный, счастливый. — Поеду в деревню с готовым писаным проектом». 24-го утром Толстой «набросал конспекты проектов», а вечером слушал проект Кавелина и назвал его «прелестным». 25-го днем он уже у Милютина, который объяснил ему «многое и дал проект о крепостном праве... Написал для себя проект проекта и докладной записки».[3]

«Докладная записка» — это черновое письмо, адресованное министру внутренних дел С. С. Ланскому, в котором Толстой излагал условия освобождения своих крестьян. Его беспокоило то обстоятельство, что имение было заложено в Опекунском совете, поэтому он спрашивал, можно ли ему заключить с крестьянами «контракт», согласно которому он освобождает крестьян и дворовых от всех повинностей помещику, отдает им в полное распоряжение общины по 41/2 десятины земли на тягло и обязует их платить в продолжение 30 лет по 5 рублей с десятины. Это письмо явилось итогом как самостоятельных раздумий Толстого над крестьянским вопросом, так и тех бесед, которые он вел с либеральными деятелями реформы.

Таким образом Толстой на первых порах стремится теоретически «уяснить» для себя вопрос об освобождении крестьян, определить юридически-правовые нормы, на основе которых можно отпустить на волю три сотни своих крепостных. И на этом этапе нужными и полезными для него оказываются деятели «крестьянской реформы» — либералы К. Д. Кавелин и Н. А. Милютин, выступающие в роли главных консультантов Толстого по крестьянскому вопросу. Кавелин еще в марте 1855 г. составил «Записку об освобождении крестьян в России», в которой предусматривалось освобождение крестьян с наделением землей. Эта «Записка» и явилась, видимо, основой для его беседы с Толстым.

16 мая Толстой получает отставку, а 17-го уезжает в Москву, где попадает в среду Аксаковых, Хомяковых, Киреевских. Отвергая в целом доктрину славянофилов, отмечая ее схоластичность и ограниченность, писатель склонен признать наличие в их учении «серьезных истин», таких, как «семейный быт; община».[4]

«Крестьянский вопрос» явился главной темой «спора Толстого с славянофилом К. Аксаковым и с западником С. Д. Горчаковым. Утверждение последнего, что «самый развратный класс крестьяне»,[5] вызвало горячий отпор писателя.

Таким образом в течение апреля и мая 1856 г. в Петербурге и Москве Толстой неотступно занят вопросом об освобождении крестьян. Он ознакомился со взглядами различных социальных групп на разрешение «крестьянского вопроса».

Немедленно по возвращении в имение Толстой занялся практическим разрешением вопроса об освобождении своих крестьян. Он был убежден, что облагодетельствует своих крестьян, но последние отнеслись к его «проекту» холодно и не дали никакого определенного ответа, а дальнейшие настойчивые попытки Толстого перевести их с барщины на оброк или добиться заключения с крестьянами «контракта» вызвали в их среде все более и более нараставшее чувство сопротивления и враждебности к барину. И он с раздражением заносит в Дневнике: «Не хотят свободу».[6] Крестьяне же, твердо убежденные, что «в коронацию все крепостные получат свободу» и, может быть, всю помещичью землю без всякого выкупа, видели в его предложениях «одно желание обмануть, обокрасть их».[7] Через каких-нибудь десять дней от веры Толстого в спасительные «проекты» не осталось и следа.

В непосредственном общении с крестьянами писатель остро почувствовал, что над дворянством нависла угроза новой пугачевщины. В этой атмосфере и возникло письмо к Д. Н. Блудову, в котором с исключительной яркостью были выражены политические взгляды Толстого-пятидесятника, его сословно-дворянские интересы. В нем вызывают протест крестьянские притязания на всю помещичью землю, выраженные в формуле: «Мы ваши, а земля наша», он готов согласиться лишь на частичную передачу земли крестьянам, да и то за выкуп. «Деспотизм помещиков породил уже деспотизм крестьян; когда мне говорили на сходке, чтобы отдать им всю землю, и я говорил, что тогда я останусь без рубашки, они посмеивались, и нельзя обвинять их, так должно было быть».

По мысли писателя, «историческая справедливость» требует сохранения собственности на землю за помещиками.

Естественно, что яснополянские мужики отвергли все его «предложения». Толстой растерян и напуган упорным сопротивлением мужиков, ему чудится уже «изменническая рука», которая может с минуты на минуту подложить «огонь бунта», и тогда все здание дворянско-сословной монархии будет охвачено пожаром восстания. Он винит во всем правительство, которое «обходит» этот первостепенной важности вопрос. Для спасения дворянства необходимо скорейшее освобождение крестьян. «Теперь не время думать о исторической справедливости и выгодах класса, нужно спасать всё здание от пожара, который с минуты на минуту обнимет его. Для меня ясно, что вопрос помещикам теперь уже поставлен так: жизнь или земля». По мнению писателя, необходимо возможно скорее «определить» собственность земли за помещиками и освободить крестьян без земли: «время не терпит». «Ежели в 6 месяцев крепостные не будут свободны — пожар».

«Истины» славянофилов, месяц назад казавшиеся Толстому «серьезными», теперь тускнеют в его представлении; он постигает, что славянофильские понятия «община», «мир» лишены какого-либо реального содержания, живой русский мужик далек от пряничного мужика славянофилов. «Уж поговорю я с Славянофилами, — сообщает он Некрасову 12 июня 1856 г., — о величии и святости сходки мира. Ерунда самая нелепая».

Но и советы «умных», либералов Кавелина и Милютина, нисколько не помогали разрешению вопроса. «Как я занялся делом в подробности и увидал его в приложении, — писал Толстой Ковалевскому 1 октября 1856 г., — мне совестно вспомнить, что за гиль я говорил и слушал в Москве и Петербурге от всех умных людей об эманципации... Вопрос стоит вовсе не так, как полагают умные: как решить лучше?.. а как решить скорее?»

Толстому в высшей степени было присуще понимание возможности народного восстания против крепостничества. Отсюда у него такой взволнованный и тревожный тон и в письмах и в разговорах при встрече с друзьями и знакомыми этой поры.

Мысль о восстании, видимо, беспокоила его постоянно. 8 января 1857 г. он делает характерную запись в Дневнике, направленную в адрес правительства: «Помянут мое слово, что через 2 года крестьяне поднимутся, ежели умно не освободят их до этого времени».[8] Эти предположения Толстого не являлись простым отражением боязни за судьбы дворянства — они свидетельствовали об огромной социальной чуткости писателя, потому что в стране действительно назревала революционная ситуация. Он видел, что жизненные интересы крестьян, их сокровенные чаяния, их самые глубокие и давние стремления к свободе органически сочетаются с желанием получить помещичью землю. В пятидесятые годы Толстой не разделял крестьянских интересов, напротив, он выступал с защитой дворянско-сословных интересов, и его оппозиционные «выпады» против правительства шли в этом же направлении.

31 августа 1858 г. Александр II, будучи в Москве, принял представителей московского дворянства и, напомнив им о своей речи, произнесенной более двух лет назад, выразил неудовольствие медленными действиями московского дворянства в деле подготовки освобождения крестьян.

Несколько месяцев спустя, а именно 12 декабря 1858 г., Толстой напишет «Записку о дворянском вопросе» и, никому не показывая ее, сожжет. По дошедшему до нас черновому наброску мы можем заключить о причинах, побудивших его уничтожить записку.

Записка была написана в резко полемическом тоне. Толстой защищал дворянство от обвинений царя. По его мнению, дело освобождения крестьян было подготовлено исторически только усилиями «образованного сословия». «Только одно дворянство со времени Екатерины готовило этот вопрос и в литературе, и в тайных и не тайных обществах, и словом и делом. Одно оно посылало в 25 и 48 годах, и во всё царствование Николая, за осуществление этой мысли своих мучеников в ссылки и на виселицы, и несмотря на всё противодействие правительства, поддержало эту мысль в обществе и дало ей созреть так, что нынешнее слабое правительство не нашло возможным более подавлять ее».[9]

В этой тираде следует выделить необычную для Толстого, но крайне примечательную апелляцию к дворянским революционерам, борцам с крепостничеством.

Вспоминая дворянских революционеров в момент интенсивной подготовки «реформы», писатель воздавал должное их заслугам в деле освобождения народа от крепостничества, но он ошибался, когда в полемическом плане, противопоставляя дворянство царю, писал, что «не он, а дворянство подняло, развило и выработало мысль освобождения», забывая при этом о народе, самом главном и последовательном борце против крепостничества. «Записка» оканчивалась знаменательными строками, написанными в крайне язвительном тоне: «Ежели бы к несчастью правительство довело нас до освобождения снизу, а не сверху, по остроумному выражению государя императора, то меньшее из зол было бы уничтожение правительства».[10] Однако резкость постановки вопроса скорее характеризовала крайнюю степень раздражения, но не определяла его политических убеждений; это и явилось, видимо, главной причиной уничтожения «нецензурной» записки. В письмах и дневниковых записях писателя этой поры, напротив, преобладали высказывания, свидетельствовавшие о том, что он являлся принципиальным противником насильственных методов разрешения социальных вопросов.

Мы задержались на характеристике отношения Толстого к «крестьянскому вопросу» потому, что общественно-политическая позиция писателя определяла его место и роль в литературно-политической борьбе эпохи, своеобразно окрашивала его литературно-эстетические высказывания, обусловливала проблематику художественного творчества и даже его читательские вкусы, симпатии и антипатии.

### 2

21 ноября 1855 г. Толстой, приехав в Петербург и остановившись у Тургенева, сразу же попал в среду писателей, объединенных вокруг одного из лучших журналов эпохи — «Современника». С Некрасовым он уже переписывался до встречи и знал высокое мнение поэта о своем таланте. Тургенев также писал Толстому и выражал желание познакомиться с ним. На следующий день Толстой на обеде у Некрасова знакомится с А. В. Дружининым, 2 декабря — с И. И. Панаевым, 15 декабря — с В. П. Боткиным, в конце декабря — с П. В. Анненковым.

Из всех писателей и критиков круга «Современника» особое значение для выяснения литературно-эстетических взглядов Толстого пятидесятых годов имеют его отношения с Дружининым, Боткиным, Анненковым, и главным образом с двумя первыми. В течение всего 1856 г. Толстой постоянно встречается с ними. В письме к В. П. Боткину 20 января 1857 г. он говорит, что есть у него свой «бесценный триумвират: Боткин, Анненков и Дружинин, где чувствуешь себя глупым от того, что слишком много понять и сказать хочется». Писатель Елисей Колбасин, сообщая в письме к Тургеневу, что «Дружинин теперь звезда первой величины», писал: «Толстой просто на него чуть не молится. Благоговение, которое он питает к Дружинину как критику, комично в высшей степени».[11] И действительно, Толстой не только читает и расхваливает статьи Дружинина, но, может быть бессознательно для себя, воспроизводит их фразеологию в своих письмах этой поры. Он направляет Дружинину рукопись новой повести «Юность» и решение вопроса о ее дальнейшей судьбе ставит в прямую зависимость от его критической оценки. Естественно, что такой пиэтет со стороны Толстого льстил Дружинину, и он продолжал с ним все больше и больше сближаться. «Чем больше узнаю я и его и его талант, — писал Дружинин Тургеневу, — тем более я к нему привязываюсь. Вот настоящая юная и сильная натура, русская, светлая, привлекательная и в капризах и в ребячествах».[12] В таком же тоне говорит и Боткин о своем отношении к Толстому. Он просит Некрасова: «Поклонись Толстому: я чувствую к нему какую-то нервическую, страстную склонность».[13]

Но что мог получить Толстой от общения с этими литераторами, которых он восторженно именует своим «бесценным триумвиратом»?

Литературно-эстетическая позиция этой группы дворянских либералов с особой яркостью раскрылась в ходе полемики о пушкинском и гоголевском направлениях в русской литературе, которая внесла резкое размежевание в лагерь «Современника», наметившееся, впрочем, раньше, в связи с появлением в печати в 1855 г. магистерской диссертации Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности». Диссертация Чернышевского явилась подлинным манифестом материалистической эстетики, она утверждала новые демократические принципы развития искусства, говорила об его огромной общественно-преобразующей роли в жизни.

Естественно поэтому, дворянское крыло «Современника» встретило диссертацию Чернышевского с нескрываемой враждебностью, а на ее автора был обрушен поток самой низменной ругани. Противники Чернышевского, однако, не ограничивались только шумным выявлением своих «чувств», они стремились оказать давление на Некрасова, с тем чтобы он согласился на замену Чернышевского Ап. Григорьевым, более близким им критиком. В. П. Боткин писал Некрасову: «Сегодня был у меня Аполлон Григорьев — он непрочь от участия в «Современнике», но с тем, чтобы Чернышевский уже не участвовал в нем... При твоем контроле Григорьев был бы кладом для журнала... Притом он во всем нам ближе Чернышевского».[14] Тем временем Дружинин взывал к Тургеневу, умоляя его занять более твердую позицию в отношении Чернышевского; он настаивал на том, чтобы Тургенев, Толстой и Боткин «стали господами в журнале, отодвинувши как можно подальше всю его редакцию».[15]

Однако все попытки Дружинина, Боткина, Тургенева вытеснить Чернышевского из «Современника» не имели успеха. Некрасов по своим политическим симпатиям шел в одном русле с революционными демократами, поэтому он в период наиболее острых нападок на Чернышевского передал ему редактирование «Современника».

Дружинин еще осенью 1855 г. перешел в «Библиотеку для чтения», намереваясь как редактор сколотить около этого журнала блок против «Современника». Тургенев связывал с этим большие надежды. «Я много жду от «Библиотеки для чтения» под его командой»,[16] — писал он Боткину. Но журнал с приходом Дружинина, глубоко чуждого демократическим идеалам современности, начал выходить с аполитичным лозунгом на обложке: «ohne hast, ohne rast» (без поспешности, без отдыха), и «Библиотека для чтения» вскоре стала сереньким, бесцветным изданием, что дало основание тому же Тургеневу назвать ее впоследствии «темной и глухой дырой».[17]

Все эти события литературной жизни были хорошо известны Толстому, и он относился к ним далеко не безучастно. В пору своих неудач с разрешением «крестьянского вопроса», 2 июля 1856 г., он написал злое письмо Некрасову, в котором выразил недовольство тем, что редактор «Современника» упустил из журнала Дружинина и высказал свое резкое нерасположение к Чернышевскому. «У нас не только в критике, но в литературе, даже просто в обществе, утвердилось мнение, что быть возмущенным, желчным, злым очень мило. А я нахожу, что очень скверно. Гоголя любят больше Пушкина. Критика Белинского верх совершенства, ваши стихи любимы из всех теперешних поэтов. А я нахожу, что скверно, потому, что человек желчный, злой, не в нормальном положении».

Некрасов, отвечая Толстому, справедливо писал о том, что «здоровые отношения могут быть к здоровой действительности», а русская действительность такова, что дает немало поводов для «искренней злости». Он убеждал Толстого не гасить эти чувства в себе, напротив, «когда мы начнем больше злиться, тогда будем лучше, т. е. больше будем любить — любить не себя, а свою родину», — в этом была заключена другая концепция, другое решение вопроса об отношении к действительности, характерное для революционной демократии. И если Толстой решал проблему в плане личного самоусовершенствования, развития добрых чувств, то Некрасов высказывал мысль о необходимости преобразования самой действительности.

В разгар борьбы либералов против революционно-демократической линии в развитии «Современника» Чернышевский выступил с циклом статей под общим названием «Очерки гоголевского периода русской литературы».[18] В этой работе он наносил новые сокрушительные удары по теории «чистого искусства» и идеалистической эстетике, высказывая мысль, что «исключительно идеей прекрасного» не создано ни одного значительного произведения. При рассмотрении литературно-критического наследия прошлого он главное внимание уделяет центральной фигуре сороковых годов — В. Г. Белинскому. Характеризуя этапы философской и эстетической эволюции великого критика, Чернышевский, как идейный наследник и продолжатель его дела, глубоко разрабатывает материалистические идеи Белинского последнего периода, когда его критика «все более и более проникалась живым интересом нашей жизни...»[19] По его мнению, только литература передовых демократических идей, связанная с жизнью народа, могла выполнить свою роль одной «из главных сил» в общественном развитии.

Е. Я. Колбасин сообщал Тургеневу, что «Очерки гоголевского периода русской литературы» произвели «остервенелое бешенство на Боткина и Анненкова».[20] И это естественно, ибо они фальсифицировали идейное наследие великого критика, стремились загримировать Белинского под дюжинного либерала, совершенно под стать себе, Чернышевский же раскрывал революционно-демократическое и социалистическое содержание учения Белинского — в этом и состоял пафос его «Очерков».

Наиболее фанатичный защитник «чистого искусства» А. В. Дружинин призывал писателей не помнить «зла в жизни» и прославлять «одно благо».[21] Таким образом, критик давал решение проблемы соотношения искусства и жизни, диаметрально противоположное тому, которое было развито Чернышевским в своих работах, не «приговор» о явлениях жизни, а восхваление ее, какова бы она ни была — вот задача искусства в его понимании. В статьях Дружинина звучал откровенный призыв к примирению с действительностью, к отказу от разработки в литературе социальных проблем, к безидейности искусства. В статье «Критика гоголевского периода русской литературы и наше к ней отношение»[22] Дружинин пытался полемизировать с «Очерками» Чернышевского. Однако его статья, содержавшая откровенно реакционные утверждения, не шла ни в какое сравнение со статьями Чернышевского и даже среди лиц, сочувствовавших ему, она получила самую резкую оценку. «...От нее веет холодом и тусклым беспристрастием, — писал Тургенев Колбасину, — этими искусно спеченными пирогами с «нетом» никого не накормишь».[23]

### 3

В литературной полемике пятидесятых годов, в спорах о пушкинском и гоголевском направлениях в русской литературе, в борьбе вокруг наследства Белинского Толстой выступает вместе с «триумвиратом» против Чернышевского. Оформлявшееся в эти годы этическое учение Толстого отдельными своими сторонами несомненно было близко эстетическим теориям «триумвирата». Толстой решает умышленно искать в жизни «всего хорошего, доброго» и отворачиваться от «дурного», он полагает, что «можно ужасно многое любить не только в России, но у Самоедов».[24] Эта проповедь всеобщей любви носила откровенно реакционный характер, означала отказ от борьбы с социальной несправедливостью. В связи с этим ему, естественно, не нравилось, что современные читатели «Гоголя любят больше Пушкина».

Следует сказать, что сам Толстой, чтобы лучше разобраться в происходящей литературно-политической борьбе, все лето 1856 г. перечитывает в новых изданиях Пушкина и Гоголя и поверяет своему Дневнику впечатления от прочитанного. 31 мая он записывает: «Прочел Дон Жуана Пушкина. Восхитительно. Правда и сила, мною никогда не предвиденная в Пушкине».[25] В майской записной книжке за этот же год мы найдем запись и о Гоголе, отразившую размышления Толстого о разных типах писателей, об условиях популярности автора, которая определялась, по его мнению, степенью «любовного» отношения писателя к своим героям. Теккерей и Гоголь не любят своих героев, оттого они «верны, злы, художественны, но не любезны».[26] В дальнейшем записи о чтении Пушкина и Гоголя, перемежающиеся заметками об «упорстве» мужиков, не желающих принимать его предложений, продолжаются, но они не меняют общей линии оценок Толстого, хотя и осложнены неприятием некоторых произведений Пушкина[27] и восторженным отзывом о Гоголе: «Читал Мертвые души с наслаждением»;[28] решающим остается любовь к Пушкину и нерасположение к «злому» Гоголю, характерное и для его литературных друзей.

Продолжавшееся сближение Толстого с «триумвиратом» очень тревожило Чернышевского и Некрасова. Чернышевский видел в Толстом большого художника и не без основания опасался, как бы «литературные гастрономы» не погубили его талант, поэтому он старался воздействовать на писателя, чтобы «получить над ним некоторую власть, а это было бы хорошо и для него и для «Современника».[29]

Некрасов в свою очередь убеждал Толстого не изменять обличительному направлению, идущему от Гоголя, разрабатывать демократическую тематику в своих произведениях. «В нашем отечестве, — писал он Толстому, — роль писателя — есть прежде всего роль учителя и по возможности заступника за безгласных и приниженных».[30]

Однако Толстой оставался маловосприимчивым к этим призывам. После отъезда Некрасова за границу и перехода редактирования журнала к Чернышевскому он записывает в Дневнике: «Редакция «Современника» противна».[31] «Очерки гоголевского периода русской литературы» он презрительно называет «тухлыми яйцами».[32] Е. Колбасин сообщает Тургеневу, что у Толстого «озлобление адское» против Чернышевского и «доверия ни на грош»[33] к нему как к редактору «Современника».

Некрасову это известно, и своими грустными раздумьями он делится с Тургеневым: «Что сказать о Толстом, право не знаю... Панаева он не любит... при нынешних обстоятельствах естественно литературное движение сгруппировалось около Дружинина — в этом и разгадка. А что до направления, то тут он мало понимает толку. Какого нового направления он хочет? Есть ли другое — живое и честное, кроме обличения и протеста?.. Больно видеть, что Толстой личное свое нерасположение к Чернышевскому, поддерживаемое Дружининым и Григоровичем, переносит на направление, которому сам доныне служил и которому служит всякий честный человек в России».[34]

Вероятно, под свежим впечатлением некрасовского письма Тургенев, и ранее относившийся отрицательно к сближению Толстого с Дружининым, в письме к Толстому выражает надежду на скорое разочарование его в этом воплощении «элегантной и джентльменской воздержанности».[35] Имея в виду враждебность Толстого к Белинскому, шедшую в значительной мере от Дружинина, Тургенев горячо и взволнованно защищает перед ним великого критика. Он резонно указывает на то, что Толстой не застал времени Белинского, не пережил того огромного благодетельного влияния, которое критик оказывал на всех своих современников, поэтому он и не может быть справедливым судьей «заслугам Белинского». Тургенев одобряет «Очерки» Чернышевского, значительная часть которых была посвящена Белинскому, он пишет прочувствованные строки о великом критике, «который и радовался, и страдал, и жил в силу своих убеждений».[36] Тургенев в данном случае помогал Чернышевскому и Некрасову в борьбе за Толстого.

Эту задачу Чернышевский отчасти преследовал и в своих литературных выступлениях. Информируя Некрасова о составе двенадцатого номера «Современника» за 1856 г., он писал: «В критике — конец моих «Очерков» и моя статейка о «Детстве», «Отрочестве» и «Военных рассказах» Толстого, написанная так, что, конечно, понравится ему, не слишком нарушая в то же время истину».[37] Эта статья не могла не понравиться Толстому: она была проникнута чувством уважения к таланту писателя и давала изумительно верную и тонкую оценку его особенностей. Возможно, что она и вызвала у Толстого известные чувства симпатии к Чернышевскому. 18 декабря 1856 г. он поехал к Панаеву, «там Чернышевский, мил». А 11 января 1857 г. новая запись в Дневнике: «Пришел Чернышевский, умен и горяч».[38] Однако на этом основании нельзя говорить о каком-то идейном сближении Толстого с Чернышевским, нет, он попрежнему смотрел на него как на представителя другого лагеря, да и в самих записях Толстого преобладают категории чисто эмоционального восприятия личности критика («мил», «горяч»). Сам Чернышевский в письме к А. Н. Пыпину из Вилюйска в ответ на предложение последнего написать воспоминания

о писателях круга «Современника», выделив из этой группы Тургенева, о Писемском, Островском и Толстом сказал: «Мы знали друг друга в лицо, бывали в одних комнатах — вот и все».[39]

Литературно-политическая борьба эпохи самым непосредственным образом воздействовала на Толстого, для которого вопросы искусства приобретают в 1856—1858 гг. исключительную злободневность. Он садится за чтение Белинского. 26 декабря 1856 г. Дружинин сообщал Тургеневу, что Толстой «для того, чтобы понять все наше литературное движение, собирается перечитать все статьи Белинского».[40]

Чтение Белинского оставило глубокий след в творческом сознании Толстого. Оно помогло ему лучше понять и современную литературную жизнь с ее страстной борьбой за утверждение демократических идеалов.

Однако из этого не следует делать далеко идущих выводов. Чтение Белинского несомненно вызвало надлом в отношениях Толстого со своими литературными друзьями, но не принесло ему освобождения из плена их эстетических теорий, которые довлели над его сознанием еще в течение более двух лет. Если Дружинин в его глазах потускнел, оставался Боткин, который не менее упорно проповедывал теорию «чистого искусства». В конце 1856 г. Панаев писал Тургеневу: «Толстой дошел до того, что уверяет, будто шапка, описанная художественно, лучше, чем статья Щедрина... в «Современнике». Если бы издавать журнал по вкусу Толстого, он превратился бы мгновенно в литературный труп».[41]

Глубина расхождений эстетических позиций Толстого и революционных демократов с особой наглядностью раскрывается на их полярном истолковании назначения литературы, искусства в жизни. Чернышевский требовал от литературы активной защиты интересов народных масс, разъясняя, что произведения искусства призваны не бесстрастно протоколировать явления жизни, а судить их, утверждать демократические идеалы. Некрасов в свою очередь видел в русском писателе убежденного поборника интересов народа, он отводил ему высокую и благородную роль «заступника за безгласных и приниженных».[42] Толстой же, как бы полемизируя с основополагающими тезами эстетической теории Чернышевского и Некрасова, записывал в своем Дневнике: «Евангельское слово: не суди глубоко верно в искусстве: рассказывай, изображай, но не суди»[43]. Это утверждение объективистского отношения к жизни, этот идеал писателя-летописца, который, «добру и злу внимая равнодушно», создает произведения, очень милые для чтения, было глубоко чуждо всей материалистической эстетике революционных демократов, проникнутой духом страстной заинтересованности в жизни, духом неукротимой борьбы за воплощение народных идеалов.

Разумеется, эти эстетические «откровения» Толстого доходили до Чернышевского и вызывали в нем бурный взрыв негодования против его «литературных аристархов», «пошлые понятия»[44] которых об искусстве он усвоил. Великий критик, однако, был уверен в том, что Толстой со временем более серьезно будет смотреть на жизнь, иначе будет относиться к задачам искусства, Узнав об отъезде Толстого за границу, Чернышевский в письме к Некрасову выражал надежду на то, что путешествие, может быть, «собьет» с него «ту умственную шелуху, вред, которой он, кажется, начал понимать».[45] Получив, видимо, ряд благоприятных сообщений от Некрасова, Чернышевский в письме к А. С. Зеленому, датированному 15 апреля 1857 г., то есть спустя три месяца после свидания с Толстым, вновь возвращается к вопросу о его убеждениях: «Толстой, который до сих пор по своим понятиям был очень диким человеком, начинает образовываться и вразумляться... и, быть может, сделается полезным деятелем».[46] Этот процесс «вразумления» Толстого, под которым Чернышевский, видимо, понимал нарастание у него глубоко отрицательных суждений о современной политической жизни и известное сочувствие идеям демократии, нашел свое выражение в письмах и Дневнике писателя этой поры, а также в его памфлете «Люцерн». Но вместе с тем поездка за границу усилила стремление Толстого, возникшее еще во время общения со своими «литературными аристархами» истолковать искусство как своеобразный «монастырь», где можно и нужно спрятаться от «грязного потока» политической жизни. Наблюдая в Париже смертную казнь на гильотине, которая потрясла до основания все его верования, он испытывает отвращение к лживой и ханжеской буржуазной демократии и решает, что в этих условиях политической жизни только «законы искусства» дают «счастье всегда».

Боткин спешит уверить Толстого в правоте такого взгляда. «Из... современного политического и религиозного хаоса» он также видит «одно только спасенье — в мире искусства». Сообщая о своем чтении «Одиссеи» Гомера, он пишет: «Усладительная детская сказка, от которой веет чем-то успокоительным, умиряющим, гармоническим. Есть со мной и Илиада, тоже благодатный бальзам от современности».[47]

По возвращении в Россию, наблюдая вновь «патриархальное варварство, воровство и беззаконие», Толстой только укрепляется в своем глубоко отрицательном отношении к политической жизни. Он очень остро чувствует царящую в мире социальную несправедливость, но не находит путей для установления социальной гармонии, для защиты прав поруганной человеческой личности, ему кажется, что можно устраниться от борьбы с социальным злом, уйти от живой жизни за высокие стены искусства: «Благо, что есть спасенье — мир моральный, мир искусств, поэзии и привязанностей. Здесь никто, ни становой, ни бурмистр мне не мешают...»[48] Он следует рекомендации Боткина и всю осень 1857 г. читает Гомера тоже как «бальзам от современности». Но это была очередная иллюзия. Спастись в искусстве от жизни было невозможно. Ровно через два месяца после этого письма к А. А. Толстой он пишет 18 октября 1857 г. ей же о происшедшей у него перемене «во взгляде на жизнь». Смысл этой перемены заключался в решительном осуждении Толстым эгоистической «теории» спокойной жизни. «Мне смешно вспомнить, как я думывал и как вы, кажется, думаете, что можно себе устроить счастливый и честный мирок, в котором спокойно, без ошибок, без раскаянья, без путаницы жить себе потихоньку и делать, не торопясь, аккуратно всё только хорошее. Смешно! Нельзя, бабушка. Всё равно, как нельзя, не двигаясь, не делая моциона, быть здоровым. Чтоб жить честно, надо рваться, путаться, биться, ошибаться, начинать и бросать, и опять начинать и опять бросать, и вечно бороться и лишаться. А спокойствие — душевная подлость». Это письмо является ярчайшим документом во всем эпистолярном наследии великого писателя; в цитированном отрывке из него с предельной остротой выражены черты подлинно ищущей личности, эти слова могут быть отнесены к таким героям романов и повестей Толстого, как Оленин, Пьер Безухов, князь Андрей, Нехлюдов.

Этические рассуждения Толстого в этом письме и близком к нему по теме письме к Боткину и Тургеневу (от 21 октября — 1 ноября 1857 г.) пронизывает плодотворная мысль о том, что в основе воспитания подлинно человеческого характера должна лежать борьба, труд; только победа над трудностями жизни приносит человеку настоящее удовлетворение, «одно законное счастье есть честный труд и преодоленное препятствие».

Вместе с проповедью этического идеала вечно ищущего человека Толстой обращается к осмыслению важнейших проблем искусства. У него возникает замысел повести о бескорыстном талантливом служителе искусства, в окончательном своем виде получившей название «Альберт».

В ноябрьских и декабрьских письмах за 1857 г. к Некрасову содержатся ценные сведения о работе Толстого над этой повестью. «Альберт» является своеобразным трактатом об искусстве на языке искусства. На эту сторону своей повести Толстой обращал внимание Некрасова: «Это не повесть описательная, а исключительная, которая по своему смыслу вся должна стоять на психологических и лирических местах и потому не может нравиться большинству, в этом нет сомнения». В повести говорится о силе «заразительности» искусства, о его неограниченной власти над душой человека. Всех присутствующих в вале игра скрипача ошеломила, перенесла в совершенно другой мир. Альберт — это падший талантливый музыкант, он внешне непривлекателен, пьяница, но когда он играет, он весь преображается, становится властелином, он безраздельно отдается наслаждению искусством и покоряет других своей вдохновенной игрой. В заключительной главе повести художник Петров излагает в своей речи мысли об искусстве, близкие Толстому и всему кругу его литературных друзей. Он говорит о музыканте как о великом человеке, исполнившем в своей жизни «всё то, что было вложено в пего богом». «Он счастлив, он добр. Он всех одинаково любит или презирает, что всё равно, а служит только тому, что вложено в него свыше. Он любит одно — красоту, единственно-несомненное благо в мире». В этом была заключена целая программа, которую пропагандировали в своих статьях Боткин и другие защитники теории «чистого искусства». Во второй редакции повести злободневный характер темы и близость ее к внутренним переживаниям Толстого были выражены еще резче. Герой повести Делесов, подобно Толстому, пытается спастись в искусстве от «всех жизненных противоречий».[49]

Воинствующая защита искусства от влияния «злобы дня» подкрепляется в повести трактовкой проблем художественного творчества в духе идеалистической эстетики. Поэты, артисты далеки от вседневной суетной жизни, во всех своих замыслах и решениях они подчинены единственной инстанции — богу, он вложил в них «искру» творческого огня, поэтому они могут творить только в минуты «озарений» и, разумеется, «бессознательно». Все эти мысли Толстого находят опору в статьях Боткина. Последний в программной статье о стихотворениях А. Фета,[50] с которой Толстой познакомился еще в рукописи и назвал ее «поэтическим катехизисом поэзии», значительное внимание уделяет как раз вопросу о природе художественного творчества.

В соответствии с теорией «чистого искусства» процесс художественного творчества рисуется Боткиным как «невольный акт», как «невольное излияние души», как «бессознательное откровение». «Истинный поэт» свободен от всяких поучительных, общественных целей и задач и в своем творчестве «полон безотчетного стремления высказывать внутреннюю жизнь души своей». Жизнь души такого «избранника» определяется свыше, поэт выступает «как орудие таинственной, высшей силы», в той или другой форме воспроизводя «ее внушения».[51]

Разделяя эстетические теории своих «литературных аристархов», Толстой естественно очень раздраженно оценивает состояние современной русской литературы; его давнее нерасположение к сатире находит свое выражение в резкой неприязни к Щедрину, который был в эти годы самым популярным писателем. Толстой признается, что продолжает сохранять верность знамени «триумвирата». «Дружинин непоколебим. Про себя могу сказать, что я тоже не изменил своего взгляда, но у меня в том меньше заслуги».

Однако как писатель он ощущает себя выбитым из седла, новое направление литературы поддерживается другими людьми, а он и его «старые знакомые» оказались в стороне от столбовой дороги развития русской литературы. Толстого утешает только то, что у него есть другая опора в жизни, кроме литературы, более прочная — Ясная Поляна, есть другие занятия, кроме писания — ведение хозяйства. Он решительно восстает против профессионализации писателя. «Слава богу, я не послушал Тургенева, который доказывал мне, что литератор должен быть только литератор, — писал он Боткину 1 ноября 1857 г. — Эта было не в моей натуре. Нельзя из литературы сделать костыль, хлыстик, пожалуй, как говорил В. Скотт. Каково было бы мое положение, когда бы, как теперь, подшибли этот костыль. Наша литература, т. е. поэзия, есть, если не противузаконное, то ненормальное явление (мы, помнится, спорили с вами об этом) и поэтому построить на нем всю жизнь — противузаконно».

Тем не менее Толстой еще не отказывается от литературы. Резко осуждая «небывалый кавардак», который был поднят в русском обществе «вопросом эмансипации», вызвавшим крайнее возбуждение политических страстей, он с грустью вынужден заметить: «Изящной литературе положительно нет места теперь для публики». Он не на шутку встревожен судьбами искусства, опасаясь того, что «политический грязный поток» может «загадить» его. Поэтому Толстой спешит убедить Боткина в необходимости организовать с привлечением Тургенева и Фета издание чисто художественного журнала, призванного спасти гибнущее искусство. По замыслу Толстого, журнал должен стоять выше всех направлений, не вмешиваться в полемику совершенно, не считаться с запросами публики. «Цель журнала одна: художественное наслаждение, плакать и смеяться. Журнал ничего не доказывает, ничего не знает. Одно его мерило — образованный вкус».

У Тургенева идея издания журнала, посвященного «исключительно художеству», встретила сдержанный прием: он в это время думал «об основании журнала, исключительно посвященного разработке крестьянского вопроса».[52] Боткин, мало веря в успех журнала, отнесся отрицательно к затее Толстого. Дружинин же, сообщая Толстому о согласии Анненкова, Майкова и других принять участие в новом журнале, тут же писал, что большинство из них «клонит к аренде» «Библиотеки для чтения», что совершенно не устраивало Толстого; он думал, что новый журнал должен быть действительно новым, «без составившегося о нем мнения».[53] Журнал так и не состоялся.

Мысль об издании чисто художественного журнала была последней неудавшейся попыткой соединения всей «изящной словесности» «на одном пункте»,[54] и в то же время для Толстого в личном плане это был последний акт его дружбы с «триумвиратом».

Идея морально-этического истолкования искусства, возникшая у Толстого еще в самом начале его творческого пути, известное нерасположение к сатире («сатира не в моем духе», — записывал он в Дневнике) способствовали сближению писателя с эстетическими позициями «триумвирата», которые резко противостояли обличительному направлению в русской литературе и его главному представителю — Щедрину. Значение художника, равносильное жрецу или прорицателю, «избраннику» бога, как проповедывали Дружинин и особенно Боткин в своих статьях, также не могло не импонировать честолюбивым чаяниям Толстого.

Но для его литературных друзей было характерно отстранение от политической жизни, глубокая враждебность демократическим идеям, отрыв от народа, это были гурманы и эстеты, жившие в мире чисто литературных интересов. Толстой также пытается уйти от решения политических вопросов, он прямо и открыто декларирует: «Я не политический человек».[55] «Политические законы» для него «ужасная ложь», «я не вижу в них ни лучшего, ни худшего». Все это являлось проявлением не силы, а слабости писателя, доказывало его полную беспомощность в решении мучивших его политических вопросов современности. Однако, несмотря на то, что отдельные высказывания писателя этой поры перекликались со статьями Дружинина и Боткина, Толстой был по своим интересам неизмеримо шире всех их вместе взятых. «Литературные друзья» не могли дать ответы на социальные вопросы, волновавшие писателя, не в состоянии они были облегчить и морально-этические искания Толстого, поэтому, естественно, их дороги впоследствии резко разошлись.

### 4

Разрыв с демократическим крылом «Современника», увлечение, хотя и кратковременное, идеями «искусства для искусства» не могли не сказаться и сказались крайне отрицательно на творчестве Толстого. Произведения, написанные им в 1857—1859 гг., отличаются значительным обеднением тематики. От больших, общенациональных тем, поднятых в «Севастопольских рассказах», «Двух гусарах», в «Утре помещика», Толстой обратился к разработке второстепенных проблем, которые имели значение разве для узкого круга литературных интеллигентов.

В свое время «Севастопольские рассказы» явились выходом писателя из мира субъективных переживаний («Детство» и в значительной мере последующие части автобиографической трилогии) к широким, общенациональным проблемам; тогда Толстой осмысливал переживания своих героев в аспекте больших исторических задач, стоявших перед страной; в его творчество ворвалась широкая демократическая струя, шедшая от народа и определившая трактовку этических проблем этих рассказов. Произведения же, написанные в период увлечения идеями «чистого искусства», начиная с «Юности» и кончая «Семейным счастьем», каждое по-своему, являлись признаком несомненного снижения творчества Толстого. Этим в значительной мере и объяснялся полный неуспех его «милых» повестей. Реакционные идеи «чистого искусства» не могли оплодотворить творческую мысль Толстого, как и любого другого подлинного художника.

Некрасов со своим тонким критическим чутьем сразу же почувствовал новые тенденции в творчестве Толстого, чуждые принципам «натуральной школы». Делясь с Тургеневым своими огорчениями, вызванными резкими выпадами Толстого против Чернышевского и «обличительного направления», Некрасов отмечал вместе с тем, что Толстой ведь «сам доныне служил»[56] этому направлению. Это очень важно: в литературно-эстетической позиции Толстого произошли настолько значительные перемены, что Некрасов вынужден констатировать его отход от нового направления в литературе.

Письмо было написано 30 декабря 1856 г. В это время «Современник» вел Чернышевский. Еще в ноябрьских и декабрьских письмах к Некрасову он сообщал, что ожидает новую повесть Толстого для январской книжки журнала. 5 декабря 1856 г. он радостно писал Некрасову: «Первая книжка на следующий год будет, вероятно, очень хороша. В ней будет «Юность» Толстого, — вся, если Островский не пришлет своей повести, или половина, если получим во-время повесть Островского».[57] Островский не прислал своей повести, и «Юность» Толстого полностью появилась в январской книжке «Современника» за 1857 г.

Этому предшествовало следующее.

Закончив 24 сентября 1856 г. работу над повестью, Толстой находился в сильном сомнении: давать ей ход или не давать. Повесть ему не нравилась, «особенно по небрежности языка, растянутости», и он направил ее «своему» критику Дружинину. Последний прочитал повесть за несколько дней и уже 6 октября написал Толстому письмо, в котором содержалось немало критических замечаний, но общая оценка «Юности» была восторженной. Тем не менее даже Дружинин отмечал ограниченность той читательской аудитории, которую найдет новая повесть Толстого; по его мнению, «Юность» написана не «для массы читателей». «По замыслу и по сущности труда — ваша «Юность» будет гастрономическим куском лишь для людей мыслящих и чующих поэзию».[58] Это примечательные слова.

В ответном письме от 19 октября Толстой благодарит Дружинина за «славное, искреннее и дружеское письмо и слишком лестный суд» и обещает непременно, в соответствии с его указаниями, «исправить всё, что можно». Через неделю Толстой писал Панаеву, что он доволен его распоряжением поместить «Юность» в январской книжке: «Она одобрена моим критиком, чему я очень счастлив, и стало быть на нее Вы можете [рассчитывать] наивернейше».

Естественно, что повесть была с радостью встречена и В. Боткиным. 19 декабря Толстой записал в Дневнике: «У Панаева обедал, Боткин в восхищении от Юности».

Новая повесть Толстого как заключительная часть трилогии непосредственно примыкала к ранее вышедшему «Отрочеству», но в ней были и существенно новые идейные мотивы. Здесь впервые теория нравственного самоусовершенствования получила свое наиболее полное выражение. Она возникла как непосредственный отклик на современность и заключала в себе специфически толстовское решение проблемы личности и общества, выражала «новый взгляд на жизнь, ее цель и отношения». Здесь как в зерне таилось все этическое учение Толстого, разработанное им во всех своих деталях в восьмидесятые годы.

Герой «Юности», Иртеньев, ревностно исповедует религию «комильфотности». Он делит всех людей на «порядочных», к которым относились только аристократы, и «непорядочных», во втором разряде выделяя особо простой народ, не заслуживающий ничего кроме «презрения». Героя охватывали «ненависть и презрение к девяти десятым рода человеческого».[59]

Признания героя повести о пережитых им чувствах глубокого презрения к простому народу могли быть истолкованы в условиях второй половины пятидесятых годов как аристократическая реакция на демократическое движение в стране. Так именно и было это понято Чернышевским, который после ознакомления с «Юностью» высказал свое глубоко отрицательное суждение о ней в письме к Тургеневу. Это письмо имеет огромное значение для понимания причин падения репутации Толстого в демократических кругах «Современника», а также для объяснения последующих творческих неудач писателя, первооснову которых критик видел в пагубном влиянии реакционных идей «чистого искусства» на его творчество.

Чернышевский писал:

«Мне досадно, что Вы по своей доброте не обрываете уши всем этим господам нувеллистам и всем этим господам ценителям изящного, которые сбивают с толку людей подобных Толстому — прочитайте его «Юность». — Вы увидите, какой это вздор, какая это размазня (кроме трех-четырех глав) — вот и плоды аристарховых советов — аристархи в восторге от этого пустословия, в котором 9/10 — пошлость и скука, бессмыслие, хвастовство бестолкового павлина своим хвостом, — не прикрывающим его пошлой задницы, — именно потому и не прикрывающим, что павлин слишком кичливо распустил его. Жаль, а ведь есть некоторый талант у человека, но гибнет оттого, что усвоил себе пошлые понятия, которыми литературный кружок руководствуется при суждениях своих»[60].

Здесь все высказано с удивительной силой критической проницательности. «Ценители изящного», «аристархи» — это Дружинин, Боткин, Анненков, которые своими «пошлыми» суждениями об искусстве губили талант Толстого.

В последних главах «Юности» Толстой рисует общение Иртеньева с демократической, не «комильфотной» частью студенчества. Новые товарищи заронили в его сознание семена сомнения в истинности своих убеждений. Толстой объективно осуждал теорию «комильфотности», теорию дворянско-сословной, аристократической исключительности. Здесь уже содержались зерна последующей демократизации его творчества. Эти главы и были в числе тех трех-четырех, которые понравились Чернышевскому. В «Заметках о журналах» он писал: «В последних главах «Юности», которая напечатана в этой книжке «Современника», читатели, конечно, заметили, как с расширением сферы рассказа расширяется и взгляд автора. С новыми лицами вносятся и новые симпатии в его поэзию, — это видит каждый, припоминая сцены университетской жизни Иртеньева».[61]

Однако конец «Юности», отражая возможность появления новых тенденций в творчестве Толстого, естественно, не определял идейного лица повести. Последующие произведения подтвердили проницательность критических суждений Чернышевского. Действительно, продолжавшееся общение Толстого с «триумвиратом» приводило его все к новым и новым творческим срывам и неудачам.

Известным исключением из этого был «Люцерн», написанный на основе заграничных впечатлений Толстого и в этом смысле явившийся своеобразным творческим отчетом писателя о своей поездке. По значительности своей темы он стоит в ряду лучших произведений Толстого, это итог его раздумий над политическими проблемами, которые выдвинула перед ним европейская жизнь. В письмах к В. П. Боткину от 8, 9 и 21 июля 1857 г. писатель рассказал о возникновении замысла «Люцерна» и о работе над этим рассказом; письмо от 8 июля включает в себя и черновую редакцию «Люцерна».

Первые недели пребывания Толстого за границей проходят в наслаждении «социальной свободой», о которой он в России «не имел даже понятия»; за внешне демократическими формами политической жизни он не увидел еще всех кричащих противоречий буржуазного общества. Сильнейший удар по его благодушию был нанесен сценой гильотинирования. Весь демократический маскарад вдруг сразу исчез, и перед ним предстала во всей своей отвратительной наготе буржуазная действительность. За этим последовали другие «обстоятельства», которые окончательно разоблачили перед Толстым лживость буржуазной демократии и антинародную сущность буржуазной культуры. Факт с бродячим певцом, развлекавшим праздную публику и не получившим за это ни копейки, потряс Толстого, и он немедленно решил осмыслить свои наблюдения над жизнью буржуазной Европы. Так возник рассказ «Люцерн».

В «Люцерне» Толстой разоблачает ханжескую буржуазную демократию, все эти пресловутые буржуазные «свободы», которые существуют только для тех, кто богат, кто имеет деньги. В самой демократической стране Европы — Швейцарии — республиканские законы обращены против бедных. У писателя в связи с этим срываются гневные слова: «Паршивая ваша республика!.. Вот оно равенство».[62] Толстой защищает в бродячем певце человека, а бессердечные и чопорные английские буржуа не хотят признавать в нем человека. Капитализм душевно опустошает людей, калечит их, буржуазная толпа жестока и бессердечна.

Что же надо делать? Как бороться с существующим буржуазным порядком, искажающим природу человека? И кто должен руководить человеком в его стремлениях к добру? Толстой дает такой ответ на все эти вопросы, из которого впоследствии разовьется целое религиозно-этическое учение: «Один, только один есть у нас непогрешимый руководитель, всемирный дух, проникающий нас всех вместе и каждого, как отдельную единицу, влагающий в каждого стремление к тому, что должно». Человек обязан слушать голос совести и жить в соответствии с его велениями. Так уже здесь Толстой вслед за «Юностью» продолжает закладывать основы своей теории нравственного самоусовершенствования как панацеи от всех социальных зол. Так уже здесь обнаруживаются кричащие противоречия учения Толстого. С одной стороны, гневные обличения буржуазной цивилизации, калечащей человека, с другой стороны, усладительные рулады о всеобщем примирении и всеобщей любви, апелляции к «всемирному духу», заключавшие в себе глубоко реакционный смысл.

Однако Толстой не нашел достаточно выразительных художественных средств для воплощения темы критики капитализма в пятидесятые годы. Его «Люцерн» по своей художественной форме, по своему жанру своеобразно сочетает протокольную точность дневниковой записи и публицистическую обнаженность памфлета, — вот почему он, видимо, не произвел того впечатления на читателя, которого ожидал Толстой. Тургенев назвал «Люцерн» «морально-политической проповедью».[63] Да и сам Толстой, получив сентябрьскую книжку «Современника», пережил полное разочарование в своей «статье», как он называл «Люцерн». 11 октября 1857 г. он писал Некрасову: «Я совершенно надул себя ею да и вас кажется». Спустя некоторое время он записывает в Дневнике: «Репутация моя пала, или чуть скрыпит, и я внутренне сильно огорчился; но теперь я спокойнее, я знаю, что у меня есть что сказать, и силы сказать сильно; а там, что хочет, говори публика. Но надо работать, добросовестно положить свои силы, тогда пусть плюет на алтарь».[64]

Однако надежды Толстого «реабилитировать» себя, восстановить свое пошатнувшееся имя новыми произведениями, не оправдались. Появившийся в августовской книжке «Современника» за 1858 г. «Альберт» был встречен писателями и критикой холодно, последняя не посвятила ему ни одной сколько-нибудь значительной статьи. Причину этого хорошо раскрыл Некрасов в письме к Толстому от 16 августа 1857 г., когда мотивировал свой отказ поместить «Альберта» в «Современнике». В повести, по его мнению, описывается не жизнь, а ее исключения, не то, что имеет широкое значение, а то, что возбуждает интерес лишь у узкого круга «любителей изящного». «Эх! пишите повести попроще, — советовал Некрасов, обращая его внимание на необходимость демократизации тематики, — я вспомнил начало вашего казачьего романа (так называлась первоначально повесть «Казаки». — С. Б.), вспомнил двух гусаров — и подивился, чего вы еще ищете — у вас под рукою и в вашей власти ваш настоящий род, род, который никогда не прискучит, потому что передает жизнь, а не ее исключения...»[65] И сам Толстой понимал, что его повесть — «несчастный всеми забракованный музыкант» — «не может нравиться большинству». Здесь, быть может, сильнее всего сказался отход Толстого от общественно-значительных тем в своем творчестве.

Наиболее острый в социальном отношении рассказ этой поры «Три смерти»[66] также уводил читателя от больших социальных проблем современности в область религиозно-этических размышлений о смерти. Правда, в рассказе показано, что мужик Федор умирает значительно проще, чем кривляющаяся барыня, которая судорожно цепляется за жизнь, но еще проще и естественнее умирает дерево. Проблема смерти и бессмертия глубоко волновала Толстого, и это нашло свое отражение в рассказе. Но русского мужика волновали не религиозно-этические вопросы, не ритуал умирания, а глубочайшие и наиболее существенные вопросы жизни, и главнейший из них — вопрос о раскрепощении, о получении личной свободы и земли. Эти переживания мужика были отражены в Дневнике и переписке Толстого, но не стали темой его художественных произведений. Он не мог изобразить мужика «во весь рост» потому, что не знал еще с достаточной глубиной «нравственной жизни» народа, был оторван от него.

Роман «Семейное счастье», появившийся уже после окончательного разрыва Толстого с «Современником» на страницах «Русского вестника»,[67] тоже не отличался сколько-нибудь значительной тематикой.

Письма Толстого к В. В. Арсеньевой, помещенные в настоящем томе, с достаточной полнотой раскрывают автобиографическую основу этого романа. На склоне лет Толстой, в письме к П. И. Бирюкову от 27 ноября 1903 г., вспоминая о своих увлечениях в молодости, писал: «Потом главное, наиболее серьезное — это была Арсеньева Валерия. Она теперь жива, за Волковым была, живет в Париже. Я был почти женихом («Семейное счастье»), и есть целые пачки моих писем к ней».[68] Таким образом, основная тема романа была глубоко личной. Толстой собирался жениться, и поэтому его волновали вопросы будущих отношений с женой.

Если можно говорить о социальной теме в этом произведении, то это тема утверждения патриархальной усадебно-помещичьей жизни, которая противопоставлена свету, «праздности, роскоши глупого общества».[69] В романе высказывается мысль о пагубном влиянии светской жизни на «семейное счастье». Герой и героиня вели тихую и мирную жизнь, которая приносила им свои маленькие радости, и ничто не омрачало ее. Но стоило им прожить несколько месяцев в Петербурге, как все неузнаваемо переменилось. Уже не было прежней задушевности в отношениях между ними, напротив, появились холодность, отчужденность. Светская жизнь, таким образом, лишает человека чистоты и искренности переживаний и воспитывает в нем притворство, лживость, холодную, расчетливую любезность. Она разрушает «семейное счастье». Чистый эмоциональный мир героини после нескольких месяцев светской жизни оказывается загрязненным.

Существенный недостаток романа — в полном отсутствии социальной, общественной мотивировки душевной жизни героев, в нем нет воздуха эпохи. Героиня, ведя от своего имени повествование, главное — если не исключительное — внимание сосредоточивает на анализе своих собственных чувств и переживаний, на истории своей души, и в замкнутый мирок ее интимных волнений, естественно, почти не попадают социальные отражения эпохи. В художественном отношении роман явился свидетельством утраты Толстым своего собственного творческого лица — это был крайний результат пагубного влияния «литературных друзей».

Несмотря на серьезные недостатки, роман получил полное одобрение Боткина, настоявшего на том, чтобы Толстой его напечатал. И только в корректурах автор «увидал», «какое постыдное», «мерзкое сочинение» его роман, «во всем слова живого — нет. И безобразие языка, — вытекающее из безобразия мысли, невообразимое». Он укоризненно писал Боткину: «Вы меня подкузьмили, чтобы отдать это, будьте же за то и вы поверенным моего стыда и раскаянья! Я теперь похоронен и как писатель и как человек».

Боткин, разумеется, бросился утешать Толстого; во второй части его романа он нашел «большой внутренний драматический интерес», «превосходный психологический этюд», «глубоко схваченные изображения природы», однако, эти утешения слабо действовали на писателя. Толстой из своей последней творческой неудачи сделал далеко идущие выводы. Одновременно с письмом к Боткину 3 мая 1859 г. он писал А. А. Толстой: «Еще горе у меня. Моя «Анна», как я приехал в деревню, и перечел ее, оказалась такая постыдная гадость, что я не могу опомниться от сраму и, кажется, больше никогда писать не буду». 11 мая в ответном письме Боткину он признавался: «Поверите ли, как вспомню только содержание моей повести или читая найду что-нибудь напоминающее, краснею и вскрикиваю». Неудача с «Семейным счастьем» оставила глубокий след в сознании Толстого. Прошло лето 1859 г., наступила осень — время наибольшего подъема творческой энергии, но «конфуз» с романом не забыт, больше того, созрело решение окончательно оставить литературу. В начале октября Толстой пишет Фету: «...я вас люблю, дяденька, руку на сердце. А повести писать все-таки не стану. Стыдно, когда подумаешь: люди плачут, умирают, женятся, а я буду повести писать, «как она его полюбила».

Одновременно с этим (9 октября) на уговоры Дружинина дать ему для журнала новую повесть Толстой отвечал: «Теперь... как писатель я уже ни на что не годен. Я не пишу и не писал со времени Семейного Счастья и, кажется, не буду писать. Льщу себя, по крайней мере, этой надеждой. Почему так? Длинно и трудно рассказать. Главное же — жизнь коротка, и тратить ее в взрослых летах на писанье таких повестей, какие я писал — совестно. Можно и должно и хочется заниматься делом. Добро бы было содержание такое, которое томило бы, просилось наружу, давало бы дерзость, гордость и силу — тогда бы так. А писать повести очень милые и приятные для чтения в 31 год, ей-богу руки не поднимаются».

Это письмо очень важно для понимания идейных истоков духовного кризиса Толстого. Общение с «бесценным триумвиратом» привело его к полному творческому опустошению.

В исходе этого периода Толстой дошел до писания «милых» повестей для узкого круга любителей изящного, которые стали вызывать в нем глубокое раскаяние, у него даже проскальзывает мысль об отречении от всего написанного в эти годы.

Толстой понимает ложь теории «чистого искусства» и под натиском «обличительного направления» приходит к отказу от литературы, к поискам более существенных опор в жизни. Характерно, что несостоятельность теории «чистого искусства» он на первых порах воспринимает как кризис литературы вообще и на этой основе принимает решение о невозможности для себя продолжать художественное творчество.

Отказ от литературы был для Толстого тяжелым актом. Он пытался заполнить образовавшуюся душевную пустоту «то охотой, то светом, то даже наукой». Но тем не менее в нем происходил сложный процесс идейного самоопределения. Толстой мучительно освобождался от груза обветшалых эстетических теорий своих бывших «литературных друзей» и вырабатывал новые нормы отношения к литературе. Уже через несколько месяцев в его высказываниях о литературе появляются принципиально новые идейные моменты, он решительно осуждает литературу с морально-этических позиций и находит, что «писание повестей, приятных для чтения... дурно и неблагопристойно», а «самообольщение» так называемых художников есть «мерзейшая подлость и ложь». «Всю жизнь ничего не делать и эксплуатировать труд и лучшие блага чужие, за то, чтобы потом воспроизвести их — скверно, ничтожно, может быть, есть уродство и пакость, которой я слишком много видел вокруг себя мерзких примеров, чтобы не ужаснуться...»[70] Спустя полгода в письме к Фету он вновь повторит: «Искусство есть ложь, а я не могу любить прекрасную ложь»[71].

Так Толстой приходит к пониманию бесплодности идей «чистого искусства» и к окончательному разрыву со своими «литературными друзьями». Он обращает свои взоры к народу и в широком общении с ним черпает новые силы для возврата к подлинно эпическому творчеству.

### 5

Публикуемый том писем содержит неоценимый материал для изучения читательских вкусов Толстого. Наряду с кратко выраженными суждениями о только что прочитанных новых произведениях в письмах нередко можно найти развернутую оценку таланта писателя, характеристику его сильных и слабых сторон. Читательские интересы Толстого необычайно широки, от Фета до Некрасова все попадает в поле его зрения и сопровождается высказываниями, порой вносящими серьезные поправки в его отвлеченные литературно-эстетические суждения.

В письме к В. В. Арсеньевой от 7 декабря 1856 г. Толстой рекомендует ее вниманию «Обыкновенную историю» Гончарова: «прочтите эту прелесть». Он отмечает огромное познавательное значение этого произведения: «Вот где учишься жить. Видишь взгляды на жизнь, на любовь, с которыми можешь ни с одним не согласиться, но зато свой собственный становится умнее и яснее».

Толстого радуют успехи Островского-драматурга. «Доходное место», по его мнению, — «чудо». «Островский не шутя гениальный драматический писатель», — пишет он Боткину из Москвы 29 января 1857 г. В тот же день он признается А. Н. Островскому: «...я никогда не перестану любить тебя и как автора и как человека». Он восхищается лирическими стихотворениями Фета, удивляясь, «откуда у этого добродушного толстого офицера берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов»,[72] и находит сильные и хорошие слова для оценки некрасовской «Тишины»: «Это самородок и чудесный самородок».[73] Он верно судит о тургеневской «Асе»: «Самая слабая вещь из всего, что он написал»,[74] и в восторге от «Обломова»: «Обломов — капитальнейшая вещь, какой давно, давно не было».[75] В романе Тургенева «Отцы и дети» он не находит «ни одной страницы, которая брала бы за душу».

Но нужно заметить, что в этих оценках не все было справедливым: Толстой переоценил Фета и слишком сурово отнесся к Тургеневу, потому что проблематика его романов была далека от идейных запросов писателя.

При этом, разумеется, следует помнить, что читатель и писатель были в Толстом едины. В этой связи не лишено интереса признание Толстого в письме к Дружинину от 16 апреля 1859 г.; после восторженных слов о романе Гончарова «Обломов» он писал: «Я же с тех пор, как стал литератором, не могу не искать недостатков во всех больших и сильных вещах и об Обломове многое желаю поговорить».

Изучение огромного материала, заключенного в дневниках и письмах Толстого, позволит воссоздать формирование литературно-эстетических и критических взглядов Толстого во всей их сложной противоречивости.

Заключительная часть настоящего тома содержит письма, характеризующие педагогическую деятельность Толстого в начале шестидесятых годов.

Толстой стремится распространить опыт Яснополянской школы возможно шире. С этой целью, по его мысли, необходимо создать «общество народного образования», которое обязано будет открывать новые народные школы, издавать свой журнал и осуществлять другие просветительные мероприятия. Мотивируя необходимость самого широкого распространения образования среди народа, Толстой отмечает полное равнодушие царского правительства к этим вопросам. 12 марта 1860 г. он пишет Е. П. Ковалевскому: «...насущнейшая потребность Русского народа есть образование. Образования этого нет. Оно еще не начиналось и никогда не начнется, ежели правительство будет заведывать им».

Размышления Толстого над вопросами народного просвещения приводят его к широким социальным обобщениям. Ему кажется, что образование есть тот рычаг, при помощи которого можно изменить все общественное устройство к лучшему, но для этого нужно «слить все классы в знании науки». Перед ним во всей остроте возникает проблема, поставленная Белинским еще в «Литературных мечтаниях», о разобщенности народа и «образованного общества», порожденного в России реформами Петра I. Об эпохе Петра Толстой в письме к H. Н. Страхову 17 декабря 1872 г. заметит: «Весь узел русской жизни сидит тут». Одно из действенных средств преодолений сословной разъединенности он видит в широком распространении просвещения среди народа. «Не нам нужно учиться, а нам нужно Марфутку и Тараску выучить хоть немножко того, что мы знаем».[76] В письме к Боткину от 26 января 1862 г. он выдвигает типично просветительский тезис: «Покуда не будет большого равенства образования — не бывать и лучшему государственному устройству».

В настоящий том включены впервые опубликованные в 1941 г. письма Толстого к Герцену, имеющие исключительное значение для изучения отношения писателя к «крестьянской реформе», а также для творческой истории романа «Декабристы». Толстой, находясь за границей и пользуясь скудной информацией, тем не менее проницательно судит о крепостническом характере «реформы» и выражает известное сочувствие мужикам, надежды которых оказались обманутыми. 9 апреля 1861 г. он пишет Герцену: «Читали ли вы подробные положения о освобождении? Я нахожу, что это совершенно напрасная болтовня. Из России же я получил с двух сторон письма, в которых говорят, что мужики положительно недовольны. Прежде у них была надежда, что завтра будет отлично, а теперь они верно знают, что два года будет еще скверно, и для них ясно, что потом еще отложат и что всё это «господа» делают».

По возвращении в Россию Толстой принимает пост мирового посредника и возобновляет свои школьные занятия. В начале августа 1861 г. он сообщает А. А. Толстой: «Есть у меня поэтическое, прелестное дело, от которого нельзя оторваться — это школа». Ниже в том же письме он пишет и о своей деятельности мирового посредника: «Посредничество интересно и увлекательно, но нехорошо то, что всё дворянство возненавидело меня всеми силами души и суют мне des bâtons dans les roues[77] со всех сторон». Ненависть дворян к Толстому находит свое объяснение в том, что он как мировой посредник в конфликтах между помещиками и крестьянами своего участка нередко принимал сторону последних. Это подтверждается и текстом прошения дворян Крапивенского уезда предводителю дворянства Д. М. Щелину, которые требовали увольнения Толстого с должности мирового посредника на том основании, что все его действия и распоряжения для дворян «невыносимы и оскорбительны», возбуждают в крестьянах «враждебное расположение к помещикам» и приносят им «огромные потери» в хозяйстве.

Имея в виду эти «козни», Толстой 26 января 1862 г. писал Боткину, что он «заслужил страшное негодование дворян. Меня и бить хотят и под суд подвести, но ни то, ни другое не удастся. Я жду только того, чтобы они поугомонились, и тогда сам выйду в отставку». Его утешает, однако, мысль что самое существенное сделано: «В моем участке на 9000 душ в нынешнюю осень возникли 21 школа...»

В 1862 г. Толстой, помимо школы и посредничества, был занят также изданием педагогического журнала «Ясная Поляна». После выхода первого номера журнала он пишет письмо Чернышевскому и просит его высказать свое мнение о «Ясной Поляне». В третьем номере «Современника» за 1862 г. появилась рецензия на первые два номера журнала и на «книжки для детей». Чернышевский, высказывая свое сочувствие принципу свободы в образовании, на которой особенно настаивал Толстой, высказался отрицательно о педагогических идеях писателя, развитых им в статьях первого и второго номеров «Ясной Поляны», полагая, что он не знает, «чему и как учить», считая его мысль о постоянном противодействии народа образованию ошибочной. Критик находил, что и в содержании рассказов для чтения «отразился недостаток определенных убеждений, недостаток сознания о том, что нужно народу, что полезно и что вредно для него», рассказы ему понравились лишь с чисто языковой стороны: «Хорошо в них изложение. Оно совершенно просто; язык безыскусственен и понятен».

Школьная и посредническая деятельность Толстого вызвала установление за ним тайных наблюдений со стороны агентов Третьего отделения, которые завершились обыском в Ясной Поляне 6—7 июля 1862 г. Толстой находился в Башкирии, но, узнав об обыске, он пишет в конце июля и в августе гневные письма двоюродной тетке А. А. Толстой, в которых высказывает свою «злобу и отвращение» к «милому правительству» и к «разбойникам», состоящим у него на службе — Потаповым, Долгоруким, Аракчеевым. Эти письма примечательны не только силой выраженного в них чувства оскорбленного личного достоинства, но и прямой тревогой за свою репутацию в народе, мнением которого он дорожил уже в эти годы. Толстого мало беспокоит то обстоятельство, что обыск вызвал «стон восторга» у помещиков, главное «испорчена» вся его деятельность по линии народного просвещения, народ уже не может относиться к нему с прежним доверием. «Народ смотрит на меня уже не так, как на честного человека, мнение, которое я заслуживал годами, а как на преступника, поджигателя или делателя фальшивой монеты, который по плутоватости увернулся».

Толстой готов пойти на крайние меры: встретить жандармов оружием, навсегда уехать из России. 22 августа 1862 г. он обращается с письмом к Александру II, стремясь открыть «царю-батюшке» глаза на «злодейства» его дурных слуг. В результате Толстому было разъяснено, что главной причиной обыска явилось проживание в Ясной Поляне «молодых людей» без «письменных видов на жительство».

Школа и посредничество способствовали сближению Толстого с народом, открыли ему широкую возможность для более полного изучения «нравственной жизни» мужика. В идейном развитии писателя, в его движении к глубокому и полному постижению интересов крестьянских патриархальных масс эти годы сыграли огромную роль. Они вернули Толстого в литературу, разбудили в нем необычайную по своей мощи творческую энергию. Впереди его ждала напряженная многолетняя работа над «Войной и миром».

В статье, разумеется, невозможно было охарактеризовать всю многообразную и сложную тематику писем Толстого, собранных в этом томе, и мы сосредоточили внимание на наиболее существенных социальных, литературно-эстетических и творческих вопросах, которые составляли стержень идейной жизни писателя этого периода.

***

В настоящий том входят 55 писем за 1856 г., 52 письма за 1857 г., 24 письма за 1858 г., 38 писем за 1859 г., 30 писем за 1860 г., 58 писем за 1861 г. и 49 писем за 1862 г.; всего за эти семь лет 306 писем. Из них 121 письмо публикуется впервые, они отмечены одною звездочкою *. По автографам печатается 269 писем, по печатным источникам — 21, по копиям — 12 и по фотокопиям — 4. Все письма на русском языке, за исключением 22, написанных на французском языке. 2 письма за 1862 г. к С. А. Берс печатаются в 83 томе.

В разделе «Деловые бумаги и официальные документы» публикуются интересные материалы, характеризующие деятельность Толстого — мирового посредника, его частое заступничество за крестьян перед помещиками. Многие из этих документов появляются в печати впервые.

246 автографов и документов, по которым печатаются письма, хранятся в Государственном музее Л. Н. Толстого в Москве. Остальные хранятся в прочих архивохранилищах, указанных в комментариях к соответствующим письмам.

С. Бычков

## РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К ШЕСТИДЕСЯТОМУ ТОМУ.

При воспроизведении текста писем Л. Н. Толстого соблюдаются следующие правила.

Текст автографа воспроизводится с соблюдением всех особенностей правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях различного написания одного и того же слова все эти различия воспроизводятся.

Слова, не написанные явно по рассеянности, дополняются в прямых скобках.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это ударение не оговаривается в сноске.

Неполно написанные конечные буквы воспроизводятся полностью без каких-либо обозначений и оговорок.

Условные сокращения (так называемые абревиатуры) типа «к-ый», вместо «который», раскрываются, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: к[отор]ый.

Слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: т. к. — т[ак] к[ак]; б. — б[ыл].

Не дополняются: а) общепринятые сокращения: и т. п., и пр., и др., т. е.; б) любые слова, написанные Толстым сокращенно, если «развертывание» их резко искажает характер записи Толстого, ее лаконический, условный стиль.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводятся.

Описки (пропуски и перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в примечаниях, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в примечаниях.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?].

В случаях колебания между двумя чтениями в примечаниях дается другое возможное чтение.

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] или [2 неразобр.], где цифры обозначают количество неразобранных слов.

На месте слов, неудобных для печати, ставятся двойные прямые скобки [[4]], заключающие в себе цифры, означающие число устраненных слов.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

В случаях написания слов или отдельных букв поверх написанного или над написанным (и зачеркнутым) обычно воспроизводятся вторые написания без оговорок, и лишь в исключительных случаях делаются оговорки в примечаниях.

Из зачеркнутого, как слóва, так и буквы начатого и сейчас же оставленного слóва, воспроизводится в примечаниях лишь то, что найдет нужным воспроизводить редактор, причем знак сноски ставится при слове, после которого стоит зачеркнутое.

Зачеркнутое явно по рассеянности воспроизводится как незачеркнутое, но с оговоркой в примечаниях.

Написанное в скобках воспроизводится в круглых скобках.

Подчеркнутое воспроизводится курсивом. Дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в примечаниях.

При публикации не автографа, а подлинника, написанного рукой переписчика или на машинке, особенности написания этого подлинника не воспроизводятся (например, поставленное переписчиком обращение «Вы» заменяется характерным для Толстого «вы»), за исключением тех случаев, когда точно известно, что эти особенности скопированы с черновика-автографа. Соблюдается это и в тех случаях, когда письмо печатается по машинописным копиям и печатным текстам. В тех случаях, когда в подлиннике, переписанном с черновика-автографа, особенности написания автографа не сохранены, особенности эти не воспроизводятся.

В отношении пунктуации: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия, кроме случаев явно ошибочного написания; 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки (кроме восклицательного) в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях. При воспроизведении многоточий Толстого ставится столько же точек, сколько стоит их у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие абзацы в тех местах, где начинается разительно отличный по теме и характеру от предыдущего текст, причем каждый раз делается оговорка в примечании: «Абзац редактора». Знак сноски ставится перед первым словом сделанного редактором абзаца.

Рисунки и чертежи, имеющиеся в тексте, воспроизводятся факсимильно.

Адресаты, фамилии которых остались редакции неизвестными, обозначаются как «неизвестные». В тех случаях, когда известны лишь инициалы имени, отчества и фамилии или последняя известна лишь в сокращенном виде, наименование адресатов дополняется в скобках этими данными.

Все письма имеют редакторскую дату, которая печатается курсивом перед текстом письма. Дата письма, писавшегося в течение нескольких дней, обозначается первым и последним днем писания: «Апреля 14—16». Дата письма, датируемого редактором предположительно днем не ранее такого-то и не позднее такого-то дня, обозначается этими днями со знаком вопроса: «Апреля 14—16?» Вообще знак вопроса в редакторской дате указывает на то, что она предположительна и выведена редактором на основании разных данных и ряда соображений. В частности, в тех случаях, когда на не датированном самим Толстым письме имеется дата получения письма адресатом при отсутствии всяких других данных, от последней отсчитывается количество дней, в течение которых, по мнению редактора, письмо было в пути.

Все даты по 31 декабря 1917 г. приводятся по старому стилю; новый стиль в каждом случае оговорен, за исключением номеров заграничных периодических изданий. В иностранных письмах, датированных Толстым старым и новым стилем, редакторская дата дана в старом и новом стиле. С января 1918 г. даты только нового стиля.

В примечаниях «автографом» называется письмо, написанное Толстым собственноручно, «подлинником» — письмо, написанное рукой переписчика или на машинке и только подписанное Толстым. В тех случаях, когда редакции неизвестно, кем написано письмо (при публикациях с копий и печатных текстов), также употребляется выражение «подлинник».

Письма или впервые печатаемые в настоящем издании, или те, из которых печатались лишь отрывки или переводы, обозначены звездочкой.

В примечаниях приняты следующие условные сокращения:

АК — «Архив села Карабихи. Письма Н. А. Некрасова и к нему», изд. К. Ф. Некрасова, М. 1916.

Б. I; Б. II; Б. III; Б. IV — П. И. Бирюков, «Лев Николаевич Толстой», тт. I—IV.

I — 1-е изд., М. 1906 («Посредник»); 2-е изд., М. 1911 («Посредник»); 3-е изд., Берлин 1921 (Ладыжников); 4-е изд., М. 1923 (Госиздат).

II — 1-е изд., М. 1908 («Посредник»); 2-е изд., М. 1913 («Посредник»); 3-е изд., М. 1923 (Госиздат).

III — 1-е изд., Берлин 1912 (Ладыжников); 2-е изд., М. 1922 (Госиздат).

IV — М. 1923 (Госиздат).

Бир. 1912 — Полное собрание сочинений Л. Н. Толстого, тт. I—XXII. Под ред. и с примечаниями П. И. Бирюкова, изд. Сытина, М. 1912—1913.

БЛ — Всесоюзная библиотека имени В. И. Ленина.

ГТМ — Государственный музей Л. Н. Толстого (Москва).

ПТ — «Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой», Спб. 1911, изд. Общества Толстовского музея.

ПТС, I; ПТС, II — «Письма Л. Н. Толстого, собранные и редактированные П. А. Сергеенко», изд. «Книга», I — 1910, II — 1911.

ПТТ — «Письма Толстого и к Толстому». Юбилейный сборник. Труды Всесоюзной библиотеки имени В. И. Ленина, М. — Л. 1928.

ТПТ — «Толстой. Памятники творчества и жизни»: 1 — Пгр. 1917; 2 — М. 1920; 3 — М. 1923; 4 — М. 1924.

ТТ — «Толстой и о Толстом», 1, 2, 3 и 4.

ТТП — «Толстой и Тургенев, переписка», изд. Сабашниковых, М. 1928.

## ИЛЛЮСТРАЦИИ

Фототипия с группы редакции журнала «Современник» — между 4 и 5 стр.

1

Т. 47, стр. 58.

2

«Русская старина», 1881, № 2, стр. 228.

3

T. 47, стр. 69.

4

T. 47, стр. 70.

5

Там же, стр. 74.

6

Там же, стр. 79.

7

Т. 5, стр. 255.

8

Т. 47, стр. 109.

9

Т. 5, стр. 268.

10

T. 5, стр. 270.

11

«Тургенев и круг «Современника», М.—Л. 1930, стр. 299, 2/ХІІ 1856 г.

12

Там же, стр. 193, 13/Х 1856 г.

13

«Голос минувшего», 1916, № 9, стр. 189.

14

«Голос минувшего», 1916, № 10, стр. 92—93.

15

«Тургенев и круг «Современника», стр. 206, 26/I 1857 г.

16

Сборник «XXV лет», стр. 493—494.

17

«Вестник Европы», 1885, 4, стр. 496.

18

«Современник», 1855, № 12, 1856, №№ 1, 2, 4, 7, 9—12.

19

Н. Г. Чернышевский, «Избранные философские произведения», М.—Л. 1938, стр. 473.

20

«Тургенев и круг «Современника», стр. 284, 18/Х 1856 г.

21

А. В. Дружинин, Собр. соч., Спб. 1865, т. VII, стр. 59, 60.

22

«Библиотека для чтения», 1856, №№ 11 и 12.

23

Первое собрание писем И. С. Тургенева, Спб. 1884, стр. 37, 14/ХІІ 1856 г.

24

См. в настоящем томе письмо Е. П. Ковалевскому от 1/Х 1856 г., № 26.

25

Т. 47, стр. 78. См. также в настоящем томе письмо М. Н. Толстой от 5/VІ 1856 г., № 13.

26

Т. 47, стр. 178.

27

8 июня Толстой, закончив чтение 2-й и 3-й частей сочинений Пушкина в издании Анненкова, записал в Дневнике: «Цыгане прелестны, как и в первый раз, остальные поэмы, исключая Онегина, ужасная дрянь» (т. 47, стр. 79).

28

Там же, стр. 87.

29

«Переписка Чернышевского с Некрасовым, Добролюбовыми А. С. Зеленым», М.—Л. 1925, стр. 36. Письмо Некрасову от 5/II 1856 г.

30

Некрасов, Соч., т. V, письма, М.—Л. 1930, стр. 257, 3/ІХ 1856 г.

31

Т. 47, стр. 98, 8/ХІ 1856 г.

32

См. ТТП, стр. 28.

33

«Тургенев и круг «Современника», стр. 297, 27/ХІ 1856 г.

34

Некрасов, Соч., т. V, стр. 273—274.

35

ТТП, стр. 23.

36

Там же.

37

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 347.

38

Т. 47, стр. 105, 110.

39

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 569.

40

«Тургенев и круг «Современника», стр. 2. Д. П. Маковицкий в своих неизданных «Яснополянских записках» 6 октября 1907 г. записал характерное признание Толстого, относящееся к этой поре. Толстой сказал, что Белинский служил одним из пунктов его «разногласий с Тургеневым» и что он читал статьи критика «только для того, чтобы с Тургеневым мог говорить про него».

41

«Тургенев и круг «Современника», стр. 60, 6/ХІІ 1856 г.

42

Некрасов, Соч., т. V, стр. 257, 3/ІХ 1856 г.

43

Т. 47, стр. 213, 10/ІV 1857 г.

44

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 360.

45

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», стр. 354, 13/II 1857 г.

46

«Переписка Чернышевского с Некрасовым, Добролюбовым и А. С. Зеленым», стр. 125.

47

ТПТ, 4, стр. 27—28, 29/VІ 1857.

48

См. в настоящем томе письмо А. А. Толстой от 18/VІІІ 1857 г., № 88.

49

T. 5, стр. 49.

50

«Современник», 1857, № 1.

51

В. Боткин, Соч., т. II, Спб. 1891, стр. 361, 362, 364.

52

ТТП, стр. 44, 29/I 1858 г.

53

К. Чуковский, «Люди и книги шестидесятых годов», стр. 260, 261.

54

Выражение Дружинина в письме к Толстому от 15/ІV 1858 г. См. К. Чуковский, «Люди и книги шестидесятых годов», стр. 260.

55

Т. 47, стр. 121.

56

Некрасов, Соч., т. V, стр. 273—274.

57

«Н. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 347.

58

Т. 2 настоящего издания, стр. 398.

59

T. 2, стр. 174.

60

«H. Г. Чернышевский. Литературное наследие», II, стр. 360,7/I 1857 г.

61

«Современник», 1857, № 1.

62

T. 5, стр. 19.

63

ТПТ, стр. 40.

64

Т. 47, стр. 161, 30/Х 1857 г.

65

Альманах «Круг», кн. 6-я, М. 1927, стр. 215—216.

66

«Библиотека для чтения», 1859, январь.

67

1859, №№ 7, 8.

68

T. 5, стр. 304.

69

Там же, стр. 122.

70

См. в настоящем томе письмо Б. Чичерину от 1/III 1860 г., № 164.

71

Там же, письмо Фету от 17/29 октября 1860 г., № 184.

72

См. в настоящем томе письмо Боткину от 9/21 VII 1857 г., №84.

73

Там же, письмо Некрасову от 11/Х 1857 г., №90.

74

Там же, письмо Некрасову от 21/I 1858 г., №103.

75

Там же, письмо Дружинину от 16/IV 1859 г., №132.

76

См. в настоящем томе письмо Фету от 23/II 1860 г., № 163.

77

Палки в колеса.