Лев Николаевич
Толстой

Где любовь, там и Бог
(1885 г.)

Государственное издательство

«Художественная литература»

Москва — 1937

Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронной копии 25-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной

Российской государственной библиотекой

Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru

Предисловие и редакционные пояснения к 25-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

Перепечатка разрешается безвозмездно

————

Reproduction libre pour tous les pays

Л. Н. ТОЛСТОЙ В 1885 ГОДУ

С фотографии ВЕЗЕНБЕРГА и Ко.

ГДЕ ЛЮБОВЬ, ТАМ И БОГ.

Жил в городе сапожник Мартын Авдеич. Жил он в подвале, в горенке об одном окне. Окно было на улицу. В окно видно было, как проходили люди; хоть видны были только ноги, но Мартын Авдеич по сапогам узнавал людей. Мартын Авдеич жил давно на одном месте, и знакомства много было. Редкая пара сапог в околодке не побывала и раз и два у него в руках. На какие подметки подкинет, на какие латки положит, какие обошьет, а другой раз и новые головки сделает. И часто в окно он видал свою работу. Работы было много, потому что работал Авдеич прочно, товар ставил хороший, лишнего не брал и слово держал. Если может к сроку сделать — возьмется, а нет, так и обманывать не станет, вперед говорит. И знали все Авдеича, и у него не переводилась работа. Авдеич и всегда был человек хороший, но под старость стал он больше о душе своей думать и больше к Богу приближаться. Еще когда Мартын у хозяина жил, померла у него жена. И остался после жены один мальчик — трех годов. Дети у них не жили. Старшие все прежде померли. Хотел сначала Мартын сынишку сестре в деревню отдать, потом пожалел — подумал: тяжело будет Капитошке моему в чужой семье рости, оставлю его при себе. И отошел Авдеич от хозяина и стал с сынишкой на квартире жить. Да не дал Бог Авдеичу в детях счастья. Только подрос мальчик, стал отцу помогать, только бы на него радоваться, напала на Капитошку болезнь, слег мальчик, погорел недельку и помер. Схоронил Мартын сына и отчаялся. Так отчаялся, что стал на Бога роптать. Скука такая нашла на Мартына, что не раз просил у Бога смерти и укорял Бога за то, что Он не его, старика, прибрал, а любимого единственного сына. Перестал Авдеич и в церковь ходить. И вот зашел раз к Авдеичу от Троицы земляк-старичек — уж восьмой год странствовал. Разговорился с ним Авдеич и стал ему на свое горе жаловаться:

— И жить, — говорит, — Божий человек, больше не охота. Только бы помереть. Об одном Бога прошу. Безнадежный я остался теперь человек.

И сказал ему старичек:

— Не хорошо ты говоришь, Мартын, нам нельзя Божьи дела судить. Не нашим умом, а Божьим судом. Твоему сыну судил Бог помереть, а тебе — жить. Значит так лучше. А что отчаиваешься, так это оттого, что ты для своей радости жить хочешь.

— А для чего же жить-то? — спросил Мартын.

И старичек сказал:

— Для Бога, Мартын, жить надо. Он тебе жизнь дает, для Него и жить надо. Когда для Него жить станешь, ни о чем тужить не станешь, и всё тебе легко покажется.

Помолчал Мартын и говорит:

— А как же для Бога жить-то?

И сказал старичек:

— А жить как для Бога, то нам Христос показал. Ты грамоте знаешь? Купи Евангелие и читай, там узнаешь, как для Бога жить. Там все показано.

И запали эти слова в сердце Авдеичу. И пошел он в тот же день, купил себе Новый Завет крупной печати и стал читать.

Хотел Авдеич читать только по праздникам, да как начал читать, так ему на душе хорошо стало, что стал каждый день читать. Другой раз так зачитается, что в лампе весь керосин выгорит, и всё от книги оторваться не может. И стал так читать Авдеич каждый вечер. И что больше читал, то яснее понимал, чего от него Бог хочет и как надо для Бога жить; и всё легче и легче ему становилось на сердце. Бывало, прежде, спать ложится, охает он и крехчет и всё про Капитошку вспоминает, а теперь только приговаривает: «Слава Тебе, слава Тебе Господи! Твоя воля». И с той поры переменилась вся жизнь Авдеича. Бывало прежде, праздничным делом захаживал и он в трактир, чайку попить, да и от водочки не отказывался. Выпьет бывало с знакомым человеком и хоть не пьян, а все-таки выходил из трактира навеселе и говаривал пустое: и окрикнет и оговорит человека. Теперь всё это само отошло от него. Жизнь стала его тихая и радостная. С утра садится за работу, отработает свое время, снимет лампочку с крючка, поставит на стол, достанет с полки книгу, разложит и сядет читать. И что больше читает, то больше понимает и то яснее и веселее на сердце.

Случилось раз, поздно зачитался Мартын. Читал он Евангелие от Луки. Прочел он главу шестую, прочел он стихи: «Ударившему тебя по щеке подставь и другую; и отнимающему у тебя верхнюю одежду не препятствуй взять и рубашку. Всякому просящему у тебя давай, и от взявшего твое не требуй назад. И как хотите, чтобы с вами поступали люди, так и вы поступайте с ними».

Прочел и дальше те стихи, где Господь говорит:

«Что вы зовете Меня: Господи, Господи! и не делаете того, что Я говорю? Всякий приходящий ко Мне, слушающий слова Мои и исполняющий их, скажу вам, кому подобен. Он подобен человеку, строющему дом, который копал, углубился и положил основание на камне, почему, когда случилось наводнение, и вода наперла на этот дом, то не могла поколебать его, потому что он основан был на камне. А слушающий и не исполняющий подобен человеку, построившему дом на земле без основания, который, когда наперла на него вода, тотчас обрушился; и разрушение дома сего было великое».

Прочел эти слова Авдеич, и радостно ему стало на душе. Снял он очки, положил на книгу, облокотился на стол и задумался. И стал он примерять свою жизнь к словам этим. И думает сам с собой:

— Что, мой дом на камне или на песке? Хорошо, как на камне. И легко так-то, один сидишь, кажется всё и сделал, как Бог велит, а рассеешься и опять согрешишь. Всё ж буду тянуться. Уж хорошо очень. Помоги мне Господи!

Подумал он так, хотел ложиться, да жаль было оторваться от книги. И стал читать еще 7-ю главу. Прочел он про сотника, прочел про сына вдовы, прочел про ответ ученикам Иоанновым и дошел до того места, где богатый фарисей позвал Господа к себе в гости, и прочел о том, как женщина грешница помазала Ему ноги и омывала их слезами, и как Он оправдал ее. И дошел он до 44-го стиха и стал читать:

«И обратившись к женщине, сказал Симону: видишь ли ты сию женщину? Я пришел в дом твой, и ты воды Мне на ноги не дал; а она слезами облила Мне ноги волосами головы своей отерла. Ты целования Мне не дал, а ода с тех пор, как Я пришел, не перестает целовать у Меня ноги. Ты головы Мне маслом не помазал; а она миром помазала Мне ноги». Прочел он эти стихи и думает: «Воды на ноги не дал, целования не дал, головы маслом не помазал»...

И опять снял очки Авдеич, положил на книгу и опять задумался.

«Такой же видно, как я, фарисей-то был. Тоже, я чай, только об себе помнил. Как бы чайку напиться, да в тепле, да в холе, а нет того, чтобы об госте подумать. Об себе помнил, а об госте и заботушки нет. А гость-то кто? Сам Господь. Кабы ко мне пришел, разве я так бы сделал»?

И облокотился на обе руки Авдеич и не видал, как задремал.

— Мартын! вдруг как задышало что-то у него над ухом.

Встрепенулся Мартын с просонок:

— Кто тут?

Повернулся он, взглянул на дверь — никого. Прикурнул он опять. Вдруг явственно слышит:

— Мартын, а Мартын! смотри завтра на улицу, приду.

Очнулся Мартын, поднялся со стула, стал протирать глаза. И не знает сам, — во сне или на яву слышал он слова эти. Завернул он лампу и лег спать.

На утро до света поднялся Авдеич, помолился Богу, истопил печку, поставил щи, кашу, развел самовар, надел фартук и сел к окну работать. Сидит Авдеич, работает, а сам все про вчерашнее думает. И думает на двое: то думает — померещилось, а то думает, что и вправду слышал он голос. — Что ж, думает, бывало и это.

Сидит Мартын у окна, и столько не работает, сколько в окно смотрит, и как пройдет кто в незнакомых сапогах, изогнется даже, выглядывает из окна, чтобы не одни ноги, а и лицо увидать. Прошел дворник в новых валенках, прошел водовоз, потом поровнялся с окном старый солдат Николаевский в обшитых старых валенках с лопатой в руках. По валенкам узнал его Авдеич. Старика звали Степанычем, и жил он у соседнего купца из милости. Положена ему была должность дворнику помогать. Стал против Авдеичева окна Степаныч счищать снег. Посмотрел на него Авдеич и опять взялся за работу.

— Вишь, одурел видно я со старости, — сам на себя посмеялся Авдеич. — Степаныч снег чистит, а я думаю Христос ко мне идет. Совсем одурел, старый хрыч.

Однако стежков десяток сделал Авдеич, и опять тянет его в окно посмотреть. Посмотрел опять в окно, видит Степаныч прислонил лопату к стене, и сам не то греется, не то отдыхает.

Человек старый, ломаный, видно и снег-то сгребать силы нет. Подумал Авдеич: напоить его разве чайком, кстати и самовар уходить хочет. Воткнул Авдеич шило, встал, поставил на стол самовар, залил чай и постучал пальцем в стекло. Степаныч обернулся и подошел к окну. Авдеич поманил его и пошел отворить дверь.

— Войди, погрейся, что-ль, сказал он. Озяб, чай.

— Спаси Христос и то — кости ломят, — сказал Степаныч.

Вошел Степаныч, отряхнулся от снега, стал ноги вытирать, чтобы не наследить на полу, а сам шатается.

— Не трудись вытирать. Я подотру, наше дело такое, проходи, садись, — сказал Авдеич. — Вот чайку выпей.

И Авдеич налил два стакана и подвинул один гостю, а сам вылил свой на блюдечко и стал дуть.

Выпил Степаныч свой стакан, перевернул дном кверху, и на него положил огрызок, и стал благодарить. А самому видно еще хочется.

— Кушай еще, — сказал Авдеич и налил еще стакан и себе и гостю.

Пьет Авдеич свой чай, а сам нет, нет на улицу поглядывает.

— Али ждешь кого? — спросил гость.

— Жду кого? И сказать совестно, кого жду: жду не жду, a запало мне в сердце слово одно. Виденье или так, сам не знаю. Видишь ли, братец ты мой; читал я вчера Евангелие про Христа Батюшку, как Он страдал, как по земле ходил. Слыхал ты, я чай?

— Слыхать слыхал, отвечал Степаныч, да мы люди темные, грамоте не знаем.

— Ну вот, читал я про самое то, как Он по земле ходил, читаю я, знаешь, как Он к фарисею пришел, а тот Ему встречи не сделал. Ну так вот, читал, братец ты мой, я вчера про это самое и подумал: как Христа Батюшку честь честью не принял. Доведись, к примеру, мне или кому, думаю, и не знал бы, как принял. А он и приему не сделал. Вот подумал я так-то и задремал. Задремал я, братец ты мой, и слышу по имени кличет: поднялся я, голос, ровно шепчет кто-то, жди, говорит, завтра приду.

Да до двух раз. Ну вот, веришь ли, запало мне это в голову — сам себя браню, и всё жду Его, Батюшку.

Степаныч покачал головой и ничего не сказал, а допил свой стакан и положил его боком, но Авдеич опять поднял стакан и налил еще.

— Кушай на здоровье. Ведь тоже думаю, когда Он, Батюшка, по земле ходил, не брезговал никем, а с простым народом больше водился. Всё по простым ходил, учеников-то набирал всё больше из нашего брата, таких же, как мы грешные, из рабочих. Кто, говорит, возвышается, тот унизится, а кто унижается, тот возвысится. Вы Меня, говорит, Господом называете, а Я, говорит, вам ноги умою. Кто хочет, говорит, быть первым, тот будь всем слуга. Потому что, говорит, блаженны нищие, смиренные, кроткие, милостивые.

Забыл свой чай Степаныч, человек он был старый и мягкослезый. Сидит, слушает, а по лицу слезы катятся.

— Ну, кушай еще, — сказал Авдеич. Но Степапыч перекрестился, поблагодарил, отодвинул стакан и встал.

— Спасибо тебе, — говорит, — Мартын Авдеич, угостил ты меня, и душу, и тело насытил.

— Милости просим, заходи другой раз, рад гостю, — сказал Авдеич.

Степаныч ушел, а Мартын слил последний чай, допил, убрал посуду и опять сел к окну за работу — строчить задник. Строчит, а сам всё поглядывает в окно — Христа ждет, всё о Нем и об Его делах думает. И в голове у него всё Христовы речи разные.

Прошли мимо два солдата, один в казенных, другой в своих сапогах, прошел потом в чищенных калошах хозяин из соседнего дома, прошел булочник с корзиной. Все мимо прошли, и вот поровнялась еще с окном женщина в шерстяных чулках и в деревенских башмаках. Прошла она мимо окна и остановилась у простенка. Заглянул на нее из под окна Авдеич, видит женщина чужая, одета плохо и с ребенком, стала у стены к ветру спиной и укутывает ребенка, а укутывать не во что. Одежа на женщине летняя да и плохая. И из-за рамы слышит Авдеич, ребенок кричит, и она его уговаривает, никак уговорить не может. Встал Авдеич, вышел в дверь и на лестницу и кликнул:

— Умница! а умница! Женщина услыхала и обернулась.

— Что же так на холоду с ребеночком стоишь? Заходи в горницу, в тепле-то лучше уберешь его. Сюда вот.

Удивилась женщина. Видит старик старый в фартуке, очки на носу, зовет к себе. Пошла за ним.

Спустились под лестницу, вошли в горницу, провел старик женщину к кровати.

— Сюда, — говорит, — садись умница, к печке ближе — погреешься и покормишь младенца-то.

— Молока-то в грудях нет, сама с утра не ела, — сказала женщина, а всё-таки взяла к груди ребенка.

Покачал головой Авдеич, пошел к столу, достал хлеб, чашку, открыл в печи заслонку, налил в чашку щей, вынул горшок с кашей, да не упрела еще, налил одних щей и поставил на стол. Достал хлеба, снял с крючка утирку и на стол положил.

— Садись, — говорит, — покушай, умница, а с младенцем я посижу, ведь у меня свои дети были — умею с ними няньчиться.

Перекрестилась женщина, села к столу и стала есть, а Авдеич присел на кровать к ребенку. Чмокал, чмокал ему Авдеич губами, да плохо чмокается, зубов нету. Всё кричит ребеночек. И придумал Авдеич его пальцем пугать, замахнется-замахнется на него пальцем прямо ко рту и прочь отнимет. В рот не дает, потому палец черный, в вару запачкан. И засмотрелся ребеночек на палец и затих, а потом и смеяться стал. И обрадовался и Авдеич. А женщина ест, а сама рассказывает, кто она и куда ходила.

— Я, — говорит, — солдатка, мужа 8-й месяц угнали далеко, и слуха нет. Жила в кухарках, родила. С ребенком не стали держать. Вот третий месяц бьюсь без места. Проела всё с себя. Хотела в кормилицы — не берут — худа, говорят. Ходила вот к купчихе, там наша бабочка живет, так обещала взять. Я думала совсем. А она велела на той неделе приходить. А живет далеко. Изморилась и его сердечного замучила. Спасибо, хозяйка жалеет нас за ради Христа на квартире. А то бы и не знала, как прожить.

Воздохнул Авдеич и говорит:

— А одежи-то теплой али нет?

— Пора тут, родной, теплой одеже быть. Вчера платок последний за двугривенный заложила.

Подошла женщина к кровати и взяла ребенка, а Авдеич встал, пошел к стенке, порылся, принес старую поддевку.

— На, — говорит, — хоть и плохая штука, а всё пригодится завернуть.

Посмотрела женщина на поддевку, посмотрела на старика, взяла поддевку и заплакала. Отвернулся и Авдеич; полез под кровать, выдвинул сундучек, покопался в нем и сел опять против женщины.

И сказала женщина:

— Спаси тебя Христос, дедушка, наслал, видно Он меня под твое окно. Заморозила бы я детище. Вышла я, тепло было, а теперь вот как студено завернуло. И наставил же Он, Батюшко, тебя в окно поглядеть, и меня горькую пожалеть.

Усмехнулся Авдеич и говорит:

— И то Он наставил. В окно-то я, умница, не спроста гляжу.

И рассказал Мартын и солдатке свой сон, и как он голос слышал, что обещался нынешний день Господь придти к нему.

— Всё может быть, — сказала женщина, — встала, накинула поддевку, завернула в нее детище и стала кланяться и опять благодарить Авдеича.

— Прими, ради Христа, — сказал Авдеич и подал ей двугривенный — платок выкупить. Перекрестилась женщина, перекрестился Авдеич и проводил женщину.

Ушла женщина; поел Авдеич щей, убрался и сел опять работать. Сам работает, а окно помнит, как потемнеет в окне, сейчас и взглядывает, кто прошел. Проходили и знакомые, проходили и чужие, и не было никого особенного.

И вот, видит Авдеич против самого его окна остановилась старуха, торговка. Несет лукошко с яблоками. Немного уж осталось, видно все распродала, а через плечо держит мешок щепок. Набрала, должно быть, где на постройке, к дому идет.

Да видно оттянул ей плечо мешок; захотела на другое плечо переложить, спустила она мешок на панель, поставила лукошко с яблоками на столбике, и стала щепки в мешке утрясать. И пока утрясала она мешок, откуда ни возмись, вывернулся мальчишка в картузе рваном, схватил из лукошка яблоко и хотел проскользнуть, да сметила старуха, повернулась и сцапала малого за рукав. Забился мальчишка, хотел вырваться, да старуха ухватила его обеими руками, сбила с него картуз и поймала за волосы. Кричит мальчишка, ругается старуха. Не поспел Авдеич шила воткнуть, бросил на пол, выскочил в дверь, даже на лестницу спотыкнулся и очки уронил. Выбежал Авдеич на улицу: старуха малого треплет за вихры и ругает, к городовому вести хочет; малый отбивается и отпирается:

— Я, — говорит, — не брал, за что бьешь, пусти.

Стал их Авдеич разнимать, взял мальчика за руку и говорит:

— Пусти его, бабушка, прости его, ради Христа!

— Я его так прощу, что он до новых веников не забудет. В полицию шельмеца сведу.

Стал Авдеич упрашивать старуху:

— Пусти, — говорит, — бабушка, он вперед не будет. Пусти ради Христа!

Пустила его старуха, хотел мальчик бежать, но Авдеич придержал его.

— Проси, — говорит, — у бабушки прощенья. И вперед не делай, я видел, как ты взял.

Заплакал мальчик, стал просить прощенья.

— Ну, вот так. А теперь яблоко на, вот тебе.

И Авдеич взял из лукошка и дал мальчику.

— Заплачу, бабушка, — сказал он старухе.

— Набалуешь ты их так, мерзавцев, — сказала старуха. — Его так наградить надо, чтобы он неделю на задницу не садился.

— Эх, бабушка, бабушка, — сказал Авдеич. — По нашему-то так, а по Божьему не так. Коли его за яблоко высечь надо, так с нами то за наши грехи что сделать надо?

Замолчала старуха.

И рассказал Авдеич старухе притчу о том, как хозяин простил оброчнику весь большой долг его, а оброчник пошел и стал душить своего должника. Выслушала старуха, и мальчик стоял слушал.

— Бог велел прощать, — сказал Авдеич, — а то и нам не простится. Всем прощать, а несмысленному-то и поготово.

Покачала головой старуха и вздохнула.

— Так-то так, — сказала старуха, — да уж очень набаловались они.

— Так нам, старикам, и учить их, — сказал Авдеич.

— Так и я говорю, — сказала старуха. — У меня самой их семеро было, — одна дочь осталась.

И стала старуха рассказывать, где и как она живет у дочери, и сколько у ней внучат.

— Вот, — говорит, — сила моя уж какая, а всё тружусь. Ребят, внучат жалко, да и хороши внучата-то; никто меня не встретит, как они. Аксютка, так та ни к кому и не пойдет от меня. Бабушка, милая бабушка, сердечная... И совсем размякла старуха.

— Известно дело ребячье. Бог с ним, — сказала старуха на мальчика.

Только хотела старуха поднимать мешок на плечи, подскочил мальчик, и говорит:

— Дай я снесу, бабушка, мне по дороге. — Старуха покачала головой и взвалила мешок на мальчика.

И пошли они рядом по улице. И забыла старуха спросить у Авдеича деньги за яблоко. Авдеич стоял и всё смотрел на них и слушал, как они шли и что-то всё говорили.

Проводил их Авдеич и вернулся к себе, нашел очки на лестнице, и не разбились, поднял шило и сел опять за работу. Поработал немного, да уж стал щетинкой не попадать и видит фонарщик прошел фонари зажигать. «Видно надо огонь засвечать», подумал он, заправил лампочку, повесил и опять принялся работать. Докончил один сапог совсем; повертел, посмотрел: хорошо. Сложил струмент, смел обрезки, убрал щетинки и концы и шилья, снял лампу, поставил ее на стол и достал с полки Евангелие. Хотел он раскрыть книгу на том месте, где он вчера обрезком сафьяна заложил, да раскрылась в другом месте. И как раскрыл Авдеич Евангелие, так вспомнился ему вчерашний сон. И только он вспомнил, как вдруг послышалось ему, как будто кто-то шевелится, ногами переступает сзади его. Оглянулся Авдеич и видит: стоят точно люди в темном углу — стоят люди, а не может разобрать, кто такие. И шепчет ему на ухо голос:

— Мартын! А Мартын. Или ты не узнал меня?

— Кого? — проговорил Авдеич.

— Меня, — сказал голос. — Ведь это Я.

И выступил из темного угла Степаныч, улыбнулся, и как облачко разошелся, и не стало его...

— И это Я, — сказал голос.

И выступила из темного угла женщина с ребеночком, и улыбнулась женщина, и засмеялся ребеночек, и тоже пропали.

— И это я, — сказал голос.

И выступила старуха и мальчик с яблоком, и оба улыбнулись, и тоже пропали.

И радостно стало на душе Авдеича, перекрестился он, надел очки и стал читать Евангелие, там где открылось. И наверху страницы он прочел:

— И взалкал Я, и вы дали Мне есть, жаждал, и вы напоили Меня, был странником, и вы приняли Меня...

И внизу страницы прочел еще:

— Так как вы сделали это одному из сих братий Моих, меньших, то сделали Мне (Матфея 25 глава).

И понял Авдеич, что не обманул его сон, что точно приходил к нему в этот день Спаситель его и что точно он принял его.

ПЕЧАТНЫЕ ВАРИАНТЫ

«ГДЕ ЛЮБОВЬ, ТАМ И БОГ».

Варианты текстов: «Сочинения гр. Л. Н. Толстого», часть двенадцатая, М. 1886, стр. 91—104.

Стр. 35, строка 9.

Вместо: другой раз — в изд. 1886 г.: в другой раз

Стр. 35, строка 13:

Вместо: и обманывать — в изд. 1886 г.: обманывать

Стр. 37, строка 22.

Вместо: Прочел — в изд. 1886 г.: прочитал

Стр. 37, строка 40.

Вместо: Ты целования Мне не дал, а она с тех пор, — в изд. 1886 г. случайный пропуск строчки.

Стр. 38, строка 30.

Слòва: даже — в изд. 1886 г. этого слова нет.

Стр. 40, строка 3.

Слова: свой — в изд. 1886 г. нет.

Стр. 41, строка 40.

Вместо: стенке — в изд. 1886 г. стене

Стр. 42, строка 17.

Вместо: и опять — в изд. 1886 г.: стала опять

Стр. 42, строки 20—21.

Вместо: Перекрестилась женщина, перекрестился Авдѣичъ — в изд. 1886: перекрестился.

Стр. 43, строка 30.

Слòва: и — в изд. 1886 г. нет.

Стр. 10, строка 17.

Слòва: всё — в изд. 1886 г. нет.

Стр. 44, строка 20.

Вместо: снял — в изд. 1886 г.: взял

Стр. 44, строка 30.

Вместо: И выступила — в изд. 1886 г.: выступила

РУКОПИСНЫЕ ВАРИАНТЫ

* [ПЕРВЫЙ ЧЕРНОВИК РАССКАЗА «ГДЕ ЛЮБОВЬ, ТАМ И БОГ»]

Дядя Мартынъ.

[1]Жилъ сапожникъ Мартынъ Авдѣичъ въ подвальномъ этажѣ стараго, каменнаго дома, въ одномъ изъ глухихъ переулковъ большого города.[2]

Горенка дяди Мартына выходила на улицу, такъ что онъ могъ[3] наблюдать за прохожими, главное, изучать ихъ обувь, что особенно занимало старика; да только та бѣда, что прохожихъ было очень мало.

На бѣдность дядя Мартынъ не жаловался, концы съ концами сводилъ. Кварталъ былъ хоть и бѣденъ, а все таки каждая пара[4] сапогъ, въ околодкѣ, перебывала хоть по три раза въ рукахъ Авдѣича, для починки, и всякій разъ хоть нѣсколько копѣекъ съ собой приносила.

Было время, когда Авдѣичъ былъ[5] сапожникъ ученый, работалъ всякую щегольскую обувь, но старость пришла,[6] глаза ослабѣли, и теперь ужъ онъ доволенъ и тѣмъ, что можетъ[7] на чужую работу ставить латки и заплаты.[8] Закащиковъ было сколько угодно и всѣ его работу хвалили. Изъ ближайшего народнаго училища ему то и дѣло носили истоптанные, дѣтскіе сапоги; кухарки, рыночныя торговки, ни за что къ другому башмачнику не пойдутъ. «Ужъ нечего говорить, мастеръ своего дѣла, говорили[9] онѣ, его подошвы не скоро изобьешь, и по шву ни зачто не распорется, какъ у другихъ безсовѣстныхъ».[10]

А Авдѣичъ, кажется, наизусть зналъ каждый сапогъ и башмакъ, во всемъ[11] околодкѣ и прилагалъ все свое стараніе къ тому, чтобы сапогъ или башмакъ прожилъ какъ можно дольше.

Дядя Мартынъ всегда[12] любилъ ходить въ церковь и особенно внимательно и благоговѣйно вслушивался въ чтеніе Евангелія. Но, съ нѣкотораго времени, душу его какъ-то особенно потянуло ко всему небесному, и вотъ какъ это случилось.[13]

Лѣтъ 20 тому назадъ схоронилъ Мартынъ жену.[14] Осталась послѣ нея трехлѣтняя дѣвочка и Мартынъ сталъ ей замѣсто матери. Но не пожила и дѣвочка. Подросла, стала все понимать, обо всемъ съ нимъ толковать, а тамъ и ее Богъ[15] прибралъ. И грустно стало Мартыну. Жить больше не[16] зачѣмъ, говорилъ Мартынъ. И просилъ Бога о смерти. Тутъ навѣстилъ его разъ сосѣдній[17] священникъ старичекъ отецъ Иванъ и когда Авдѣичъ при немъ опять сталъ[18] говорить: «Жить больше не зачѣмъ, хоть бы и меня Богъ прибралъ», отецъ Иванъ сказалъ: не грѣши Мартынъ, что Господь на небо взялъ, то цѣлѣе будетъ чѣмъ на землѣ. Тамъ[19] и жена твоя и дѣвочка да и тамъ Самъ Господь, для Него тебѣ теперь жить надо».

Авдѣичъ[20] ничего не сказалъ, покачалъ головою, а отъ души все таки[21] какъ-будто отлегло. «Надо-бы божественную книгу достать», сказалъ онъ, «авось и вразумитъ она меня».

«Зайди ко мнѣ, я тебѣ дамъ Евангеліе крупной печати», сказалъ отецъ Иванъ, «читай его съ молитвой, оно тебя утѣшитъ, какъ и меня утѣшило».

Взялъ дядя Мартынъ[22] Евангеліе крупной печати, — принялся читать въ свободное отъ работы время, и стало ему это чтеніе то же самое, что хлѣбъ насущный. Голодало одинокое сердце, но голодъ утолился небесною пищею, повеселѣлъ дядя Мартынъ, поднялъ[23] голову и вмѣсто жалобъ часто сталъ повторять: «Слава тебѣ Господи!» Многое старое, что прежде водилось за нимъ, отошло прочь. Было время, когда онъ весь праздничный вечерокъ просиживалъ въ сосѣднемъ трактирѣ и хоть не напивался, какъ другіе, а все таки не въ полномъ разсудкѣ выходилъ. оттуда. Было время, когда онъ иной разъ въ досадѣ, бранныя слова говорилъ, ворчалъ на то или другое, но это все отошло отъ. него.[24] Слышитъ онъ бывало въ лѣтнее время[25] какъ въ трактирѣ кричатъ хриплые голоса,[26] а въ коморкѣ Авдѣича свѣтится лампочка надъ большой книгой на столѣ, и самъ онъ, склонивъ сѣдую голову, медленно, внимательно разбираетъ святыя слова и весь погруженъ въ нихъ, а на устахъ улыбка.[27]

Случилось разъ зачитался дядя Мартынъ. На дворѣ[28] была мятель,[29] но у[30] Мартына было тепло. Жарко истопленная печь еще не остыла. Поздній уже вечеръ, а онъ еще не можетъ оторваться отъ своей книги — читаетъ начало Евангелія отъ Луки, гдѣ говорится про Рождество Христово, и дошелъ до этихъ словъ: «спеленала Его и положила Его въ ясли, потому что не было имъ мѣста въ гостинницѣ». Авдѣичъ тутъ остановился и задумался. «Не было мѣста!.. Не было мѣста! Для Христа то!» Онъ посмотрѣлъ кругомъ.[31] «Ужъ еслибъ я въ то время жилъ, — нашлось бы Ему у меня мѣстечко,[32] весь бы уголъ Ему уступилъ, кабы Онъ только пришелъ ко мнѣ! Какъ-бы я встрѣтилъ его, какъ-бы поклонился Ему! Все бы готовъ Ему отдать съ радости, что Онъ меня, сироту, посѣтилъ. Да дать-то нечего, вотъ въ чемъ дѣло. Въ Евангеліи сказано: волхвы принесли и золото, и ладонъ, и смирну, а мнѣ гдѣ же это взять? Пастухи, положимъ, ничего не принесли, должно быть не успѣли съ собою захватить, а у меня вѣдь какъ есть и за душою ничего нѣтъ, чѣмъ бы дорогого Гостя привѣтствовать. Ничего нѣтъ, развѣ только башмачки Настины... Авдѣичъ[33] потянулся къ полкѣ на стѣнѣ, гдѣ, обернутые въ[34] бумагу, лежали два крошечные, дѣтскіе башмачка, искусно сработанные из мягкаго[35] опойка. «Развѣ только вотъ это», договорилъ онъ, «давнишняя моя работа, за-то хороша, — нечего сказать; берегъ ихъ на память, долгое время, а ужъ Ему бы отдалъ, сейчасъ бы отдалъ — не пожалѣлъ бы». Тутъ старикъ засмѣялся: «ну что это я, съ ума сошелъ, кажется. Этакое небывалое дѣло пригрезилось мнѣ: что придетъ ко мнѣ Спаситель и башмачки мои отъ меня приметъ. Очень нужна Ему моя коморка и моя работа! Онъ Царь славы»...

И[36] раздумывая такимъ образомъ привалился старикъ на локоть и задремалъ.

«Мартынъ!» послышался вдругъ около него[37] тихій голосъ.

— «Кто тутъ?» закричалъ съ просонокъ[38] Мартынъ: взглянулъ на дверь — никого!

— «Мартынъ, ты желалъ видѣть Господа» продолжалъ голосъ, «Онъ исполнитъ твое желаніе: завтра; цѣлый день, смотри на улицу, и постарайся узнать Его, потому что Онъ самъ тебѣ не откроется».

Голосъ замолкъ, Мартынъ[39] протиралъ глаза. Лампа догорѣла и погасла, въ комнатѣ[40] стало темно.

— «Спаситель обѣщалъ пройти мимо моего окошка», повторялъ онъ, «не сонъ ли это! Ну, пускай сонъ, а я все таки буду ждать: всѣ глаза высмотрю. Никогда я Его не видалъ, а все таки можетъ быть и узнаю».

Чѣмъ свѣтъ поднялся Авдѣичъ, на слѣдующее утро, истопилъ печку, помолился Богу,[41] поставилъ самоваръ и сѣлъ у окна работать. И столько не работаетъ, сколько въ окно смотритъ. Вотъ разсвѣло и показался на улицѣ Степанычъ, старый престарый[42] старикъ. Жилъ онъ изъ милости у купца и должность ему была дана помогать дворнику съ тротуара снѣгъ счищать.

Авдѣичъ[43] посмотрѣлъ на него, какъ онъ снѣгъ счищаетъ и опять взялся за работу. Поработалъ недолго опять посмотрѣлъ въ окно, видитъ Степанычъ[44] положилъ лопату и[45] приклонился къ стѣнѣ, отдыхаетъ и шубенку запахиваетъ.[46]

«Вишь, бѣдняга, и уморился и озябъ», сказалъ самъ себѣ Авдѣичъ.[47] «Напоить его, развѣ, чайкомъ...», онъ постучалъ въ стекло. Степанычъ обернулся и подошелъ къ окну. Авдѣичъ поманилъ его рукой и пошелъ отворить дверь.

«Войди погрѣться», сказалъ онъ[48] старику.[49]

— «Спасибо, сосѣдъ, прозябъ — нечего сказать», сказалъ Степанычъ.

— «А чайку стаканчикъ — выпьешь».

— «Спаси тебя Господи, какъ не выпить чайку, ужъ забылъ, когда и пивалъ-то».[50]

Авдѣичъ налилъ гостю стаканъ чаю, отрѣзалъ ломоть хлѣба, а самъ воротился къ окну и сталъ[51] шить и поглядывать то въ ту, то въ другую сторону улицы — не идетъ ли кто.[52]

Степанычъ выпилъ стаканъ, перевернулъ дномъ кверху и на него положилъ огрызокъ сахару.

— Кушай еще, сказалъ Мартынъ, подошелъ налилъ еще стаканъ и опять пошелъ къ окну.

— «Кого это ты все выглядываешь Мартынъ Авдѣичъ?» спросилъ тотъ.[53]

— Ахъ другъ любезный и сказать совѣстно, кого я выглядываю. Ошалѣлъ видно я на старости лѣтъ. Видишь ли читалъ я вчера Евангеліе и сказано тамъ, что родился Спаситель[54] въ хлѣву, потому что въ гостинницѣ мѣста не было. Слыхалъ ты я чай.

Слыхать слыхалъ, отвѣчаетъ Степанычъ, да мы люди темные,[55] грамотѣ не знаемъ.[56]

— Ну такъ вотъ читалъ я вчера эти слова и подумалъ: какъ для Христа Спасителя мѣста не нашлось? Если бы мнѣ довелось, кажись, какъ бы принялъ къ себѣ и все бы отдалъ. Вотъ подумалъ я такъ то и задремалъ.

Задремалъ и слышу голосъ мнѣ говорить: приду къ тебѣ завтра, жди меня. Ну вотъ вѣришь ли, запало мнѣ это въ голову и самъ себя браню и все жду Его батюшку.

Степанычъ покачалъ головой и ничего не сказалъ, но только допилъ свой стаканъ и положилъ его бокомъ, но Авдѣичъ опять поднялъ стаканъ и налилъ еще.

— Кушай на здоровье. Вѣдь тоже думаю. Когда Христосъ батюшка по землѣ ходилъ, не брезговалъ онъ никѣмъ, а съ простыми людьми водился.[57] Не къ Ироду ни къ Пилату ходилъ, а[58] набиралъ учениковъ изъ мытарей изъ грѣшниковъ изъ рабочихъ, не хуже насъ. Кто, говорилъ, возвышается, тотъ унизится, а кто унизится тотъ возвысится.[59] Вы меня, говоритъ, Господомъ называете, а я говоритъ вамъ ноги умою. Кто хочетъ, говоритъ, быть первымъ тотъ будь всѣмъ слуга. Потому что, говоритъ, блаженны нищіе, смиренные, кроткіе, милостивые. И забыль свой чай Степанычъ и все слушалъ Авдѣича и утеръ слезы.

— Ну кушай еще, сказалъ Авдѣичъ. Но Степанычъ перевернулъ стаканъ и всталъ.

— «Такъ ты Его все поджидаешь?» сказалъ[60] онъ, «ну, ужъ, дождешься-ли — не знаю. А за то мнѣ ты Его своими[61] рѣчами точно живого показалъ.[62] Спасибо тебѣ, Мартынъ Авдѣичъ, угостилъ ты меня,[63] и душу и тѣло надѣлилъ. Будетъ времячко, не взыщи, если опять приду твои рѣчи послушать, Господь тебѣ отдастъ за это».

— «Милости просимъ, милости просимъ», отвѣчалъ дядя Мартынъ.

Степанычъ ушелъ, а[64] Мартынъ выпилъ стаканчикъ чайку и опять сѣлъ къ окну за работу и опять сталъ глядѣть въ окно не идетъ ли Онъ.[65] Прошли[66] мимо окошка два пьяныхъ, должно быть прямо изъ трактира:[67] идутъ шатаются и галдятъ что то, прошелъ разнощикъ[68] съ яблоками, булочникъ съ корзиной[69] и дядя Мартынъ[70] поглядитъ и отвернется. Но вотъ прошла еще молодая женщина въ лохмотьяхъ съ ребенкомъ на рукахъ. Она была блѣдная, худая.[71] И жалко ее стало Мартыну.

Авдѣичъ[72] всталъ, вышелъ въ дверь и[73] кликнулъ:[74] «Умница, а умница». Женщина услыхала и обернулась, удивленная.

— Подойди, подойди сюда, ты должно[75] нездорова.[76]

Авдѣичъ всѣхъ молодыхъ женщинъ называлъ умница.

— Да, я не здорова, отвѣчала молодая женщина,[77] просилась въ больницу съ ребенкомъ, да тамъ не приняли: мужъ въ солдатахъ, обѣщался придти, а вотъ ужъ 4-й мѣсяцъ жду.[78] А тутъ еще погорѣла. Живу теперь на квартирѣ. Не знаю что и дѣлать! Она заплакала и ребенокъ за нею.[79]

— Вишь сердечная, сказалъ[80] старикъ, заходи[81] чтоль. Кусочекъ хлѣбца съѣшь, да погрѣешься, ребенку молочка достанемъ.

Вошли въ комнату, Авдѣичъ[82] досталъ хлѣбъ и молоко и селедку и поставилъ передъ женщиной.

— «Ты[83] умница, покушай, сказалъ онъ,[84] а[85] ребеночка я подержу, — вѣдь у меня свои дѣти были — умѣю съ ними няньчиться. Славный мальчишка, право, а ножки то у него совсѣмъ голыя — какъ же это такъ?

— «Обуть не во что», отвѣчала со вздохомъ мать.

— «Постой, постой, у меня найдутся башмачки — какъ разъ будутъ ему впору». И старикъ досталъ съ полки тѣ самые башмачки, завернутые въ[86] бумагу, которыми онъ любовался накануне, и надѣлъ ихъ ребенку. Они пришлись ему какъ разъ по ногѣ — точно на него и сшиты.[87]

Жалко стало дядѣ Мартыну своихъ башмачковъ. Жалко было потому что они для него память были о дочкѣ. — Ну да память и безъ нихъ будетъ, сказалъ онъ самъ себѣ, «мнѣ вѣдь они не нужны, пусть лучше носитъ[88] христіанская душка. Христосъ съ нимъ».

Молодая женщина отогрѣлась, напоила ребенка, а дядя Мартынъ опять[89] сѣлъ къ окну и[90] опять сталъ смотрѣть на улицу.[91]

— «Что это вы тамъ все смотрите?» спросила она.[92]

Maртынъ и ей разсказалъ свой сонъ и какъ онъ голосъ слышалъ и какъ онъ ждетъ нынче Господа.

Женщина[93] покачала головой и ничего не сказала.

— «Ты вѣдь знаешь Господа Іисуса Христа?»[94] спросилъ у ней старикъ.

— «Знаю», отвѣчала она, «я[95] и грамотѣ знаю, я[96] въ школѣ была и было у меня Евангеліе,[97] я читала.[98] И теперь бы почитала когда, да въ пожаръ и книжки сгорѣли. Многое про Іисуса Христа затвердила я даже на память. Да почитать теперь не по чемъ.[99]

— Ну спасибо дѣдушка, сказала женщина, посидѣла бы съ вами, да пора идти домой, на квартиру, а то хозяйка велѣла, если не примутъ въ больницу, придти квартиру караулить, сама въ гости собирается».

Молодая женщина поднялась съ лавки,[100] укутала ребенка въ изорванный платокъ и стала кланяться старику, благодаря его за[101] его милость. «Такъ и нѣтъ у тебя Евангелія?» спросилъ дядя Мартынъ на прощаньи.

— «Нѣтъ, дядюшка,[102] сгорѣло, а купить не на что.

Мартынъ открылъ сундучекъ, порылся и досталъ оттуда книжечку.

— «Вотъ тебѣ Евангеліе», сказалъ[103] онъ, кладя ей въ руку маленькій Новый Завѣтъ, у тебя глаза молодые, ты и мелкую печать разберешь. Смотри же, читай и вникай хорошенько. Господь утѣшитъ тебя.[104]

Женщина ваяла Евангеліе, и все лицо ея просіяло отъ радости. Старикъ сунулъ ей въ руку еще двугривенный и обѣщалъ придти провѣдать. Она ушла, а онъ опять вернулся къ прежнему мѣсту, у окна.

Часъ проходилъ за часомъ, и дядя Мартынъ все ждалъ. Много проходило народу: старые и молодые, мастеровые, солдаты, торговцы[105] и ребятишки и бабы, но все не было того, кого ждалъ Авдѣичъ. Солнце ужъ стало заходить, работать темно стало, но Авдѣичъ все не отходилъ отъ окна, а смотрѣлъ и ждалъ. И вотъ видитъ Авдѣичъ противъ самого его окна остановилась старуха торговка съ яблоками и съ[106] мѣшкомъ щепокъ. Видно набрала гдѣ на постройкѣ. Сложила она мѣшокъ на панель, поставила свой латокъ на столбикъ и[107] развязала платокъ, запахнулась лучше рваной[108] куцавейкой и стала на себѣ платокъ перевязывать. И когда она завязывала платокъ за спиной откуда ни возьмись подбѣжалъ мальчишка, схватилъ съ латка яблоко[109] и хотѣлъ убѣжать, но старуха[110] увидала повернулась и поймала его за руку. Мальчикъ бросилъ яблоко закричалъ и хотѣлъ вырваться, но старуха сбила съ него картузъ и схватила его за волосы. Авдѣичъ выбѣжалъ на улицу и подбѣжалъ къ старухѣ. Мальчикъ сталъ просить защиты и говорилъ, что онъ не бралъ яблоко и только нечаянно столкнулъ его. Старуха все держала его за волосы и хотѣла вести къ городовому. Пусти его бабушка, сказалъ Авдѣичъ, прости его, Богъ велѣлъ прощать.[111]

Старуха пустила мальчика, а Авдѣичъ взялъ его за руку и сказалъ:

— Проси у бабушки прощенья. И впередъ не дѣлай такъ. А яблоко вотъ тебѣ. И Авдѣичъ купилъ яблоко и далъ мальчику.

— Набалуешь ты ихъ такъ мерзавцевъ, сказала старуха. Его высѣчь надо, а не наградить.

— По нашему такъ, а по Божьему не такъ. Коли его за яблоко высѣчь надо, такъ что съ нами за наши грѣхи сдѣлать надо?[112]

И paзсказалъ Авдѣичъ старухѣ притчу о томъ, какъ хозяинъ простилъ оброчнику весь большой долгъ его, а оброчникъ пошелъ и сталъ душить своего должника.

— Богъ велѣлъ прощать, сказалъ Ав[дѣичъ], а то и намъ не простится.

И вздохнула старуха и стала разсказывать про свою нужду и какъ она живетъ у дочери, и какъ внучата ее любятъ и какъ для нихъ работаетъ и для нихъ набрала щепокъ протопиться, и какъ Аксюша внучка всегда рада когда вернется бабушка и какъ лѣзетъ къ ней на руки. И совсѣмъ размякла старуха и сказала.[113]

Ну Богъ съ нимъ, пусти его, и хотѣла старуха поднимать мѣшокъ на плечи, но мальчикъ подошелъ и сказалъ:

— Дай я снесу, бабушка.

Старуха покачала головой и взвалила мѣшокъ на мальчика, а сама выбрала еще яблочко похуже и дала ему въ руку.

— Спасибо, бабушка, не надо, у меня есть, сказалъ мальчикъ.

И они пошли рядомъ по улицѣ.

Авдѣичъ стоялъ и все смотрѣлъ на нихъ и слушалъ, какъ они шли и что то все говорили. Вернулся Авдѣичъ къ себѣ и сѣлъ на свое мѣсто. Стало темнѣть, глаза старика устали[114] и сердце[115] стало тосковать. Вотъ ужъ и фонари стали зажигать, и въ большомъ домѣ напротивъ[116] заблистали огни.[117]

А Господь все не являлся!

Наступила ночь, на дворѣ опять пошелъ снѣгъ, мало стало прохожихъ, да и разглядѣть ихъ было трудно; но дядя Мартынъ не отходилъ отъ окна и ждалъ.

А Господь все не являлся!

Наконецъ, старикъ, съ грустью, зажегъ лампочку и, доставь изъ печки свой ужинъ, сѣлъ за столъ. Принялся было ѣсть, но охоты не было, и голова[118] опустилась. «Это былъ сонъ, только сонъ», шепталъ онъ, «а я думалъ и въ самомъ дѣлѣ»...

Онъ убралъ ужинъ[119] и раскрылъ на столѣ свою любимую книгу. Но[120] и читать въ эту ночь охоты не было.

«Не пришелъ!» повторялъ онъ, и наконецъ задремалъ.[121] Вдругъ ему послышался шорохъ, комната какъ будто наполнилась людьми: впереди стоялъ[122] Степанычъ, около него женщина съ ребенкомъ и сзади старуха съ мальчикомъ. И они спрашивали:

«Развѣ ты не видалъ Меня?»[123]

«Да кто же вы такіе?» вскричалъ башмачникъ, глядя на нихъ съ изумленіемъ.

Тогда ребенокъ, на рукахъ женщины, потянулся къ старику, наклонился надъ раскрытымъ Евангеліемъ[124] и пальчикомъ указалъ на[125] стихи.

Авдѣичъ прочелъ:

«Алкалъ Я, и вы дали Мнѣ ѣсть, жаждалъ и вы напоили Меня, былъ странникомъ и вы приняли Меня... Такъ какъ вы сдѣлали это одному изъ сихъ братій Моихъ меньшихъ, то сдѣлали Мнѣ. (Матфея 25).

————

Комментарии А. И. Никифорова[126]

«ГДЕ ЛЮБОВЬ, ТАМ И БОГ».

ИСТОРИЯ ПИСАНИЯ И ПЕЧАТАНИЯ.

История происхождения рассказа «Где любовь — там и Бог» изложена А. Е. Грузинским в статье «Источники рассказа Л. Н. Толстого — Где любовь — там и бог» (Голос Минувшего 1913, 3, стр. 52—63). В № 1 зa 1884 г. журнала «Русский рабочий»[127] появился анонимный рассказ «Дядя Мартын», представляющий русскую переделку текста рассказа француза R. Saillens, «Le pere Martin». «С рассказом своим Saillens сначала ознакомил устно тулузскую общину евангелических христиан, прочитав его на одном из ее «Réunions populaires évangéliques». Затем он напечатал его или в журнале или отдельной брошюрой в начале 1880-х гг. под название «Le pere Martin». После этого Saillens выпустил рассказ вместе с другими своими рассказами и притчами под общим названием «Récits et allegories» (Тулуза. 1889). В предисловии автор уже говорит о сношениях с Толстым по поводу «плагиата» (В. Срезневский. Примечания к X т. Соч. Толстого, изд. ГИЗ, 1930). Рассказ был в журнале «Русский рабочий» прислан Толстому В. Г. Чертковым и «получен Толстым 17 марта 1885 г. в Крыму, куда он ездил, сопровождая больного Л. Д. Урусова». Толстой переделал повесть русского анонима в 1885 г. в рассказ «Где любовь, там и бог». По этому поводу ему в 1888 г. пришлось письменно объясняться с самим Сайяном, который был очень удивлен «плагиатом» Толстого и написал об этом последнему. Толстой ответил Сайяну в 1888 г. следующим письмом: «М. Г. Я в отчаянии по поводу причиненного вам беспокойства и прошу простить меня зa ошибку, как вы увидите совершенно непроизвольную. В России выходит ежемесячное, мало кому известное, издание «Рабочий». Один из моих друзей дал мне номер этого журнала, где находился перевод с приспособлением к русской жизни вашего рассказа «Отец Мартын», без указания автора, предлагая воспользоваться им для народного рассказа. Рассказ очень мне понравился, я лишь немного изменил стиль, прибавил несколько сцен и отдал приятелю для издания без моего имени, как то было условлено между нами не только относительно «Отца Мартына», но и рассказов, написанных мною. При втором издании издатель просил позволения выставить мое имя на полученных от меня рассказах. Я дал согласие, упустив из виду, что среди рассказов, восемь из которых были мои, находится и не принадлежащий мне «Отец Мартын»; но так как он был переделан мною, издатель не усумнился поставить и на нем мое имя. Редактируя одно из изданий, я прибавил к заглавию: «Где любовь, там и бог» в скобках: «заимствовано с английского», так как друг, давший мне журнал, сказал, что рассказ написан английским автором. Но в полном собрании сочинений эта прибавка была опущена, ту же ошибку допустил и переводчик. Вот каким образом, М. Г., я к великому сожалению, оказался виновен перед вами в неумышленном плагиате, и настоящим письмом я с величайшим удовольствием свидетельствую, что рассказ «Где любовь, там и бог» есть не что иное, как перевод и приспособление к русским нравам вашего чудного рассказа «Отец Мартын». Прошу вас простить мою невнимательность и принять уверение в братских чувствах. Лев Толстой (текст приводится по статье А. Грузинского, французский оригинал приведен там же, стр. 53). См. также тт. 63, 64 и 72 настоящего издания.

Работа Толстого над рассказом падает на небольшой срок между 17 марта и 17 мая 1885 г., так как он в письме к В. Г. Черткову от 26 марта 1885 г. из Москвы писал уже, что он рассказ «поправил, как умел». После этого имеется в письме к тому же В. Г. Черткову от 17 мая 1885 г. фраза о том, что рассказ «окончательно поправил» уже в корректуре.

Первый вид рассказа Толстого получился в результате непосредственной его работы пером по печатному экземпляру журнала «Русский рабочий». Текст этот приводится выше (стр. 573—583). Анализ толстовских наслоений на текст анонима (печатный вид исправленных мест дан в примечаниях к тексту) показывает, что Толстой обогащает сюжетную схему рассказа анонима третьим звеном (миротворческий поступок Авдеича). Эпизод — старуха и мальчик вылился не сразу, а был сначала написан на обороте вклеенного листа в виде эпизода примирения двух мальчиков. Вот этот зачеркнутый зпизод:

Стало уже солнце заходить за дома. Его не было, но Авдѣичъ все поглядывалъ въ окно. И вотъ подошли къ окну два мальчика, одинъ постарше, другой помоложе <и> остановились и стали спорить о <объ яблокѣ> чемъ то и вырывать что то другъ у друга. Авдѣичъ прислушался и понялъ, что они вмѣстѣ купили на 2 к. 3 яблока. Одно было большое и <один> два маленькихъ. Когда они покупали, они кинули жребій, кому съѣсть большое и кому два маленькихъ. Большому досталось большое яблоко <онъ>. Большой мальчикъ съѣлъ <его. А когда онъ> большое яблоко, a маленькій съѣлъ маленькое, и тогда большой мальчикъ сталъ спорить съ товарищемъ о томъ, что они не вѣрно дѣлили и что надо оставшееся яблоко раздѣлить пополамъ. Маленькій не давалъ, тогда большой сталъ отнимать у него. Маленькій не давалъ. Большой сбилъ с него шапку и схватилъ за волосы. Тогда Авдѣичъ постучалъ въ окно и вышелъ въ дверь. <Мальчики стали ем>. Мальчики подошли къ нему и стали разсказывать. Тогда Авдѣичъ сказалъ имъ: читали ли вы Евангеліе.

Читали, сказали мальчики. Кто <нам> говорилъ слова тѣ, которыя сказаны въ Евангеліи? спросилъ Авдѣичъ. — Богъ, отвѣчали мальчики. Что же не помнишь ли ты, какъ Богъ въ Евангеліи велѣлъ <людямъ жить между собою и какъ> дѣлать, когда одинъ хочетъ отнять что-нибудь у другого? спросилъ Авдѣичъ у маленького. — Не помню, отвѣчалъ мальчикъ <А ты не помн> Такъ я скажу тебѣ: Если кто отнимаетъ у тебя кафтанъ, то отдай рубашку. — Да, это написано тамъ, сказалъ мальчикъ <только это про большія дѣла такъ сказано>. А написано, такъ зачѣмъ ты не дѣлаешь? Отдай ему, а если тебѣ нужно, возьми у меня. Вотъ тебѣ копѣйка, купи себѣ. Нѣтъ, мнѣ не надо. Пускай возьметъ, сказалъ мальчикъ. И мнѣ не надо сказалъ старшій мальчикъ. — Ну хорошо, сказалъ Авдѣичъ, теперь скажите мнѣ, что <лучше: чтобъ подраться такъ, чтобы исцарапать лицо или отдать яблоко. Лучше вѣдь не ѣсть только бы> вы всегда съ нимъ деретесь и бранитесь или бываете друзьями.

Эта вставка предполагалась на стр. 581 строка 5. Остальная работа Толстого состоит в снятии с текста анонима сентиментальных особенностей и церковного колорита (снимается рождественская рамка, упрощается стиль, вносятся черты русского бытового реализма и т. п.). Данных для точной датировки работы Толстого над первым видом текста, как и над последующими — нет. По вышеуказанным соображениям возможно, что начало работы приходится на вторую половину марта 1885 г.

Листки журнала с исправлениями Толстого были перебелены от руки переписчиком, и Толстой приступил к правочной работе. Первая переделка (рукопись 2-я), без даты, получает заглавие «Где любовь, там и бог» и представляет сплошную правочную работу Толстого по всему тексту. Она состоит в том. что: 1) Толстой продолжает, особенно в частях текста, сохранившегося без переделки от анонима, снимать церковный и сентиментальный тон (между прочим зачеркнуты большие куски текста: стр. 575 строки 18—36: стр. 578 строки 19—21: стр. 580 строки 7—13 и 16—18; стр. 582, строки 29—34; и др. мелкие; усилен бытовой реализм, подправлен образ Авдеича подчеркиванием его подвижности, стремительности, в стиле усилены короткие фразы, начинающиеся союзами «а» и «и» и т. д.). 2) Толстой вносит в переделку ту «подвально-сапожничью» точку зрения, которая А. Е. Грузинским отмечена в окончательном тексте (см напр. осн. текст стр. 35 строки 4—5 сверху и др.), отделывает личность Авдеича, придавая ему способность к самокритике, сильно отделывает второстепенных лиц (совершенно выброшены кухарки, торговки (стр. 573 строка по стр. 574 строка 3), распространена характеристика женщины с ребенком, выброшен ребенок в конце текста (стр. 583 строки 4—6). 3) Толстой меняет деталь развязки, внеся элемент чудесного. Вместо стр. 583 строк 4—6 дано: «И вдругъ все исчезло и только на столѣ какъ отъ вѣтра стали сами собой переворачиваться листы и какъ свѣтомъ загорѣлись слова въ серединѣ страницы. И Авдѣичъ безъ очковъ прочелъ на верху страницы». 4) Правит сплошь стиль рассказа в сторону упрощения.

Закончив переделку, Толстой отдает в ручную переписку некоторые части ее, а четыре листка, хоть и правленные, целиком переносятся в беловик. Новую рукопись Толстой снова просматривает. Получается вторая переделка рассказа (см. рукопись 3-я). Эта переделка идет по пути более детальной отделки текста по линиям, намеченным в первой переделке. Продолжаются небольшие сокращения и упрощения текста, усиливается образная, в частности профессиональная, конкретизация Авдеича (напр, вставлены следующие строки, попавшие в основной текст: стр. 37, строка 1, стр. 38, строка 29; стр. 39, строка 12, стр. 40, строка 34, стр. 38, строка 29, стр. 40, строка 28 и др.), усилена «подвальная» точка зрения Авдеича, дочь Авдеича Катенька заменена сыном Капитошкой, наконец снята концовка первой переделки. Вместо нее дано:

И ухмыльнулся Степанычъ и голосъ сказалъ: Это я. Улыбнулась женщина и улыбнулся ребенокъ и голосъ сказалъ: И это я. Улыбнулась старуха, улыбнулся мальчикъ съ яблокомъ и голосъ сказалъ: И это я. И вдругъ все исчезло. И радостно стало на душѣ Авдѣича, перекрестился онъ, надѣлъ очки и сталъ читать Евангеліе тамъ, где открылось. И наверху страницы онъ прочелъ

Вторая переделка, перебеленная от руки переписчиком, дает основание новому просмотру текста Толстым и новой третьей переделке текста (см. ркп. 4-ю и 5-ю). Она имеет цель продолжить шлифовку рассказа по всем тем же направлениям, по каким шла работа во второй переделке. Местами даны новые сокращения (напр. стр. 573, строки 15—18 сверху, несколько измененные в первой переделке, теперь выброшены), еще усилена и детализована «подвальная» точка зрения (напр. вставлены в осн. текст стр. 35, строка 9 детализован конец, вместо вышеприведенного текста см. стр. 44, строка 29 и след.), проведена отделка деталей в обрисовке действующих лиц (вставлены см. осн. текст стр. 36, строка 39, стр. 41, строки 13—14; стр. 41, строка 18; стр. 42, строка 4 и др. мелкие фразы и слова, детализующие жесты и действия лиц). Специальное внимание уделено в третьей переделке эпизоду ссоры старухи с мальчиком, который почти не правился в 1-й и 2-й переделках. (Вместо текста стр. 581 строка 8 — стр. 582 строка 20 получается в третьей переделке текст, равный осн. стр. 42 строка 26 — стр. 44, строка 13). Толстой рельефнее и конкретно детальнее очерчивает эпизод. Дальше несколько подправлены женщина с ребенком и Степаныч; священник, по совету которого Авдеич обратился к Евангелию, заменяется земляком-старичком, систематически подправлены диалогические куски текста в сторону усиления народного колорита лексики и синтаксиса собеседников (Напр. осн. текст стр. 37, строки 26—28 снизу вместо второй переделки «И далеко мне до этого и близко мне до этого, коли поможешь мне Господи», и т. п.). Наконец, в тексте сделано несколько мелких стилистических поправок и внесены евангельские тексты в соответствующих местах, тогда как до этого были только ссылки на главы и стихи.

Несколько листков третьей переделки были перебелены переписчиком (оставшиеся черновики хранятся в рукописи 4-й), Толстой просмотрел еще paз текст (лист 20-й рукописи 5-й хранит следы его трех мелких поправочек да на стр. 44 осн. текста строка 25 слова «шевелится, ногами переступает» вписано вместо «вошелъ и стоить») и рассказ был готов. Рукопись 5-я несмотря на наличие поправок была передана в типографию для набора. Дата типографии на рукописи «10 мая 85 г.»

Сличение однако рукописи, по которой текст набирался, с первым печатным изданием «Посредник» М. 1886 г. (цензурное разрешение от 24 мая 1885 г.) убеждает, что была еще корректурная (четвертая по счету) переделка рассказа. Она ведена по всему тексту и содержит на ряду с двумя десятками мелких словарных и грамматических поправок, еще десятка три мелких исправлений текста в сторону художественной отделки частностей.

Напечатанный в 1886 г. в «Посреднике» рассказ «Где любовь, там и бог» перепечатывался потом стереотипно. Переделок его авторских неизвестно. Драматическая же любительская переделка см. в изд. «Посредник» № 1143 в 1914 г. и в приложении к журн. «Маяк» зa 1917 г. (прилож. II). Любопытно отметить, что этот рассказ Толстого не подвергался цензурным запретам.

Рисунки на обложке первого издания принадлежат художнику А. Д. Кившенко.

Новейшее издание рассказа в Полном собрании художественных произведений Л. Н. Толстого. ГИЗ. М.-Л. 1930, т. X, с. 37—45 исправило, но далеко неудачно, текст издания «Посредник». Все почти внесенные в тексте конъектуры — спорны, а новая пунктуация без нужды совершенно искажает те оттенки текста, какие имеются в изд. «Посредник».

За основной текст рассказа «Где любовь, там и бог» принят печатный текст первого издания «Посредника». М. 1886, цензурное разрешение от 24 мая 1885 г. Сличение этого текста с рукописями Толстого показывает, что 1) ряд толстовских написаний был изменен переписчиками рукописей и 2) после последних рукописей были значительные исправления в корректуре, хотя сама корректура рассказа среди рукописей не сохранилась. В письме к В. Г. Черткову от 17 мая 1885 г. Толстой писал, что рассказ «окончательно поправил» уже в корректуре.

По рукописям нами внесено следующее исправление:

Стр. 40 строка 3: свой по автографу и всем копиям. В изданиях нет.

Введены также отсутствовавшие в изд. 1886 г. следующие красные строки: Стр. 36, строки 14 и 20; стр. 37, строка 11; стр. 38, строка 15; стр. 39, строка 1, 12 и 21; стр. 40, строка 23, 40; стр. 41, строка 7, 36; стр. 42, строки 8 и 13; стр. 43 строки 3, 4, 15, 18, 24, 37, 39; стр. 44, строки 18, 32, 35, 38.

ОПИСАНИЕ РУКОПИСЕЙ.

Рукописи хранятся в ГТМ в папке 8 под №№ 7—11.

1) № 7. Два листка из журнала «Русский рабочий» № 1 sa 1884 год (страницы 3—6). На странице по три столбца. Печатный текст начинается с начала 3 стр. и кончается первым столбцом стр. 6. Текст правлен рукой Толстого чернилами (вычеркивания, вставки слов, предложений и т. п.). Вшиты листы писчей бумаги в клеточку один между стр. 4 и 5, другой двойной в конце. Первый лист с обеих сторон исписан вставками Толстого, на двойном листе только первая страница записана вставкой. Таким образом этот первый черновик рассказа Толстого представляет текст, состоящий: а) из во многих местах буквально сохраненного печатного текста журнальной статьи, б) из записей, поправок Толстого над зачеркнутыми частями печатного текста и в) из текста вставок на особых листах. Заглавие сохраняется печатное «Дядя Мартын». Этот черновик издается на стр. 573 с указанием в сносках под текстом некоторых первоначальных чтений текста рассказа из журнала «Русский рабочий».

2) № 8. Рукопись на 4 лл., F°. На первом чистом листе рукой не Толстого: «Дядя Мартын», л. 1 об. чистый. Остальное — копия с первого черновика, сделанная рукой не Толстого и сплошь правленная Толстым. И текст и поправки — чернилами. Рукопись — остаток от полного текста, из коего 4 листа перенесены в следующую рукопись. Текст — первая переделка черновика рассказа. Заглавие рукой Толстого: «Где любовь, там и Бог».

3) № 9. Рукопись на 10 нумерованных листах + 1 чистый. Лл. 4, 5, 8, 9 перенесены механически из предшествующей рукописи. Заглавие «Где любовь, там и Бог». Текст — перебелка почерком не Толстого черными чернилами текста первой переделки. Лл. 2, 2 об. и 3 писаны другим почерком лиловыми чернилами. Перенесенные листы третий почерк. По всему тексту правка рукой Толстого. Текст данной рукописи — вторая переделка рассказа.

4) № 10. Рукопись на 8 лл. (стр. 1—10 + 1 л. без пагинации + стр. 33—36) 4°. Заглавие «Где любовь, там и Бог». Текст — чернилами, почерком не Толстого, но им правленый. Рукопись составилась так: Текст второй переделки был перебелен от руки переписчиком на 40 страницах в 4-ку тетрадной бумаги в клетку и пронумерован с 1—13 стр. химическим или коричневым карандашом, с 14—40 синим карандашом. Толстой произвел правку всей рукописи, но особенно измарал стр. 1—10, 33—36, 39. Эти страницы были переписаны снова и вошли в следующую рукопись, а запачканные поправками стр. 1—10, 33—36 и составляют данную рукопись. Таким образом, текст остатки от третьей переделки рассказа.

5) № 11. Рукопись на 21 нумерованных лл. 4°. Заглавие — «Где любовь, там и Бог». Новая пагинация по зачеркнутой старой. Текст — перебеленный рукой не Толстого, есть текст 2-й переделки с вновь перебеленными вставленными листками 1—10, 33—36 и представляет собою третью переделку рассказа. По данной рукописи производился набор текста в типографии, так как: на л. 1 в левом верхнем углу типографская помета «№ 112, 10 мая 85 г.», вся рукопись испачкана отпечатками пальцев наборщиков и хранит пометы метранпажа карандашом фамилий наборщиков.

————

ПРЕДИСЛОВИЕ К ДВАДЦАТЬ ПЯТОМУ ТОМУ.

В двадцать пятый том входят: I. Народные рассказы и II. Статьи, а также шуточные произведения, написанные для «почтового ящика». Народные рассказы относятся: один — к 1881 году, двадцать — к 1884—1886 гг. Они чрезвычайно близки друг к другу по общему строю, характеру и цели написания и в конце концов все предназначались для одного и того же народного книгоиздательства «Посредник», задуманного и осуществленного В. Г. Чертковым, при поддержке Толстого. Поэтому все эти произведения и вошли в один том.

За исключением одного произведения, все были напечатаны при жизни Толстого. Одно — «Нагорная проповедь», не прошедшее целиком старую духовную цензуру, ныне печатается впервые. Кроме того, печатаются впервые некоторые начальные редакции рассказов; они настолько отличаются от последующих, что помещены в «вариантах». То же нужно сказать и относительно набросков и многих отрывков старшего по времени рассказа «Чем люди живы» которые печатаются также впервые, за исключением наброска «Архангел», напечатанного в 1914 г. в газете «Речь».

Вторую часть настоящего тома занимают преимущественно статьи Толстого; они написаны им в период 1882—1887 гг.

Центральное место среди этих статей занимает трактат «Так что же нам делать?», отличающийся очень сложной историей своего писания и печатания. Помимо рукописных вариантов к известным в печати произведениям Толстого, здесь публикуются впервые и четыре до сих пор неизвестные статьи Толстого: две законченные — Речь о народных изданиях и «Страдание святых Петра, Дионисия, Андрея, Павла и Христины» — и одна незаконченная — «Китайская мудрость», а также два плана — одной ненаписанной статьи («Московские прогулки») и одной, лишь отчасти написанной («Сиддарта, прозванный Буддой»).

Впервые вводится в число произведений Толстого и статья «Греческий учитель Сократ», написанная первоначально А. М. Калмыковой, но настолько радикально переделанная Толстым в первых ее девяти главах, что она с полным правом в этой части может считаться произведением Толстого. Перепечатываем здесь петитом и остальные четыре главы статьи, выделяя корпусом исправления Толстого.

Редакция Народных рассказов, за исключением рассказа «Где любовь, там и бог», редактированного А. И. Никифоровым, принадлежит В. И. Срезневскому. Весь остальной материал, за исключением «Речи о народных изданиях», приготовленной к печати П. С. Поповым, редактирован Н. К. Гудзием.

Н. Гудзий.

А. Никифоров.

В. Срезневский

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ.

Тексты произведений, печатавшихся при жизни Толстого, печатаются по новой орфографии, но с воспроизведением больших букв во всех, без каких-либо исключений, случаях, когда в воспроизводимом тексте Толстого стоит большая буква, и начертаний до-гротовской орфографии в тех случаях, когда эти начертания отражают произношение Толстого и лиц его круга («брычка», «цаловать»).

При воспроизведении текстов, не печатавшихся при жизни Толстого (произведения, окончательно не отделанные, не оконченные, только начатые и черновые тексты), соблюдаются следующие правила:

Текст воспроизводится с соблюдением всех особенностей правописания, которое не унифицируется, т. е. в случаях различного написания одного и того же слова все эти различия воспроизводятся («этаго» и «этого», «тетенька» и «тетинька»). Слова, не написанные явно по рассеянности, вводятся в прямых скобках, без всякой оговорки.

В местоимении «что» над «о» ставится знак ударения в тех случаях, когда без этого было бы затруднено понимание. Это «ударение» не оговаривается в сноске.

Ударения (в «что» и других словах), поставленные самим Толстым, воспроизводятся, и это оговаривается в сноске.

Неполно написанные конечные буквы (как, напр., крючок вниз вместо конечного «ъ» или конечных букв «ся» в глагольных формах) воспроизводятся полностью без каких-либо обозначений и оговорок.

Условные сокращения (т. н. «абревиатуры») типа «к-ый» вместо «который», и слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: «к[отор]ый», «т[акъ] к[акъ]» лишь в тех случаях, когда редактор сомневается в чтении.

Слитное написание слов, объясняемое лишь тем, что слова для экономии времени и сил писались без отрыва пера от бумаги, не воспроизводится.

Описки (пропуски букв, перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в сносках, кроме тех случаев, когда редактор сомневается, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в сноске.

После слов, в чтении которых редактор сомневается, ставится знак вопроса в прямых скобках: [?]

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] или [2 неразобр.], где цыфры обозначают количество неразобранных слов.

Из зачеркнутого в рукописи воспроизводится (в сноске) лишь то, что редактор признает важным в том или другом отношении.

Незачеркнутое явно по рассеянности (или зачеркнутое сухим пером) рассматривается как зачеркнутое и не оговаривается.

Более или менее значительные по размерам места (абзац или несколько абзацев, глава или главы), перечеркнутые одной чертой или двумя чертами крест-на-крест и т. п., воспроизводятся не в сноске, а в самом тексте, и ставятся в ломаных < > скобках, но в отдельных случаях допускается воспроизведение в ломаных скобках в тексте, а не в сноске, и одного или нескольких зачеркнутых слов.

Написанное Толстым в скобках воспроизводится в круглых скобках. Подчеркнутое воспроизводится курсивом, дважды подчеркнутое — курсивом с оговоркой в сноске.

В отношении пунктуации соблюдаются следующие правила: 1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия (кроме случаен явно ошибочного написания); 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях.

При воспроизведении многоточий Толстого ставится столько же точек, сколько стоит у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие в диалогах абзацы без оговорки в сноске, а в других, самых редких случаях — с оговоркой в сноске: Абзац редактора.

Примечания и переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие Толстому и печатаемые в сносках (внизу страницы), печатаются (петитом) без скобок.

Переводы иностранных слов и выражений, принадлежащие редактору, печатаются в прямых [ ] скобках.

Пометы: *, **, ***, **** в оглавлении томов, на шмуцтитулах и в тексте, как при названиях произведений, так и при номерах вариантов, означают: * — что печатается впервые, ** — что напечатано после смерти Л. Толстого, *** — что не вошло ни в одно из собраний сочинений Толстого и **** — что печаталось со значительными сокращениями и искажениями текста.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Портрет Толстого в 1885 г. с фотографии Везенберга и К-о — между VI и VII стр.

Примечания

1

Зачеркнуто печатное начало: Знавали ли вы дядю Мартына, стараго башмачника, болѣе извѣстнаго подъ названіемъ Авдѣича.

2

Зач.: Коморка, служившая ему спальней, пріемной, мастерской и кухней, выглядывала, впрочемъ

3

Зач.: свободно

4

Зач.: башмакомъ

5

Зач.: важный

6

Зач.: зрѣніе стало слабѣть

7

Зач.: такъ искусно и прочно накладывать;

8

Зач.: къ чужому труду. Зато

9

Зач.: твердили

10

Зач.: и гвоздь въ ногу не вопьется

11

Зачеркнуто: окрестности

12

Зач.: былъ набожный

13

Зач.: Давно уже

14

Зач.: но она оставила ему послѣ себя сокровище трехлѣтнюю малютку, которая какъ ясное солнышко, согрѣвала ему душу. Потѣшила она его нѣсколько годковъ

15

Зач.: и взялъ. Ужъ какъ горевалъ отецъ, такъ показать нельзя. «Все пропало»

16

Зач.: для кого», твердилъ онъ и оплакивалъ свою малютку день и ночь.

17

Зач.: батюшка

18

Зач.: твердить: «Все пропало».

19

Зач.: для тебя и другое сокровище это

20

Зач.: грустно

21

В рукописи добавлено ошибочно: какъ

22

Зач.: добылъ

23

Зач.: поникшую

24

Зачеркнуто: Доносятся до него

25

Зач.: изъ трактира

26

Зач.: громкія, шумныя рѣчи

27

Зач.: Былъ канунъ Рождества Христова

28

Зач.: стояла

29

Зач.: съ страшнымъ холоднымъ вѣтромъ

30

Зач.: нашего башмачника

31

Зач.: коморка хоть и бѣдная и тѣсная, но чисто прибрана, и показалась ему очень приглядной

32

Зач.: всю бы комнату

33

Зач.: увлеченный своими размышленіями

34

Зач.: тонкую;

35

Зач.: мягкой лайковой кожи;

36

Зачеркнуто: углубился въ свое ветхое, поношенное кресло и закрылъ глаза. На улицахъ, даже и въ глухомъ переулкѣ, было людно и шумно, каждый спѣшилъ туда и сюда, кто изъ церкви, кто съ покупками, кто къ роднымъ на ёлку, а дядя Мартынъ не трогался съ мѣста — задремалъ, должно быть старикъ

37

Зач.: мягкий

38

Зач.: башмачникъ

39

Зач.: въ трепетномъ удивленіи

40

Зач.: было

41

Зач.: напился чаю, прибралъ комнату, а самъ все въ окошко поглядываетъ, поджидая первыхъ лучей солнца и раннихъ прохожихъ.

42

Зач. дворникъ, т. е. не дворникъ онъ собственно, — этимъ званіемъ его никто не величалъ, — а просто увѣчный, ни начто почти неспособный человѣкъ, который только и могъ сгребать снѣгъ или подметать улицу передъ домомъ, да и то съ грѣхомъ пополамъ. Пять или шесть небогатыхъ домовладѣльцевъ, сложившись между собою, отвели ему за этотъ посильный трудъ конуру для жилья и платили ничтожное вознагражденіе, едва достаточное, чтобы не умереть ему съ голоду съ хворой женой. Милостыню просить Степанычъ однако не рѣшался, за что нерѣдко получалъ выговоръ отъ жены; но старикъ былъ тихаго нрава и на эти выговоры не обижался.

43

Зач.: почти и не взглянулъ, до того ли ему было! А на дворѣ становится, ухъ, какъ холодно, такъ и пробираетъ до костей крѣпкій морозъ.

44

Зач.: сначала было усердно принялся сгребать снѣгъ, котораго много навалило за ночь, но не въ терпѣніе стало, должно быть.

45

Зач.: началъ размахивать руками и ногами топать, чтобъ согрѣться.

46

Зач.: ишь какъ его пробираетъ

47

Зачеркнуто: замерзнетъ совсѣмъ на стужѣ, и жилье-то, поди-ка, не топленое.

48

Зач.: ласково.

49

Зач.: здѣсь тепленько слава Богу.

50

Зач.: башмачникъ усадилъ гостя

51

Зач.: пристально смотрѣть.

52

Зач.: «Наливай себѣ, Степанычъ, второй стаканъ», сказалъ онъ, не оборачиваясь. Дальнейшее есть вставка на отдельном листе бумаги, кончая словами: и опять подошелъ къ окну.

53

Дальнейшее есть большая вставка на отдельном листе, кончая словами: перевернулъ стаканъ и всталъ — вместо зачеркнутого: «Да вотъ жду Господа», отвѣчалъ дядя Мартынъ, «обѣщался мимо моихъ оконъ пройти сегодня, я все и поджидаю, — какъ бы не пропустить Его, Господа, Іисуса Христа... вѣдь ты знаешь Его?»

— Какъ не знать; грамотѣ хоть не знаю, а слышалъ про Него, что Онъ Спаситель нашъ, и сердцемъ Его часто поминаю.

Авдѣича задѣло это за живое, и онъ сталъ разсказывать своему гостю, то и другое, что читалъ в Евангеліи про Спасителя, разсказалъ ему то, что читалъ наканунѣ; говорить, а самъ нѣтъ-нѣтъ, да и оборачивается к окошку. <Но вдругъ взоръ его остановился на молодой женщинѣ>

54

Зач.: такъ Ему мѣста

55

Зач.: что и слышимъ того, не такъ слышимъ изъ

56

Зач.: не то, что вы всѣ которые

57

Зачеркнуто: хаживалъ

58

Зач.: ходилъ къ грѣшникамъ

59

Зач.: Я, говоритъ

60

Зач.: наконецъ Степанычъ

61

Зач.: разсказали

62

Зач.: будто и стоитъ онъ тутъ близко и говоритъ со мною

63

Зач.: ради праздника Господня

64

Зач.: башмачникъ опять прижалъ лицо къ стеклу

65

Зач.: Вотъ

66

Зач.: проходятъ шатающіяся фигуры

67

Зач.: такъ и перебрасываетъ ихъ съ одной стороны улицы на другую; проходятъ

68

Зач.: съ лотками

69

Зач.: все это не новость

70

Зач.: Мало обращаетъ на это вниманія. Но вдругъ взоръ его остановился на молодой женщинѣ

71

Зач.: такая и на видъ голодная, что у старика защемило сердце

72

Зачеркнуто: распахнулъ

73

Зач.: своей коморки, сталъ на порогѣ

74

Зач.: «Эй, голубушка»!

75

Зач.: быть

76

Зач.: красавица: сначала было испр. на умница, но и это зачеркнуто. «Красавица» было одно изъ любимыхъ словъ дяди Мартына; онъ употреблялъ его, говоря и съ толстой рыночной торговкой, и со старой сосѣдкой-прачкой, и со всѣми женщинами, безъ исключенiя, — будь онѣ молодыя, старыя, богатыя или бѣдныя.

77

Зач.: пыталась попасть

78

Зач.: не дождусь

79

Зач.: «бѣдная, бѣдная»

80

Зач.: растроганный

81

Зач.: войди хоть ко мнѣ покуда

82

Зач.: принялся угощать новых гостей

83

Зач.: красавица

84

Зач.: поставивъ передъ нею всѣ свои припасы

85

Зач.: мнѣ покуда младенца передай

86

Зач.: тонкую

87

Зач.: дядя Мартынъ подавилъ однакоже вздохъ, разставаясь со своимъ сокровищемъ, съ тѣмъ, что онъ сработаль самаго лучшаго въ жизни.

88

Зач.: их дитя

89

Зачеркнуто: вернулся

90

Зач.: такъ упорно смотрѣлъ

91

Зач.: что это поразило его гостью

92

Зач.: «Я жду моего Господа», отвѣчалъ башмачникъ

93

Зач.: казалось, не поняла или не разслышала отвѣта

94

Зач.: продолжалъ

95

Зач.: еще маленькая

96

Зач.: мнѣ подарили

97

Зач.: Какъ выберется свободная минутка, все его

98

Зач.: Ни до какой другой книжки, бывало, и охоты нѣтъ

99

Зач.: «Вотъ Его то я теперь и жду», сказалъ старикъ. — И вы думаете. Онъ придетъ? «Думаю, что придетъ — Онъ мнѣ самъ такъ сказалъ, — можетъ ли это быть, хотѣлось бы и мнѣ подождать Его здѣсь.

100

Зач.: мѣста

101

Зач.: гостепріимство. А Евангеліе еще при тебѣ?

102

Зач.: не при мнѣ — мужъ взялъ съ собой, какъ на службу пошелъ; я и рада, что онъ взялъ — думаю, отъ зла сбережетъ его, да и жаль было разстаться съ Божьей книгой».

103

Зач.: старикъ

104

Зач.: хоть ты и не дождешься Его здесь, сегодня; а можетъ быть, когда-нибудь и увидишь Его»

105

Зачеркнуто: и бабы съ ребятишками. Проходили и нищіе, и увидавъ добродушное лицо, прижатое къ окошку, останавливались иной разъ, протягивая окоченѣвшую руку. То ломоть хлѣба, то мѣдная копѣйка попадала въ эти руки из коморки дяди Мартына; и нищіе проходили мимо. Но Господь не являлся. Далее на отдельном листе была сделана большая вставка, см. ниже стр. 682—683.

106

Зач.: большимъ

107

Зач.: стала укутывать перевязывать

108

Зач.: шубенкой

109

Зач.: выхватилъ изъ мѣшка охапку щепокъ

110

Зач.: живо обернулась

111

Зач.: Я чай у тебя и свои дѣти были. Пусти его, онъ не уйдетъ

112

Зач.: Были и мы съ тобой такіе же. И у насъ такія же дѣти были. У меня была такая же да прибралъ ее Богь. У тебя что были дѣти, бабушка? Старуха не слушала Авдѣича до тѣхъ поръ, пока онъ не спросилъ ее были ли у нея дѣти, но когда онъ спросилъ ее объ этомъ, она вдругъ размякла. Было и у меня дѣдушка, да 8 человѣкъ, сказала она (зач. старуха) да только одна (зач. двое) осталась. И хорошіе были дѣти. Сынъ у меня умный Ва. Теперь внучки. Одинъ такой то. И вотъ имъ то и несу протопиться.

— Такъ вотъ жалѣешь ихъ и его пожалѣть надо.

113

Зачеркнуто: Извѣстно, ребячье дѣло. Богъ съ нимъ, сказала старуха

114

Зач.: отъ напряженія

115

Зач.: заныло тоскою

116

Зач.: весело

117

Зач.: огоньки на елкѣ

118

Зач.: уныло

119

Зач.: почти не тронутый

120

Зач.: даже и любимая книга не могла развѣять тоски.

121

Зач.: съ тоски.

122

Зач.: убогій

123

Зачеркнуто: За ними шли нищіе, которымъ онъ подавалъ милостыню и каждый говорилъ въ свою очередь: «Развѣ ты не видалъ меня?»

124

Зач.: которое онъ читалъ

125

Зач.: то мѣсто, гдѣ сказано: «Кто приметъ одно такое дитя во Имя Мое, тотъ Меня принимаетъ (Матфея 18,5) и еще на эти слова:

126

В комментариях приняты следующие условные сокращения:

АТБ — Архив Толстого в Всесоюзной библиотеке имени В. И. Ленина (Москва).

AЧ — Архив В. Г. Черткова (Москва).

БЛ — Всесоюзная библиотека имени В. И. Ленина. Рукописное отделение (Москва).

ГЛМ — Государственный Литературный музей (Москва).

ГТМ — Государственный Толстовский Музей (Москва).

ИРЛИ — Институт русской литературы (Ленинград).

ПЖ — «Письма графа Л. Н. Толстого к жене. 1862 — 1910», изд. второе. М. 1915.

ТЕ, 1913 — Толстовский ежегодник 1913 г.

————

127

«Русский Рабочий» — ежемесячный журнал, основан в СПБ. в 1875 г. пашковкой М. Г. Пейкер. Журнал издавался до 1886 г. и продолжался после смерти издательницы в 1880 г. с перерывом в два года дочерью М. Г. Пейкер — А. И. Пейкер.