Лев Николаевич
Толстой

Письма
1887

Государственное издательство

художественной литературы

Москва — 1953

Электронное издание осуществлено

компаниями ABBYY и WEXLER

в рамках краудсорсингового проекта

«Весь Толстой в один клик»

Организаторы проекта:

Государственный музей Л. Н. Толстого

Музей-усадьба «Ясная Поляна»

Компания ABBYY

Подготовлено на основе электронной копии 64-го тома

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого, предоставленной

Российской государственной библиотекой

Электронное издание

90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого

доступно на портале

www.tolstoy.ru

Предисловие и редакционные пояснения к 64-му тому

Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого можно прочитать

в настоящем издании

Если Вы нашли ошибку, пожалуйста, напишите нам

report@tolstoy.ru

Предисловие к электронному изданию

Настоящее издание представляет собой электронную версию 90-томного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, вышедшего в свет в 1928—1958 гг. Это уникальное академическое издание, самое полное собрание наследия Л. Н. Толстого, давно стало библиографической редкостью. В 2006 году музей-усадьба «Ясная Поляна» в сотрудничестве с Российской государственной библиотекой и при поддержке фонда Э. Меллона и координации Британского совета осуществили сканирование всех 90 томов издания. Однако для того чтобы пользоваться всеми преимуществами электронной версии (чтение на современных устройствах, возможность работы с текстом), предстояло еще распознать более 46 000 страниц. Для этого Государственный музей Л. Н. Толстого, музей-усадьба «Ясная Поляна» вместе с партнером – компанией ABBYY, открыли проект «Весь Толстой в один клик». На сайте readingtolstoy.ru к проекту присоединились более трех тысяч волонтеров, которые с помощью программы ABBYY FineReader распознавали текст и исправляли ошибки. Буквально за десять дней прошел первый этап сверки, еще за два месяца – второй. После третьего этапа корректуры тома и отдельные произведения публикуются в электронном виде на сайте tolstoy.ru.

В издании сохраняется орфография и пунктуация печатной версии 90-томного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

Руководитель проекта «Весь Толстой в один клик»

Фекла Толстая

Перепечатка разрешается безвозмездно.

В дедовском кресле. 1887 г.

Рисунок И. Е. Репина

ПИСЬМА
1887

ПОДГОТОВКА ТЕКСТА И КОММЕНТАРИИ

В. С. МИШИНА

1887

1. И. Б. Файнерману.

1886 г. Декабря до 20. Москва.

Получил только нынче два письма ваши из Ясной и узнал, наконец, об исходе отбывания солдатства.¹ Получил тоже ваши два письма из Кременчуга. Все письма радостные. Вы правы о книжничестве. Я то же чувствую, живя в городе. Фарисеи, иродиане, книжники и законники — всё те же, но сознание ими своей правоты — уж не то. Сознание это расшатывается и будет расшатываться, пока не уничтожится, — не при нас, но мы служим и будем служить истине, чтобы она пробилась для других людей через эти покровы. Но не это для меня важно теперь. Важно ваше душевное состояние и работа, предстоящая вам. Успех в работе зависит не от нас, но: 1) самоотвержение, забвение себя, 2) разумность в последовательности действий и 3) совершенство орудий для работы (в настоящем случае совершенство орудия есть нежность, осторожность, кротость), — всё это зависит от нас. Успеете ли, нет тронуть сердце вашей жены² — это как бог даст, но не лишите ее всего того, что может помочь ей, т. е. вашей самоотреченной кроткой разумности. Если эта сила проявляется вполне, трудно чему кому-нибудь устоять. —

Я живу хорошо, радостно. Писал всё драму.³ Еще не вышла — цензура мешает. Потом пишу общее рассуждение о смерти и жизни,⁴ к[оторое] кажется мне нужным. Я кое-что читал вам. Чертков в деревне, задержался за нездоровьем жены. В очень хорошем духе. Вообще, не видал еще людей, ставших на путь Христов и не идущих по нем.

Вы спрашиваете об Илье.⁵ Он, бедный, страдает несоответственностью своих привычек, поддерживаемых средой и его большой слабостью, с признаваемым его разумом истиной.

Несоответствие это велико, [так] что он может представляться людям прямо обманщиком, болтуном. Жизнь дело важное и сложное. И я смотрю на него, выжидая, как, куда его выпрет.

Цельных людей в последнее время встречал мало, но разбросанного света среди тьмы, теплящих[ся] искор поразительно много в сравнении с тем, что было хоть три года тому назад. Здесь, н[а]п[ример], новый профессор философии, Грот,⁶ живой, свежий человек — очень близок к нашим взглядам, даже совпадает с ними, но, как книжник, хочет всё выразить на своем жаргоне. Когда же откинет всё лишнее, останется Евангелие, — то самое, кот[орое] и дало ему то, что он исповедует. Это приятно видеть и такого вижу много. Напишите свой рассказ,⁷ только как можно избегайте нецензурного. Всё запрещают. Крестника⁸ запретили. Старца Зосиму⁹ и того запретили. Целую вас. Передайте наш привет Эсфири.

Л. Т.

Впервые опубликовано в «Елисаветградских новостях» 1904, № 98 от 28 февраля. Датируется по содержанию упоминанием о «Власти тьмы», временем отъезда В. Г. Черткова в Петербург и пребыванием Толстого в Москве. Письмо по ошибке не было опубликовано в томе 63.

Об Исааке Борисовиче Файнермане (1863—1925) см. т. 63, стр. 412—413.

¹ Осенью 1886 г. Файнерман был призван для отбывания воинской повинности, но был освобожден по льготе первого разряда. В связи с призывом Файнерман ездил к себе на родину в Кременчуг.

² Жена Файнермана, Эсфирь, требовала от мужа развода, будучи несогласной с его толстовскими взглядами.

³ Драма «Власть тьмы» была написана в октябре — ноябре 1886 г. Сдав ее во второй половине ноября в печать и цензуру, Толстой в декабре вносил в нее исправления и дополнения и написал вариант четвертого действия.

⁴ «О жизни». См. т. 26. Работа над рукописями статьи была закончена лишь 3 августа 1887 г. (авторская дата), поэтому в последующих письмах часты упоминания об этой статье, которую Толстой называет «о жизни» или «о жизни и смерти».

⁵ Илья Львович Толстой. См. прим. к письму № 150.

⁶ Николай Яковлевич Грот. См. прим. к письму № 44.

⁷ Рассказ неизвестен.

⁸ Речь идет о запрещении в издании «Посредник» легенды Толстого «Крестник», впервые напечатанной в «Книжках Недели» 1886, 4. В издании «Посредник» была напечатана лишь в 1906 г.

⁹ Имеется в виду переработанная для «Посредника» глава из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы» под заглавием «Старец Зосима».

2. C. A. Толстой от 3 января 1887 г.

3. В. И. Алексееву.

1887 г. Января начало. Никольское-Обольяново.

Василий Иванович.

Я виделся с Сибиряковым¹ и спросил его, нужен ли ему учитель в Самарскую школу (я объяснил ему, кто вы), и он предлагает следующее место: быть учителем одного предмета, математики, то 300 р. Если вы хотите и можете быть при этом еще учителем естествен[ных] наук (самые элементарн[ые] сведения), то еще 300 р. Кроме того, 10 дес[ятин] земли. Школа эта открывается у него с весны. Если же бы вы не хотели этого, а захотели жить просто в общине, то это можно бы и теперь. Я не переговорил об этом, но если бы захотели, то можно переписаться.

Л. Толстой.

Пишите мне.

Впервые опубликовано в сборнике «Летописи», 12, стр. 309—310. Датируется сопоставлением писем Толстого к В. И. Алексееву от декабря 1886 г. (т. 63, № 593) и от конца января 1887 г. (см. № 16).

Василий Иванович Алексеев (1848—1919) — в 1877—1881 гг. домашний учитель в семье Толстого. О нем см. в т. 63, стр. 81—82.

¹ Константин Михайлович Сибиряков — сибирский золотопромышленник, владелец нескольких имений в Самарской губ., на Кавказе и других местах, в которых он устраивал земледельческие колонии и открывал школы с ремесленным или сельскохозяйственным уклоном. См. т. 63, стр. 239—240.

4—5. C. A. Толстой от 6 и 7 января 1887 г.

6. В. Г. Черткову от 7 января 1887 г.

7—8. С. А. Толстой от 10 и 13 января 1887 г.

9. В. Г. Черткову от 18 января 1887 г.

10. А. А. Толстой.

1887 г. Января около 20. Москва.

Милый, дорогой друг Александра Андревна,

Получил ваш привет от М. Я. Пущиной¹ и кроме того знал, что вы — несчастная — слушаете мое ужасное сочинение.² Право, это не слова: я истинно считаю это сочинение вовсе не заслуживающим тех разговоров, к[оторые] о ней идут в вашем обществе. Надеюсь, что она (пьеса) будет полезна для тех, для «большого света»,³ для которо[го] я писал ее, но вам она совсем не нужна. Я рад только был тому, что вы помните меня. — Авось увидимся еще. Ваша крестница очень мила. М[арью] Як[овлевну] я был очень рад видеть. Теперь просьба. У меня сидит А. В. Армфельд,⁴ которая едет в Петербург хлопотать о дочери.⁵ Помогите ей, что можете. А меня простите и любите, как и я вас.

Лев Толстой.

Впервые опубликовано в ПТ, № 155. Датируется на основании ответного письма А. А. Толстой от 26 января 1887 г. (см. ПТ, № 156).

Александра Андреевна Толстая (1817—1904) — двоюродная тетка Толстого. См. т. 83, стр. 165—166.

¹ Мария Яковлевна Пущина, жена декабриста М. И. Пущина.

² «Власть тьмы», которая в то время читалась в «высших» кругах петербургского общества с рукописи А. А. Стаховичем. См. А. А. Стахович, «Клочки воспоминаний («Власть тьмы», драма Л. Н. Толстого)» — ТЕ, 1912, стр. 27—47; прим. к письму № 17, и т. 26, стр. 716.

³ «Большим светом» Толстой называл трудовой народ.

⁴ Анна Васильевна Армфельд (1821—1888). О ней см. в т. 63, стр. 164.

⁵ Наталья Александровна Армфельд (1850—1887), арестованная в 1872 г. по процессу Дебагория-Мокриевича и сосланная на Кару. См. т. 63, стр. 164.

11—13. В. Г. Черткову от 19—21, 22 и 23 января 1887 г.

14. Ф. Э. и О. Н. Спенглер.

1887 г. Января 24. Москва.

Милые и дорогие Ф[едор] Э[дуардович] и О[льга] Н[иколаевна]. Очень радуюсь за вас. Дай вам бог счастья, мира и любви; больше ничего вам не нужно. Вы, милая О[льга] Н[иколаевна], не то пишите.

Никто из нас не призван к тому, чтобы уничтожить все страдания людей, а на то только, чтобы служить им. Всегда спрашивают: Зачем зло? Что такое зло? То, что мы называем злом, это вызов нам, требования, предъявленные к нашей деятельной любви. И тот человек, который будет отвечать на эти требования любовью деятельною, увидит ровно столько зла, сколько ему нужно, чтобы вызвать его к деятельности. Так я теперь в 60 лет думаю и чувствую, но еще недавно я видел очень много зла и негодовал, и отчаивался, и потому не упрекаю вас, но советую вам тот рецепт, который мне помог: как только видишь зло, хоть самое маленькое — пытаться исправить, уменьшить его. Тогда никогда не увидишь много зла сразу и не придешь в отчаяние, и руки не опустятся, и сделаешь больше.

Вы напишите мне лучше подробнее, как вы живете с своим милым мужем, чем занимаетесь. Я жив, здоров, спокоен духом и счастлив. Очень, очень радуюсь за вас. Вы меня простите, но не могу удержаться — сказать вам: будьте оба осторожны, внимательны больше всего другого к взаимным отношениям, чтобы не закрались привычки раздражения, отчужденности. Не легкое дело стать одною душою и одним телом. Надо стараться. Но и награда за старание большая. А средство я знаю одно главное: ни на минуту из-за любви супружеской не забывать, не утрачивать любви и уважения, как человека к человеку. Чтобы были отношения, как мужа с женою, — но в основе всего, чтобы были отношения как к постороннему, к ближнему, — эти-то отношения главное. В них держава.

Обнимите за меня Н[иколая] Л[укича]¹ и А[лександру] П[рохоровну]² и передайте Н[иколаю] Л[укичу], что хочу написать ему, но если не успею скоро, то на всякий случай отвечаю на его вопросы. Написал я за это время, оконченного, драму, которая на-днях будет напечатана в «Посреднике», а еще нет ничего конченного. Как будет, извещу. М[арья] А[лександровна]³ теперь в Москве, а адрес ее........⁴

Печатается по копии. Впервые опубликовано в сборнике «Спелые колосья», 3, стр. 163. Дата копии.

Федор Эдуардович Спенглер (1860—1908) — сельский учитель, знакомый В. Г. Черткова.

Ольга Николаевна Спенглер (р. 1865) — дочь Н. Л. Озмидова, с января 1887 г. жена Ф. Э. Спенглера.

¹ Николай Лукич Озмидов. См. прим. к письму № 39.

² Александра Прохоровна Озмидова (ум. 1890), жена Н. Л. Озмидова

³ Мария Александровна Шмидт. См. прим. к письму № 97.

⁴ Многоточие в копии.

15. В. Г. Черткову от января 1887 г.

16. В. И. Алексееву.

1887 г. Января конец. Москва.

Сейчас получил ваше письмо, дорогой Василий Иванович, и очень обрадовался тому, что увижу вас. Не знаю, как вы, я думаю, меньше, чем я, но мне то духовное разъединение (т. е. отсутствие общения), в к[отором] мы жили последние года, было очень грустно. Если бог даст свидеться, я очень, очень буду рад. Место у Сибирякова останется (сколько я знаю) вакантным до весны, и потому вы успеете повидаться с ним. Он живет в Петерб[урге]. Но или он проедет, либо вы съездите в П[етербург].

Он очень хороший человек, мягкий, добрый, истинно тронутый духом Христовым и только одного желающий — послужить своим богатством для добра людям. Мое мнение, как б[ыло], так и есть, что богатством нельзя служить добру. Нужно только освобождаться и помогать другим освобождаться от него; но он в моих глазах не богатый человек, а человек, к[оторому], если я могу и вы можете, мы обязаны помочь братски, если он ищет общения с нами. Ну, сами увидите. Ужасно радуюсь свиданию с вами. То, что мое первое письмо¹ дурно, холодно подействовало на вас, в этом виновато наше разъединение. Много у меня пороков, но знаю, что нет холодности к людям — есть, я знаю, нежность и любовь, и была к вам, когда я писал, а вы видели письмо, а меня забыли. Я живу очень хорошо, особенно когда помню, что научитеся от меня все, что я кроток и смирен сердцем и найдете покой душам вашим.² Это такое верное, несомненное не только лекарство от душевной боли и тревоги, но и пища души, дающая бодрость и радость. Обнимаю вас, поцелуйте за меня ваших.

Л. Т.

Что Бибиков?³ Передайте ему от меня мою неизменную любовь, если он с вами.

Впервые опубликовано в сборнике «Летописи», 12, стр. 309. Дата определяется по копии этого письма из AЧ.

¹ Письмо Толстого от октября — декабря 1886 г. См. т. 63, № 590.

² Цитата из Евангелия.

³ Алексей Алексеевич Бибиков (1840—1914), бывший управляющий самарским имением Толстых. О нем см. в т. 63, стр. 76—77.

17. А. А. Стаховичу.

1887 г. Января 23—31. Москва.

[Спасибо вам], дорогой Александр [Александрович], за ваши [хлопоты о драме]. Сейчас получил....¹ ее. Меня очень ра[дует т]о участие, к[оторое] вы прини[мае]те в деле пьесы, но к результатам совершенно, совершенно равнодушен. Что ни выйдет, всё отлично. Я это не говорю только, но чувствую. Очень благодарю вас за то, что вы обещали и, вероятно, прочли уже Дьякову.² Это ему и его сестрам³ милым будет большая радость. А это мои старые хорошие друзья. А. А. Толстая прелестнейшее существо. Если напишете мне, то расскажите про нее. Очень уж чужда ей среда. Вы помолодели, смотрите, как бы мне не досталось за это от Ольги Павловны,⁴ которой передайте мой душевн[ый привет] и извинен[ие за] произведенную мною тревогу....¹ Без шуток....¹ своей драме....¹ для меня мало....¹ го мне человека....¹

Дружески жму вам рук[у].

Ваш Л. Т.

Впервые опубликовано в сборнике «Летописи», 2, стр. 67. Датируется на основании письма А. А. Стаховича к С. А. Толстой от 22 января 1887 г., на которое отвечает Толстой.

Александр Александрович Стахович (1830—1913) — богатый орловский помещик, старый знакомый Толстого; любитель драматического искусства и чтец. Имел большие связи в аристократических кругах Петербурга. Писал С. А. Толстой о своих чтениях «Власти тьмы» в Петербурге, с целью ознакомить с драмой возможно большее число влиятельных лиц и тем оказать давление на цензуру.

¹ Подлинник поврежден. Часть листа оторвана. Проставленные многоточия означают пропуски оторванного с листом текста.

² Дмитрий Алексеевич Дьяков (1823—1891), тульский помещик, друг

молодости Толстого. См. т. 60, стр. 361.

³ Мария Алексеевна (1830—1889), по первому мужу Сухотина, по второму Ладыженская; Александра Алексеевна (1831—1890), в замужестве Оболенская. См. о них в т. 59, стр. 25. Стахович сообщал в своем письме к С. А. Толстой, что он читал драму у А. А. Оболенской в присутствии ее сестры.

⁴ Ольга Павловна (1827—1902), жена А. А. Стаховича.

18. В. Г. Черткову от 3 февраля 1887 г.

* 19. М. А. Стаховичу.

1887 г. Февраля 4. Москва.

Я не посмеялся, а умилился вашим письмом и благодарю вас за него.

Л. Толстой.

На обратной стороне открытки:

Орловской губ. Елец, село Пальна. Михаилу Александровичу Стаховичу.

Датируется на основании почтовых штемпелей.

О Михаиле Александровиче Стаховиче (1861—1923) см. т. 63, стр. 190—191.

В письме от 31 января 1887 г. М. А. Стахович сообщал свои мысли, вызванные чтением «Власти тьмы».

20. П. И. Бирюкову.

1887 г. Февраля 5? Москва.

Вы меня распекали, милый друг П[авел] И[ванович], за то, что я посовет[овал] в церковь ходить — это старое существующее суеверие и пот[ому] простительно, но как же вас распекать за статью астр[ономическую] в календаре?¹ Эта отвратительная, ужасная, безбожная, дикая, злодейская статья. Во-первых, гордость — мы вот что знаем, а вы, что, сиволапые? во 2-х, невежество — выдавать за знания свои дикие, безбожные суеверия, что оторвался от солнца кусок и что солнце потухнет; в 3-х, незнание народа. Никто не поверит ни одному слову и только на смех поднимет господ (и поделом); в 4-х, главное, не любовное — не помочь человеку, не рассказать, как я что узнал, чтобы и он мог узнать, а хвастовство чужими, да еще и не усвоенными себе трудами, да еще не правдой.

Хороша эта статья только тем, что ясно показывает, каких статей не надо. Всё то наверно не годится, что хоть немного похоже на эту статью. Тут на 20 стр[аницах] всё: и спектральный анализ, и образование миров, и ничего, кроме кощунства против бога и науки. Вместо всего этого я бы занял эти стр[аницы] описанием видимого неба в разные времена года — показал бы по отношению звезд места восхождения и захождения солнца — видимые у нас звезды в разные времена года и место этих звезд — днем, и того бы много. Если не вы писали эту статью (я уверен, не вы), то не показывайте тому, кто писал, этого письма, а коли он такой, что можно ему сказать, то скажите, что я думаю, если ему интересно. Из популярных книжек в области науки (как и в области искусства) ничего нельзя брать. Надо, став на точку зрения своего читателя, самостоятельно работать. И если работа эта удалась — передать этот ход работы читателю. Главное же, науку передавать научно, т. е. весь ход мысли при исследовании какого-либо предмета, а не сказочно, как в этой ужасной статье. — Вообще календарь произвел во мне грусть, и я спрятал его подальше, чтобы не видать его. Святцы отдельно, и потому пословицы по числам не имеют уж смысла. Нельзя было совсем без святцев? Восхождения месяца нет. И злодейская статья, имеющая одно значение для народа — полемика с библией. А с библией для народа неразрывно связано и Еванг[елие]. Хорошо, если вращение земли и тем более древность за 6000 лет мира вытекает из несомненного знания, но беда, если это новое суеверие вместо старого. Старое нравственнее и умнее нового. Если это — знание, то с знанием приобретается и критическая способность, и пот[ому] знание не опасно. Но голые результаты знаний — это хуже Иверской и мощей. Простите, милый друг, если вас огорчит это письмо. Вы мучались хлопотами, а я как будто упрекаю, но всё, что я пишу, я уверен, что вы знаете так же, как и я. Вас закрутила цензура и суета жизни. Я бы на вашем месте не то бы еще наделал. Если вы не согласны со мной, тем более, что я очень бестолково пишу, то поговорим обо всем при свидании, к[оторого] жду не дождусь. Не еду никуда, ожидая этой радости. Как адрес Хилкова?²

Л. Т.

Ради бога, если есть чувство досады на меня, уничтожьте его в себе, п[отому] ч[то] я, огорчаясь на календарь изо всех сил, ни на секунду не переносил этого огорчения на вас, а, кажется, еще больше любил вас, досадуя на статью.

Впервые опубликовано в ТЕ, 1913, ПТ, стр. 116—117. Датируется на основании пометы П. И. Бирюкова на письме: «7/II 87» (дата получения письма).

О Павле Ивановиче Бирюкове (1860—1931) см. т. 63, стр. 227—232.

¹ Имеется в виду статья «О том, что видно на небе», напечатанная в «Календаре с пословицами на 1887 год», изд. «Посредник», 1887, стр. 119—140. Статья эта была написана одним из знакомых П. И. Бирюкова.

Возможно, речь идет о статье И. А. Клейбера, изданной в 1891 г. «Посредником» под таким же заглавием.

² Дмитрий Александрович Хилков. См. прим. к письму № 175.

21. В. Г. Черткову от 6—7 февраля 1887 г.

22. Т. М. Бондареву.

1887 г. Февраля 12. Москва.

Рукопись¹ вашу я получил и прочел. Я согласен с вами, что любовь без труда есть один обман и мертва, но нельзя сказать, чтобы труд включал в себе любовь. Животные трудятся, добывая себе пищу, но не имеют любви — дерутся и истребляют друг друга. Так же и человек.

Первое сочинение² ваше я стараюсь распространить и напечатать, но до сих пор ничего еще не окончено. Когда будет напечатано, в чем я не отчаиваюсь, я пришлю вам. Я с половины нынешнего лета был болен и недавно только поднялся и потому не писал вам.

Напрасно вы огорчаетесь тем, что ваше писание не печатается и что правительство не делает распоряжения соответственно вашим мыслям. Мысль человеческая тем-то и важна, что она действует на людей свободно, а не насильно, и никто не может заставить людей думать так, а не иначе, и вместе с тем никто не может остановить и задержать мысль человеческую, если она истина, с богом думана. Правда возьмет свое, и рано или поздно все люди признают ее. Только как Моисею не дано было войти в обетованную землю, так и людям не дано видеть плодов своих трудов. А надо сеять и радоваться тому, что бог привел быть сеятелями доброго семени, которое взойдет на пользу людям, если оно доброе. Так и с вашими мыслями. Они многим уже послужили на пользу, открыли им ложь и указали истину и, как свеча от свечи, будут зажигаться дальше. Скучать о том, что мысли мои не признаны сейчас, теперь, и не приведены в исполнение, может только тот человек, который не верит в истину своих мыслей; а если верить тому, что мои мысли думаны с богом, то и заботушки нет. Бог возьмет свое и слуг себе найдет, и время свое знает, а мне остается только радоваться тому, что довелось быть слугою дела божьего.

Желаю вам всего лучшего от бога, душевного спокойствия и радости.

Лев Толстой.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в ТЕ, 1913, стр. 46. Дата копии.

Тимофей Михайлович Бондарев (1820—1898) — крестьянин, сектант-субботник, сосланный в Минусинский уезд Енисейской губ. См. т. 63, стр. 277—278.

¹ Рукопись неизвестна.

² Статья Т. М. Бондарева «Трудолюбие и тунеядство, или торжество земледельца». См. т. 63, стр. 278.

23. В. Г. Черткову от 13 февраля 1887 г.

* 24. А. А. Потехину.

1887 г. Февраля 18. Москва.

Получил ваше письмо, дорогой Алексей Антипович, и не могу удержаться от того, чтобы не сказать вам, что некоторая официальность его немного огорчила меня. Не говоря о том, что я всегда чувствовал близость с вами по вашим произведениям, которые любил и люблю, и по коротким и случайным встречам нашим у меня составилось о вас представление как о вполне близком и родственном человеке. Где-то последний раз мы встретились с вами на дороге и очень обрадовались; поговорили, как бы пощупав друг друга, и, оставшись взаимно довольны, — разъехались.

Вот на основании этих-то воспоминаний я и написал Савиной, что прошу вас сделать нужные в пьесе изменения, если она пойдет, во что я не верил. От этого и не написал вам. На пункты ваших вопросов ответ мой один: будьте так добры, делайте во всем — в изменениях, в назначениях ролей как вы найдете нужным и удобным. Я ничего в театральном да и в драматическом деле не смыслю и, если буду мешаться, то только напутаю. А предполагаю, что дело должно быть трудное и сложное. Полагаю, что в драматическом и театральном деле после Островского¹ нет знатока лучше вас; то же, что в деле народного быта нет знатока равного вам, это я уж сам знаю; и потому за всё, что вы сделаете, распределяя роли, ставя, изменяя, сокращая пьесу, я буду вам всей душой благодарен.

Если будете в Москве, не забудьте меня, чтоб повидаться, мне же в Петербург ехать немыслимо — не туда я смотрю.

Дружески жму вам руку.

Лев Толстой.

На конверте:

Петербург. Казанская, д. 3, кв. 44. Алексею Антиповичу Потехину.

Датируется на основании почтовых штемпелей.

Алексей Антипович Потехин (1829—1908) — драматург и писатель славянофильского направления; в 1880-х гг. — заведующий репертуарной частью императорских театров в Петербурге.

Артистка Александринского театра в Петербурге М. Г. Савина сообщила Потехину о полученном ею разрешении Толстого на постановку в ее бенефис драмы «Власть тьмы» и о просьбе Толстого, чтобы все изменения и сокращения, которые могут потребоваться ввиду цензурных условий, были бы сделаны Потехиным по его усмотрению (см. письмо Толстого к М. Г. Савиной от 22—31 декабря 1886 г., т. 63, № 609).

16 февраля 1887 г. Потехин обратился по этому поводу к Толстому с письмом, в котором, ссылаясь на его письмо к М. Г. Савиной, спрашивал, какого рода изменения и сокращения Толстой считает нужным сделать в драме «Власть тьмы» и насколько он доверяет это ему. Просил также указать желательных исполнителей ролей в драме из состава их труппы и приглашал приехать на репетицию драмы.

¹ Александр Николаевич Островский (1823—1886).

25. H. Н. Ге (отцу).

1887 г. Февраля 21? Москва.

Хоть два слова напишу вам, дорогой друг. А то всё откладываю; а стосковался по вас — брюхом, хочется общения с вашей душой. Что вы делаете? Отчего не работается? Что в душе делается? Хорошо ли вам? Мне очень хорошо; и этому хорошему состоянию содействует и украшает его наш дорогой Количка.¹ Как солнце светит и греет вокруг себя и живет всей силой своего духа. У меня то то, то сё болит, и жизнь брезжится во вне, но ищу и понемногу достигаю того, чтобы она шла в свете, и тогда нет ни меньшего, ни большего. — Да, для того, чтобы производить то, что называют произведениями искусства, надо 1) чтобы человек ясно, несомненно знал, чтó² добро, чтó² зло, тонко видел разделяющую черту, и потому писал бы не то, что есть, а что должно быть. А писал бы то, что должно быть, так, как будто оно есть, чтобы для него то, что должно быть — было бы. — Неправда ли? И у вас оба термина очень сильны и равны и потому вы должны писать, когда вам хочется и ничто не мешает. Поцелуйте от меня ваших, от меня и моих. Очень радуюсь, что К[атерина] И[вановна]³ поправилась. Теперь ей только родить хорошенько девочку хорошую, и прекрасно всё будет по внешнему; а по внутреннему это они сами устроят в душе тоже прекрасно.

Л. Т.

Впервые опубликовано в «Книжках Недели» 1897, VI, стр. 219 (отр.); полностью в ТГ, стр. 95—96. Датируется на основании пометы H. Н. Ге на письме: «23 февраля 87 г.» (дата получения письма).

Николай Николаевич Ге (1831—1894) — русский художник, друг Толстого. См. т. 63, стр. 160—161.

¹ Николай Николаевич Ге, сын художника, в то время гостивший у Толстых в Москве. См. о нем в прим. к письму № 80.

² Ударение Толстого.

³ Екатерина Ивановна Ге (1859—1918), жена второго сына художника, П. Н. Ге.

26—27. В. Г. Черткову от 22? и 23 февраля 1887 г.

28. В. П. Буренину.

1887 г. Февраля 1—25. Москва.

Виктор Петрович!

Недели две тому назад мне сообщили подписанный несколькими десятками имен известных литераторов протест против написанных вами статей о покойном Надсоне и просили меня подписать его. Я отказался подписать, во-первых, потому, что всё это дело было мне совершенно неизвестно, а во-вторых, и главное, потому, что такой протест, напечатанный в газете, представлялся мне средством отомстить, наказать, осудить вас, на что я, если бы и даже справедливы были все обвинения против вас, я не имею никакого права. На вопрос о том, признаю ли я то, что Буренин поступил дурно, я не мог ответить иначе, как признав то, что если справедливо то, что вы говорите, то Буренин поступил нехорошо; но из этого не следует то, чтобы я потому должен был постараться сделать больно Буренину; Буренин для меня такой же человек, как и Надсон, т. е. брат, которого я люблю и уважаю и которому я не только не желаю сделать больно, потому что он сделал больно другому, но желаю сделать хорошо, если это в моей власти. Я сказал, что, если бы я встретил вас или был бы в сношениях с вами, я бы высказал вам то сомнение, которое имею о вашем поступке, считая обязанным каждого из нас помогать друг другу в самом важном деле жизни — освобождаться от соблазнов и ошибок, вносящих зло в нашу жизнь. Вышло так, что третьего дня мне сообщили, что кружок писателей, не печатая протеста, заявили желание, чтобы я выразил вам свое мнение о том поступке, в котором обвиняют вас. Я счел себя не в праве отказаться и вот пишу вам. Пожалуйста, не осудите меня за мое это письмо, а постарайтесь прочесть его с тем же спокойным и уважительным чувством братской любви человека к человеку, с которым я пишу вам.

Вас обвиняют в том, что вы в своих статьях, касаясь семейных и имущественных отношений Надсона, делали оскорбительные и самые жестокие намеки и что эти статьи действовали мучительно и губительно на болезненную, раздражительную, чуткую натуру больного и были причиною ускорения его смерти.

Если человек, разряжая ружье, убьет нечаянно другого, ему будет больно, и он будет вперед осторожнее разряжать ружья; но чувства раскаяния, сознания дурного поступка у него не будет. Если в костеле шутник, не обдумав последствий своего поступка, для забавы крикнул: пожар! и задавили несколько человек, ему будет еще больнее, и он уж не будет шутить так, но раскаяния тоже почти не будет. Но если человек с злым чувством против другого, чтобы посмеяться над ним, поставив его в смешное положение, выдернет из-под него стул, и тот, упавши, разобьет себе голову и заболеет или умрет, то кроме боли будет тяжелое, мучительное раскаяние, прямо пропорциональное тому чувству зла, которое он имел против человека. Если справедливо обвинение против вас, то вы знаете лучше всех и один вы знаете: есть ли это случай только неосторожности обращения с оружием слова, или легкомыслие, последствия которого не обдуманы, или дурное чувство нелюбви, злобы к человеку. Вы единственный судья, вы же и подсудимый и знаете одни, к какому разряду поступков принадлежат ваши статьи против Надсона.

«За всякое слово праздно, какое скажут люди, дадут они ответ в день суда. Ибо от слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься».

Какая это простая и практическая истина; и как она кажется сначала чем-то далеким от практики жизни — не нужным; а это самое близкое, нужное в жизни правило, не только нам, писателям (особенно публицистам), но и нам, как людям житейским, беспрестанно совершающим грехи, подобные тому, о котором идет речь и последствий которых мы только не замечаем.

Повторяю, что мои слова не укор и не поучение: укорять я не могу, потому что сам грешил 1000 раз в том, в чем предполагаю ваш грех; а учить не могу человека, в разумности и нравственности которого уверен так же, как и в своей. Пишу только потому, что, так как со стороны виднее ошибки других, почему нам не помогать друг другу, указывая те ошибки, которые портят нашу жизнь?

На вашем месте я бы сам с собой самым строгим образом разобрал бы это дело. И высказал бы публично то решение, к которому бы пришел — какое бы оно ни было.

Во всяком случае простите меня за то, что пишу это вам, и постарайтесь не иметь ко мне дурного чувства, а то было бы очень больно мне, что, желая уменьшить раздражение, я только увеличил его.

Уважающий и любящий вас

Лев Толстой.

Черновое.

N. N.

Недели 2 тому назад мне сообщили протест, <подписанный> более 20 выдающимися литерат[урными] именами, против вашего отношения к покойному Надсону и <ваших> статей, писанных о нем, к[оторым] приписывалось гибельное влияние даже на жизнь покойного. Мне предложили тоже подписать. Я отказался, главное, пот[ому], ч[то] такой протест представлялся мне как бы желанием отомстить, наказать, осудить вас. Не говоря уже о том, что я ничего не знал о подробностях этого дела (впрочем, знание или незнание тут не при чем), я отказался от подписи. Когда меня спросили: разве вы не признаете, что Бур[енин] поступил нехорошо, я не мог ответить иначе, что, если справедливо то, что говорится, то Бур[енин] поступил нехорошо; Бур[енин] прежде всего человек; а как человек — одинаково разумный и нравственный, как и я, и потому столь же дорогой мне, как и Надсон и все другие; и потому я не могу осуждать, а тем более — желать карать его; главное же, никак не могу, вследствие того что он сделал больно другому (если это правда), желать сделать больно ему. Я сказал, что если бы я встретился с Бур[ениным], или бы был в сношениях с ним, я бы высказал ему то сомнение, к[оторое] имею о его поступке, считая обязанным каждого из нас помогать друг другу в единственном важном деле жизни — освобождаться от ошибок, заблуждений, соблазнов, лишающих нас блага жизни. — Вышло так, что кружок писателей отложил, надеюсь совсем, свое намерение печатать протест, но заявил ко мне требование, чтобы я, что если я так думаю, то чтобы я написал вам об этом. Я счел себя не в праве отказаться. Пожалуйста отнеситесь по-братски ко мне, так же, как я отношусь к вам. Не осудите меня за мое это письмо, а постарайтесь прочесть его с тем спокойным и уважительным чувством братской любви, с к[оторым] я пишу его.

Говорят, что вы в своих статьях касались личной жизни Н[адсона], его денежных и семейных дел и что это больно заставляло страдать больного человека и даже усилило его боли. Такие дела делаем мы все беспрестанно. Сколько раз скажешь словечко меткое, и эта меткая шутка сделает человека смешным. А он хотел жениться, и это меткое слово сделало то, что та отказала ему. Шутник в церкви сказал — пожар, и — 7 трупов. Разве он виноват? Он хотел пошутить.

Если человек, разряжая ружье, убьет нечаянно человека, ему будет больно, он будет осторожнее вперед разряжать ружье, но чувства раскаяния, сознания того, что он виноват, поступил дурно, у него не будет. Если в польском костеле шутник, не обдумав последствий, для забавы крикнул: «пожар», и задавили несколько человек, ему будет еще больнее, и он вперед не будет шутить так, но раскаяния, сознанья дурного поступка у него не будет. Но если человек, презирая и ненавидя другого, чтобы посмеяться над ним, поставить его в смешное положение, вынул из-под него стул, и тот, упавши, разбил себе голову и заболел или умер, то кроме боли и сожаления, будет раскаяние тяжелое, мучительное, раскаяние не потому, что человек убился, а потому, что мотив поступка было презрение, ненависть, нелюбовь к человеку.

Вы сами знаете, если справедливо то, в чем упрекают вас, есть ли это случай неосторожного обращения с оружием, или шутка, последствия которой вы не обдумали, или было в вас дурное чувство против этого человека. Вам, я уверен, больнее всех то, что случилось, и вы в cвоей душе единственный судья того, к какому разряду поступков принадлежат ваши статьи против Надсона.

Поверьте, что эти слова не укор и не поучение. Укорять я не могу никого, потому что сам грешил 1000 раз в том, в чем предполагаю ваш грех; а учить не могу человека, в разумности и нравственности которого уверен так же, как и в своей. А мне кажется, что со стороны иногда виднее ошибки другого. И если мы видим ошибки друг друга, портящие нашу жизнь, почему нам не помогать друг другу, указывая их?

Черновой вариант окончания.

Иногда шутка без враждебности, иногда шутка окрашена желчью, так что делается ядом, убивающим людей. Если не видишь последствий, считаешь это не грехом (религиозные люди), и не негуманным поступком (нерелигиозные); а ведь это ужасный грех или дурной поступок. Если правда всё то, что говорят о влиянии ваших статей на Надсона, то это тот один несчастный случай неосторожного обращения с оружием. И вам последствия его должны быть больнее, чем всем другим. И я уверен, что это так.

От слов св[оих] опр[авдаешься и от слов своих осудишься.] За вс[якое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ.] Какая это глубокая истина, и как кажется сначала что-то далекое от практики жизни, не нужное; а оно самое близкое, самое нужное не только писателям публицистам, как вы, но и всем нам, которые беспрестанно совершаем подобные грехи.

Простите же меня за то, что пишу это вам, и не имейте ко мне дурного чувства. А то было бы уже очень мне больно, что, желая уменьшить раздражение, я только увеличил его.

Ваш Л. Толстой.

Впервые опубликовано в «Литературном наследстве», 37-38, М. 1939, стр. 240—244. Датируется на основании ответного письма Буренина от 28 февраля 1887 г.

Виктор Петрович Буренин (1841—1926) — реакционный журналист, с 1876 г. сотрудник, а позднее — член редакции «Нового времени».

Буренин поместил в «Новом времени» ряд статей о поэте Семене Яковлевиче Надсоне (1862—1887), касавшихся как творчества поэта, так и его личной жизни. В этих статьях он намекал на притворность болезни Надсона, служившей, по мнению Буренина, лишь средством получения пособий. (См. Граф Алексис Жасминов, «Урок стихотворцу» — «Новое время» 1886, № 3706; В. П. Буренин, «Критические очерки» — «Новое время» 1886, №№ 3841, 3876, 3916). Эти статьи тяжело отзывались на умирающем Надсоне и усугубляли его страдания, что и заставило некоторых его друзей литераторов составить против Буренина обличительное письмо, которое было предложено подписать Толстому.

На письмо Толстого Буренин ответил 28 февраля. См. прим. к письму № 34.

29. H. Н. Страхову.

1887 г. Февраля 26. Москва.

Сейчас получил вашу книгу,¹ дорогой Николай Николаевич, и вспомнил, как я виноват перед вами в двух письмах.² Не оттого не отвечал вам на последнее, что бы мне совестно было отвечать на хвалящее письмо, когда не ответил на осуждающее. Мне было важно и то и другое. Мне хотелось знать ваше мнение особенно п[отому], ч[то] я, право, решительно не знал и не знаю (прислушиваясь к толкам), хорошо ли это или дурно. С первым вашим письмом я был несогласен — мне казалось, что вы не с моей точки зрения судили, со вторым же еще менее согласен — вы придаете слишком большое значение. Мне всё, когда я слышу похвалы, думается: коли бы я знал, что это может понравиться, я бы хоть постарался это сделать получше. Вообще же на свою блевотину ворочаться боюсь — очень уж я до ней охотник. И потому уже давно отучил себя от этого — ввиду того, что это мешает работе. А мне всё хочется и весело работать. Вчера — вы удивитесь — я был в заседании психологического общества. Грот читал о свободе воли.³ Я слушал дебаты и прекрасно провел вечер, не без поучительности и, главное, с большим сочувствием лицам общества. Я начинаю выучиваться не сердиться на заблуждения. Много, много бы желал поговорить с вами. Коли будем живы — поговорим. Прочту непременно вновь вашу книгу. Читали ли вы книгу Бакунина?⁴ Это чтение было для меня большая радость. Обнимаю вас. Все наши вас помнят и любят.

Л. Т.

Впервые опубликовано Б, III, изд. 1-е, стр. 12 (отр.); полностью в ТТ, 2, стр. 49—50. Датируется на основании пометы Страхова.

¹ H. Н. Страхов, «О вечных истинах (Мой спор о спиритизме)», СПб. 1887.

² Письма H. Н. Страхова от 27 января и от февраля 1887 г. (см. ПС, №№ 200 и 201). В первом из них Страхов указывал на недостатки, во втором — на достоинства «Власти тьмы».

³ 25 февраля Толстой был на заседании Московского психологического общества, где слушал реферат Н. Я. Грота «О свободе воли». См. отчет о заседании в газете «Русские ведомости» 1887, № 73 от 16 марта. Реферат был напечатан там же в № 75 от 18 марта. См. также т. 26, стр. 752—753.

⁴ П. А. Бакунин, «Основы веры и знания», СПб. 1886.

30. В. Г. Черткову от 23 февраля... 1 марта 1887 г.

* 31. П. И. Бирюкову.

1887 г. Марта 1. Москва.

Милый друг Павел Иванович, Лева¹ мне говорил, что он обогнал вас, и вы улыбаетесь. Я этому б[ыл] ужасно рад. Чему вы улыбались? Посылаю письмо к вам. Книги же еще до вашей записки я выслал. Объявление² от Черт[кова] нынче получил. Прекрасно. Но хорошо бы приискать компанию. Количка напишет Эртелю,³ да еще не найдется ли кто? Хорошо бы, чтоб я не один. —

Ч[ертков] пишет о Савихине.⁴ Язык его поэмы, образы тоже превосходны. Стих хорош местами; но не мешало бы его сделать еще ровнее и лучше, но содержание не то что нехорошо, а его совсем нет. Содержание есть только подражание тому, чему не нужно подражать у Некрасова, т. е. преувеличение народной бедности и отчаянное отношение к ней, вызывающее только негодование к кому-то. Зачем попал туда г[осподи]н в очках? Что он делает? И главное, чем кормится? Сочувствие никак не может быть на стороне его, п[отому] ч[то] в нем что-то таинственное, скрытное. А сочувствие невольно на стороне мужиков, и досадуешь на то, что автор с презрением относится к ним, а с уважением к тому, что возбуждает только недоумение и подозрение. — Ни на какой вещи я давно не видал с такой ясностью, как невозможно человеку писать, не проведя для самого себя определенную черту между добром и злом. Талант большой, а художественного произведения нет. Писателю художнику, кроме внешнего таланта, надо две вещи: первое — знать твердо, что должно быть, а второе — так верить в то, что должно быть, чтоб изображать то, что должно быть, так, как будто оно есть, как будто я живу среди него. У неполных художников — неготовых есть что-нибудь одно, а нет другого. У Савихина есть способность видеть, что должно бы быть, как будто оно есть. Но он не знает, что должно быть. У других бывает обратное. Большинство бездарных произведений принадлежит ко 2-му разряду; большинство так называемых художественных произведений принадлежит к первому. Люди чувствуют, что нельзя писать то, что есть — что это не будет искусство, но не знают, что должно быть, и начинают писать то, что было (историческое искусство — картина Сурикова⁵), или пишут не то, что должно быть, а то, что им или их кружку нравится. — Оба — нехорошо. Первый недостаток Иванова,⁶ второй — Савихина. Смешать их вместе — выйдет большой художник. Но и не смешивая, каждый, выработав то, что ему недостает, может сделаться хорошим умственным работником, т. е. писателем. Так я думаю. Вы решите, зная Савихина, можно ли ему, не огорчив его, для его добра, показать ему это. Хотел уехать в деревню. Да совестно стало. Куда уезжать от себя и от людей? И остался. Придет время, и, если это нужно, и я буду делать, что должно, и здесь могу быть полезен. До свиданья. Обнимаю вас и всех наших друзей.

Л. Т.

Отрывок впервые опубликован в Б, III, изд. 1-е, стр. 37. Датируется на основании пометы П. И. Бирюкова на письме: «3 марта 1887 г.» (дата получения письма).

¹ Лев Львович Толстой.

² Заявление в газеты от книжного склада «Посредник» о разрешении безвозмездно перепечатывать изданные им произведения Толстого (см. т. 86, стр. 36).

³ Александр Иванович Эртель (1855—1908), русский писатель. См. т. 63, стр. 285—286. О сотрудничестве Эртеля в «Посреднике» см. также т. 85, стр. 310.

⁴ Василий Иванович Савихин-Иванов (1858—1912), писатель из рабочих. Свою поэму о деревенской жизни «Два соседа», написанную белыми стихами, он переслал Толстому через В. Г. Черткова. После исправления В. И. Савихиным (по указаниям Толстого) она была напечатана в изд. «Посредник», М. 1888.

⁵ Василий Иванович Суриков (1848—1915). Толстой имеет в виду

его картину «Боярыня Морозова», выставленную тогда на выставке

«Передвижников».

⁶ Николай Никитич Иванов (1867—1912), в то время сотрудник книжного склада «Посредник», автор нескольких стихотворений и рассказов. О нем см. в т. 63, стр. 352.

32. H. H. Страхову.

1887 г. Марта 3. Москва.

Прочел вашу книгу,¹ дорогой Николай Николаевич, то, что не читал прежде, и очень одобрил. Как прекрасно Сократ о естественных науках.² Какое сильное орудие невежества — книгопечатание, и эта масса книг без указания выделения того, чтó в книгах есть рост человеческого сознания — и чтó слова — и глупые часто. Ведь это читаешь, как вы умели осветить, как новое и самое, самое современное. И как несравненно хорош ваш перевод!³ Ведь это ваш? Про себя скажу, что я последнее время решительно мучим последствиями моей несчастной драмы.⁴ Если бы знал, что столько это у меня отнимет времени, ни за что бы не печатал. Чудной народ люди нашего круга! Как ни думаешь знать их, всякий день удивляют своей праздностью и неожиданностью употребления способности мысли. Вот именно как с писанной торбой. На дело боятся употребить, и болтается она у них перед ногами, бьет и их и других. А делать им, беднякам, больше нечего. До свиданья, обнимаю вас.

Л. Т.

Прекрасно и ново и поучительно для меня значение, к[оторое] вы придаете науке.

Впервые опубликовано в Б, II, изд. 3-е, стр. 633—634 (отр.); полностью в ТТ, 2, стр. 50—51. Датируется на основании пометы Страхова.

¹ См. письмо № 29, прим. 1.

² Пятая глава «Вступления» к книге H. Н. Страхова называется «Сократ о естественных науках».

³ Перевод приводимых Страховым выдержек из «Федона» Платона.

⁴ Драма Толстого «Власть тьмы» с большим трудом получила цензурное разрешение на опубликование и была запрещена к постановке. Когда же драма была напечатана, к Толстому стали обращаться многие издательства за разрешением перепечатки драмы. См. об этом в т. 86, № 136.

33. В. Г. Черткову от 4 марта 1887 г.

34. В. П. Буренину.

1887 г. Марта 4. Москва.

Благодарю вас за ваше, разъяснившее мне многое, письмо¹ и за укоры, которые вы мне делаете. Они совершенно справедливы.

Лев Толстой.

На обратной стороне открытки:

Петербург. Редакция Нового Времени. Виктору Петровичу Буренину.

Впервые опубликовано в «Литературном наследстве», 37-38, М. 1939, стр. 246. Датируется на основании почтового штемпеля.

¹ В ответ на письмо Толстого (см. № 28) Буренин 28 февраля 1887 г. писал, что статьи его о Надсоне, за которые его упрекают и которые подали повод к письму Толстого, в свою очередь, были вызваны «оскорбительными» статьями Надсона в киевской газете «Заря» («Литературно-журнальные очерки» — в № 99 от 4 июня, № 19 от 27 июня и № 131 от 11 июля 1886 г.; «Маленький урок по истории культуры г. Буренину» — в № 116 от 24 июня 1886 г.). Буренин писал: «Вам предлагали вашим авторитетным именем подкрепить обвинение неизвестного вам человека в том, что он ускорил смерть другого. Неужели.... можно подписаться под таким тяжким обвинением, выслушав только обвинителей и не выслушав обвиняемого». Этот упрек и вызвал ответ Толстого.

35. П. М. Свободину.

1887 г. Марта 5. Москва.

Павел Матвеевич!

В моем представлении Аким русый, совсем не седой и не плешивый; волосы на голове даже могут немного виться, борода реденькая.

Говорит с запинкой, и вдруг вырываются фразы, и опять запинка и «тае» и «значит». «Тае» я выговариваю «таѣ». Впрочем и «таё» возможно. Шамкать, мне кажется, не нужно. Ходит твердо; я представляю себе, вывернутыми ступнями в лаптях. Приемы — движения — истовые, только речи гладкой бог не дал.

Большая внимательность, вслушиванье во всё, что говорят, особенно ему, и одобрение всего, что говорится хорошего, но тотчас же беспокойство и отпор при дурных речах. В 3-м действии при виде безобразия сына он должен физически страдать.

Должно пользоваться контрастом комического нескладного лепета и горячего, иногда торжественного произнесения таких слов, которые у него выходят. В 5-м действии он должен упираться, гнушаясь видом сватьбы, потом начать понимать, в чем дело, потом придти в восторг от поступка сына и до конца действия оберегать даже физически, — расставляя руки и забегая со стороны нарушителей, — оберегать совершающееся торжественно покаяние от вмешательства. — Письмо ваше тронуло меня. Желаю вам успеха.

Лев Толстой.

На конверте:

Петербург, Колокольная 6. Павлу Матвеевичу Свободину.

Впервые опубликовано в сборнике «Бирюч Петроградских государственных театров», 1919, стр. 149. Датируется на основании почтовых штемпелей.

Павел Матвеевич Свободин (Козиенко, 1850—1892) — артист Александрийского театра в Петербурге и писатель.

3 марта 1887 г. писал Толстому по поводу предполагавшейся постановки «Власти тьмы» на сцене Александринского театра и просил дать указания относительно роли Акима, которую он должен был исполнять.

36. В. Г. Черткову от 12—18 марта 1887 г.

* 37. П. И. Бирюкову, А. К. и В. Г. Чертковым.

1887 г. Марта 20. Москва.

Соскучился я о вас, милые друзья (обращаюсь к вам и Чертковым), беспрестанно о вас думаю. Верно оттого, что последнее время так б[ыл] увлечен своими мыслями о жизни и см[ерти],¹ что мало думал, так теперь наверстываю. — Я всё еще не кончил и всё уясняю себе больше и больше. Когда кончу, то напечатаю у Оболенского² последнюю, по-моему, лучшую версию, если он хочет и цензура пропустит (нецензурного, кажется, нет ничего). Четвертого дня б[ыл] у меня Островский сын³ (очень полюбился мне), принес подарок от матери⁴ — сочинения отца и разрешение печатать в Посреднике «Бедн[ость] не пор[ок]» и «Не так живи».⁵ Как вы поступите? Мне кажется, что с форм[альной] стороны нужно бы подтверждение от издателя его сочинений; но когда я сказал это Островскому, он сказал, что спрашивать не надо. Судите, как вы лучше знаете. Но радуюсь очень этому. Еще 3-го дня были у меня доктора: Михайлов,⁶ Попов⁷ и Архангельская.⁸ Попов читал программу статьи о заразных болезнях ⁹ Очень широко задумано. Боюсь, что не удастся, как задумана, и или не напишет и напишет не скоро. Но дорого желанье хорошего умного человека. Арх[ангельская] читала статью женщ[ины] врача Трутовской о сифилисе.¹⁰ Прекрасная статья. Автор взяла еще исправить по нашим замечаниям и принесет через неделю. Это прекрасно и в календарь и отдельной книжкой. Еще Арх[ангельская] принесла начало своей статьи о несчастных случаях.¹¹ Хорошо, но не так; она оставила у меня, и я, что умел, поправил в изложении. Очень и это радостно. —

Признаюсь, мне жалко, что А[нна] К[онстантиновна]¹² хворает, но радуюсь, что работает. Так и надо. В такие глупости, как болезнь и смерть, будто бы могущие иметь какое-нибудь влияние на нашу жизнь, пора перестать верить. Кое-что я прибавил, уяснив себе, к моим мыслям о ж[изни] и см[ерти], что мне кажется ясно и полезно знать. Сообщу вам, когда оставлю эту работу и возьмусь за другую. Количка одобряет, и мне это радостно.

Вчера б[ыли] Сибиряков и Орлов,¹³ к[оторого] он решительно увозит.

Прощайте, милые друзья. Любите меня¹⁴ по-старому, как и я вас. И отлично.

Л. Т.

Отрывки впервые опубликованы в ТЕ, 1913, ПТ, стр. 119; Б, III, изд. 1-е, стр. 12. На письме помета П. И. Бирюкова: «22/III» (дата получения письма).

¹ См. письмо № 1, прим. 4.

² В журнале Л. Е. Оболенского «Русское богатство» статья Толстого «О жизни» напечатана не была.

³ Александр Александрович Островский (р. 1864), сын драматурга.

⁴ Мария Васильевна Островская (1848—1906), рожд. Бахметьева, по сцене — Васильева; с 12 февраля 1869 г. артистка драматической труппы московских театров.

⁵ Обе эти пьесы вскоре были изданы «Посредником».

⁶ Николай Федорович Михайлов (р. 1849, ум. после 1914), московский врач и педагог, автор брошюры: «Советы матерям», изд. «Посредник», М. 1888.

⁷ Иван Васильевич Попов (ум. после 1914), заведующий санитарным отделом Московского губернского земства.

⁸ Александра Гавриловна Архангельская (1851—1909), земский врач, основательница Петровской земской больницы при ст. Алабино, Московско-Киевской ж. д.

⁹ Была ли написана Поповым эта статья, неизвестно.

¹⁰ Вера Константиновна Трутовская (р. 1858), врач в Полтаве. Упоминаемая статья была напечатана в «Посреднике» под заглавием: «Дурная болезнь, или сифилис. Описание ее и советы о том, как уберегаться и лечиться от нее», М. 1888.

¹¹ Статья эта была напечатана в «Посреднике» под названием: «Первая помощь в несчастных случаях и при внезапных заболеваниях людей» (без указания фамилии автора), М. 1889.

¹² А. К. Черткова.

¹³ Владимир Федорович Орлов (1843—1898), учитель, бывший «нечаевец». О нем см. в т. 63, стр. 82—83. К. С. Сибиряков предлагал В. Ф. Орлову занять место учителя в одной из его школ.

¹⁴ В подлиннике: мне

* 38. С. И. Лаврентьевой. Черновое.

1887 г. Марта 23 или 24. Москва.

Рассказ ваш недурен.¹ Посылаю вам очень распространенную книгу.² Нельзя ли попытаться сделать из нее что-нибудь менее бестолковое.

Печатается по черновику (написано на письме адресата). Датируется на основании письма С. И. Лаврентьевой от 21 марта 1887 г., на которое отвечает Толстой.

Софья Ивановна Лаврентьева, прочитав письмо Толстого к «тифлисским барышням» (см. т. 63, № 587), обратилась к Толстому с просьбой прислать ей какую-либо книгу, которую она могла бы переделать для народного чтения. С целью ознакомления Толстого со своими литературными способностями послала ему свой рассказ.

¹ Рассказ неизвестен.

² «Сказка о славном и сильном витязе Еруслане Лазаревиче, о его храбрости и невообразимой красоте царевны Анастасии Вахрамеевны».

* 39. Н. Л. Озмидову.

1887 г. Марта 24. Москва.

Дорогой [Николай Лукич]. Очень рад был получить ваше письмо и узнать, что вы живы и что вы работаете, но не посетуйте на меня, что ответа не дам на ваши вопросы. Не могу вдуматься, как надо, в них; а наобум отвечать хуже, чем совсем не отвечать. Знаю только, что руководства (manuel — как говорят французы) для нравственно-разумно-религиозной поддержки себя — очень нужны, и что вы можете сделать таковой прекрасно. И потому очень рад, что вы над этим работаете.

Я живу хорошо, живу — радуюсь оттого, главное, что дела очень много, как будто нужного людям.

Не хорошо вы говорите, что письма ваши сердят людей. Этого не надо. Если сердят, то виноваты письма. Что....?¹ Теперь март, и всё поминаю о вас. Люблю вас и целую.

Л. Толстой.

Что вы как-то холодно пишете. Не описываете подробно, как

вы живете, как....² с мужем,³ ваша жена, которой передайте мою любовь.

Что у меня в разных местах иначе выражено, это неоконченность или неформальность работы. Надо обращаться со всяким писанием, как с пищей, поглощать ее и претворять в свою плоть и кровь.

Я теперь уже более месяца занят писанием о том, что есть жизнь. Хочется и надеюсь выразить совсем просто и ясно, что жизнь есть совсем не та путаница и страдания, которые мы себе представляем под этим словом, а нечто очень простое, ясное, легкое и всегда радостное.

Печатается по копии. Дата копии.

О Николае Лукиче Озмидове (1844—1908) см. т. 63, стр. 310—311.

Письмо Н. Л. Озмидова, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

¹ Пропуск в копии.

² Пропуск в копии. Речь идет о дочери Н. Л. Озмидова — Ольге Николаевне Спенглер. См. письмо № 14.

³ Федор Эдуардович Спенглер.

* 40. NN («тифлисским барышням»).

1887 г. Марта 23—25? Москва.

Книжки Сытинских изданий большие — так наз[ываемые] романы все разосланы желавшим заняться их переделкой, кроме одной, кот[орую] и посылаю; остаются мелкие — листовки; переделка или замена их хорошим содержанием еще более нужна; посылаю таких 4. Если же бы вам вздумалось, независимо от посылаемых книг, составить из известных хороших романов Диккенса, Эллиота¹ и др., сокращая и опрощая их, книжки в размере той, кот[орую] посылаю, то это было бы очень хорошо. Размером, впрочем, стесняться не нужно: можно и в двух таких частях. За подробностями, кот[орые] могут вам еще понадобиться, прошу обращаться к Ив. Ив. Петрову² в Москву, Страстной бульвар, меблиров[анные] комнаты Каретниковой.

Как будет хорошо, когда дело это пойдет!

Л. Толстой.

Датируется на основании письма «тифлисских барышень» от 20 марта 1887 г., на которое отвечает Толстой.

«Тифлисские барышни» — группа женской учащейся молодежи Тифлиса, обратившаяся в конце 1886 г. к Толстому с просьбой указать им, куда бы они могли «приложить свои знания». Толстой посоветовал им заняться переделкой книг для народного чтения. См. т. 63, № 587.

¹ Джордж Эллиот — псевдоним английской писательницы Марии-Анны Эванс (1820—1880).

² О Иване Ивановиче Петрове см. прим. к письму № 62.

* 41. А. А. Волжиной.

1887 г. Марта 27. Москва.

Едва ли я успею повидаться с вами: хочу завтра уехать в деревню. На всякий случай посылаю вам для работы книгу. Попытайтесь сделать лучшее, чем то, что есть, и по форме и по содержанию.

Л. Т.

На обратной стороне открытки:

Старо-Конюшенная, д. Мазурова. Анне Алексеевне Волжиной.

Датируется на основании почтового штемпеля.

Ответ на письмо классной дамы Александровско-Мариинского института, Анны Александровны Волжиной, вызванное опубликованием письма Толстого к «тифлисским барышням». Волжина предлагала свои услуги по переделке книг для народа. Толстой послал ей лубочную повесть «Ведьма и Соловей-разбойник».

42. М. А. Новоселову.

1887 г. Марта 25—31? Москва.

Благодарю вас за ваше письмо; оно заставило еще думать о предмете, о котором не перестаю думать, и было мне полезно, как всегда правда и искренность.

Любящий вас Лев Толстой.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в Соч., М. 1911, XX, стр. 206. Датируется на основании письма Новоселова, на которое отвечает Толстой.

Михаил Александрович Новоселов (р. 1864) — учитель одной из московских гимназий. См. о нем т. 63, стр. 391. 23 марта 1887 г. писал о несоответствии жизни Толстого с его взглядами; советовал отказаться от собственности.

* 43. H. Н. Рубинштейну. Черновое.

1887 г. Марта 30 или 31. Москва.

Так называемые романы издания Сытина, в роде Милорда и других, уже все разосланы лицам, желавшим их переделывать. Очень вероятно, что многие из них возвратят назад. Но нужнее переделок их было бы перевод, сокращение и упрощение хороших классических романов Дикенса, Жоржа Элиота¹ и даже хороших романов² Бульвера,³ Вуд,⁴ Брадон⁵ и др.

Печатается по черновику-автографу, написанному на письме адресата. Датируется на основании письма H. Н. Рубинштейна от 27 марта 1887 г., на которое отвечает Толстой.

Письмо Николая Наумовича Рубинштейна (сведений о нем не найдено) было вызвано письмом Толстого к «тифлисским барышням». Рубинштейн просил прислать книг для переделок.

¹ Зачеркнуто: Гюго, Вуд, Брадон

² Зач.: Вуд, Вальтер Скота

³ Эдвард-Джордж-Чарльз Бульвер Литтон (Bulwer-Lytton, 1803—1873), английский романист, автор великосветских и исторических романов, написанных в условно-моралистическом духе.

⁴ Генри-Эллен Вуд (Wood, 1820—1887), английская романистка.

⁵ Мери-Елизабет Брэддон (1837—1915), известная английская романистка.

44. Н. Я. Гроту.

1887 г. Марта 31. Москва.

Письмо ваше очень радостно для меня; благодарю вас за него. Я сейчас еду.¹ Адрес Страхова: Публ[ичная] библиотека. С ним человеку серьезному нельзя расходиться.²

Любящий вас Л. Толстой.

Впервые опубликовано в книге «Н. Я. Грот в очерках, воспоминаниях и письмах», 1911, стр. 211. Датируется на основании письма Н. Я. Грота от 30 марта 1887 г., на которое отвечает Толстой.

Николай Яковлевич Грот (1852—1899) — философ-идеалист, профессор; председатель Московского психологического общества и редактор журнала «Вопросы философии и психологии». С Толстым познакомился в 1885 г.

¹ В Ясную Поляну.

² Грот писал о своем впечатлении от чтения книги H. Н. Страхова «О вечных истинах» (СПб. 1887) и просил сообщить его адрес.

45. А. А. Толстой.

1887 г. Март. Москва.

Правда, что очень бы хотелось повидаться с вами, милый друг Alexandrine, и если это нам на пользу, то оно и будет. Я живу хорошо тем только, что всё понемножку радостнее.

Как мне странно вспомнить теперь, что я мог с вами спорить, даже горячиться. Что же делать? Было время, что я и из пушки стрелял, но и то, и другое безвозвратно прошло. Целую вашу руку.

Л. Толстой.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в ПТ, № 157. Дата копии.

46—47. С. А. Толстой от 1 и 2 апреля 1887 г.

48. В. Г. Черткову от 2 апреля 1887 г.

49. Г. А. Русанову.

1887 г. Апреля 2. Я. П.

2 апреля. Ясная Поляна.

Адрес: Козловка Засека.

Получил ваше письмо, милый друг Гаврило Андреевич, накануне моего отъезда из Москвы,¹ от этого замедлил. Письмо ваше, радостное для меня тою любовью, кот[орая] составляет всё значение жизни, грустно и волнительно болезнью детей. Напишите, пожалуйста. Жаль вашу добрую, милую жену.² —

Женщины редко возрощают у себя в сердце истинную любовь к богу и к людям, и часто любовь к детям занимает всё место. И часто видишь ужасную казнь за это. Помилуй бог вас и жену вашу и от греха, и от последствий его. — Я знаю, что это кажется недобрым чем-то — холодным — рассуждать о боге, когда есть горе, — дети больны или умирают; и мы так привыкли к этому, что и мне это показалось совестно. А как мы забыли бога, если говорим и думаем так! Как очевидно, что мысль о боге (истине, добре, — как хотите понимайте) нужна нам только для парада, а как дело серьезное, жизненное, то нам даже совестно упоминать про такую фальшь. Надеюсь, что у вас не так.

И родятся, и живут дети и любимые люди только как некоторые подробности бога, которые без бога и не имеют смысла и которые поэтому уничтожиться не могут, — скрыться из глаз наших могут, но не уничтожиться.

Я пишу, не обдумывая слов, надеясь, что вы совпадете со мной сердцем и поймете меня.

Два чувства во мне: во-первых, жалость к вам и, главное, к вашей жене за испытание и страх, что вы или она его не выдержит, не обратит его в радость, — как всё в нашей жизни.

Я уехал из Москвы для уединения. Работаю над мыслями о жизни и смерти, переделываю то, что читал,³ и очень мне предмет этот кажется важен. Кажется, что разъяснение этого — т. е. того, что именно есть жизнь (у Хри[ста] это разъяснено), разъяснение Христово для людей, к[оторые] не хотят понимать Евангелие — это очень важно, нужно, прибавит счастья людям. Видите, какие гордые мысли. Что делать, они есть и они-то поощряют к работе.

Здоровье мое хуже после болезни: то ноги, то руки, то живот болят, но истинно, не для фразы, говорю, никак, к огорчению моей жены, не могу этим интересоваться, п[отому] ч[то] не чувствую, чтобы мне насколько-нибудь было хуже при нездоровьи, чем при здоровьи.

Так прощайте пока, целую вас и вашу жену, и детей. Напишите же поскорее.

Лев Толстой.

На конверте:

Воронеж. Старо-Московск[ая] улица, д. Либензона. Гаврило Андреевичу Русанову.

Впервые опубликовано в «Вестнике Европы» 1915, 3, стр. 11—12.

Гавриил Андреевич Русанов (1845—1907) — помещик Воронежской губ., бывш. член Харьковского окружного суда, знакомый Толстого с 1883 г. См. т. 63, стр. 217.

Упоминаемое письмо Русанова от 28 марта.

¹ В Ясную Поляну Толстой выехал 31 марта.

² Антонина Алексеевна (1855—1905).

³ Толстой 14 марта 1887 г. в заседании Московского психологического общества читал доклад: «Понятие жизни». См. т. 26, стр. 881—885 и 753—754.

50—55. С. А. Толстой от 4, 5, 7, 9, 10 и 11 апреля 1887 г.

56. H. Н. Ге (отцу).

1887 г. Апреля 11. Козлова Засека.

Письмо ваше, дорогой друг, получил я уже в Ясной с Количкой. Он привез мне его из Москвы и теперь живет со мной — меня радует. Я уехал из Москвы во вторник на страстной от суеты. Прожил я зиму хорошо. Чтение мое, о к[отором] вы спрашиваете, это мысли о жизни и смерти, к[оторые] мне дороги и нужны и к[оторые] я поэтому стараюсь себе уяснить. Может быть и другим пригодится. Количка вам расскажет, а как будет в окончательной форме, то пришлю вам. Кто знает, может и сам приеду к вам. Очень хочется. Я радуюсь передаче ваших картин Третьякову.¹ Там им место. Жалею, что вы не работали много, а потом думаю, что так надо. — Файнерман в Ясной, такой же хороший. — Слава богу, жить хорошо. Да увидимся, бог даст, все расскажу. Если бестолково письмо, то оттого, что пишу на Козловке среди шума на станции. Обнимаю вас и ваших.

Л. Т.

Впервые опубликовано в ТГ, стр. 96—97. Датируется на основании пометы на письме.

Письмо Н. Н. Ге, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

¹ П. М. Третьяков вел переговоры с Н. Н. Ге о покупке некоторых его картин. В конце 1887 г. Третьяковым была куплена картина H. Н. Ге «Христос в Гефсиманском саду».

* 57. Е. В. Винер.

1887 г. Апреля 11. Я. П.

Да, письмо ваше очень обрадовало меня, дорогая Лизавета Владимировна. Я люблю вас обоих и не знаю, за кого больше радоваться.

Ольга Александровна¹ говорила мне о вас и всё такое, почему я заключил, что вам хорошо, что и должно быть каждому человеку, к[оторый] стал на путь жизни.

Человек должен быть счастлив. Если он несчастлив хоть немного, то он должен быть в отчаянном положении. «Зачем я живу, страдая? Кто это сделал? Чем это кончится?» являются тогда вопросы, на к[оторые] нет ответов. Единственный ответ или, скорее, состояние, исключающее эти вопросы, это: «мне хорошо, покорно благодарю», и в такое состояние человек может поставить себя. Если же нет этого состояния, то непременно виноваты мы сами, в чем-нибудь ошиблись, и надо искать ошибку и поправить ее, пока не вернемся к свойственному и предназначенному нам состоянию блаженства. Я искренно думаю так и часто достигаю этого. Вам легче, п[отому] ч[то] вы меньше испорчены. Помогай вам бог. Напишите мне и подробнее о себе, о своей жизни и отношениях к близким. Любящий вас

Л. Толстой.

Печатается по копии Е. В. Винер-Джунковской. Датируется по содержанию, касающемуся ее выхода замуж за Н. Ф. Джунковского. См. т. 84, № 381.

О Елизавете Владимировне Винер (1862—1928) см. т. 63, стр. 360.

Письмо Е. В. Винер, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

¹ Ольга Александровна Шмидт, сестра М. А. Шмидт.

58—60. С. А. Толстой от 13, 14 и 16 апреля 1887 г.

61. В. Г. Черткову от 16 апреля 1887 г.

* 62. И. И. Петрову.

1887 г. Апреля 17. Я. П.

Простите, Иван Иванович, что не сделал то, что хотел. Должно быть и не сделаю. Впрочем, завтра, 18, думаю быть в Москве. Увидимся.

Л. Толстой.

Hа обратной стороне открытки:

Москва. Страстной бульвар, д. Чижова. Меблиров[анные] комнат[ы]. Ивану Ивановичу Петрову.

Датируется на основании почтового штемпеля.

Иван Иванович Петров (1861—1892) — редактор отдела народных изданий И. Д. Сытина, позднее редактор журналов «Артист» и «Дневник артиста». См. некрологи: «Московская иллюстрированная газета» 1892, № 136 от 18 мая; «Дневник артиста» 1892, 3 (июнь), стр. 69.

Письмо И. И. Петрова, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

63. Ф. Ф. Тищенко.

1887 г. Апреля 18. Москва.

Федор Федорович!

Получил вашу повесть¹ и прочел. Вы хотите искреннее мнение. Вот недостатки: всё растянуто, в особенности описание душевного состояния Семена после измены жены. Сцена перед зеркалом и длинна и искусственна. А между тем недостаточно ясны перевороты, происходящие в душе Семена: сначала злобы, потом отчаяния, потом успокоения и наконец решимость вернуть жену. Всё это надо бы, чтобы совершалось в событиях, а не только бы описывалось. У вас есть попытки приурочить эти перевороты к событиям, но не всегда удачно. —

Сцена с одеколоном длинна. Потом вы делаете ошибку, повторяя некот[орые] вещи. Это ослабляет впечатление, как н[а]п[ример], два раза упоминаете о бросании денег и разрывании гармоники. Потом Семен сначала как бы задуман не для того конца, кот[орый] теперь. Вот все недостатки, к[оторые] старательно вспоминал. Нечто еще иногда неправильность языка. Но про это не стоит говорить. И не я буду в них упрекать. Я люблю то, что называют неправильностью, — что есть характерность.

Теперь достоинства: замечательно правдиво. Это важное, большое качество. И самое важное, в последней превосходной сцене с ребенком есть задушевность. Вообще повесть хорошая. И я думаю, что у вас есть те особенности, которые нужны писателю.

Одно, главное, что я, судя по этой повести, думаю, что у вас есть или может быть, это — внутреннее содержание. Без этого нечего и браться за писанье. Писателю нужны две вещи: знать то, что должно быть в людях и между людьми, и так верить в то, что должно быть, и любить это, чтобы как будто видеть перед собой то, что должно быть, и то, что отступает от этого.

Повесть вашу я посылаю с этой почтой к Черткову в Петербург и в Посредник. Я прошу его поместить эту повесть в журнале каком-либо, как вы хотите, или прямо в Посреднике, но так, что[бы] вы получили за нее вознаграждение.

Вы спишитесь с ним об этом. Вероятно, он напишет вам прежде. Это мой близкий друг, и отношения с ним могут быть вам только приятны.

Напишите мне, как вы живете? Почему вы теперь в Ахтырск[ом] уезде² и что ваша семья и дети?

Помогай вам бог.

Любящий вас Лев Толстой.

Адрес Черткова: Владимиру Григорьевичу Черткову. Петербург. 32, Миллионная.

Черткову можете поручить сделать нужные сокращения. Сокращения, особенно те, кот[орые] сделает Ч[ертков], могут только улучшить вещь.

Впервые опубликовано в «Русской мысли» 1903, 11, стр. 66 (вторая пагинация). Датируется на основании пометы на письме рукой Ф. Ф. Тищенко: «Получ. 21 апр. 1887 г.» и упоминания об отсылке повести (см. т. 86, № 142).

Федор Федорович Тищенко (р. 1858) — писатель из крестьян. См. о нем т. 63, стр. 327.

¹ «Семен сирота и его жена». Первоначально повесть называлась «Несчастные». В такой редакции она была послана автором в сентябре 1886 г. на просмотр Толстому. Сделав замечания к ней и некоторые исправления, Толстой вернул ее Тищенко, который после переработки вторично послал повесть Толстому. В данном письме Толстой дает отзыв об этой новой редакции повести. Повесть была напечатана в «Вестнике Европы» 1888, 1. В том же году была издана «Посредником» отдельной книжкой.

² Как сообщил Тищенко в ответном письме от 24 апреля, он был вынужден уехать с прежнего места жительства, дер. Ульяновой, Сумского уезда, в Краснополье, Ахтырского уезда, из-за столкновения со старшиной и местными властями, вызванного заступничеством Тищенко за крестьян.

64. В. Г. Черткову от 18 апреля 1887 г.

* 65. Н. Л. Озмидову.

1887 г. Апреля 19. Москва.

Долго не отвечал вам, дорогой [Николай Лукич], оттого, что был очень хорошо занят своим писанием о жизни и смерти, а кроме того ездил в деревню и опять вернулся, так что письмо ваше ездило со мной.

О чужой работе (мне о вашей), и особенно о предпринимаемом, очень трудно, даже невозможно сказать свое мнение — сам работающий никогда не знает своей работы, пока он ее не кончил. Скажу о том, что вы прислали. 1-й стих ясен, 2-й неясен совсем. Разбирать теперь этого я не могу, п[отому] ч[то] я месяцами думал над этими стихами и как мог, так выразил их. Это не значит, что я выразил их наилучшим образом, но только то, что передумывать их уже не могу; и в вашей версии вижу одну из тех, которые были тогда отвергнуты мною.

Теперь скажу вообще то, что мне кажется, о вашей работе, т. е. какою она мне представляется, чтобы быть полезною. Мне кажется, надо бы как можно свободнее обращаться с текстами — не в смысле замены и дополнения их, а в смысле исключения, пропуска всего сколько-нибудь неясного, двусмысленного, требующего объяснения. Пусть скорее будет кажущаяся сначала несвязная непоследовательность (связь эта для прочитавшего до конца так сильна, что никаких дополнений не требуется, как свод: всё держится одно другим), но чтобы не было ничего такого, к чему можно бы придраться. Если уже нужными покажутся объяснения, то их делать отдельно, примечаниями; да это не нужно. Нужно оставить одно несомненное и, где можно, заменять лучшей, более простой, понятной формой выражения.

Вот мое мнение. Я всё время, как писал вам, занят своей работой, зачавшейся во время моей болезни, подбодренный психологией общественной.¹ Многое для себя уяснил. Кабы бог дал, чтобы было и другим на пользу. Передайте мою любовь вашим.... и....² хочется написать им, да едва ли успею. Как вы живете, спокойны ли и радостны ли духом, как нам нельзя не быть?

Вот я вчера приехал в Вавилон³ после трех недель уединения и каюсь — смутился было духом. Но помогает мне то, что знаю, что вся причина смущения во мне. И это уже одно, давая надежду и возможность исправить дело, многое облегчает положение. Пока прощайте.

Любящий вас.

Печатается по копии. Дата копии.

Письмо Н. Л. Озмидова, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

¹ Так в копии. Однако можно предположить, что здесь ошибка, происшедшая от неправильно развернутого сокращения в оригинале. Вероятно Толстым было написано: «психолог[ическим] обществ[ом]». Толстой этими словами намекает на свой доклад в Московском психологическом обществе 14 марта 1887 г. См. прим. 3 к письму № 49.

² Пропуск в копии.

³ Толстой имеет в виду Москву.

* 66. П. И. Бирюкову.

1887 г. Апреля около 20. Москва.

Милый друг Павел Иванович,

Письма Залюб[овского]¹ я еще не получил. Очень радуюсь за него. Скажите Черткову, что мне пишет Сосновского мать.² Верно, она писала и ему. Я решительно ничего не могу сделать. Прожил я почти 3 недели в Ясной с Колечкой, большую часть времени — очень хорошо. Работал о ж[изни] и с[мерти] так, как не бывает в городе, а сделал, как наверно вам покажется, мало. Но теперь существенное кончено, расположено по частям, остаются поправки, к[оторые] можно сделать и по коректурам. Вы всё пишете о других, а ничего о себе, а мне всё хочется вас чувствовать. Если выпадет такое время, напишите о себе. Файнерман дает развод жене и едет совсем к себе. Третьего дня были в Ясной Ф[айнерман], Буткевич (вы знаете, кажется — бывший революционер)³ и Сытин Сергей;⁴ они совсем решили поселиться в деревне около Ясной, чтобы жить, как Ф[айнерман]. Я, чувствуя, что это не то, сказал кое-что настолько, насколько мне позволяло мое положение, т. е. то, что отговаривая их от этого, я как бы оберегаю свое спокойствие. Но Количка стал говорить, я слушал. Так мягко, так любовно (не фразы любовные, а настроение) и вместе с тем так сильно и строго! Он показал им, что нельзя, расходуя деньги, ехать куда-то устраиваться работать, что тут есть самообман — для людей, а не для истины. И говорил любящий истину и людей человек, и слушали такие же люди. И без самолюбия, без ложного стыда, и еще более любовно, чем прежде, они расстались и изменили свои взгляды на излюбленные ими приемы. Это было мне очень радостно. Сытин остался с Буткевичем в Туле. Не знаю, что они сделают, поедут ли каждый в свое место. У Бутк[евича] есть отец помещик,⁵ и он к нему хотел поехать и там жить, как он считает хорошим. Не знаю, что сделает Сытин. Ф[айнерман] почувствовал, да и мы с ним об этом говорили, что была ошибка в его жизни (прекрасной) — у нас. Как всё легко развязывается, когда у людей не бесчисленные дели жизни, в достижении к[оторых] они все мешают друг другу, а только одна, в стремлении к к[оторой] все помогают друг другу.

Приехал в Москву и было смутился духом, но вспомнил, что это грех, и опять стало хорошо. Думаю пробыть здесь меньше недели.⁶ Пока прощайте, милый друг.

Любящий вас Л. Толстой.

Заезжал Количка к Марье Алекс[андровне].⁷ Он хочет у нее устроить своего друга женщину. Они вышли ко мне в Иваново, и мы доехали до Серпухова и посидели, ожидая поезда. Мар[ья] Алекс[андровна] так живет, как дай бог всем. Укрепляет видеть такого человека.

Посылаю на ваше имя сказку Савихина.⁸

На письме помета П. И. Бирюкова: «4/IV 1887» (дата получения письма). Однако нужно ее считать ошибочной, имея в виду, что письмо было написано вскоре по приезде Толстого в Москву (18 апреля).

¹ Алексей Петрович Залюбовский. См. прим. к письму № 91.

² Михаил Иванович Сосновский (1863—1925), в то время революционер-террорист, в 1887 г. арестованный в связи с покушением 4 марта на Александра III; в 1888 г. был сослан в Восточную Сибирь. Впоследствии — член партии социалистов-революционеров. Письмо матери Сосновского к Толстому неизвестно.

³ Анатолий Степанович Буткевич (1859—1942), будучи студентом, принимал участие в революционном движении; впоследствии — ученый-пчеловод. О нем см. в т. 65.

⁴ Сергей Дмитриевич Сытин (ум. в 1915), младший брат книгоиздателя.

⁵ Степан Антонович Буткевич (1828—1903), помещик Тульской губернии, участник Крымской кампании.

⁶ Толстой уехал из Москвы 25 апреля.

⁷ М. А. Шмидт.

⁸ В. И. Савихин, «Два соседа». См. прим. 4 к письму № 31.

67. Ф. А. Желтову.

1887 г. Апреля 21? Москва.

....¹Я полагаю, что задача пишущего человека одна: сообщить другим людям те свои мысли, верования, которые сделали мою жизнь радостною. Радостной, истинно радостной, делает жизнь только уяснение и применение к себе, к разным условиям своей жизни евангельской истины.

Только это можно и должно писать во всех возможных формах: и как рассуждения, и как притчи, и как рассказы. Одно только опасно: писать только вследствие рассуждения, а не такого чувства, которое обхватывало бы всё существо человека. Надо, главное, не торопиться писать, не скучать поправлять, переделывать 10, 20 раз одно и то же, не много писать и, помилуй бог, не делать из писания средства существования или значения перед людьми. Одинаково по-моему дурно и вредно писать безнравственные вещи, как и писать поучительные сочинения холодно и не веря в то, чему учишь, не имея страстного желания передать людям то, что тебе дает благо.

Я не могу вам вкратце выразить то, что я считаю нужным для писания, иначе, как указав вам на мои народные рассказы последнего времени и на предисловие к «Цветнику»,² в котором я старался выразить, в чем состоит дело поэтического писания. Я очень радуюсь тому, что вы хотите писать, во-первых, потому, что вы крестьянин, во-вторых, потому, что вы свободны от ложного церковного учения, закрывающего от людей значение учения Христа.

Ваши статьи³ я прочел. Лучшее по содержанию — это путешествие и сон; но статья эта имеет неприятный для меня, литературный, фельетонный характер, и содержания мало. Сон этот мог быть эпизодом в чем-нибудь цельном, но отдельно он имеет мало значения. Статья о празднике холодна и тоже имеет литературный характер. Под литературным характером я разумею то, что она обращена к читателю газетному, интеллигентному. Желательно и я советую вам другое: воображаемый читатель, для которого вы пишете, должен быть не литератор, редактор, чиновник, студент и т. п., а 50-летний хорошо грамотный крестьянин. — Вот тот читатель, которого я теперь всегда имею перед собой и что и вам советую. Перед таким читателем не станешь щеголять слогом, выражениями, не станешь говорить пустого и лишнего, а будешь говорить ясно, сжато и содержательно. Прочтите рассказ «Раздел»,⁴ написанный крестьянином, и «Дед Софрон».⁵ Оба рассказа трогают людей, потому что говорят о существенных интересах людей, и интересы эти дороже авторских.

Если хотите прислать мне, что напишете для печатания в «Посредник», пришлите в Тулу.

Любящий вас брат.

Писать вы, как мне кажется, можете и потому, что владеете языком и, главное, потому, что вы с молодых лет всосали в себя учение Христа в его нравственном значении, как это видно из вашего письма.

Впервые опубликовано в «Сборнике Государственного Толстовского музея», М. 1937, стр. 253—255. Печатается по копии (автографы писем Толстого к Желтову, печатающиеся в этом томе, погибли при пожаре у Ф. А. Желтова). Датируется на основании письма Ф. А. Желтова от 18 апреля 1887 г., на которое отвечает Толстой.

Федор Алексеевич Желтов (р. 1859, ум.?) — из крестьян, сектант-молоканин, автор нескольких очерков и рассказов. В письме к Толстому просил написать о задачах литературы.

¹ Многоточие в копии. По объяснению Желтова, начало письма не сохранилось.

² «Цветник» — сборник, составленный сотрудниками «Посредника», к которому Толстой в апреле 1886 написал предисловие. См. т. 26.

³ Два рассказа Ф. А. Желтова: «Деревенский праздник» — «Русский курьер» 1887, № 30 от 31 января; «Трясина» — «Русский курьер» 1887, № 101 от 15 апреля.

⁴ «Раздел» — рассказ И. Г. Журавова (см. прим. 1 к письму № 104).

⁵ «Дед Софрон» — рассказ В. И. Савихина (см. т. 63, стр. 259).

68. В. Г. Черткову от 24—25 апреля 1887 г.

* 69. П. И. Бирюкову.

1887 г. Апреля 24. Москва.

Дорогой друг П[авел] И[ванович], статья моя о ж[изни] и с[мерти] всё не кончается и разрастается в одну сторону и сокращается и уясняется в другую. Вообще же я вижу, что не скоро кончу, и если кончу, то напечатаю ее отдельной книгой без цензуры, и потому не могу дать ее Оболенскому.¹ И это меня огорчает. Будьте моим посредником между ним, — чтоб он не огорчился и на меня не имел досады. Я постараюсь заменить это чем-либо другим. Пожалуйста, поговорите с ним и напишите мне. Я нынче еду назад в деревню. У меня всё очень хорошо. Повесть «Ходите в свете»² я перерабатывать не буду и отдам ее при случае, как есть, вам или Чертк[ову]. Вы уже сделайте из нее, что хотите. — Прощайте пока, милый друг, мою любовь передайте друзьям вашим.

Л. Т.

Отрывок впервые опубликован в Б, III, изд. 1-е, стр. 68. Датируется на основании слов в письме: «Я нынче еду назад в деревню» и письма к В. Г. Черткову (т. 86, № 143).

¹ См. письмо № 37 и прим. 2 к нему.

² Повесть «Ходите в свете, пока есть свет». Несмотря на бывшее у Толстого намерение работать над повестью (см. т. 86, № 140), в конце апреля он пришел к решению оставить эту работу (см. т. 86, № 143) и в дальнейшем отказался от переработки повести (см. т. 86, № 149). В России впервые была напечатана в сборнике «Путь-дорога. Научно-литературный сборник в пользу общества для вспомоществования нуждающимся переселенцам», СПб., изд. К. М. Сибирякова, 1893. См. т. 26.

70. И. И. Попову.

1887 г. Апреля 24. Москва.

Я узнал о вашем положении и старался содействовать тому, чтобы дело ваше было скорее рассмотрено и недоразумение разъяснено. Не знаю, насколько успешно. Я не мог добиться свидания с вами.¹ Нынче я уезжаю из Москвы. Если возможно, напишите моей жене (Софье Андреевне, Москва, собств[енный] дом), не могу ли я быть вам полезным. Пожалуйста, не стесняйтесь, напишите, что вам нужно. Вы ведь то же самое сделаете и делали для меня и всякого другого.

Лев Толстой.

Печатается по тексту, впервые опубликованному в ПТС, II, № 352. Датируется фразой: «Нынче я уезжаю из Москвы».

Иван Иванович Попов (1860—1925) — статистик Воронежского земства, в октябре 1886 г. арестованный как политический, во время производства подворной переписи. 25 ноября 1887 г. был выслан в административном порядке в Петропавловск, Акмолинской области. В 1892 г. получил разрешение отбыть срок надзора в Европейской России за исключением университетских городов.

¹ В Бутырской тюрьме, где в то время находился Попов.

71—73. C. A. Толстой от 26, 27 и 29 апреля 1887 г.

* 74. И. И. Петрову.

1887 г. Апреля 19—30.

Иван Иванович!

Передайте господину Ратомскому один или два романа Сытинских, подлежащих переделке.

Л. Толстой.

У Серпуховских ворот, Коровий вал, д. Сытина.

Датируется на основании пометы на письме рукой неизвестного: «после 18 апреля? 1887 г.».

¹ О Ратомском сведений нет. И. И. Петровым была послана Ратомскому для переделки лубочная повесть «Милорд». Работа эта Ратомским выполнена не была.

75—76. С. А. Толстой от 1 и 3 мая 1887 г.

* 77. П. И. Бирюкову.

1887 г. Мая 3. Козлова Засека.

Вчера отложил ваше письмо, чтобы отвечать вам, дорогой П[авел] И[ванович], но б[ыло] столько писем, что не написал, а нынче пришлось, чему очень рад. Радуюсь также, как и вы, азбуке.¹ Первое издание, я думаю, не надо печатать: редакция Посредника. Как вы думаете? Потом можно. — Письмо Оболенского автору статьи я переслал давно.² Поблагодарите Оболенского за письмо. Я всё занят тою же работой,³ и она дает мне много счастья. — Живу я один в Ясной, понемногу работаю. — Вас люблю и помню и иногда хочется общения. А теперь со мной никого близкого по душе никого⁴ нет. Количка уехал к себе. Файнерман уехал в Кременчуг к жене, к[оторая] продолжает искушать его. Он хочет к Сибирякову, о чем я писал ему. — А вот письмо от Орлова и Сибирякова о Симоне,⁵ передайте Симону милому и поцелуйте его от меня. Да напишите, как он решил. — Я не знаю его адрес. Пока прощайте. Пишу со станции Козловки. Шумят. Народу пропасть, ждут проезда царского.⁶

Л. Т.

Отрывок впервые опубликован в ТЕ, 1913, ПТ, стр. 119. Датируется на основании упоминания о «царском проезде». Об этом же Толстой писал жене 3 мая 1887 г. (см. т. 84, № 389).

¹ Речь идет об издании «Посредником» «Новой краткой азбуки». Задержанная цензурой в Москве, она была разрешена Варшавской цензурой, о чем и сообщал в письме Бирюков.

² См. прим. 1 к письму № 106.

³ Над трактатом «О жизни».

⁴ Так в автографе.

⁵ Федор Павлович Симон, бывший студент Лесного института. О нем см. т. 63, стр. 389. Упоминаемое Толстым письмо о Симоне неизвестно.

⁶ Ожидался проезд Александра III, и для охраны полотна железной дороги были согнаны крестьяне из окрестных деревень, которые несколько дней, бросив свои работы, ожидали царского поезда.

78. С. А. Толстой от 4 мая 1887 г.

79. И. Б. Файнерману.

1887 г. Мая 5. Я. П.

Спасибо, что написали мне, милый друг. Я скоро после вас приехал в Ясную и живу, как и жил при вас, с той только разницей, что изредка работаю с Конст[антином] Никол[аевичем],¹ с которым мы очень дружны. Письмо я нынче написал Сибирякову² и советовал ему ответить вам, адресуя в Кременчуг (просто). Я всё работаю над той же работой, и всё, кажется, уясняется. Вы сделали, по-моему, то, что должно, и я рад за вас.³ Только бы знать, что сделал то, что должно, тогда можно быть всем довольным.

Л. Толстой.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в «Елисаветградских новостях» 1903, № 2 от 16 ноября. Дата копии.

¹ Константин Николаевич Зябрев (1846—1896), яснополянский крестьянин-бедняк. См. о нем в т. 49. Толстой с Зябревым работали на поле яснополянской крестьянки, вдовы с троими детьми, Копыловой. См. т. 84, № 389.

² Это письмо Толстого к К. М. Сибирякову неизвестно.

³ Файнерман, уступив настояниям своей жены, дал ей развод.

* 80. H. Н. Ге (сыну).

1887 г. Мая 5. Я. П.

Обещал вам, милый друг, всегда отвечать, но и без обещания и без письма, которое ездило за мной из Москвы в Ясную, я бы писал вам, только чтобы сказать, как мне пусто без вас и как я вас люблю, и расспросить о вашем житье. Напишите, голубчик. Я пробыл в Москве ровно неделю и вернулся сюда. Сначала был один, потом приехал Сережа.¹ Живу не совсем так же. Изредка хожу на работу и очень приятно. А по утрам пишу. Всё то же и всё, как мне думается, с пользой для дела. Нынче особенно было хорошо. Чертковы теперь в Москве. Оба жалели, что не увидали вас. Обнимаю вас, вашего отца и всех ваших. Всё мечтаю побывать у вас и может быть приведется.

Л. Т.

Печатается по копии. Дата копии.

Николай Николаевич Ге (1857—1940) — сын художника H. Н. Ге, близкий друг семьи Толстого. Толстой обычно называл его Колечкой. О нем см. т. 63, стр. 208.

Ответ на письмо H. Н. Ге от 3 мая 1887 г.

¹ Сергей Львович Толстой, служивший в то время в Туле, в Крестьянском банке.

81—83. С. А. Толстой от 7, 8 и 9 мая 1887 г.

84—85. В. Г. Черткову от 10 и 13? мая 1887 г.

86. H. Н. Ге (отцу).

1887 г. Мая 14. Я. П.

Милый, дорогой друг Н[иколай] Н[иколаевич] старший. Уже три дня каждый день собираюсь писать вам, думаю же о вас беспрестанно и жалею, что не чую вас душой. Из письма Колички,¹ за к[оторое] очень благодарю его, не вывел никакого заключения о вашем душевном состоянии. — П. И. Бирюк[ов] приехал ко мне с неделю тому назад и жил до приезда наших, а теперь наши приехали,² и он скоро — завтра хочет ехать. Вспомнил и вставил о нем п[отому], ч[то] с ним говорили про вас очень важное. А именно: Все художники настоящие только потому художники, что им есть что писать, что они умеют писать и что у них есть способность писать и в одно и то же время читать или смотреть и самым строгим судом судить себя. Вот этой способности, я боюсь, у вас слишком много и она мешает вам делать для людей то, что им нужно. Я говорю про евангельские картины. Кроме вас никто не знает того содержания этих картин, к[оторые] у вас в сердце, кроме вас никто не может их так искренно выразить и никто не может их так написать. Пускай некоторые из них будут ниже того уровня, на к[отором] стоят лучшие. Пускай они будут не доделаны, но самые низкие по уровню будут все-таки большое и важное приобретение в настоящем искусстве и в настоящем единственном деле жизни. — Мне особенно живо всё это представилось, когда я получил прекрасный оттиск «Тайной вечери»,³ сделанный для Мар[ьи] Алекс[андровны]. (Соф[ья] Андр[еевна] сделала их 10 без вашего позволенья. Вы ведь позволите.) Знаю я, что нельзя советовать и указывать художнику, что ему делать. Там идет своя внутренняя работа, но мне ужасно жалко подумать, что начатое дело чудесное не осуществится. Меня затащили на выставку;⁴ так ведь ничего похожего на картины, как произведения человеческой души, а не рук — нету. Чем кончились ваши переговоры с Третьяковым? Я рад буду, когда ваши картины будут там. Я всё копаюсь в своей статье, кажется, что это нужно, а бог знает. Хочется поскорее кончить, чтобы освободиться для других работ, вытесняющих эту. — Хочется тоже вас увидать. Не знаю, как приведет бог. Чертков пишет,⁵ что он Репина уговаривал заехать к вам и ко мне. Я буду очень рад, разумеется, но мне хочется приехать к вам, чтобы увидать вас дома и всех ваших и Количку. Передайте мою любовь Анне Петровне,⁶ Катер[ине] Иван[овне],⁷ дай ей бог благополучно родить, Петруше⁸ и малышам. Наши все и П[авел] И[ванович] вас любят и целуют. —

Хотел написать хорошее письмо, а вышло не то. Я все последние дни вял, как это со мной времен[ами] бывает. —

Ваш друг и брат Л. Т.

Впервые опубликовано в «Книжках Недели» 1897, VI, стр. 219—220. На письме помета неизвестной рукой: «14 мая 87 г.»

¹ Письмо Н. Н. Ге (сына) от 10 мая 1887 г.

² Семья Толстого переехала в Ясную Поляну на лето 1887 г. 11—12 апреля.

³ Картина H. Н. Ге, написанная в 1863 г.; находится в Третьяковской галлерее.

⁴ 14-я выставка Товарищества передвижных выставок.

⁵ Письмо В. Г. Черткова от 10 апреля 1887 г.

⁶ Анна Петровна (1832—1891), жена H. Н. Ге.

⁷ См. прим. 3 к письму № 25.

⁸ Петр Николаевич Ге (ум. 1922). О нем см. т. 63, стр. 166.

* 87. И. И. Петрову.

1887 г. Мая 19? Я. П.

Пожалуйста простите меня, дорогой Иван Иванович, за то, что я вас ввел в замедление моим обещанием (условным) написать работы.¹ Я хотел, да не мог, пожалуйста не сердитесь на меня. Я через Таню² переслал вам статьи: Милорда,³ Еруслана⁴ и еще Юрья Милославского Никольского.⁵ Никольского адреса нет, а переделка его очень дельная, и надо бы воспользоваться его работой. Что вы думаете о тех статьях, Милор[де] и Еруслане? Мне кажется, не дурны. Как идет ваше дело? И как вы поживаете?

Дружески жму

вам рук[у].

Лев Толстой.

П[авлу] И[вановичу] скажите, что статью переслать можно Буткевичу для передачи Сытину.⁶ Одоевского уезда, сельцо Русаново. Нашлась ли рукопись Два брата?⁷

Датируется на основании ответного письма И. И. Петрова от 22 мая 1887 г.

¹ Описание работ на каждый месяц в сельскохозяйственный отдел календаря.

² Татьяна Львовна Толстая.

³ Лубочная повесть «О приключениях английского милорда Георга и бранденбургской маркграфини Фредерики Луизы». Толстой послал Петрову переделку повести. Автор переделки неизвестен.

⁴ «Сказка о славном и сильном витязе Еруслане Лазаревиче, о его храбрости и невообразимой красоте царевны Анастасии Вахрамеевны». Автор переделки, посланной Толстым, неизвестен.

⁵ Переделка Н. Никольского романа М. Н. Загоскина «Юрий Милославский» (1829); напечатана не была.

⁶ П. И. Бирюков увез конец статьи Толстого «О жизни», который предназначался для С. Д. Сытина, жившего в то время у Анат. С. Буткевича.

⁷ «Два брата», рукопись рассказа С. Т. Семенова. Рассказ был в том же году издан в «Посреднике».

88. H. Н. Страхову.

1887 г. Мая 20. Я. П.

Простите, что долго не отвечал, дорогой Николай Николаевич. — Я очень рад, что вы договорились с Соловьевым.¹ Вы будете спокойнее. А то он вас тревожил. Нет ничего беспокойнее, как кажущаяся духовная близость, к[оторая] никогда не переходит в настоящую и к[оторая] дразнит и большей частью есть самое большое отдаление; знаете, как на кольцах для ключей: те ключи, к[оторые] у перерыва кольца, кажутся рядом, а их надо передвинуть на всё кольцо, чтобы соединить. Таково мне казалось всегда ваше отношение к Соловьеву. Трудно представить более отдаленных по умственному характеру людей, чем вы и он. — Очень благодарю вас за Масарика.² Он б[ыл] и в Ясной, и я очень полюбил его. — Я всё работаю над мыслями о жизни и смерти — не переставая, и всё мне становится яснее и важнее. Очень хочется знать ваше отношение к этому.

Наши все здоровы, вам кланяются и вас зовут. Я же, разумеется, очень. Полюбил я тоже Данилевскую.³ —

Грота вы напрасно не любите. Если его сравнивать с Соловьевым, то оба одинаково легкомысленные; но Грот свободен и ищет истину везде, а Соловьев спутан и не может уже искать истины нигде, кроме (простите меня) в загаженном уголку церкви. — Соловьев талантливее, это правда, но Грот шире образован. Так мне кажется. Пожалуйста, разорвите это письмо.

Мне очень хорошо жить на свете, т. е. умирать на этом свете, и вам того же не только желаю, но требую от вас. Человек обязан быть счастлив. Если он не счастлив, то он виноват. И обязан до тех пор хлопотать над собой, пока не устранит этого неудобства или недоразумения. Неудобство главное в том, что если человек несчастлив, то не оберешься неразрешимых вопросов: и зачем я на свете, и зачем весь мир? и т. п. А если счастлив, то «покорно благодарю и вам того же желаю», вот и все вопросы. Ну, пока прощайте. Ваши книги и мысли, выраженные в них, много мне помогли в уяснении тех вопросов, к[оторыми] я занят теперь. Надеюсь, что я их не извергаю сырыми, а ассимилировал, и что вы мне скажете: на здоровье.

Ваш друг Лев Толстой.

Впервые опубликовано в Б, III, изд. 1-е, стр. 24 (отр.); полностью в ТТ, 2, стр. 51—52. Датируется на основании пометы Страхова.

Ответ на письмо H. Н. Страхова от 25 апреля 1887 г. (см. ПС, стр. 348—351).

¹ Владимир Сергеевич Соловьев (1853—1900), философ-идеалист, публицист и поэт. H. Н. Страхов писал Толстому, что он только что кончил «примирительное» письмо к А. А. Фету и В. С. Соловьеву. Письмо касалось их спора о спиритизме (напечатано в кн. «Письма В. С. Соловьева», I, СПб. 1908, стр. 35—37).

² Томас-Гаррик (Фома Осипович) Массарик (1850—1937), в то время профессор философии Пражского университета, впоследствии первый президент Чехословацкой республики. В Ясной Поляне пробыл 28—30 апреля 1887 г. Это свое пребывание у Толстого описал в статье «Erinnerungen an L. N. Tolstoi» — «Illustrierte Beilage der Rigaschen Rundschau», Nowember, 1910 («Воспоминания о Л. H. Толстом» — «Иллюстрированное приложение к Рижскому обозрению»).

³ Ольга Александровна Данилевская, вдова Н. Я. Данилевского. О ней см. в т. 62.

* 89. Ф. Ф. Тищенко.

1887 г. Мая 25? Я. П.

Письмо это Чертков просил меня прочесть и переслать вам,¹ что я и делаю. Я согласен со всем, что он говорит, и прилагаю начало его письма ко мне, в котором он высказывает самое верное и важное замечание, сделанное и мной. Письмо ваше второе² я тоже получил и очень благодарю вас за откровенность, с которой вы мне описали свою жизнь. Мне кажется, что в вас есть те данные, при которых никакие внешние условия не могут помешать хорошей жизни и потому счастливой, т. е. такой, при которой человек может служить людям и потому испытывать внутреннее счастие, независимое от внешних условий. Дай вам бог этого.

Л. Толстой.

Приписка к письму В. Г. Черткова к Ф. Ф. Тищенко от 21 мая 1887 г. Датируется на основании письма В. Г. Черткова к Толстому от 23 мая 1887 г., о котором упоминается.

¹ В письме к Тищенко Чертков сообщал свои замечания по поводу повести Тищенко «Семен-сирота». См. т. 86, стр. 60.

² Письмо Тищенко к Толстому от 24 апреля 1887 г. См. прим. 2 к письму № 63.

90. В. Г. Черткову от 30 мая 1887 г.

91. А. П. Залюбовскому.

1887 г. Мая 30 или 31. Я. П.

Что это вы, дорогой [Алексей Петрович], говорите мне об отвратительно слагающихся обстоятельствах и загадываете, как вам устроить свою жизнь. Вы лучше всех знаете, что дурных обстоятельств не бывает, и из всяких дурных (будто бы) можно сделать хорошие. Мне кажется, что человек должен за первое правило себе поставить — быть счастливым и довольным, — стыдиться как дурного поступка своего недовольства и знать, что если у меня что-нибудь не ладится, то мне некогда об этом разговаривать, а надо поскорее поправить то, что жмет или не ладится. В связи с этим и устройство жизни. Как найти ту форму, те условия жизни, которые наилучшие? Созвать великих мудрецов мира, они не найдут ни для одного самого известного им человека. Одно только и замечал, что, чем больше человек живет, чем больше отвечает на заявляемые к нему требования, тем меньше ему известно будущее устройство жизни и тем прочнее само устройство. Но к делу. Планы фельдшерства прекрасны, — они мне и многим приходили в голову. Устроится — хорошо, не устроится, что-нибудь другое будет. К Сибирякову если придется ехать в Самарскую губернию, тоже хорошо, и я бы был рад за вас. И люди там такие, с которыми вам было бы легко, и сам он прекрасный человек.

Жениться всякому взрослому и желающему жить хорошо человеку непременно нужно, но жениться никак не по любви, а непременно с расчетом, только понимая эти два слова как раз наоборот тому, как они обыкновенно понимаются, т. е. жениться без чувственной любви, а по расчету, не тому, где и чем жить (все живут), а по тому расчету, насколько вероятно, что будущая жена будет помогать, а не мешать мне жить человеческою жизнью. Пока прощайте.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в сборнике «Спелые колосья», 3, стр. 130. Датируется на основании письма А. П. Залюбовского от 27 мая 1887 г., на которое отвечает Толстой.

Алексей Петрович Залюбовский (р. 1863) — племянник H. Л. Озмидова. См. т. 63, стр. 305—306.

* 92. И. И. Петрову.

1887 г. Июня 11. Я. П.

Посылаю вам два письма¹ и две повести,² из кот[орых] одна, Бова Корол[евич], кажется, не дурна. Благодарю вас за ваше последнее письмо³ и дружески жму руку.

Л. Т.

На обратной стороне открытки:

Москва. Страстной бульвар, дом Чижова. Ивану Ивановичу Петрову.

Датируется на основании почтовых штемпелей.

¹ О каких письмах говорит Толстой, неизвестно.

² Переделка для народного чтения неизвестного автора: «Сказка о славном, сильном, храбром и непобедимом витязе Бове королевиче и о прекраснейшей супруге его королевне Дружневне» и повесть H. Н. Рубинштейна «Заветный крестник». О них писал И. И. Петров Толстому в ответном письме от 18 июня 1887 г.

³ Письмо И. И. Петрова от 2 июня 1887 г.

* 93. Н. Л. Озмидову.

1887 г. Июня 12. Я. П.

Спасибо вам, дорогой [Николай Лукич], что вы, несмотря или вследствие моего молчания, пишете мне: не из совести пишу теперь, а из того, что чувствую вашу близость к себе, и хочется писать вам, а это-то и нужно.

Посылаю вам письмо....,¹ не первую страницу, а всё начало. Оно очень верно выражает то, что должно выражать. К определению бога для меня надо еще прибавить определение М. Арнольда,² которое я всегда подразумевал, как одну и главную сторону, с которой представляется нам бог. (М. Арнольд свое определение выводит от пророков ветхого завета; и действительно, оно до Христа достаточно полно.) Бог — это вечное, бесконечное, вне нас сущее, ведущее нас — требующее от нас праведности. Можно сказать: закон жизни человеческой — воля бога по отношению к той части жизни людей, которая в их власти. Я говорю, что это определение достаточно было до Христа, но Христом открыто нам то, что исполнение этого закона, кроме своей внешней обязательности для разума человеческого, имеет еще другое, более простое, захватывающее всё существо человека, внутреннее побуждение — именно любовь. Любовь не к жене, ребенку, отечеству и т. п., а любовь к богу (бог есть любовь), любовь любви — то самое чувство доброты, умиления, радость жизни, которая и есть свойственная человеку блаженная, истинная жизнь, не знающая смерти. Я теперь пишу или собираюсь писать об этом самом, и потому и пишу вам.

Работайте свою работу. Как спрашивать: могу ли я? Могу ли я жить? Могу ли я служить людям? Только одно это и может каждый из нас. Если человеком движет любовь и желание служить людям, то он всё может — может жизнь свою отдать другим, т. е. дойти до пределов бесконечной любви и поэтому бесконечного служения. Вопрос же о том, могу ли я дать то-то и то-то? значит, насколько я заблуждаюсь, делая то-то? Заблуждение же происходит оттого, что на место законного двигателя моей жизни-любви стала какая-нибудь гадость, ложь, кое-где засорила мою любовь. Кто же может, кроме самого меня, узнать, насколько в моей движущей силе сору, лжи и настоящей силы? Я один про себя, и вы про себя знаете. Если есть сомнения — есть сор. А есть сор — надо его выкинуть. А насколько сор выкинут, настолько всякий из нас могущественен сделать всё для служения людям.

Вот мой ответ на ваш вопрос. Мне кажется, что ваша работа будет полезна; но вы только можете знать это наверно. Книгу — подарок — я получил³ и благодарю вас. Я научился ею пользоваться и, хотя еще не пользовался, знаю, что часто бывало нужно именно это.

Получил недавно письмо от....,⁴ он, по письму судя, опустился духом. Оно так и должно быть. Обдумывает вперед жизнь и делает планы. Я отвечал ему. Нынче видел во сне вас и....⁵ и мне так хорошо было с вами, но потом что-то испортилось, и вы как-то все поссорились, т. е. случилось то, чего не может случиться.

То неполное согласие, которое существует между вами и ...., мне понятно. Грешно (т. е. ошибочно) не быть счастливым.

Ну, прощайте, милый друг, кланяйтесь вашей жене, дочери, зятю....,⁵ ....,⁵ ....;⁵ сяду за свою работу о жизни и смерти, которая всё не отпускает меня и радостно поглощает всего. Как ваше физическое здоровье?

Л. Толстой.

Рукопись Подвиг⁶ я прочел. Прекрасно. Можно бы желать лучшего изложения — большей простоты языка, но нехорошего и в изложении нет. Я прочел детям — всё поняли.

Печатается по копии. Дата копии.

Письмо Н. Л. Озмидова, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

¹ Пропуск в копии.

² Мэтью Арнольд (1822—1888). См. т. 85, стр. 85. Толстой имеет в виду место в его книге «Literature and Dogma» («Литература и догма»), London 1874, стр. 386—390.

³ О какой книге здесь идет речь, неизвестно.

⁴ Пропуск в копии. Вероятно, Толстой имел в виду А. П. Залюбовского. См. письмо № 91.

⁵ Пропуск в копии.

⁶ «Подвиг» — изложение А. К. Чертковой восточной легенды. Вскоре была напечатана в «Посреднике».

94. В. Г. Черткову от 20 июня 1887 г.

* 95. И. И. Петрову.

1887 г. Июнь. Я. П.

Иван Иванович!

Посылаю вам по почте обратно рукопись о сифилисе¹ и еще переделанного Суворова² и письмо переделывателя с марками и просьбой прислать еще. Это хороший работник, надо им пользоваться. Адреса переделыват[еля] «Милорда»³ не нашел. — Когда найду, пришлю. Еще пришлите мне затменья⁴ и Азбук по 50 штук. Главная же цель этого письма следующая: пришел податель сего, мальчик,⁵ заехавший в Москву из Оренбурга, чтобы поступить в учительскую семинарию; родных, знакомых никого, а кажется, мальчик хороший. Нельзя ли ему дать работу у Сытина — переписчиком, наборщиком, чем-нибудь, только бы ему прожить год, пока он может поступить в учителя.

Пожалуйста попросите от меня очень Ивана Дмитриевича. Только бы дать ему возможность работой жить.

Жена, к[оторая] кланяется вам, говорила, что вы завалены рукописями. Пожалуйста не скучайте этим. Вам не видно, а нам со стороны виднее, какое делается важное и хорошее дело. Жму вам руку.

Ваш Лев Толстой.

Датируется на основании пометы на письме рукой неизвестного.

¹ См. прим. 10 к письму № 37.

² О чьей переделке и какой книги об А. В. Суворове говорится, неизвестно.

³ См. прим. 3 к письму № 87.

⁴ И. А. Клейбер, «Затмение солнца 7 августа 1887 г.», изд. «Посредник», СПб., 1887.

⁵ О ком здесь идет речь, неизвестно.

96. И. Б. Файнерману.

1887 г. Июнь. Я. П.

Получил ваше письмо нынче и обрадовался, и досадно стало, что все-таки вы мне прежде написали. А я всё собирался. Всегда помню и люблю вас, как и все здешние. Буткевича всё еще не выпустили,¹ несмотря на то, что прокурор² мне говорил, что он ни в чем не замешан. Я видел его брата.³ Они — его родные — не беспокоятся, но ему тяжело может быть. — Очень порадовали меня тем, что пишете о себе. Так и надо, не только надо, но иначе нельзя. Я всё за своей работой о Жизни и Смерти. Не могу оторваться, не кончив. Живу ею. Не знаю, грешу ли, но оторваться не могу.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в книге И. Тенеромо, «Живые слова Л. Н. Толстого», М. 1912, стр. 185. Дата копии.

Письмо Файнермана, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

¹ Анатолий Степанович Буткевич в мае 1887 г. был арестован как политический и заключен в тюрьму.

² Николай Васильевич Давыдов (1848—1920), в то время прокурор Тульского окружного суда. О нем см. т. 63, стр. 141—142.

³ Андрей Степанович Буткевич (1865—1948), в то время студент медицинского факультета Московского университета; позднее врач.

97. М. А. Шмидт.

1887 г. Июнь. Я. П.

Письмо вам передаст девушка,¹ тяготящаяся жизнью в ложных городских условиях и желающая упростить свою жизнь: вместо барской жизни вести трудовую жизнь учительницы сельской. Я постараюсь найти ей место учительницы, а пока она хочет жить в деревне, привыкая к предстоящим ей условиям жизни на те малые средства (15 руб. в месяц) для города и достаточные с избытком для деревни, которые у нее есть. Нельзя ли ей устроиться около вас. Стремление упростить свою жизнь, отказ от материальных благ и суеты, особенно в молодых годах, всегда верный признак доброй натуры, какою мне кажется она. Если вам неудобно, не стесняйтесь, скажите. Как вы живете? Хотя вы и не велите беспокоиться о вас, я не могу не думать часто о вас, особенно после нашего такого приятного свидания в Серпухове.²

Я всё сижу за своей работой и очень радостно живу ею. Новые книжки³ на днях получу и пришлю вам.

Л. Толстой.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в книге E. Е. Горбуновой-Посадовой «Друг Толстого Мария Александровна Шмидт», изд. Толстовского музея, М. 1929, стр. 32. На копии дата: «1887». Датируется июнем 1887 г. на основании упоминания Толстым о свидании в Серпухове и о своей работе («О жизни»).

Мария Александровна Шмидт (1843—1911) — бывшая классная дама Московского Николаевского училища; знакомая Толстого с 1884 г., его друг и последователь его учения. Кроме упомянутой выше книги E. Е. Горбуновой-Посадовой, о ней см. Т. Л. Сухотина-Толстая, «Друзья и гости Ясной Поляны», М. 1923, стр. 141—196.

¹ О ком здесь идет речь, неизвестно.

² М. А. Шмидт в то время жила в нескольких километрах от Серпухова. Толстой вспоминает свое свидание с М. А. Шмидт, о котором он писал П. И. Бирюкову около 20 апреля 1887 г. (см. № 66).

³ Издания «Посредника».

* 98. П. И. Бирюкову.

1887 г. Июнь. Я. П.

Как вы поживаете, милый друг Павел Иванович? Получил вашу записочку и порадовался. Я всё сижу за тою же работой и не могу оторваться. Кажется, что нужно. Должно быть, скоро кончу или перерву и займусь работой ручной. Пишу, чтоб просить вас сообщить Анатолию Федоровичу Кони¹ статью Хилкова о духоборцах,² если она у вас есть. Он очень любезный человек и обещал написать рассказ в «Посредник», от которого я жду многого, потому что сюжет прекрасный,³ и он очень даровит. — Вы верно уж собираетесь в деревню, если не уехали. Дай бог поскорее. Всегда, когда думаю о вас, почему-то боюсь за ваше здоровье. Если увидите Симона, поцелуйте его от меня и попросите простить за то, что не отвечаю ему. Ответы на его вопросы слишком сложны, а некогда. А хотелось бы побеседовать с ним. Бог даст, еще и доведется. Прощайте, милый друг. Наши все вам кланяются.

Л. Т.

Датируется на основании упоминания о статье Хилкова.

¹ См. прим. к письму № 243.

² Д. А. Хилков, «Краткое исповедание духовных христиан»; напечатана была в машинописном сборнике «Всходы».

³ Рассказ этот Кони думал написать на сюжет, который он потом передал Толстому и который послужил сюжетом для романа «Воскресение». См. прим. 3 к письму № 243.

99. В. Г. Черткову от 4 июля 1887 г.

* 100. П. И. Бирюкову.

1887 г. Июля 7? Я. П.

Дорогой друг П[авел] И[ванович], только что стал скучать по вас: где вы? что вы? как вы? как и получил ваше письмо. Так, так. Ах, как бы хорошо было, кабы кто изложил учения, — истинные коренные учения вер — 3-х, 6-ти. Как это осветило бы человечество — букетом света. Может, приведет бог и мне, но уж очень много другого занимает.¹ Впрочем, я никогда не знаю, что надо делать. Свою статью о Жизни и Смерти всё писал и пишу, и очень усердно, однако посылаю набирать. Страхов б[ыл]² и одобрил; это меня поощрило. Иоан[на] Златоуста взято всё из бесед его на Евангелие Иоанна.³ Вы, верно, принялись за работу. Я не ожидал, что так много и успешно буду работать на покосе. Даже очень приятно устал.

Целую вас от всей души, как и люблю. Помогай вам бог жить радостно.

Л. Т.

Отрывки впервые опубликованы в «Голосе минувшего» 1913, 5, стр. 223; в Б, III, изд. 1-е, стр. 13. Датируется на основании пометы П. И. Бирюкова на письме: «9 июля 1887» (дата получения письма).

Ответ на письмо П. И. Бирюкова от 20 июня 1887 г.

¹ Такое изложение ни Толстым, ни другими сотрудниками «Посредника» написано не было.

² H. Н. Страхов был в Ясной Поляне с 26 июня по 2 июля.

³ Речь идет о книжке «Наставления св. Иоанна Златоуста. Извлечения из его бесед в переводе С.-Петербургской духовной академии», изд. «Посредник», М. 1888. См. т. 86, письмо № 131.

101. И. Б. Файнерману.

1887 г. Июля 8. Я. П.

Давно не писал вам, милый друг, но не переставая помню и люблю вас. Последнее письмо ваше, кажется, от 8 июня¹ — месяц. Что с вами с тех пор видоизменилось во внешнем? Где, что работаете, с кем общаетесь? Чертков, кажется, пишет вам,² а Ге старый спрашивает о вас. Да, правда, что надо расти самому, как дерево, не огорчаясь тем, что при других условиях мог бы быть полезнее и людям. Не дано нам знать этого. Павла Николаевна Шарапова³ живет здесь у Макаровых, с маленькой девочкой — воспитанницею, работает и помогает людям. Хорошая девушка. Мы убирали покос с Степаном Резуновым и Осипом Макаровым⁴ — очень хорошо было. Я слабею физически, но мне лучше на душе. Много работал и продолжаю работать над писанием о жизни и смерти. Только бы делать не для славы людской, а для бога — все дела равны. Если бы в тюрьме сидел или в параличе был, делал бы еще меньше. Лепта вдовицы. Только бы отдавать, что имеешь. Пишите мне, милый друг. Количка правду пишет. Жалко иногда, что врозь живем, но мы не врозь, если мы всегда вместе идем в настоящей жизни, для которой нет пространства и времени. Мало того, и после смерти будем точно так же, нет, не так же, а гораздо больше вместе. От Буткевича получил письмо,⁵ посылаю вам его. Какой хороший.

Л. Т.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в «Елисаветградских новостях» 1904, № 113 от 14 марта. Дата копии.

¹ Оно неизвестно.

² Это письмо В. Г. Черткова к И. Б. Файнерману неизвестно.

³ Павла Николаевна Шарапова (1867—1945), с 1899 г. жена П. И. Бирюкова. В 1887 г. летом жила со своей воспитанницей у яснополянских крестьян Макаровых, помогая им в крестьянских работах.

⁴ Яснополянские крестьяне.

⁵ Письмо Анат. С. Буткевича от 24 июня 1887 г.

* 102. Ф. А. Желтову.

1887 г. Июля около 12. Я. П.

Федор Алексеевич! Повесть вашу¹ получил. По духу и содержанию она очень хороша....²

В общем радуюсь общению с вами. Дело не в том, чтобы писать, а в том, чтобы жить христианскою жизнью; вот величайшее художественное произведение, доступное человеку. Будем же стараться его производить, а по мере достижения этого и наши слова и писания будут хороши и нужны людям.

Братски целую вас.

Печатается по копии. Датируется по указанию Ф. А. Желтова.

¹ Рукопись рассказа Ф. А. Желтова «На Волге, или злом горю не поможешь», напечатанного вскоре в «Посреднике».

² Пропуск в копии. Об этом Ф. А. Желтов сообщил: «Пропущено в письме замечание Льва Николаевича относительно недостатка более художественного изложения начала повести, именно: «почему не излагается событиями и переживаниями то, что мать передает сыну в своем пересказе из всего ею пережитого» (из письма Ф. А. Желтова к В. С. Мишину от 26 августа 1927 г.). Слова, приписываемые Толстому, взятые здесь Желтовым в кавычки, воспроизводятся им по памяти.

103. В. Г. Черткову от 21 июля 1887 г.

104. Л. Е. Оболенскому.

1887 г. Июль? Я. П.

Посылаю вам, Леонид Егорович, комедию или драму, сочинения Журавова, — крестьянина, автора Раздела.¹ По-моему, хорошо и есть такие особенные черты правды, к[оторых] не найдешь в писаниях нашего брата. Грубо страшно, но правдиво. Я бы напечатал и в Посреднике, если бы можно было объяснить, что это зеркало, а не предмет поучения, как смотрят читатели Посредника. Талант же положительный. Если вы напечатаете, известите. Вознаграждение за труд ему я полагаю от 30 до 50 р. Дружески жму вам руку. Как живете? Я хорошо.

Л. Толстой.

Впервые опубликовано в «Биржевых ведомостях» (утр. вып.) 1908, № 10673 от 26 августа. Датируется на основании упоминания о комедии Журавова (см. письмо № 106).

Леонид Егорович Оболенский (1845—1906) — публицист и литературный критик, в 1880-х гг. издатель и редактор журнала «Русское богатство» либерального направления. См. т. 63, стр. 233—234.

¹ Иван Герасимович Журавов. О нем см. в прим. к письму № 328. Заглавие комедии Журавова, посланной Толстым Оболенскому, неизвестно. Напечатана она не была. Упоминаемый рассказ «Раздел» был издан «Посредником» (М. 1887) без указания автора.

105. В. Г. Черткову от 4 августа 1887 г.

106. Л. Е. Оболенскому.

1887 г. Августа 5. Я. П.

Простите, что доставляю вам хлопоты, дорогой Л[еонид] Е[горович], но перерыл все старые письма и не нашел ни адреса, ни фамилии даже авт[ора] статьи о дешевом хлебе,¹ к[оторую] забыл, и пот[ому] вынужден послать ваше письмо ему обратно: у вас, верно, есть адрес. Я жалею, что она не напечатана — оригинально, самобытно. Еще просьбу: комедию² (с мнением вашим о ней совершенно согласен) верните мне, пожалуйста. С разных сторон это очень замечательное явление. Интересна бы была критика о ней. Автор — молодой крестьянин, автор Раздела.

Л. Т.

На обратной стороне открытки:

Петербург. Редакция Русского Богатства. Леониду Егоровичу Оболенскому.

Впервые опубликовано в «Биржевых ведомостях» (утр. вып.) 1908, № 10671 от 24 августа. Датируется на основании почтовых штемпелей.

¹ Толстой посылал Л. Е. Оболенскому для напечатания в «Русском богатстве» полученную в марте или апреле от автора, Константина Ивановича Шембеля, из местечка Усвят, Витебской губ., статью «О дешевом хлебе». Оболенский нашел ее непригодной для печати, о чем сообщил Толстому в письме без даты, очевидно приложив свое письмо к Шембелю с возражениями на статью (письмо это неизвестно). Толстой, вероятно, позабыл переслать письмо Оболенского по назначению, считая, однако, что поручение это он выполнил, как 3 мая он об этом сообщал П. И. Бирюкову. См. письмо № 77.

² См. прим. 1 к письму № 104.

107—108. В. Г. Черткову от 7 и 15 (?) августа 1887 г.

109. Г. А. Русанову.

1887 г. Августа 15. Я. П.

Пишу пока только расписку в получении радостного вашего письма,¹ дорогой Гаврило Андреевич. Я жив и здоров. Надеюсь скоро получить коректуры статьи о жизни;² как только будет возможно, вышлю вам. Мой привет вашей семье.

Л. Толстой.

15 августа.

На обратной стороне открытки:

Воронеж. Воскресенская улица, д. Пожидаева. Гаврилу Андреевичу Русанову.

Впервые опубликовано в «Вестнике Европы» 1915, 3, стр. 13. Датируется на основании почтовых штемпелей.

¹ Письмо Г. А. Русанова от 13 апреля — 30 июля 1887 г.

² Статья «О жизни» была отправлена в типографию для набора 3 августа 1887 г. См. «Дневники С. А. Толстой. 1860—1891», М. 1928, стр. 145, а также т. 26.

110. Н. Д. Валову.

1887 г. Августа 16. Я. П.

Николай Дмитриевич!

Письмо ваше я получил давно и тогда же решил, что оно — одно из тех, на к[оторые] надо ответить, но за разными делами до сих пор не успел, пожалуйста, простите меня за это.

Разрешение всех вопросов в себе — в религиозном уяснении смысла жизни и смерти. Если это решение найдено, то найдены и решения всех самых сложных отношений в жизни. Вы обращаетесь ко мне за решением. Без ложной скромности и гордости скажу, что я такая чуть светящаяся лампочка при свете электрических солнц мудрецов человечества и вечного солнца истины: Конфуций, Будда, Лао-дзе, Эпиктет и, наконец, Евангелие. Всё там есть, и всё одно и то же.

Если же вы хотите знать, как именно я выбирался из мрака, то вот ответ на ваш вопрос, — я изложил это в следующих писаниях: 1) Исповедь, 2) В чем моя вера и 3) Что же нам делать? Все эти сочинения можно достать за границей, полнее на французском. Переписывать же их здесь стоит очень дорого. Переписывает их и у меня в деревне учитель¹ и одна девушка (адрес ее Московско-Курская дорога, станция Иваново, Марья Александровна Шмит).

Кроме того, есть еще мой большой перевод и соединение 4-х Евангелий и краткое изложение их.

Еще вы пишете, что вы хотите бежать, удалиться, — вообще переменить внешние условия жизни. Мне кажется, этого никогда не нужно. Насколько изменится миросозерцание, настолько само собою изменяются и внешние условия; и тогда только прочно.

Помогай вам бог.

Лев Толстой.

Впервые опубликовано в «Голосе минувшего» 1915, 11, стр. 236—237. Дата первой публикации.

Николай Дмитриевич Валов — нижегородский купец, член, а затем председатель Лукояновской уездной земской управы. В письме от 12 июня 1887 г. сообщал, что хочет познакомиться с последними сочинениями Толстого, и просил указать, где можно их достать.

¹ М. А. Новоселов.

* 111. П. И. Бирюкову.

1887 г. Августа 22. Я. П. 22 авг.

Сейчас получил ваше славное письмо, дорогой друг, и чтобы откладывая не не ответить, пишу два слова. Ваше объяснение отношения к миру совсем ясно и прекрасно. Но надо больше — не правда ли? Надо, чтоб это отношение был сам я — дорогой мне я. Я начал набирать,¹ но теперь прошу прислать мне всё, чтобы исправить. С вашим письмом получил от Ч[ерткова] и А[нны] К[онстантиновны] хорошие письма.² У меня б[ыл] Репин, писал портрет³ неделю. Я его еще больше полюбил. Много есть радостного написать. Наши все любят вас, но не так, как я.

Напишу еще. Л. Т.

На обратной стороне открытки:

Кострома. Павлу Ивановичу Бирюкову.

Год в дате определяется почтовым штемпелем.

Ответ на письмо П. И. Бирюкова от 17 августа 1887 г. К письму прилагалась заметка П. И. Бирюкова «О моем отношении к миру».

¹ Книгу «О жизни».

² Письмо В. Г. Черткова от 14 августа и письмо А. К. Чертковой, датированное августом.

³ В этот приезд (9—16 августа) И. Е. Репин сделал несколько зарисовок с Толстого на пашне и написал два портрета Толстого: за рабочим столом и в кресле. Первый из них был оставлен в Ясной Поляне, где он и теперь хранится; второй — в сентябре был отправлен в Петербург. В настоящее время этот портрет находится в Третьяковской галлерее (воспроизводится в настоящем томе).

112. В. Г. Черткову от 27 августа 1887 г.

113. М. А. Новоселову.

1887 г. Августа после 11-го. Я. П.

Получил ваше письмо, милый друг М[ихаил] А[лександрович], и очень порадовался тому, что вы проверяете перевод Евангелия. Я вперед согласен уже был вообще с теми поправками, слишком отдаленно от прежних переводов и хитро переведенных, и согласен с частными случаями — «О субботе и беседе с Самарянкой». Об изгнании из храма не согласен. Почему, долго писать, — увидимся, поговорим. Вообще в переводе моем грубых ошибок не думаю, чтобы было (я советовался с филологом,¹ знатоком и тонким критиком), но много должно быть таких мест, как те, которые вы указали, где натянут смысл и перевод искусствен. Это произошло оттого, что мне хотелось как можно более деполяризировать, как магнит, слова церковного толкования, получившие несвойственную им полярность. Исправить это — будет полезным делом.

Я всё лето много работал над сочинением о жизни — начал печатать. Здоровье слабеет, но жизнь крепнет и как будто светлеет. Как вы живете? Передайте мой братский поцелуй вашему почтенному деду.² Что А.?³

Любящий вас Лев Толстой.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в журнале «Новый путь» 1903, 1, стр. 10. Датируется на основании письма Новоселова от 10 августа, на которое отвечает Толстой.

М. А. Новоселов писал по поводу книги Толстого «Соединение, перевод и исследование 4-х евангелий», в которой находил неточности перевода с греческого.

¹ Иван Михайлович Ивакин (ум. 1903); в 1880 г. был учителем у Толстых. См. т. 63, стр. 22.

² Григорий Алексеевич Новоселов (ум. 1893), священник.

³ Так в копии.

* 114. И. И. Петрову.

1887 г. Июль — август. Я. П.

Иван Иванович!

Будьте так добры, попросите Сытина прислать мне всех вышедших Посредниковых книг по 50, но пожалуйста, скажите ему, чтобы не «даром», а за деньги или за новые издания «Сочинений»,¹ о выдаче которых я передал в конторе. Благодарю вас за присылку книг.² Пришлите, пожалуйста, «Азбуку»,³ она мне нужнее всего. И всё новое, что вышло. Я писал было, что всех книг поровну, но раздумал. Вот как:

1) Ч[ем] л[юди] ж[ивы]⁴ Л. Т.

100

2) Б[ог] п[равду] в[идит]⁵

50

3) Кавк[азский] пл[енник]⁶

20

4) Дв[а] ст[арика]⁷

100

5) Уп[устишь] ог[онь], н[е] п[отушишь]⁸

100

6) Г[де] л[юбовь], т[ам] и б[ог]⁹

100

7) Хр[истос] в г[остях] у м[ужика]¹⁰

не нужно

8) Галя¹¹

не нужно

9) Странник¹²

не нужно

10) Ж[итие] Ф[иларета]¹³

50

11) Фр[анциск] Ас[сизский]¹⁴

50

12) Кр[ивая] дол [я]¹⁵

не нужно

13) Сократ¹⁶

100

14) Дед Софрон¹⁷

100

15) Ж[итие] св. П[етра] М[ытаря]¹⁸

50

16) Ж[итие] св. П[авлина] Н[оланского]¹⁹

50

17) Свечка²⁰

100

18) Фаб[иола]²¹

100

19) Бр[ат] на бр[ата]²²

не нужно

20) Иоанн Воин²³

50

21) Царь Крез²⁴

50

23) ²⁵ Жадный муж[ик]²⁶

20

24) Три сказки ²⁷

100

25) Винокур²⁸

не нужно

26) Сказка об Ив[ане] дураке²⁹

100

27) Мар[ья] Круж[евница]³⁰

20

28) Махм[удкины] дет[и]³¹

100

29) Вор³²

не нужно

30) Бабья доля³³

не нужно

31) Осада Севас[тополя]³⁴

100

32) Ив[ан] Гус³⁵

50

33) Рожест[венская] сказка³⁶

50

34) Цветник³⁷

20

35) Свет жизни³⁸

не нужно

36) Мирское дитя³⁹

20

37) Власть тьмы⁴⁰

20

38) Раздел⁴¹

100

39) Попутчик⁴²

50

40) Сигнал⁴³

50

41) Пословицы⁴⁴

не нужно

42) Хворая⁴⁵

не нужно

43) Черные вороны⁴⁶

20

Кажется

1840 книг

Датируется на основании пометы на письме рукой неизвестного.

¹ Толстой имеет в виду печатавшееся в 1887 г. седьмое издание его собрания сочинений, вышедшее в одиннадцати частях.

² О каких книгах идет речь, неизвестно.

³ См. прим. 1 к письму № 77.

⁴ Л. Н. Толстой, «Чем люди живы», М. 1885.

⁵ Л. Н. Толстой, «Бог правду видит, да не скоро скажет», М. 1887.

⁶ Л. Н. Толстой, «Кавказский пленник», М. 1886.

⁷ Л. Н. Толстой, «Два старика», М. 1886.

⁸ Л. Н. Толстой, «Упустишь огонь, не потушишь», М. 1886.

⁹ Л. Н. Толстой, «Где любовь, там и бог», М. 1886.

¹⁰ Н. С. Лесков, «Христос в гостях у мужика», М. 1886.

¹¹ О. И. Шмидт, «Галя», М. 1886.

¹² [Л. Е. Оболенский,] «Странник», М. 1886.

¹³ «Житие Филарета милостивого», М. 1887.

¹⁴ Е. П. Свешникова, «Франциск Ассизский», М. 1886.

¹⁵ В. И. Савихин, «Кривая доля», М. 1887.

¹⁶ «Греческий учитель Сократ», М. 1886.

¹⁷ В. И. Савихин, «Дед Софрон, или суд людской — не божий», М. 1886.

¹⁸ [П. П. Беликов,] «Житие святого Петра, бывшего прежде мытарем, и преподобного Моисея Мурина», М. 1886.

¹⁹ [П. П. Беликов,] «Житие святого Павлина Ноланского и страдание святого мученика Федора и Никифора. Составлено по Четии-минеи святого Дмитрия Ростовского», М. 1887.

²⁰ Л. Н. Толстой, «Свечка, или как добрый мужик пересилил злого приказчика», М. 1886.

²¹ «Фабиола, или древние христиане», М. 1887. (Переделка Е. П. Свешниковой романа Е. Тур «Катакомбы»; печаталась без обозначения фамилии автора.)

²² «Брат на брата», М. 1887 (Эпизод из романа В. Гюго «93-й год», в изложении Е. П. Свешниковой; печатался без обозначения фамилии автора и составителя.)

²³ «Иоанн-воин. Рассказ из времен первых христиан», М. 1886.

²⁴ «Царь Крез и учитель Солон и другие рассказы», М. 1886.

²⁵ Следующий затем № 22 пропущен в подлиннике.

²⁶ А. И. Эртель, «Повесть о жадном мужике Ермиле», М. 1887.

²⁷ Л. Н. Толстой, «Три сказки», М. 1886.

²⁸ Л. Н. Толстой, «Первый винокур, или как чертенок краюшку заслужил», М. 1887.

²⁹ Л. Н. Толстой, «Сказка об Иване Дураке и его двух братьях: Семене-воине и Тарасе-брюхане и немой сестре Маланье и о старом дьяволе и трех чертенятах», М. 1886.

³⁰ О. Н. Хмелева, «Марья кружевница. Повесть. Заимствовано из журнала «Родник», М. 1886.

³¹ В. И. Немирович-Данченко, «Махмудкины дети», М. 1886.

³² Я. Е. Гололобов, «Вор», М. 1886.

³³ [Т. А. Кузминская,] «Бабья доля (рассказ крестьянки)», М. 1887.

³⁴ Л. Н. Толстой, «Осада Севастополя», М. 1887.

³⁵ А. Эрленвейн, «Иван Гус. Рассказ», М. 1887.

³⁶ «Рождественская сказка (переделка с английского)», М. 1887.

³⁷ «Цветник». Сборник рассказов», М. 1887.

³⁸ [О. Н. Спенглер,] «Свет жизни», М. 1887.

³⁹ И. В. Засодимский, «Мирское дитя», М. 1887.

⁴⁰ Л. Н. Толстой, «Власть тьмы, или коготок увяз, всей птичке пропасть», М. 1887.

⁴¹ [И. Г. Журавов,] «Раздел», М. 1887.

⁴² П. Пэйверинт, «Попутчик», М. 1887.

⁴³ В. М. Гаршин, «Сигнал», М. 1887.

⁴⁴ «Пословицы на каждый день», М. 1887.

⁴⁵ А. А. Потехин, «Хворая», М. 1887.

⁴⁶ П. В. Засодимский, «Черные вороны», М. 1887.

115. В. В. Стасову.

1887 г. Сентября 8. Я. П.

Владимир Васильевич! Писем от Крамского¹ у меня было, кажется, два: давнишнее и мало интересное, к[оторое] едва ли найду, а другое интересное — оно в Москве. Когда приеду или жена поедет раньше меня, попрошу ее найти и прислать вам. Портрет Репина уложен и завтра отсылается.² Дружески жму вам руку.

Л. Толстой.

На обратной стороне открытки:

Петербург. Публичная библиотека. Владимиру Васильевичу Стасову.

Впервые опубликовано в книге «Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка. 1878—1906», Л. 1929, стр. 79. Датируется на основании почтовых штемпелей.

О Владимире Васильевиче Стасове (1824—1906) см. т. 62. Толстой отвечает на письмо В. В. Стасова от 31 августа 1887 г. («Лев Толстой и B. В. Стасов. Переписка. 1878—1906», Л. 1929, стр. 77—78).

¹ Иван Николаевич Крамской (1837—1887), художник. В. В. Стасов просил Толстого прислать для подготовлявшейся им тогда биографии И. Н. Крамского письма его к Толстому. В архиве Толстого имеются два письма И. Н. Крамского: 1) к Толстому от 29 января 1885 г.; 2) к C. А. Толстой от 3 сентября 1883 г. Первое из них напечатано в книге: В. В. Стасов, «Иван Николаевич Крамской. Его жизнь, переписка и художественно-критические статьи. 1837—1887», СПб. 1888, стр. 512—516.

² См. письмо № 111, прим. 3.

* 116. С. Т. Семенову.

1887 г. Сентября 9. Я. П.

Совершенно согласен с выраженными в этом письме мыслями В. Г. Черткова и очень советую вам принять их к руководству.¹ Очень желаю вам устроить свою судьбу сообразно со своими взглядами на жизнь. Не думаю, чтобы отсутствие денег могло бы мешать этому. Ищите царствия божия и правды его, а остальное приложится вам.

Л. Толстой.

Приписка к письму В. Г. Черткова к С. Т. Семенову от 9 сентября 1887 г. Дата В. Г. Черткова. См. т. 86, стр. 83—84.

Сергей Терентьевич Семенов (1868—1922) — писатель из крестьян. Толстой высоко ценил его «Крестьянские рассказы» и в 1894 г. написал к ним предисловие (см. т. 31). Познакомился Семенов с Толстым в конце 1886 г. в Москве, явившись по вызову Толстого, которому он принес на просмотр свой первый рассказ «Два брата». О своем знакомстве с Толстым написал «Воспоминания» (СПб. 1912).

¹ Чертков сообщал Семенову свой отзыв о его рассказах: «Два брата», «В город» и неизвестном. Попутно он высказывал свой общий взгляд на литературную деятельность.

117. В. Г. Черткову от 6...10 сентября 1887 г.

* 118. И. И. Петрову.

1887 г. Сентября 12. Я. П.

Возвращаю драму.¹ Она не дурна. Но и хорошего нет ничего. Нет характеров, нет даже правдивости — Андрей ненатурально сантиментален. И всё очень старо.

Л. Толстой.

На обратной стороне открытки:

Москва. Страстной бульвар, д. Чижова. Ивану Ивановичу Петрову.

Датируется на основании почтовых штемпелей.

¹ И. И. Петров присылал Толстому для просмотра рукописи произведений, предназначенных для народных изданий. В письме Петрова от 21 сентября упоминается о двух пьесах неизвестных авторов, просмотренных Толстым и не одобренных им: «Сказка об Иване дураке» и «Серебряная руда».

119. С. Т. Семенову.

1887 г. Сентября 14. Я. П.

Посылая вам всё это,¹ хочется сказать и от себя несколько слов. Не сетуйте на меня, милый друг, за то, что не ответил на ваше последнее письмо² и не исполнил вашего желания: я не могу этого сделать. У меня нет денег. Мне для моей жизни они не нужны, а когда ко мне обращаются с просьбами, я обращаюсь к жене, и когда это небольшая сумма, она дает эти деньги. Но 100 р. она не даст незнакомому ей человеку, я и не спрашивал. По правде сказать, я и не жалею, что не могу удовлетворить вашему желанию. Я убежден и разумом и опытом, что деньги никогда не могут быть нужны человеку на доброе. Зла может быть много от них, а добра никогда. Вы скажете, вам нужны они, чтобы жениться, чтобы улучшить ваши отношения с семейными. А я вам скажу, что если человеку нужны деньги, чтоб жениться, то это не женитьба, а что-то другое. И если отношения могут улучшиться от ста рублей, то, значит, нет еще человеческих отношений, и люди только хотят замазать деньгами отсутствие отношений. Но это не надолго. Знаю, что тяжело бывает. Но помочь всякой тяжести можно не внешними делами, а внутренним делом — тем, что называют молитвой. Я потому говорю: «тем, что называют» молитвой, что обыкновенно под молитвой разумеют прошение к богу о своих делах. Я не о такой молитве говорю, а о молитве, в которой человек из области мелочей жизни переносится в сознание истинного смысла жизни и смерти и своего долга на земле перед тем отцом небесным, к[оторый] произвел меня. Такая молитва есть Отче наш. И если ее понимаешь, то это как бы повторение всего Евангелия. А когда восстановишь в себе евангельский дух, то всё легко и всё хорошо.

Л. Толстой.

Спасибо Вл[адимиру] Григ[орьевичу], что он так подробно пишет вам. Я думаю, что верные замечания его будут вам на пользу.

Приписка к письму В. Г. Черткова к С. Т. Семенову от 14 сентября. См. т. 86, стр. 83. Впервые опубликовано в сборник «Летописи», 2, стр. 70—71.

¹ Письмо Черткова, посвященное разбору третьего (неизвестного) рассказа Семенова, упомянутого в предыдущем письме к нему, и «примечания» Черткова к этому же рассказу.

² Оно неизвестно.

120. В. В. Стасову.

1887 г. Сентября 14. Я. П.

Владимир Васильевич!

Есть в Сумском уезде крестьянин, 25 лет, женатый, имеющий надел, который был в гимназии до 4-го класса. Он пишет и написал повесть «Грешница», к[оторая] была напечатана в Русс[ком] Богатстве, кажется, в прошлом году.¹ Я ее туда направил и тогда же был поражен признаками истинного таланта — правдивость и чувство меры, — но повесть не подходила к цели издания Посредника. В нынешнем году он написал другую повесть, к[оторую] он переделал по моим указаниям, и эта переделанная повесть: «Семен Сирота»,² по-моему, прекрасная вещь. Мы ее напечатали [бы] в издании Посредника, но Тищенко, автор, нуждается в деньгах и желал бы получать больше гонорара. Не возьметесь ли вы передать ее Стасюлевичу,³ передав ему мой привет и уверение в том, что напечатание этой повести так же желательно для его журнала, как и для автора. —

Если вы можете это сделать, то напишите, пожалуйста, о высылке вам рукописи Владимиру Григорьевичу Черткову: Крекшино. Ст. Голицыно, Московско-Брестской ж. д. Рукопись у него. Он знает, что я писал вам. И он даст адрес автора для переговоров с ним.

Л. Толстой.

На конверте:

Петербург. Публичная библиотека. Владимиру Васильевичу Стасову.

Впервые опубликовано в книге «Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка. 1878—1906», Л. 1929, стр. 80. Датируется на основании почтовых штемпелей.

¹ Повесть Ф. Ф. Тищенко «Грешница» была напечатана в «Русском богатстве» 1886, VII и VIII, под псевдонимом: «Федор Тарасенко».

² См. прим. 1 к письму № 63.

³ Михаил Матвеевич Стасюлевич (1826—1911), либеральный публицист и историк, редактор-издатель «Вестника Европы».

121. В. Г. Черткову от 14 сентября 1887 г.

122. А. А. Толстой.

1887 г. Сентября около 15. Я. П.

Боюсь, что не успею вам написать длинно, милый дру[г] Alexandrine, но больше всего боюсь — не оставить ваше хорошее, проникнутое любовью письмо без ответа. Упреки ваши, право, несправедливы, милый друг. Вы говорите — не действуйте на других, п[отому] ч[то] ваши убеждения могут быть ошибочны и вредны. Этот аргумент неправилен, а главное, может быть обращен против церковного учения, и с гораздо большим правом: если люди считают ложным церковное учение, то каково им должно быть больно видеть ту страшную сеть ложной (по их мнению) пропаганды, в кот[орую] улавливаются простые, невинные люди и младенцы. При различии мнений нельзя говорить о тех последствиях, к[оторые] производят ложные мнения; надо говорить о самых мнениях; а ложь всегда будет ложь и губительна. В пользу свою скажу только, и очень прошу вас, в том духе любви, в к[отором] вы писали мне, принять и взвесить эти слова: Я ничего не утверждаю такого, чего бы вы не признавали, и потому я имею радость знать, что вы вполне согласны со мной во всем, чем я живу. Вы же утверждаете многое такого, чего я не могу признать, и потому вы имеете огорчение знать, что не только я, но и милионы людей не признают того, что вы утверждаете. Кто же причиной несогласия? Вы несогласны с магометанами, п[отому] ч[то] они признают многоженство и др., но они согласны с вами, что закон Христа есть истина. Кто же причиной несогласия? Но это не то — главное мне хочется сказать вам вот что: «хочу делать доброе и делаю дурное». Если точно я в своей жизни всегда делаю одно дурное и не делаюсь хоть на волосок лучше, т. е. не начинаю делать немножечко поменьше дурного, то я непременно лгу, говоря, что хочу делать доброе. Если человек хочет точно не для людей, а для бога, делать хорошее, то он всегда подвигается на пути добра. А это-то движение — приближение к богу (как бы оно ни было мало, но только бы оно было) и укрепляет на пути, и дает надежду, и радость, и сознание того, что ты делаешь хоть чуть-чуть то, чего хочет бог. У китайского царя было написано на ванне: обновляйся каждый день (час) сначала и опять сначала. Толцыте, и отверзится, просите духа, и дастся вам — это самое и значит. Жизнь вся есть только движение по этому пути — приближение к богу (в этом ведь согласны). И это движение радостно, во-первых, тем, что чем ближе к свету, тем лучше; во-вторых, тем, что при всяком новом шаге видишь, как мало ты сделал и как много еще этого радостного пути впереди. Но вы говорите: мои грехи, мое несовершенство, слабость? Но ведь я иду не на Окружной суд, а на суд бога. Бог же есть любовь. Бога я не могу понимать иначе, как премудрым, всезнающим, и главное, не только не злопамятным (каким я даже стараюсь не быть), но бесконечно милосердным. Так как же мне перед таким судьей бояться моих слабостей, грехов? Всё Евангелие наполнено и прямыми, и приточными указаниями на прощение, на несуществование грехов перед богом для человека, любящего его. — Вы говорите, что бог вперед сделал такое — не знаю как сказать — распоряжение или выдумку, чтобы простить мне грехи — искупить их через сына (не могу спокойно упоминать об этом кощунстве. Простите, простите ради Христа). Не проще ли богу, к[оторому] принадлежу весь я, из к[оторого] я изшел, к[оторый] знает, любит меня, богу, к[оторый] есть любовь и милосердие, — не проще ли богу прямо простить мне мои грехи. И разве не ужасное кощунство сказать, что бог не может или не хочет простить мои грехи, когда я верю, что он этого хочет и это сделает, и когда для меня [невозможно] поверить в то, что он наказал, наказывает и накажет людей за то, что они не верят тому, что он вперед простил их, искупив сыном (не могу без ужаса повторять этих кощунственных слов), — накажет за то, что я не поверю в то, что он неразумный и злой бог. Если бы самому алчному человеку сказали: хочешь получить наследство, признай, что твоя мать (про которую человек знает, что она святая женщина) была в связи с богачом, никто бы не мог согласиться признать и неправду, и оскорбление самому святому, что только есть для него.

Наговорил много лишнего, но хотел сказать только то: все мы живем, если живем по-человечески, стремясь к богу, приближаясь через посредника его между богом и человеками И[исуса] Христа. Выходя из самого скотского, развратного состояния и достигнув самой высокой святости, мы одинаково чувствуем, что жизнь наша полна грехов. Но человек, начавши эту истинную жизнь, всегда знает и может поверить, оглядываясь назад, что он, как ни медленно, но приближается к свету, и узнает это направление, и в движении в этом направлении полагает жизнь. Грехи, слабости человека велики, и совершенство всегда бесконечно удалено от него; но он все-таки стремится к нему. И тут-то вера в благость божию, в милосердие его и любовь ко мне укрепляет силы человека и показывает ему, что кажущееся невозможным своими силами избавление от грехов и достижение совершенства, блаженства возможно с помощью бога. Вы говорите, что помощь эта произошла 1880 лет тому назад, а я думаю, что бог, какой был всегда, такой и теперь, и всегда оказывает помощь людям, и всегда милосерд и хочет их спасения, т. е. блага, и недалек от ищущих его. —

Я понимаю, как вам дорога та форма представления бога и его любви, с к[оторой] вы свыклись, но одного я не понимаю, почему вам хочется, чтобы другие точно так же бы смотрели? Еще это можно было бы понять, если бы это было что-нибудь новое, вновь открытое, а то это — давнишнее, давнишнее, всем, не только мне, очень знакомое представление и самое утешительное, как вы сами находите; так отчего же бы те люди, к[оторые] ищут бога и знают учение Христа, не принимали бы его? Я понимаю, что это учение может удовлетворить того, кто никогда не думал о боге и Христе, и я очень радуюсь за тех, к[оторые] принимают его; но почему думать, что люди, ищущие бога, так без причины отказываются от этого учения, дающего так много утешения. Очевидно, у них есть причины, к[оторые] не кажутся вам достаточными. Ну, да что же делать, вы уж их оставьте и простите, и любите, какими они есть. Если же хотите согласиться с ними, то серьезно вникните в эти причины и разберите всё дело сначала, допустив, что, может быть, и ваша вера ошибочна. Но вы не делаете этого, я знаю, вы не хотите и не можете. Вам и так хорошо. Идите по вашему пути. Все, идущие к одной цели, сойдутся в ней. От всей души люблю и целую вас.

Л. Т.

Впервые опубликовано в ПТ, № 160. Датируется на основании ответного письма А. А. Толстой от 22 сентября 1887 г.

Ответ на письмо А. А. Толстой без даты (см. ПТ, № 159), посвященное религиозным вопросам.

123—124. В. Г. Черткову от 15 сентября (два письма) 1887 г.

125. Н. Я. Гроту.

1887 г. Сентября около 20. Я. П.

Je vous prends au mot,¹ дорогой Николай Яковлевич, и прошу вас держать мои корректуры.² Воздержусь от выражений моей благодарности и пишу прямо о деле.

1) Корректуры подписывайте к печати, если не найдете ничего такого неладного, о котором бы надо списаться со мной. О цензурности совсем не думайте и не принимайте в соображение.

2) Если милость ваша будет делать синтаксические изменения и исключения (поправки), делайте, — чем больше, тем лучше.

3) По существу не делайте мне возражений. Я уже слишком много переработал эту работу, и всякие замечания, особенно одобрительные, очень путают меня.

Остальное и подробности передаст П. И.³

У нас Фет, и я заработался, и потому с трудом собираю мысли и больше не пишу.

Л. Толстой.

Печатается по копии. Впервые опубликовано (с датой «1890—1891 зима») в сборнике «Н. Я. Грот в очерках, воспоминаниях и письмах» 1911, стр. 212—213. Датируется на основании ответного письма Грота от 30 сентября 1887 г.

¹ [Я ловлю вас на слове,]

² Имеются в виду корректуры статьи Толстого «О жизни», печатавшейся в Москве в типографии А. И. Мамонтова в издании: «Сочинения графа Л. Н. Толстого. Часть тринадцатая. «О жизни».

³ П. И. Бирюков.

126. А. А. Толстой.

1887 г. Сентября около 20. Я. П.

Милый друг Alexandrine! Спешу написать не столько для того, чтобы благодарить вас за ваши милые подарки — я ужасно люблю подарки, — сколько затем, чтобы просить вашего прощенья за последнее письмо.¹ Я верно был в дурном духе: можно было высказать то же, не оскорбив убеждений любимого человека, а я боюсь, что сделал это. Пожалуйста, простите. Целую вашу руку и Sophie.² Ваш

Л. Толстой.

Впервые опубликовано в ПТ, № 161. Датируется сопоставлением с предыдущим письмом Толстого к А. А. Толстой.

¹ См. письмо № 122.

² Софья Андреевна Толстая (1824—1895), сестра А. А. Толстой.

* 127. Н. Л. Озмидову.

1887 г. Сентября 20. Я. П.

Вчера получил вашу рукопись¹ и письмо, дорогой Н[иколай] Л[укич]. Вчера пробежал, а нынче прочел внимательно. В общем всё очень хорошо; но вступление о повелителях — основах менее ясно, чем всё остальное. Деление на умственное и духовное мне кажется произвольным. Мне кажется, что то же самое свойство человеческого существа, которое открывает ему Пифагорову теорему, открывает ему и несомненную обязательность любви к ближнему. Я говорю только, что деление это произвольно и как бы излишне, но не отрицаю сущности мысли об одинаковой обязательности умственных, отвлеченных и практических, нравственных выводов. Со всем остальным я вполне согласен и нахожу, что всё выражено сильно, сжато и основательно. Мне нравится и отступление о усовершенствованной форме власти. Это очень верно и важно. Это вроде замены грубой плахи усовершенствованной гильотиной. Представляется, что при гильотине людям труднее отстать от казней, чем при плахе. Нравится мне очень и предполагаемый ход осуществления учения. Очень радуюсь тому, что вы написали эту книгу.

Дальнейшее уяснение и изложение истины жизни человеческой совершенно независимо от возможности или невозможности печатать, а распространять очень важно.

И вот в этом-то деле писания, когда пишешь то, что думаешь с богом, от всей силы своего разумения (как это делаете вы), я совершенно согласен с вами, с мыслями, выраженными в ваших заметках. Можно и должно знать истину и на основании ее мерять все дела людские, если, как это всегда бывает, предмет писания касается дел людских. Но в прямом общении с людьми, в обсуждении мелких частных поступков, которые суть результат сложнейших условий жизни, связанных с моею личною жизнью — совсем другое. — Совсем другое, что я в те лучшие минуты жизни, когда я один с богом, стремлюсь всеми силами души понять его, когда я откинул от себя, сколько мог, всё личное, живу одной божественной частью себя, когда я пишу; и я, когда в общении с людьми, подчиняюсь их воздействию на себя, когда во мне поднимаются все скверные свойства моей личности, когда не поспеваю дать себе отчета, кто я, зачем я говорю или делаю то, что говорю и делаю; эти два и очень непохожие по достоинству существа: одно стоит на высшей ступени лестницы доступного мне совершенства, другое — на низшей. И вот вам объяснение того, почему я, сколько помню, никогда не отрекался ни от одной мысли, которые я излагал в своих писаниях (с тех пор, как я пишу, имея в виду служение истине). Если я и отрекаюсь от некоторых подробностей, форм выражений, то только потому, что и во время писания я не успел отрешиться от суеты и соблазна мира. И нисколько не сожалею о том, что на меня сердятся и меня бранят за то, что я выражаю истину; но в личном общении я чувствую, что я в большей части случаев сам плох, сам вонючий сосуд, оскверняющий его содержание. Когда мы пишем, мы стараемся скрыться самим не потому, что такой прием принят, а потому, что мы знаем, что то, что свято и истинно — не мы, как личность, а то, что поняла эта личность. И когда нас читают (если мы сумеем скрыть себя), то любят или ненавидят не нас, а истину, и мы не виноваты. Но в общении сейчас же выступает личность собеседника, как бы вы ни были осторожны, он заражает вас, выступает ваша личность, и теряется возможность правильного суждения, оценки, и (что вы верно испытывали 1000 раз) видишь, что я, любя, хотел передать другому то, что я и теоретически, и практически знаю, как истину, дающую благо и которая так несомненна и ясна, что и мудрец и ребенок не могут не согласиться с ней, — и вдруг вышло, что собеседник мой озлился, не только ничего не понял, но во время разговора со мной выдумал на моих глазах еще более нелепый софизм (скрывающий от него благо), чем тот, который был у него прежде, и с этою новою нелепостью и с злобой не только ко мне, но и к тому направлению, в которое я хотел его ввести, расстался со мною. Как же оставаться равнодушным к такому страшному явлению?

В Евангелии есть: не мечите бисера....² Но ведь это жестоко, и как понять и как сметь решить, — кто свиньи?

В учении 12 апостолов сказано: одних обличай, за других молись, а третьих люби больше себя. В этом я вижу что-то похожее на руководство. По крайней мере со мною так бывает: сначала обличаешь, т. е. высказываешь свои взгляды, и этим озлобляешь; потом, чтобы не продолжать озлобления, перестаешь обличать, высказывать прямо свои взгляды и только желаешь (молишься), чтобы они поняли; а тех, кто понимают, тех искренно без всякого усилия любишь больше души своей. Вот тут-то, мне кажется, вторая стадия, самая важная, и самая трудная, и самая часто встречающаяся; как только выяснилось разногласие, выяснилось извращение умственное, вследствие которого кажется, что для вашего собеседника разум не обязателен, — что делать? По-моему, именно молиться, желать всеми силами души, но не говорить, не употреблять то средство, которое уже оказалось недействительным, желать добра этим людям всеми силами души. Что же это значит? Значит любить их делом. Впрочем, вы всё это знаете так же, как и я, и понимаете меня с полслова.

И благодаря этому достигается то, о чем нельзя было и мечтать при приеме убеждения словами. Достигается не скоро, часто не видно нам, после смерти, но достигается несомненно.

Но тут является другой, самый главный вопрос, самый важный: любить людей язычников (по вашему выражению), делать для них? Что делать, когда они требуют от тебя дел языческих? Я отвечаю: делать всё, что можешь, доходить до последнего предела того нравственного повелителя, требования, которое преступить, как вы сами знаете, нельзя, когда оно сознано вами. Тут ведь практический вопрос: у нее сын язычник; как мне поступить наицелесообразнейшим образом, чтобы привести его на путь истины — убеждать его, когда он не понимает меня, — и осуждать все проявления язычества его, чуждаться его, или, не убеждая его, итти с ним вместе, разделять его жизнь в тех проявлениях, которые возможны для меня, и невольно бессознательно страдать от его заблуждений, отражающихся на мне. Не от него требовать жертвы, а самому жертвовать всем, чем можешь. Ведь если бы он был зверь, а не человек, то он довел бы до последних пределов мои страдания; но он человек, и ему жалко станет, когда он увидит истинное и покорное страдание.

Знаю, что дьявол силен, и он ловит по обеим сторонам этого узкого пути. Он ловит на одной стороне тем, что то, что делается сначала как жертва, становится привычкой и участием в языческой жизни; с другой стороны он ловит тем, что я радуюсь на себя лично, за свою личную правоту и чистоту. Путь узкий, и будем помогать друг другу итти по нем. Вы и делаете это, когда пишете о моем положении и о воображаемом мною отношении к собственности. Последний путь — совершенное непризнание прав — самый, кажется, разумный, тем более, что по нем я и иду до сих пор.

Но еще совсем с другой стороны: передо мною разумное, любящее по своей природе существо, могущее быть счастливым только в сознании этой своей любовно разумной природы. Я вижу, что существо это несчастливо, и хочу помочь ему. Лошадь запуталась в вожжи, и я хочу распутать ее, лошадь не дается. Неужели я буду тянуть вожжи, затягивая ее? Очевидно, я что-то не то делаю. Человек не дается, он думает, что я хочу ему сделать хуже. Неужели мне продолжать то, чего он не хочет, не потому, что он не хочет себе блага, а потому, что он не верит, что я хочу ему блага. Если он поймет это, он дастся. Но поймет он это не разумом, который пока еще бессилен для него, а поймет прямым прикосновением любви. Так же, как и лошадь, когда я оглажу ее. И лев даст вынуть себе занозу. Разум выражается любовью. И там, где разум затемнен, восстановить его нельзя им самим, а только его последствием, любовью. Разум разумом поверять нельзя; но любовью (его последствием) можно. С затемненным разумом человек не поверит разуму: он, не имея настоящего, не знает, какой настоящий, какой не настоящий; но и не зная никаких доводов разума еще, он видит, что последствие его любовь, он знает, что то, что произвело эту любовь, то разумно, и тогда только исправится его искривленный разум и совпадет с настоящим. Всякий ребенок и наивный человек считает умным того человека, который его любит, и самыми разумными те причины, по которым он его любит. Только по любви к себе разумного человека познает другой и разумные основы его любви.

Так вот я и думаю, что если бы у меня была такая любовь к тем людям, которым я сообщаю свои разумные основы жизни, такая любовь, какая есть у матери к ребенку, то никто бы не усомнился в истинности этих основ. А то у меня есть одно, а нет другого. Если же мне не допустить этого, что неубедительность моих разумных доводов происходит от недостатка во мне любви, то я должен буду признать еще худшее и невозможное, для меня по крайней мере, что истины христианские не совсем истинны.

Разумное сознание истин, открытых нам в душе и кроме того Христом, есть великое и великое благо, но мы склонны приписывать этому сознанию слишком большое значение: слишком мы радуемся этому и останавливаемся, как будто уже достигли всего, что нужно. Шаг действительно огромный в сравнении с тем мраком, в котором мы жили; но все-таки это только шаг и даже крошечный шаг, за которым должно следовать шествие по тому огромному бесконечному пути, который открывается нам, по пути применения этого сознания к жизни в любви, которая не так сразу заменяет нашу жестокую зверскую личную жизнь с привычками и страстями, которыми мы жили и живем, а по капелькам вливается нам в душу, — та любовь, которая по существу своему требует бесконечного роста, увеличения. Работа моя над этим только чуть-чуть начинается. Так вот я в этом смысле и упрекаю себя за то, что не умею — не убеждать, а побеждать людей той непобедимой силой, которая дана нам. Один ходишь, думаешь и как будто чуешь в себе зарождение этой силы; кажется, сойдусь с человеком и сейчас залью его, заполню этой непобедимой силой, зарождающейся во мне, а приступишь к делу, сойдешься с ним, и вместо несокрушимого меча, который, казалось, держишь в руках, оказывается гибкий, хрупкий росточек, который тут же, при первой схватке, и сломаешь, и бросишь, затопчешь. А знаю, и вы знаете наверное, что возможно не то что овладеть, но быть участником этой силы.

Пишу, и неприятно вспоминать, что как будто пишу не вам, но читателям, что вы покажете письмо. Так это мне отравляет простое братское общение в письмах.

Писал, как приходило в голову, — нескладно; но мне мысль моя ясна. Очень бы рад был, коли вы были согласны. Да почти уверен в этом. Если же не согласны, то постарайтесь понять общий смысл, а не обращайте внимание на подробности. Ну, до следующего письма, целую вас и вашу милую старуху и ваших.

Л. Толстой.

Очень бы хотелось поскорее сообщить вам мою статью о жизни; я уверен, что она придется вам по сердцу.

Вопрос о единстве того закона разума, которого проявление мы видим вне себя в природе и который мы сознаем в себе, как закон своей жизни, который мы должны исполнять для своего блага — там, я надеюсь, изложен хорошо. Закон единый, различие только в том, что там мы видим, как он исполняется, но исполняем не мы, а в себе мы не видим его, но должны неизбежно исполнять его для своего блага.

В рукописи вашей я кое-что отметил. Вы не пишете, прислать ли ее назад.

Печатается по копии. Отрывки впервые опубликованы в сборнике «Спелые колосья», 3, стр. 145—146, 172—174; в «Елисаветградских новостях» 1904, № 373 от 25 декабря; во «Всемирном вестнике» 1907, 6, стр. 86—87; в «Единении» 1917, 4, стр. 3. Дата копии.

Письмо H. Л. Озмидова, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

¹ Рукопись неизвестна. О содержании ее см. в письме № 131. По словам П. И. Бирюкова, статьи Озмидова являлись компиляцией из мыслей Толстого о христианстве. В печати они не появлялись.

² Цитата из Евангелия: «Не мечите бисера перед свиньями».

128. В. В. Стасову.

1887 г. Сентября 26. Я. П.

Очень благодарю вас за ходатайство у Стасюлевича.¹ Он будет благодарен. — Вас дружески целую, а картинка² вызвала бы внимание ко мне и последствия его — брань. А всё лучше без нее.

Л. Т.

Приписка к письму С. А. Толстой к В. В. Стасову от 26 сентября 1887 г.

Впервые опубликовано в книге «Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка. 1878—1906», Л. 1929, стр. 82.

¹ См. письмо № 120.

² Речь идет о картине И. Е. Репина «Толстой на пашне», которую Репин предполагал издать в красках, но встретил несочувствие как со стороны Толстого, так и его семьи. (См. письмо С. А. Толстой к В. В. Стасову от 5 октября 1887 г. в книге «Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка. 1878—1906», Л. 1929, стр. 83, и книгу: «И. Е. Репин и Л. Н. Толстой. 1. Переписка с Л. Н. Толстым и его семьей», изд. «Искусство», М.—Л. 1949, стр. 109—111.)

Один из рисунков этой картины Репина воспроизводится в настоящем томе. См. вклейку между стр. 80 и 81.

129. М. Л. Толстой.

1886—1887 гг. Апрель — сентябрь. Я. П.

Принеси нам кофею и чаю в бутылке на пашню, где ты была с девочками, в семь часов. Не беда и в 8 часов.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в журнале «Всемирная иллюстрация» 1923, 11, стр. 20. Датируется на основании пометы М. Л. Толстой на копии: «Записка, оставленная мне папа, когда он уходил на работу. Года не помню. Вероятно, лето 1886—1887 гг.».

Мария Львовна Толстая (1871—1906) — вторая дочь Толстого; с 1897 г. была замужем за Н. Л. Оболенским.

Переписка М. Л. Толстой с отцом издана на немецком языке под ред. П. И. Бирюкова: «Vater und Tochter. Tolstois Briefwechsel mit seiner Tochter Marie», Rotapfel-Verlag. Zürich—Leipzig. 1927 («Отец и дочь. Переписка Толстого с дочерью Марией»).

130. М. Л. Толстой.

1886—1887 гг. Апрель — сентябрь. Я. П.

Маша, если здорова, то принеси пораньше, в семь, чаю в бутылках и хлеба.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в журнале «Всемирная иллюстрация» 1923, 11, стр. 20.

131. И. Б. Файнерману.

1887 г. Сентябрь. Я. П.

Два раза начинал вам писать, друг Исаак, и два раза разорвал письмо, не дописав. Я не переменился. Про вас я тоже знаю, что вы перемениться не можете, и люблю вас, как всегда. Но потерял как будто связь. Пишите мне, пожалуйста, про себя, про семью, про то, как вы живете в Киеве. Я всегда боюсь за вас, боюсь увлечения гордостью подвига,¹ и люблю подвиг ваш и сам горжусь им. — Я живу по-старому. Работаю письменную работу. Всё кончаю «о жизни». Печатается. Верно, не пропустят.² Еще многое хочется сказать. Не знаю, велит ли бог. Связь моя с деревенскими слабее без вас, но все-таки живее, человечнее, чем прежде, и благодаря вам. В семье, в детях, во всех вижу где более быстрое, где более медленное, но безостановочное движение. Друзей много, и все друзья — те, которых любишь больше души своей, все на том же пути. — Прислали мне штундисты³ свой катехизис. Очень хорошо, только язык не прост. Я вам бы хотел переслать. — На днях был Сибиряков. У него в Самаре живут 5 человек, а на Кавказе всё не устроились. Но Орлов там хорошо живет и ладит.⁴ Озмидов написал славную книгу об уничтожении язычества и замене его христианством.⁵ Буткевичи такие же твердые и кроткие. Винер замужем. Кажется, скоро родит. Об них мало знаю. Новоселов бросает учительство и едет в деревню. Тот, в очках (забыл фамилию),⁶ прожил лето в деревне в работе и пишет, что счастлив, как никогда не был прежде. Мои семейные скоро уезжают в Москву. Я поживу один, сколько возможно будет. Здешние все вас помнят и любят. Урожай у нас плохой, особенно у некоторых у бедняков, у Осипа⁷ в том числе. Про Ге знаю, что они оба живут хорошо, но не видал с весны. Бирюков на днях был. Насилу держится в Петербурге, так его тянет в деревню, где он начал работать с зимы. 3 десятины приготовил. Должно быть, последний год. Живется мне всё лучше и лучше. Много бы поговорил с вами, да кое-как и затевать не охота, да и слишком многое сказать хочется. Не знаю, с чего начать. Пишите же мне, милый друг. Целую вас.

Л. Т.

Л. Н. Толстой на пашне

Рисунок И. Е. Репина

Впервые опубликовано в «Елисаветградских новостях» 1904, № 126 от 28 марта. Датируется по помете Файнермана на обложке письма.

¹ Толстой имеет в виду «опрощение» Файнермана, занимавшегося в то время столярным ремеслом.

² Статья «О жизни» была запрещена и уничтожена цензурой. См. т. 26, стр. 779—781.

³ Штундисты — сектанты.

⁴ К. М. Сибиряков организовал в своих имениях несколько земледельческих колоний. В кавказской колонии жил В. Ф. Орлов.

⁵ См. прим. 1 к письму № 127.

⁶ Аркадий Васильевич Алехин. См. прим. к письму № 414.

⁷ Яснополянский крестьянин Осип Макаров.

* 132. И. Б. Файнерману.

1887 г. Сентябрь — декабрь? Я. П.

Каждый день собирался писать вам, дорогой друг — ответить на последнее коротенькое письмо из Кременчуга, да всё до сих пор не сделал. Вчера только кончил совсем свою статью о жизни. Послезавтра пойдет в цензуру. Если пропустят, пришлю вам тотчас, а нет, то несколько погодя.

Радуюсь за вас и жалею, именно любя ее, жалею вашу жену. Пишите, пожалуйста, я буду теперь аккуратнее отвечать. Передайте мой привет вашей матери. Что Розочка?¹ Как вы живете и матерьяльно и духовно? Столько хочется сказать, что в этом письме не затеваю. Скажу одно, что радость моей жизни идет последнее время в геометрической прогрессии и обратно пропорциональном уменьшении физических сил. Друзей, т. е. любви, всё больше и больше, всё глубже и глубже чувствуешь борозду своей жизни и всё тверже и тверже плуг.

Говорю это вам немножко с той мыслью, чтобы утвердить вас, если бывают сомненья и колебанья.

Я опытом жизни теперь узнал подтверждение того, что всякое усилие, самое ничтожное, в области истинной жизни несомненно вознаграждается несомненным благом сторицею. Впрочем, иногда думаю, что это я так особенно незаслуженно счастлив. —

Про Ясенских верно знаете: Петра не взяли, а Никита² пошел и страдал, кажется, за то, что не выдержал, не исполнил того, что хотел. На днях приезжал сюда ко мне мужик Воронежской губ. Крутоярск[ого] уезда Павел Иванов[ич],³ основатель общины в 500 человек. То же исповедуют и то же в жизнь вносят, что мы стараемся.

Рационализм поразительный при совершенной негибкости мысли и слова.

Ну, прощайте пока, дорогой друг, целую вас.

Любящий вас Л. Толстой.

Наши друзья: Ге, Бирюков, Чертков, Буткевичи и др. всё так же растут духов[но], как и всё растет в мире.

На копии из AЧ дата: «Сентябрь 1887 г.». Однако можно отнести письмо к декабрю на основании слов об окончании «О жизни». См. т. 26.

Письмо И. Б. Файнермана, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

¹ Дочь Файнермана.

² Петр Филиппович Егоров (р. 1866) и Никита Васильевич Минаев (р. 1867, ум. 1908—1913?) — ясенковские крестьяне; в 1887 г. призывались на военную службу.

³ Фамилии этого посетителя Толстого выяснить не удалось.

133. И. И. Попову.

1887 г. Сентябрь. Я. П.

Благодарю вас, Иван Иванович, что вы написали мне о себе. Постараюсь еще посодействовать разъяснению того недоразумения, по к[оторому] вы взяты, но никогда не надеюсь на успех. Посылаю вам книги и 15 р. — Статьи о жизни у меня нет, но я печатаю ее отдельной книгой, в кот[орую] она разрослась, и постараюсь доставить ее вам. Жена моя, кажется, сообщала вам о письме, полученном ею от Дмитрия Шаховского,¹ о вашей матушке и о вас, которого он очень любит и уважает. Желаю, чтоб вы чувствовали себя так же хорошо, свободно, т. е. любовно к людям в тюрьме, как и вне ее. Знаю, что это очень трудно в том периоде испытания, в котором вы находитесь и через который я не прошел, но не могу не желать этого вам, п[отому] ч[то] это единственное благо в жизни, к которому мы все сознательно и бессознательно стремимся.

Пожалуйста, пишите мне, когда будет можно и нужно.

Любящий вас Л. Толстой.

Письмо это было написано тотчас по получению вашего, но, по несчастному недоразумению, вернулось опять ко мне. — С тех пор я получил еще письмо от вашей жены,² на которое не отвечал, п[отому] ч[то] не знал, что ответить. Надеюсь, что, если это письмо не застанет вас на свободе, то по крайней мере дойдет до вас.

Печатается по факсимиле, впервые опубликованному в ПТС, II, стр. 80—81. Датируется на основании упоминания о статье «О жизни» и о письме жены Попова.

¹ Дмитрий Иванович Шаховской (1861—1940), общественный и земский деятель, секретарь первой Государственной думы. Письмо Д. И. Шаховского к С. А. Толстой — от 6 мая 1887 г.

² Анна Ивановна Попова. Толстой имеет в виду ее письмо от 1 сентября 1887 г.

134. Р. Роллану (R. Rolland).

1887 г. Октября 3? Я. П.

Cher frère!

J’ai reçu votre première lettre. Elle m’a touché le coeur. Je l’ai lue les larmes aux yeux. J’avais l’intention d’y répondre, mais je n’en ai pas eu le temps, d’autant plus, qu’outre la difficulté que j’éprouve à écrire en français, il m’aurait fallu écrire très longuement pour répondre à vos questions, dont la plupart sont basées sur un malentendu.

Aux questions que vous faites: pourquoi le travail manuel s’impose à nous comme l’une des conditions essentielles du vrai bonheur? Faut-il se priver volontairement de l’activité intellectuelle, des sciences et des arts qui vous paraissent incompatibles avec le travail manuel?

A ces questions j’ai répondu comme je l’ai pu dans le livre intitulé «Que faire?» qui, à ce qu’on m’a dit, a été traduit en français. Je n’ai jamais envisagé le travail manuel comme un principe, mais comme l’application la plus simple et naturelle du principe moral, celle qui se présente la première à tout homme sincère.

Le travail manuel dans notre societé dépravée (la société des gens dits civilisés) s’impose à nous uniquement par la raison que le défaut principal de cette société a été, et est jusqu’à présent, celui de se libérer de ce travail et de profiter, sans lui rendre la pareille, du travail des classes pauvres, ignorantes et malheureuses, qui sont esclaves, comme les esclaves du vieux monde.

La première preuve de la sincérité des gens de cette société, qui professent des principes chrétiens, philosophiques ou humanitaires, est de tâcher de sortir autant que possible de cette contradiction.

Le moyen le plus simple et qui est toujours sous main y parvenir est le travail manuel qui commence par les soins de sa propre personne. Je ne croirai jamais à la sincérité des convictions chrétiennes, philosophiques ou humanitaires d’une personne qui fait vider son pot de chambre par une servante.

La formule morale la plus simple et courte c’est de se faire servir par les autres aussi peu que possible, et de servir les autres autant que possible. D’exiger des autres le moins possible et de leur donner le plus possible.

Cette formule, qui donne à notre existence un sens raisonnable, et le bonheur qui s’en suit, résout en même temps toutes lés difficultés, de même que celle qui se pose devant vous: la part qui doit être faite à l’activité intellectuelle — la science, l’art?

Suivant ce principe, je ne suis heureux et content que quand, en agissant, j’ai la ferme conviction d’être utile aux autres. (Le contentement de ceux pour lesquels j’agis est un extra, un surcroît de bonheur sur lequel je ne compte pas, et qui ne peut influer sur le choix de mes actions.) Ma ferme conviction que ce que je fais n’est ni une chose inutile, ni un mal, mais un bien pour les autres, est à cause de cela la condition principale de mon bonheur.

Et c’est cela qui pousse involontairement un homme moral et sincère à préférer aux travaux scientitiques et artistiques le travail manuel: l’ouvrage que j’écris, pour lequel j’ai besoin du travail des imprimeurs; la symphonie que je compose, pour laquelle j’ai besoin des musiciens; les expériences que je fais, pour lesquels j’ai besoin du travail de ceux qui font les instruments de nos laboratoires; le tableau que je peins pour lequel j’ai besoin de ceux qui font les couleurs et la toile; — tous ces travaux peuvent être des choses très utiles aux autres, mais [ils] peuvent être aussi (comme ils le sont pour la plupart) des choses complètement inutiles et même nuisibles. Et voilà que pendant que je fais toutes ces choses dont l’utilité est fort douteuse, et pour produire lesquelles je dois encore faire travailler les autres, j’ai devant et autour de moi des choses à faire sans fin, et qui toutes sont indubitablement utiles aux autres, et pour produire lesquelles je n’ai besoin de personne: un fardeau à porter, pour celui qui est fatigué; un champ à labourer pour son propriétaire qui est malade; une blessure à panser; mais sans parler de ces milliers de choses à faire qui nous entourent, qui n’ont besoin de l’aide de personne, qui produisent un contentement immédiat dans ceux pour le bien desquels vous les faites: — planter un arbre, élever un veau, nettoyer un puits — sont des actions indubitablement utiles aux autres, et qui ne peuvent ne pas être préférées par un homme sincère aux occupations douteuses qui, dans notre monde, sont prêchées comme la vocation la plus haute et la plus noble de l’homme.

La vocation d’un prophète est une vocation haute et noble. Mais nous savons ce que sont les prêtres qui se croient prophètes, uniquement parce que c’est leur avantage, et qu’ils ont la possibilité de se faire passer pour tels.

Un prophète n’est pas celui qui reçoit l’éducation d’un prophète, mais celui qui a la conviction intime de ce qu’il est et doit, et ne peut ne pas être. Cette conviction est rare, et ne peut être, éprouvée que par les sacrifices qu’un homme fait à sa vocation.

De même pour la vraie science et l’art véritable. Un Lulli¹ qui, à ses risques et périls, quitte le service de la cuisine pour jouer du violon, par les sacrifices qu’il fait, fait preuve de sa vocation. Mais l’élève d’un conservatoire, un étudiant, dont le seul devoir est d’étudier ce qu’on leur enseigne, ne sont même pas en état de faire preuve de leur vocation: ils profitent simplement d’une position qui leur paraît avantageuse.

Le travail manuel est un devoir et un bonheur pour tous; l’activité intellectuelle est une activité exceptionnelle, qui ne devient un devoir et un bonheur que pour ceux qui ont cette vocation. La vocation ne peut être connue et prouvée que par le sacrifice que fait le savant ou l’artiste de son repos et de son bien-être pour suivre sa vocation. Un homme qui continue à remplir son devoir, celui de soutenir sa vie par le travail de ses mains, et, malgré cela, prend sur les heures de son repos et de son sommeil pour penser et produire dans la sphère intellectuelle, fait preuve de sa vocation. Celui qui se libère du devoir moral de chaque homme, et, sous le prétexte de son goût pour les sciences et les arts, s’arrange une vie de parasite, ne produira jamais que de la fausse science et du faux art.

Les produits de la vraie science et du vrai art sont les produits du sacrifice, mais pas de certains avantages matériels.

Mais que deviennent les sciences et les arts? Que de fois j’ai entendu cette question, faite par des gens qui ne se souciaient ni des sciences, ni des arts, et n’avaient même pas une idée un peu claire de ce que c’était que les sciences et les arts! On dirait que ces gens n’ont rien tant à coeur que le bien de l’humanité qui, d’après leur croyance, ne peut être produit que par le développement de ce qu’ils appellent des sciences et des arts.

Mais comment se trouve-t-il qu’il y ait des gens assez fous pour contester l’utilité des sciences et des arts? Il y a des ouvriers manuels, des ouvriers agriculteurs. Personne ne s’est jamais avisé de contester leur utilité; et jamais ouvrier ne se mettra en tête de prouver l’utilité de son travail. Il produit; son produit est nécessaire et un bien pour les autres. On en profite et personne ne doute de son utilité. Et encore moins, personne ne la prouve.

Les ouvriers des arts et des sciences sont dans les mêmes conditions. Comment se trouve-t-il qu’il y ait des gens qui s’efforcent de tout leur pouvoir de prouver leur utilité?

La raison est que les véritables ouvriers des sciences et des arts ne s’arrogent aucuns droits; ils donnent les produits de leur travail; ces produits sont utiles, et ils n’ont aucun besoin de droits et de preuves à leurs droits. Mais la grande majorité de ceux qui se disent savants et artistes savent fort bien que ce qu’ils produisent ne vaut pas ce qu’ils consomment, et ce n’est qu’à cause de cela qu’ils se donnent tant de peines, comme les prêtres de tous les temps, de prouver que leur activité est indispensable au bien de l’humanité.

La science véritable et l’art véritable ont toujours existé et existeront toujours comme tous les autres modes de l’activité humaine, et il est impossible et inutile de les contester ou de les prouver.

Le faux rôle que jouent dans notre société les sciences et les arts provient de ce que les gens soi-disant civilisés, ayant à leur tête les savants et les artistes, sont une caste privilégiée comme les prêtres. Et cette caste a tous les défauts de toutes les castes. Elle a le défaut de dégrader et de rabaisser le principe en vertu duquel elle s’organise. Au lieu d’une vraie religion — une fausse. Au lieu d’une vraie science — une fausse. De même pour l’art. Elle a le défaut de peser sur les masses, et, pardessus cela, de les priver de ce qu’on prétend propager. Et le plus grand défaut, celui de la contradiction constante du principe qu’ils professent avec leur manière d’agir.

En exceptant ceux qui soutiennent le principe inepte de la science pour la science et de l’art pour l’art, les partisans de la civilisation sont obligés d’affirmer que la science et l’art sont un grand bien pour l’humanité.

En quoi consiste ce bien? Quels sont les signes par lesquels on puisse distinguer le bien du mal? Les partisans de la science et de l’art ont gardé de répondre à ces questions. Ils prétendent même que la définition du bien et du beau est impossible. «Le bien en général, disent-ils, le bien, le beau, ne peut être défini».

Mais ils mentent. De tout temps, l’humanité n’a pas fait autre chose dans son progrès que de définir le bien et le beau. Le bien est défini depuis des sciècles. Mais cette définition ne leur convient pas; elle démasque la futilité, si ce n’est les effets nuisibles, contraires au bien et au beau, de ce qu’ils appellent leurs sciences et leurs arts. Le bien et le beau est défini depuis des siècles. Les Brahmanes, les sages des Bouddhistes, les sages des Chinois, des Hébreux, des Egyptiens, les stoïciens grecs l’ont défini, et l’evangile l’a défini de la manière la plus précise. Tout ce qui réunit les hommes est le bien et le beau, — tout ce qui les sépare est le mal et le laid. Tout le monde connaît cette formule. Elle est écrite dans notre coeur.

Le bien et le beau pour l’humanité est ce qui unit les hommes. Eh bien, si les partisans des sciences et des arts avaient en effet pour motif le bien de l’humanité, ils n’auraient pas ignoré le bien de l’homme, et, ne l’ignorant pas, ils n’auraient cultivé que les sciences et les arts qui mènent à ce but. Il n’y aurait pas de sciences juridiques, de science militaire, de science d’économie politique, ni de finances, qui n’ont d’autre but que le bien-être de certaines nations au détriment des autres. Si le bien avait été, en effet, le critérium de la science et des arts, jamais les recherches des sciences positives, complètement futiles par rapport au véritable bien de l’humanité, n’auraient acquis l’importance qu’elles ont, ni surtout les produits de nos arts, bons pour tout au plus à désennuyer les oisifs.

La sagesse humaine ne consiste point dans le savoir des choses. Et il y a une infinité de choses qu’on peut savoir. Et connaître le plus de choses possible ne constitue pas la sagesse. La sagesse humaine consiste à connaître l’ordre des choses qu’il est bon de savoir consiste à savoir ranger ses connaissances d’après leur importance.

Or, de toutes les sciences que l’homme peut et doit savoir, la principale, c’est la science de vivre de manière à faire le moins de mal et le plus de bien possible, et de tous les arts, celui de savoir éviter le mal et produire le bien avec le moins d’efforts possible. Et voilà qu’il se trouve que parmi tous les arts et les sciences qui prétendent servir au bien de l’humanité — la première des sciences et le premier des arts par leur importance non seulement n’existent pas, mais sont exclus de la liste des sciences et des arts.

Ce qu’on appelle dans notre monde les sciences et les arts ne sont qu’un immense «humbug», une grande superstition dans laquelle nous tombons ordinairement dès que nous nous affranchissons de la vieille superstition de l’eglise. Pourvoir clair la route que nous devons suivre, il faut commencer par le commencement, — il faut relever le capuchon qui me tient chaud, mais qui me couvre la vue. La tentation est grande. Nous naissons, — ou bien par le travail, ou plutôt par une certaine adresse intellectuelle, nous nous hissons sur les marches de l’échelle, et nous nous trouvons parmi les privilégiés, les prêtres de la civilisation, de la «Kultur», comme disent les allemands, et il faut comme pour un prêtre brahmane ou catholique, beaucoup de sincérité et un grand amour du vrai et du bien pour mettre en doute les principes qui vous donnent cette position avantageuse. Mais pour un homme sérieux qui, comme vous, se pose la question de la vie, — il n’y a pas de choix. Pour commencer à voir clair, il faut qu’il s’affranchisse de la superstition dans laquelle il se trouve, quoiqu’elle lui soit avantageuse. C’est une condition «sine qua non». Il est inutile de discuter avec un homme qui tient à une certaine croyance, ne fut-ce que sur un seul point.

Si le champ du raisonnement n’est pas complètement libre, il aura beau discuter, il aura beau raisonner, il n’approchera pas d’un pas de la vérité. Son point fixe arrêtera tous les raisonnements et les faussera tous. Il y a la foi religieuse, il y a la foi de notre civilisation. Elles sont tout à fait analogues. Un catholique se dit: «je puis raisonner, mais pas au delà de ce que m’enseigne notre Ecriture et notre tradition, qui possèdent la vérité entière, immuable»; un croyant de la civilisation dit: «mon raisonnement s’arrête devant les données de la civilisation: — la science et l’art. Notre science, c’est la totalité du vrai savoir de l’homme. Si elle ne possède pas encore toute la vérité, elle la possédera. Notre art avec ses traditions classiques est le seul art véritable». Les catholiques disent: «il existe hors de l’homme une chose en soi, comme disent les allemands: c’est l’eglise». Les gens de notre monde disent: «il existe hors de l’homme une chose en soi: la civilisation». Il nous est facile de voir les fautes de raisonnement des superstitions religieuses, parce que nous ne les partageons pas. Mais un croyant religieux, un catholique même, est pleinement convaincu qu’il n’y a qu’une seule vraie religion, la sienne; et il lui paraît même que la vérité de sa religion se prouve par le raisonnement. De même pour nous, — les croyants de la civilisation: nous sommes pleinement convaincus qu’il n’existe qu’une seule vraie civilisation, — la nôtre, et il nous est presque impossible de voir le manque de logique de tous nos raisonnements, qui ne tendent qu’à prouver que de tous les âges et de tous les peuples, il n’y a que notre âge et les quelques millions d’hommes, habitant la péninsule qu’on appelle l’Europe, qui se trouvent en possession de la vraie civilisation, qui se compose de vraies sciences et de vrais arts.

Pour connaître la vérité de la vie qui est tellement simple, il ne faut pas quelque chose de positif: — une philosophie, une science profonde; — il ne faut qu’une qualité négative: — ne pas avoir de superstition.

Il faut se mettre dans l’état d’un enfant ou d’un Descartes, se dire: — Je ne sais rien, je ne crois rien, et ne veux pas autre chose que de connaître la vérité de la vie, que je suis obligé de vivre.

Et la réponse est toute donnée depuis des siècles, et est simple et claire.

Mon sentiment intérieur me dit qu’il me faut le bien, le bonheur pour moi, pour moi seul. La raison me dit: tous les hommes, tous les êtres désirent la même chose. Tous les êtres qui sont comme moi à la recherche de leur bonheur individuel vont m’écraser: — c’est clair. Je ne peux pas posséder le bonheur que je désire; mais la recherche du bonheur — c’est ma vie. Ne pouvant posséder le bonheur, ne pas y tendre, — c’est ne pas vivre.

Je ne peux donc pas vivre?

Le raisonnement me dit que dans l’ordre du monde où tous les êtres ne désirent que leur bien à eux, moi, un être désirant la même chose, ne peux avoir de bien. Je ne peux vivre. Mais malgré ce raisonnement si clair, nous vivons et nous cherchons le bonheur, le bien. Nous nous disons: je n’aurais pu avoir le bien, être heureux, que dans le cas où tous les autres êtres m’aimeraient plus qu’ils ne s’aiment eux-mêmes. C’est une chose impossible; mais malgré cela, nous vivons tous; et toute notre activité, notre recherche de la fortune, de la gloire, du pouvoir, ne sont que des tentatives de se faire aimer par les autres plus qu’ils ne s’aiment eux-mêmes. La fortune, la gloire, le pouvoir nous donnent des semblants de cet état de choses; et nous sommes presque contents, nous oublions par moments que ce n’est qu’un semblant, mais non la réalité. Tous les êtres s’aiment eux-mêmes plus qu’ils ne nous aiment et le bonheur est impossible. Il y a des gens (et leur nombre augmente de jour en jour) qui, ne pouvant résoudre cette difficulté, se brûlent la cervelle en se disant que la vie n’est qu’une tromperie.

Et cependant, la solution du problème est plus que simple, et s’impose de soi-même. Je ne peux être heureux que s’il existe dans ce monde un ordre tel que tous les êtres aiment les autres plus qu’ils ne s’aiment eux-mêmes.

Le monde entier serait heureux si les êtres ne s’aimaient pas eux-mêmes, mais aimaient les autres.

Je suis un être humain, et la raison me donne la loi du bonheur de tous les êtres. Il faut que je suive la loi de ma raison, — que j’aime les autres plus que je m’aime moi-même.

L’homme n’a qu’à faire ce raisonnement pour que la vie se présente à lui tout d’un coup sous un tout autre aspect qu’elle ne se présentait auparavant. Les êtres se détruisent; mais les êtres s’aiment et s’entr’aident. La vie n’est pas soutenue par la désiruction, mais par la réciprocité des êtres qui se traduit dans mon coeur par le sentiment de l’amour. Depuis que j’ai pu entrevoir la marche du monde, je vois que ce n’est que le principe de la réciprocité qui produit le progrès de l’humanité. Toute l’histoire n’est autre chose que la conception de plus en plus claire et l’application de cet unique principe de la solidarité de tous les êtres. Le raisonnement se trouve corroboré par l’expérience de l’histoire et [par] l’expérience personnelle.

Mais outre le raisonnement l’homme trouve la preuve la plus convaincante de la vérité de ce raisonnement dans son sentiment intime. Le plus grand bonheur que l’homme connaisse, l’état le plus libre, le plus heureux, est celui de l’abnégation et de l’amour. La raison découvre à l’homme la seule voie du bonheur possible, et le sentiment l’y pousse.

Si les idées que je tâche de vous communiquer ne vous paraissent pas claires, ne les jugez pas trop sévèrement. J’espère que vous les lirez un jour exposées d’une manière plus claire et précise.

J’ai voulu vous donner seulement une idée de ma manièrede voir.

Léon Tolstoy.

Дорогой брат!

Я получил ваше первое письмо. Оно тронуло мое сердце. Я читал его со слезами на глазах. Я намеревался отвечать на него, но не имел времени, тем более, что — не говоря уже о трудности для меня писать по-французски — мне пришлось бы отвечать очень подробно на ваши вопросы, большая часть которых основана на недоразумении.

Вы спрашиваете: почему ручной труд является одним из существенных условий истинного счастья? Нужно ли добровольно лишать себя умственной деятельности, занятий науками и искусствами, которые кажутся вам несовместимыми с ручным трудом?

Я отвечал на эти вопросы, как умел, в книге, озаглавленной: «Так что же нам делать?» — которая, как я слышал, была переведена на французский язык. Я никогда не считал ручной труд самостоятельным принципом, а всегда считал его самым простым и естественным приложением нравственного принципа, — таким приложением, которое прежде всего представляется уму всякого искреннего человека.

Ручной труд в нашем развращенном обществе (в обществе так называемых образованных людей) является обязательным для нас единственно потому, что главный недостаток этого общества состоял и до сих состоит в освобождении себя от этого труда и в пользовании, без всякой взаимности, трудом бедных, невежественных, несчастных классов, являющихся рабами, подобными рабам древнего мира.

Первым доказательством искренности людей, принадлежащих к этому обществу и исповедующих христианские, философские или гуманитарные принципы, является старание выйти, насколько возможно, из этого противоречия.

Самым простым и находящимся всегда под рукой способом для достижения этого является прежде всего ручной труд, обращенный на заботы о своей личности. Я никогда не поверю искренности христианских, философских и гуманитарных убеждений человека, который заставляет служанку выносить его ночной горшок.

Самое простое и самое короткое нравственное правило состоит в том, чтобы как можно меньше заставлять других служить себе и как можно больше самому служить другим. Требовать от других как можно меньше и давать другим как можно больше.

Это правило, дающее нашему существованию разумный смысл и вытекающее из него счастье, разрешает также и все затруднения, в том числе и то, которое возникает перед вами: что остается на долю умственной деятельности, науки, искусства?

На основании этого правила я только тогда могу быть счастливым и удовлетворенным, когда я имею твердое убеждение, что моя деятельность полезна другим. (Удовлетворение тех, для которых я действую, является уже прибавкой, добавочным счастьем, на которое я не рассчитываю и которое не может влиять на выбор мною моих поступков.) Мое твердое убеждение в том, что то, что я делаю, не есть нечто бесполезное и не есть зло, а есть благо для других, является поэтому главным условием моего счастья.

Вот это-то невольно и побуждает нравственного и искреннего человека предпочитать ручной труд труду научному и художественному. Книга, которую я пишу и для которой я нуждаюсь в труде наборщиков; симфония, которую я сочиняю и для которой я нуждаюсь в музыкантах; опыты, которые я произвожу и для которых я нуждаюсь в труде тех, которые делают наши лабораторные приборы; картина, которую я пишу и для которой я нуждаюсь в тех, которые делают краски и полотно, — все эти вещи могут быть полезны людям, но могут также быть, как это и бывает по большей части, совершенно бесполезными и даже вредными. И вот, пока я делаю все эти вещи, польза которых весьма сомнительна и для которых я должен еще заставлять работать других, меня со всех сторон окружает множество дел, которые нужно сделать, которые несомненно полезны другим и для которых мне не нужно ничьей помощи: понести тяжесть, чтобы помочь уставшему; обработать поле, хозяин которого заболел; перевязать рану. Но не будем говорить об этих бесчисленных делах, которые нас окружают, для которых не нужно ничьей помощи и которые доставляют непосредственное удовлетворение тем, для пользы которых вы их делаете. Посадить дерево, выкормить теленка, вычистить колодезь, — вот дела, несомненно полезные другим и которые всякий искренний человек не может не предпочесть тем сомнительным занятиям, о которых в нашем мире проповедуют, как о самом возвышенном и самом благородном человеческом призвании.

Призвание пророка есть высокое и благородное призвание. Но мы знаем, что представляют собой священники, считающие себя пророками единственно потому, что это им выгодно и что они имеют возможность выдавать себя за таковых.

Не тот пророк, который получает воспитание пророка, а тот, кто имеет внутреннее убеждение в том, что он есть пророк, должен им быть и не может не быть им. Такое убеждение редко и может быть доказано только теми жертвами, которые человек приносит своему призванию.

То же самое относится к истинной науке и к истинному искусству. Какой-нибудь Люлли,¹ который на свой страх бросает службу на кухне, чтобы предаться игре на скрипке, приносимыми им жертвами доказывает свое призвание. Но ученик консерватории или студент, единственная обязанность которых изучать то, что им преподают, не имеют даже возможности оказать свое призвание: они просто пользуются положением, которое кажется им выгодным.

Ручной труд есть обязанность и счастье для всех; умственная деятельность есть деятельность исключительная, которая становится обязанностью и счастьем только для тех, кто имеет соответственное призвание. Призвание может быть указано и доказано только в том случае, когда ученый или художник жертвует своим спокойствием и своим благосостоянием, чтобы следовать своему призванию. Человек, который продолжает исполнять обязанность поддержания своего существования трудами рук своих и, несмотря на то, лишая себя отдыха и сна, находит возможность мыслить и производительно работать в умственной области, — этим доказывает свое призвание. Тот же, который освобождает себя от общей всем людям нравственной обязанности и, под предлогом своей склонности к наукам и искусствам, устраивает себе жизнь паразита, — тот никогда не произведет ничего, кроме ложной науки и ложного искусства.

Произведения истинной науки и истинного искусства суть продукты приносимой человеком жертвы, а никак не тех или иных материальных выгод.

Но что станется с наукой и искусством? — сколько раз мне приходилось слышать этот вопрос от людей, которым не было никакого дела ни до наук, ни до искусств, и которые не имели даже мало-мальски ясного представления о том, что такое науки и искусства! Можно было бы подумать, что эти люди ничем так не дорожат, как благом человечества, которое, по их понятиям, состоит в развитии того, что они называют науками и искусствами.

Но как это случилось, что нашлись люди столь безумные, что они отрицают полезность наук и искусств? Существуют ремесленники, существуют земледельцы. Никому не приходило на ум оспаривать их полезность, и никогда рабочему не придет в голову доказывать полезность своего труда. Он производит; его продукт необходим и представляет собой благо для других. Им пользуются, и никто не сомневается в его полезности; тем более никто ее не доказывает.

Деятели наук и искусств находятся в тех же самых условиях. Как же это случилось, что находятся люди, которые изо всех сил стараются доказать их полезность?

Дело в том, что истинные деятели наук и искусств не присвоивают себе никаких прав; они отдают произведения своего труда; эти произведения оказываются полезными, и они нисколько не нуждаются в каких-либо правах и в доказательствах, подтверждающих их права. Но огромное большинство тех, которые называют себя учеными и художниками, очень хорошо знают, что то, что они производят, не стоит того, что они потребляют, и вот единственная причина, почему они так усиленно стараются — подобно священникам всех времен — доказать, что их деятельность необходима для блага человечества.

Истинная наука и истинное искусство всегда существовали и всегда будут существовать, подобно всем другим видам человеческой деятельности, и невозможно и бесполезно оспаривать или доказывать их необходимость.

Ложная роль, которую играют в нашем обществе науки и искусства, происходит от того, что так называемые образованные люди, во главе с учеными и художниками, составляют привилегированную касту, подобно священникам. И эта каста имеет все недостатки, свойственные всем кастам. Недостаток касты в том, что она позорит и унижает тот самый принцип, во имя которого она организовалась. Вместо истинной религии получается ложная религия. Вместо истинной науки — ложная наука. То же и по отношению к искусству. Недостаток касты в том, что она давит на массы и, сверх того, лишает их того самого, что предполагалось распространить между ними. А самый главный недостаток касты заключается в утешительном для ее членов противоречии того принципа, который они исповедуют, с их образом действия.

За исключением тех, которые защищают нелепый принцип науки для науки и искусства для искусства, сторонники цивилизации вынуждены утверждать, что наука и искусство представляют собой большое благо для человечества.

В чем заключается это благо? Каковы суть те признаки, по которым можно было бы отличить благо, добро от зла? Сторонники науки и искусства тщательно избегают ответа на эти вопросы. Они даже утверждают, что определение добра и красоты невозможно. «Добро вообще, — говорят они, — добро, красота, не может быть определено». Но они лгут. Во все времена человечество в своем поступательном движении только то и делало, что определяло добро и красоту. Добро определено много веков тому назад. Но это определение не нравится этим людям. Оно вскрывает ничтожество или даже вредные, противные добру и красоте, последствия того, что они называют своими науками и своими искусствами. Добро и красота определены много веков тому назад. Брамины, мудрые буддисты, китайские, еврейские, египетские мудрецы, греческие стоики определили их, а Евангелие дало им самое точное определение.

Всё, что соединяет людей, есть добро и красота; всё, что разъединяет их, есть зло и безобразие.

Всем известна эта формула. Она начертана в нашем сердце. Добро и красота для человечества есть то, что соединяет людей. Итак, если бы сторонники наук и искусств действительно имели в виду благо человечества, они знали бы, в чем состоит благо человека, и, зная это, они занимались бы только теми науками и теми искусствами, которые ведут к этой цели. Не было бы юридических наук, военной науки, политической экономии и финансовой науки, так как все эти науки не имеют другой цели, кроме благосостояния одних народов в ущерб другим. Если бы благо было действительно критериумом наук и искусств, никогда изыскания точных наук, совершенно ничтожные по отношению к истинному благу человечества, не приобрели бы того значения, которое они имеют; и особенно не приобрели бы такого значения произведения наших искусств, едва лишь годные на то, чтобы рассеять скуку праздных людей.

Человеческая мудрость не заключается в познании вещей. Есть бесчисленное множество вещей, которых мы не можем знать. Не в том мудрость, чтобы знать как можно больше. Мудрость человеческая в познании того порядка, в котором полезно знать вещи; она состоит в умении распределять свои знания соответственно степени их важности.

Между тем, из всех наук, которые человек может и должен знать, главнейшая есть наука о том, как жить, делая как можно меньше зла и как можно больше добра; и из всех искусств главнейшее есть искусство уметь избегать зла и творить добро с наименьшей, по возможности, затратой усилий. И вот оказывается, что между всеми искусствами и науками, имеющими притязание служить благу человечества, важнейшая из наук и важнейшее из искусств не только не существуют, но и исключены из списка наук и искусств.

То, что в нашем мире называют науками и искусствами, есть не что иное, как огромный «humbug», великое суеверие, в которое мы обыкновенно впадаем, как скоро мы освобождаемся от старого церковного суеверия. Чтобы ясно увидать путь, которому мы должны следовать, надо начать с начала, — надо снять тот капюшон, в котором мне тепло, но который закрывает мои глаза. Искушение велико. Мы родимся, и затем, при помощи труда или скорее при помощи некоторой умственной ловкости, мы постепенно поднимаемся по ступенькам лестницы и оказываемся среди привилегированных, среди жрецов цивилизации и культуры, и надо иметь — как это надо и брамину и католическому священнику — большую искренность и большую любовь к истине и к добру, чтобы усомниться в тех принципах, которым мы обязаны нашим выгодным положением. Но для серьезного человека, который, подобно вам, ставит себе вопрос жизни, — нет выбора. Чтобы приобрести ясный взгляд на вещи, он должен освободиться от того суеверия, в котором он живет, хотя это суеверие ему и выгодно. Это — условие sine qua non. Бесполезно рассуждать с человеком, который упорно держится за известное верование, хотя бы только на одном каком-нибудь пункте.

Если его мысль не вполне свободна от всего предвзятого, сколько бы он ни рассуждал, он ни на шаг не приблизится к истине. Его предвзятое верование остановит и исказит все его рассуждения. Есть вера религиозная, есть и вера в нашу цивилизацию. Они совершенно сходны. Католик говорит: «Я могу рассуждать, но только в пределах того, чему меня учит наше писание и наше предание, обладающие полной, неизменной истиной». Верующий в цивилизацию говорит: «Мое рассуждение останавливается перед данными цивилизации, науки и искусства. Наша наука представляет собой совокупность истинного человеческого знания. Если она еще не обладает всей истиной, то она будет обладать ею. Наше искусство с его классическими преданиями есть единственное истинное искусство». Католики говорят: «Существует вне человека одна вещь в себе, как говорят немцы: это церковь». Люди нашего мира говорят: «Существует вне человека одна вещь в себе: цивилизация». Нам легко видеть ошибки рассуждения религиозных суеверий, потому что мы не разделяем этих суеверий. Но верующий в какую-нибудь положительную религию, даже католик, вполне убежден в том, что есть только одна истинная религия, — именно та, которую он исповедует; и ему даже кажется, что истинность его религии может быть доказана рассуждением. Точно так же и для нас, верующих в цивилизацию: мы вполне убеждены в том, что существует только одна истинная цивилизация, — именно наша, и нам почти невозможно усмотреть недостаток логики во всех наших рассуждениях, которые стремятся доказать, что, из всех времен и из всех народов, только наше время и те несколько миллионов человек, которые живут на полуострове, называемом Европой, находятся в обладании истинной цивилизацией, состоящей из истинных наук и истинных искусств.

Чтобы познать истину жизни, которая столь проста, нет надобности в чем-нибудь положительном, в какой-нибудь философии, в какой-нибудь глубокой науке; нужно только одно отрицательное свойство: не иметь суеверий.

Надо привести себя в состояние ребенка или Декарта и сказать себе: я ничего не знаю, ничему не верю и хочу только одного: познать истину жизни, которую мне нужно прожить.

И ответ уже дан века тому назад, и этот ответ прост и ясен.

Мое внутреннее чувство говорит мне, что мне нужно благо, счастье, для меня, для меня одного. Разум говорит мне: все люди, все существа желают того же самого. Все существа, ищущие, подобно мне, личного счастья, раздавят меня: ясно, что я не могу обладать тем счастьем, которого я желаю; а между тем в стремлении к счастью заключается вся моя жизнь. Не имея возможности обладать счастьем, не стремиться к нему, это значит не жить.

Стало быть, я не могу жить?

Рассуждение говорит мне, что при таком устройстве мира, при котором все существа стремятся только к своему собственному благу, я — существо, желающее того же самого, — не могу достигнуть блага; я не могу жить. И, однако, несмотря на это столь ясное рассуждение, мы живем, и мы стремимся к счастью, к благу. Мы говорим себе: я только в таком случае мог бы достигнуть блага, быть счастливым, если бы все другие существа любили меня более, чем они любят самих себя. Это вещь невозможная; но, несмотря на это, мы все живем; и вся наша деятельность, наше стремление к богатству, к славе, к власти, есть не что иное, как попытка заставить других полюбить нас больше, чем они любят самих себя. Богатство, слава, власть дают нам подобие такого порядка вещей; и мы почти довольны, мы по временам забываем, что это только подобие, а не действительность. Все существа любят самих себя больше, чем они любят нас, и счастье невозможно. Есть люди (и число их увеличивается со дня на день), которые, не будучи в состоянии разрешить это затруднение, застреливаются, говоря, что жизнь есть только один обман.

И, однако, решение задачи более чем просто и навязывается само собой. Я только тогда могу быть счастлив, если в этом мире будет существовать такое устройство, что все существа будут любить других больше, чем самих себя. Весь мир был бы счастлив, если бы все существа не любили бы самих себя, а любили бы других.

Я существо человеческое, и разум открывает мне закон счастья всех существ. Я должен следовать закону моего разума, — я должен любить других более, чем я люблю самого себя.

Стоит только человеку сделать это рассуждение, и сейчас жизнь представится ему в ином виде, чем раньше. Все существа истребляют друг друга; но все существа любят друг друга и помогают друг другу. Жизнь поддерживается не истреблением, но взаимным сочувствием существ, которое сказывается в моем сердце чувством любви. Как только я начал понимать ход вещей в этом мире, я увидал, что одно только начало взаимного сочувствия обусловливает собой прогресс человечества. Вся история есть не что иное, как всё большее и большее уяснение и приложение этого единственного принципа солидарности всех существ. Рассуждение, таким образом, подтверждается опытом истории и личным опытом.

Но и помимо рассуждения человек находит в своем внутреннем чувстве самое убедительное доказательство истинности этого рассуждения. Наибольшее, доступное человеку, счастие, самое свободное, самое счастливое его состояние есть состояние самоотречения и любви. Разум открывает человеку единственно возможный путь счастья, и чувство устремляет его на этот путь.

Если мысли, которые я пытался вам передать, покажутся вам неясными, не судите их слишком строго. Я надеюсь, что вы когда-нибудь прочтете их в более ясном и более точном изложении.

Я хотел только дать вам понятие о моем взгляде на вещи.

Лев Толстой.

Печатается по фотографии с подлинника (написано рукой T. Л. Толстой с поправками Толстого; в архиве Толстого сохранились черновики этого письма). Впервые по-русски опубликовано в «Неделе» 1888, 46, стр. 1461—1465 (см. прим. 1 к письму № 271); по-французски — в ПТСО, М. 1912, стр. 64—70. Датируется на основании почтовых штемпелей.

Ромэн Роллан (Romain Rolland, 1866—1944) — прогрессивный французский писатель-реалист, драматург и историк музыки.

О Толстом Р. Роллан написал: «Tolstoï («Толстой») — «La revue de Paris» 1911, 4, p. 673—707; «Vie de Tolstoï» («Жизнь Толстого»), Paris, 2-me éd., 1911; «Tolstoï, l’esprit libre» («Толстой — свободный мыслитель») — «Les tablettes» 1917, 9, p. 3—4.

К Толстому P. Роллан обратился, будучи учеником Высшей нормальной школы в Париже, с письмом от 16 апреля н. с. 1887 г. Он ставил ряд вопросов, связанных с наукой и искусством, и, в частности, спрашивал: «Почему вы осуждаете искусство?» (Письмо опубликовано в отрывках по-русски в «Литературном наследстве», 31-32, М. 1937, стр. 1007—1008.) Не получив ответа, Роллан написал вторично, прося Толстого разъяснить его сомнения об истине, о благе, о самопожертвовании, об умственном и физическом труде, говоря, что он не может примириться с «незнанием нравственной сущности вещей», что для него «это значит — не жить». (Письмо без даты; опубликовано по-русски там же, стр. 1008—1009.)

¹ Люлли (Lully, 1633—1687) — французский композитор; мальчиком попал в Париж и вначале был поваренком у m-lle Монпасье. Своей игрой на скрипке обратил на себя внимание Людовика XIV, который поставил его во главе придворного оркестра.

135. В. Г. Черткову от 3 октября 1887 г.

* 136. П. И. Бирюкову.

1887 г. Октября 5. Я. П.

Хоть словечко припишу. Жду от вас письма. Я пишу кое-что,¹ про к[оторое] вам, кажется, и не говорил. Степан шурин² измучал нас, но старался я очень помочь ему. Не знаю, успел ли. Очень меня заняла последнее время еще Гоголя переписка с друзьями.³ Какая удивительная вещь! За 40 лет сказано, и прекрасно сказано, то, чем должна быть литература. Пошлые люди не поняли, и 40 лет лежит под спудом наш Паскаль.⁴ Я думал даже напечатать в Посреднике выбранные места из переписки.⁵ Я отчеркнул, что пропустить. Обнимаю вас.

Приписка к письму С. А. Толстой.

Отрывок впервые опубликован в ТЕ, 1913, ПТ, стр. 119—120. Дата С. А. Толстой.

¹ Толстой в то время начал работу над «Крейцеровой сонатой».

² Степан Андреевич Берс (1855—1909), брат С. А. Толстой. См. т. 83.

³ Н. В. Гоголь, «Выбранные места из переписки с друзьями». Книга эта, выпущенная уже больным Гоголем, в последний период его жизни, является по существу глубоко реакционной. Появление ее в печати вызвало сокрушительную критику В. Г. Белинского, резко высказанную им в известном письме к Гоголю от 15 июля 1847 г.

⁴ Блез Паскаль (1623—1662), французский математик, физик и философ-идеалист.

⁵ В извлечениях переписка Гоголя была издана «Посредником» в книге: «Н. В. Гоголь. 1809—1852», М. 1888 (в обработке А. И. Орлова и Толстого).

137. H. Н. Ге (отцу).

1887 г. Октября 5. Я. П.

Соскучился о вас, милые, дорогие друзья. Не соскучился, а очень сердцем хочется чуять, слышать вас. Так много хочется сказать, и ничего не нужно сказать, п[отому] ч[то] вы всё знаете. — У нас живется очень хорошо и внешне и внутренне. Надеюсь, что мне не кажется, но что так и есть, растет в других в близких мне и во мне горчишное зерно. Знаю только, что всё больше и больше света и радости становится в моей жизни. Я всё время работал над своей книгой о жизни и дошел уж, кажется, до того предела, даже перешел, что всякая работа над ней портит. Она печатается. Буду стараться меньше копаться. Тем более, что затеял другое, художественное.¹ Только затеял. Что-то мне чуется, что вы, милый друг дедушка, тоже работаете. Дай бог. Если работаете, то от всей силы души. А от всей силы души, то хорошо и нужно. Был Репин, написал хороший портрет. Я его еще больше полюбил. Живой, растущий человек и приближается к тому свету, куда все идет, и мы грешные. Количку вспоминаю каждый, каждый день и с такой любовью. — Все наши вас любят и шлют привет. Напишите, друзья. —

Обнимаю вас. Всем вашим поклон от всех наших.

Л. Т.

Файнерман в Киеве. Не знаю, что делает. Друзья старые Ч[ертков], Б[ирюков] и другие всё ближе и дороже, и новых друзей много.

Впервые опубликовано в ТГ, стр. 104—105. Датируется на основании пометы на письме: «7 окт. 87 г.» (дата получения письма).

¹ «Крейцерова соната».

138. Н. Я. Гроту.

1887 г. Октября 7. Козлова Засека.

Спасибо за ваше письмо и замечания,¹ дорогой Николай Яковлевич. Первую фразу об Аристотеле я хотел изменить по вашим указаниям,² но прилаживался, прилаживался, и не мог. Оставьте ее, как есть. Ведь я это самое думаю. Вы скажете: Я не знаю Аристотеля. Да не знаю-то я его потому, что там нет того, что мне нужно знать. А знаю более недалекого от него — Лао-дзы и Конфуция, и не мог их не узнать.

Надо бы сказать: «по ложной постановке вопроса», но ведь тут слишком много пришлось бы разъяснять. Во всяком же случае, каждый не может не видеть просто с исторической точки зрения, что между Аристотелем и Буддой, Христом — бездна. И не оттого, что этих обоготворили, а тех нет; а их обоготворили, а Аристотеля не обоготворили потому, что между ними бездна в постановке вопроса и в содержательности учения. — Остальные поправки ваши превосходны, и не могу вас достаточно благодарить за них, особенно имея в виду ваше занятое время и продолжительность предстоящей работы.

Примечание, о котором вы говорите,³ что оно неясно, я не помню (я отвечаю вам со станции, куда я пришел за письмами, чтоб не задержать), но если милость ваша будет, выкиньте его, если оно неясно.

Если я, придя домой, прочтя это примечание, пожалею его, то напишу вам. Передайте поклон мой вашей жене. Надеюсь, все ваши здоровы.

Ваш Л. Толстой.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в сборнике «Н. Я. Грот в очерках, воспоминаниях и письмах», 1911, стр. 218—219. Дата копии.

¹ Замечания к третьей главе статьи «О жизни», корректуру которой держал Грот.

² 4 октября 1887 г. Грот писал Толстому: «В начале III главы (сегодня я получил и прочитал первые корректуры) у Вас есть место» меня затрудняющее. Вы говорите: «То, что ничтожные учения Аристотеля, Бэкона, Конта и других остались и остаются всегда достижением малого числа их читателей и почитателей и по своей поверхности (поверхностности?) никогда не могли влиять на массы и потому не подверглись суеверным искажениям и наростам, этот-то признак ничтожества их признается доказательством их значительности». Мне кажется, что следовало бы заменить выражения 1) «ничтожество» словом «менее глубокие» или хоть «ничтожные в нравственном отношении», ибо многое в учении Аристотеля даже с Вашей точки зрения не было ничтожно, так как касается самых глубоких вопросов о смысле жизни; 2) слово «поверхности» (поверхностности) не заменить ли выражением «сухой отвлеченности».... 3) к слову «суеверным искажениям» не прибавить ли «таким значительным суеверным искажениям».... слово же «наростам» не выпустить ли вовсе.... слово «признается».... для благозвучия не заменить ли словом «понимается»?»

³ Грот писал об этом: «В 7-м столбце, в 1-й строке текста снизу слова: «основывают свое учение» надо бы заменить словами: «основывают свои лжетолкования» (ибо в предыдущей строке «учения» сказано в другом смысле). Примечание же тут так неясно во 2-й своей половине, что его надо исправить, но как?»

Примечание это в окончательной редакции было выпущено. Слова «основывают свое учение» были заменены: «основывают свое толкование».

139. В. Г. Черткову от 10 октября 1887 г.

* 140. П. И. Бирюкову.

1887 г. Октября 11 или 12. Я. П.

Милый, дорогой друг Павел Иванович, письмо это вам передаст Л[изавета] А[нтоновна] Симон.¹ Она, бедная, в великом горе о своей дочери.² Мы говорили с матерью. И матерьяльно я ничего не могу, да и никто не может ничего сделать. Всё, как всегда, дело в той области истинной жизни, к[оторая] находится вне условий временных. И как ни странно отвечать словами на просьбы и желания матерьяльной помощи, но делать больше нечего и нельзя и не должно. Мне кажется, что ей надо жить с тем мужем, с к[оторым] она живет, любя его, сколько она может, давая возможность ему поступить с ней добро. И оставить его только тогда, когда он ей прямо скажет, чтобы она уходила. Тогда ей будет нужна помощь, и она найдет ее; но и тогда она победит его, и ей не нужна будет помощь. Разумеется, она этому не поверит, если не полюбит истину, бога, и тысячи страстей и соображений подскажут ей другое. Но я больше ничего не вижу. Если бы я б[ыл] в Москве, я бы поехал к ней. Она вас знает и просит приехать к ней. Помоги вам бог. —

Я не совсем здоров, кашляю и сижу дома и не могу писать — читаю. Много испытал радости, прочтя в 1-й раз Канта Критику практического разума.³ Какая страшная судьба этого удивительного сочинения. Это венец всей его глубокой разумной деятельности, и это-то никому неизвестно. Если вы не прочтете в подлиннике, и я буду жив, переведу или изложу, как умею. — Нет ли биографии Канта в Публ[ичной] библиотеке, попросите от меня и пришлите. Письмо ваше с переводом⁴ получил; хотел кое-что исправить, да не успел. Вы на себе заметили репья — самообмана дела, когда главное: душевное желание. Меня это всегда радует тем, что не я один этим занят, и с другими случается то же, что и со мной. Набрался репьев и начинаешь отдирать их, а они пристают к рукам, к рукавам; но все-таки понемногу очищаешься. — Гроту, пожалуйста, скажите, что «Вступление»⁵ я отнес к примечаниям, но потом думаю, что надо оставить его «Вступлением». И колеблюсь. Не будет ли он так добр решить это за меня. А еще то, что я желал бы просмотреть то, что идет после тех глав, к[оторые] мы с вами переправили. Пожалуйста, скажите то же и в типографии. Они теперь мне ничего не присылают. Представьте себе, что у Канта всё то же самое сказано. И чудесно во многих местах. — Что Чертковы? Целую их и люблю крепко. Еще, мой друг, дело — общее. Есть Калужинский.⁶ Посылаю вам его письмо. Увижу его, тогда всё переговорить можно. Человек этот мне кажется очень живым, и потому хотелось бы, чтобы вы увидали его и помогли, в чем можете.

Л. Т.

Скажите ему, что я очень рад б[ыл] его письму и часто о нем думал. Отвечать ему сейчас не могу, но надеюсь видеть его в Москве. Наши сбираются в субботу. ⁷ Я остаюсь с девочками.

Учитель⁸ кончил один экземпляр. Что с ними делать и как ему платить?

Отрывок впервые опубликован в Б, III, изд. 1-е, стр. 14—15. Датируется на основании упоминания о письме П. И. Бирюкова (см. прим. 4).

¹ Елизавета Антоновна Симон, мать Ф. П. Симона.

² Судя по ответному письму Бирюкова от 22 октября 1887 г., дочь Е. А. Симон, Е. П. Гимер, хотела развестись со своим мужем, объясняя невозможность их совместной жизни ее болезнью и тяжелыми материальными условиями. Судебное дело супругов Гимер послужило сюжетной основой драмы Толстого «Живой труп». См. т. 34.

³ Иммануил Кант (1724—1804), немецкий философ-идеалист. Упоминаемое сочинение Канта: «Kritik der praktischen Vernunft» («Критика практического разума»), 1788.

⁴ Письмо Бирюкова от 9 октября 1887 г. с переводом письма Толстого к Р. Роллану на русский язык.

⁵ См. прим. 5 к письму № 141.

⁶ Гавриил Павлович Калужинский (р. 1865), московский учитель. Какое письмо Калужинского послал Толстой Бирюкову, неизвестно.

⁷ Речь идет о переезде на зиму семьи Толстого из Ясной Поляны в Москву.

⁸ М. А. Новоселов.

141. Н. Я. Гроту.

1887 г. Октября 13? Я. П.

Сейчас только получил ваше заказное письмо из Тулы, дорогой Николай Яковлевич. Очень вам благодарен за поправку,¹ как вы сделали: мысль остается та же, но выражена умереннее, что всегда лучше.

Вы меня ловите на слове: я не знаю Аристотеля² в том смысле, что не читал его сочинений в подлиннике, но изложение его взглядов читал много и много раз и никогда не был привлечен к тому, чтобы прочесть его. Мало того, прочтя и вникнув самым тщательным образом в смысл и связь учения его (тоже с большинством философских, книжнических учений), я в состоянии выдержать из них экзамен в продолжение не более недели после прочтения — и потом совершенно забываю их (за что, признаюсь, и благодарю бога). Но не то бывает со мною по отношению к тем, которые мне представляются не книжниками, а мудрецами: я не могу их забыть, за что еще больше благодарю бога. Очень может быть, что это мое личное свойство, связанное с неправильностью моих мыслей; но таково свойство всех нас, не имеющих профессионального отношения к философии. Мне кажется, что в этой разнице — мы и вы имеем свои выгоды и невыгоды. Мы теряем из вида ту общую связь мысли человеческой, которая всегда ясна вам, много знающим, но вы зато склонны смешивать боковые, случайные течения мысли с коренным, основным потоком. Поэтому общение таких людей, как вы и мы, которое вы так охотно вызываете, очень полезно для обеих сторон. И я очень, очень благодарю вас за ваш труд и за ваши совершенно верные замечания.

Я нездоров эти дни и поэтому читал и прочел в 1-й раз «Критику практического разума» Канта — и пришел в радостное восхищение. Мне кажется, что вы в своей работе о свободе воли,³ указавши на нелепые определения свободы новейших, напрасно оставили определение Канта, которое нельзя обойти. Выделение свободы воли, как единственной постигаемой нами вещи в самой себе, из критики всего остального познания, есть венец всей его философской деятельности, как он и сам говорит это. Если несправедливо его определение свободы, то несправедлива и вся его работа критики познания, на которой зиждется вся новая философия. Нельзя ведь сказать: nous avons changé tout ça.⁴ И потому мне кажется, что для изложения нового определения свободы воли необходимо показать: или что Кантовское — неудовлетворительно, или что вы признаете его.

По последнему же письму, которое вы мне писали из деревни, о том, что доказательство свободы воли должно быть построено на доказательствах неправильности всех отрицаний ее, я заключаю, что вы признаете в сущности определение Канта, хотя и чувствуете необходимость изложить его вновь соответственно тем возражениям и недоумениям, которые возникли после Канта. Читали ли вы и давно ли читали «Критику практического разума»?

Я писал П. И. Бирюкову, прося его передать вам мои некоторые просьбы о печатании, но так как он может не скоро быть в Москве, то повторю их. Есть «вступление», напечатанное мелким шрифтом: я надписал на нем, чтобы его печатать, как прибавление в конце книги, но потом усомнился, не лучше ли оставить его вступлением. Будьте добры, прочтите это вступление и решите — оставить ли его вступлением или отнести к прибавлениям. В пользу его говорит то, что оно наводит читателя на главный смысл книги; против него говорит дурной тон его. У меня весы стоят совсем ровно, так что ваше мнение пускай перевесит в ту или другую — т. е. решите вы.⁵ Еще я просил о том, чтобы следующие после 20-й главы или около того (после тех корректур, которые я последние вернул), мне бы присылали корректуры сюда. Это последнее вероятно сделает П. И. Бирюков, когда приедет, а до его приезда до этой главы не дойдет дело, и вам не надо будет беспокоиться. Очень, очень благодарю. Наши все вам посылают приветы.

Ваш Л. Толстой.

Пишите мне на Козловку. Из Тулы, особенно заказные, долго не доходят.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в сборнике «Н. Я. Грот в очерках, воспоминаниях и письмах», 1911, стр. 219—221. Датируется на основании письма Н. Я. Грота от 10 октября 1887 г., на которое отвечает Толстой.

¹ Поправка эта касалась фразы Толстого об Аристотеле. См. прим. 2 к письму № 138. В редакции Н. Я. Грота фраза эта и была напечатана.

² Толстой отвечает на следующие слова Грота: «Вы осуждаете книжников за то, что они не заглядывают в сочинения Конфуция и Христа и все-таки, не зная их, осуждают их учение, а сами, не заглядывая в сочинения Аристотеля, произносите над ним строжайший приговор».

³ Имеется в виду реферат «О свободе воли», прочитанный Гротом в заседании Московского психологического общества 25 февраля 1887 г., на котором присутствовал Толстой.

⁴ [мы всё это изменили.] Цитата из комедии Мольера «Le médécin malgré lui» («Лекарь поневоле»).

⁵ В напечатанном тексте «Вступление» было оставлено на своем месте.

* 142. H. Н. Страхову.

1887 г. Октября 16. Я. П.

Дорогой Николай Николаевич!

Я в большом волнении. — Я был нездоров простудой эти несколько дней и, не будучи в силах писать, читал и прочел в 1-й раз Критику практического разума Канта. Пожалуйста, ответьте мне: читали ли вы ее? когда? и поразила ли она вас?

Я лет 25 тому назад поверил этому талантливому пачкуну Шопенгауеру¹ (на днях прочел его биографию русскую и прочел Кр[итику] спекулятив[ного] разума,² к[оторая] есть не что иное, как введение полемическое с Юмом³ к изложению его основных взглядов в Кр[итике] пр[актического] разума) и так и поверил, что старик заврался, и что центр тяжести его — отрицание. Я и жил 20 лет в таком убеждении, и никогда ничто не навело меня на мысль заглянуть в самую книгу. Ведь такое отношение к Канту всё равно, что принять леса вокруг здания за здание. Моя ли это личная ошибка или общая? Мне кажется, что есть тут общая ошибка. Я нарочно посмотрел историю философии Вебера,⁴ к[оторая] у меня случилась, и увидал, что Г. Вебер не одобряет того основного положения, к к[оторому] пришел Кант, что наша свобода, определяемая нравственными законами, и есть вещь сама в себе (т. е. сама жизнь), и видит в нем только повод для элукубраций Фихте,⁵ Шелинга⁶ и Гегеля⁷ и всю заслугу видит в Кр[итике] чистого разума, т. е. не видит совсем храма, к[оторый] построен на расчищенном месте, а видит только расчищенное место, весьма удобное для гимнастических упражнений. Грот, доктор философ[ии], пишет реферат о свободе воли, цитирует каких-то Рибо⁸ и др., определения которых представляют турнир бессмыслиц и противоречий, и Кантовское определение игнорируется, и мы слушаем и толкуем, открывая открытую Америку. Если не случится среди нашего мира возрождения наук и искусств через выделение жемчуга из навоза, мы так и потонем в нашем нужнике невежественного многокнижия и многозаучиванья подряд.

Напишите мне, пожалуйста, ваше мнение об этом и ответы на мои вопросы.

Давно не знаем ничего про вас. Даже и Кузминские⁹ не пишут. А то напишут: обедал Н[иколай] Н[иколаевич], и я рад, что знаю, что вы живы здоровы. Надеюсь, что ваше хорошее мрачное расположение, о к[отором] вы писали в последнем письме, прошло и что вы подвинули свои не к слову только, а истинно очень интересующие меня работы.¹⁰ Я называю хорошим то расположение, к[оторое] усмотрел из вашего письма, п[отому], ч[то] по себе судя, знаю, что таковое предшествует напряжению деятельности. Дай вам бог ее. Я живу хорошо, очень хорошо. Коректуры мне не присылают, а их держит Грот.¹¹ Я начал было новую работу,¹² да вот уже недели две не подвигаюсь. С работой лучше, но и так хорошо. Не сметь быть ничем иным, как счастливым, благодарным и радостным, с успехом иногда повторяю себе. И очень рад, что вы с этим согласны. Прощайте пока, дружески обнимаю вас.

Л. Т.

Еще сильное впечатление у меня б[ыло], подобное Канту — недели три тому назад при перечитывании в 3-й раз в моей жизни переписки Гоголя. Ведь я опять относительно значения истинного искусства открываю Америку, открытую Гоголем 35 лет тому назад. Значение писателя вообще определено там (письмо его к Языко[ву], 29)¹³ так, что лучше сказать нельзя. Да и вся переписка (если исключить немногое частное) полна самых существенных, глубоких мыслей. Великий мастер своего дела увидал возможность лучшего деланья, увидал недостатки своих работ, указал их и доказал искренность своего убеждения и показал хоть не образцы, но программу того, что можно и должно делать, и толпа, не понимавшая никогда смысла делаемых предметов и достоинства их, найдя бойкого представителя¹⁴ своей низменной точки зрения, загоготала, и 35 лет лежит под спудом в высшей степени трогательное и значительное житие и поученья подвижника нашего цеха, нашего русского Паскаля. Тот понял несвойственное место, к[оторое] в его сознании занимала наука, а этот — искусство. Но того поняли, выделив то истинное и вечное, к[оторое] б[ыло] в нем, а нашего смешали раз с грязью, так он и лежит, а мы-то над ним проделываем 30 лет ту самую работу, бессмысленность к[оторой] он так ясно показал и словами и делами. Я мечтаю издать выбранные места из Переписки в Посреднике, с биографией. Это будет чудесное житие для народа. Хоть они поймут. Есть ли биография Гоголя?

Отрывок впервые опубликован в Б, III, изд. 1-е, стр. 15—16. Датируется на основании пометы Страхова.

¹ Артур Шопенгауэр (1788—1860), немецкий философ-идеалист. Толстой впервые читал Шопенгауэра в 1869 г. См. об этом письма Толстого к Фету от 10 мая и 30 августа 1869 г. (т. 61).

² И. Кант, «Kritik der reinen Vernunft» («Критика чистого разума», 1781).

³ Давид Юм (1711—1776), шотландский философ-идеалист и историк.

⁴ Георг Вебер (1808—1888), немецкий историк и историк философии, идеалист.

⁵ Иоганн-Готлиб Фихте (1762—1814), немецкий философ; по определению Ленина, был «классическим представителем субъективного идеализма» и вместе с тем развил активную, диалектическую сторону мышления.

⁶ Фридрих-Вильгельм Шеллинг (1775—1854), немецкий философ-идеалист, в последние годы жизни мистик.

⁷ Георг-Фридрих-Вильгельм Гегель (1770—1831), немецкий философ-идеалист.

⁸ Теодуль Рибо (р. 1839), французский психолог и философ экспериментальной школы.

⁹ А. М. и Т. А. Кузминские.

¹⁰ Страхов писал Толстому по поводу своей работы над статьей «Всегдашняя ошибка дарвинистов», См. прим. 1 к письму № 157.

¹¹ Корректуры статьи «О жизни».

¹² «Крейцерова соната».

¹³ Письмо к Н. М. Языкову, № 29.

¹⁴ Толстой имеет в виду известное письмо В. Г. Белинского к Гоголю по поводу «Выбранных мест».

143. В. Г. Черткову от 16 октября 1887 г.

144. Е. И. Попову.

1887 г. Октября 1—20? Я. П.

Ваше письмо доставило мне большую радость. Вы говорите: «защитить истину перед людьми, нападающими на нее». Да если она истина, что ей могут сделать нападки лжи? А то, что на нее нападают, — есть один из признаков того, что она истина. И если гонят вас, радуйтесь и веселитесь, так гнали и всегда будут гнать исповедники лжи исповедников истины.

Есть период (степень веры — разумения), при котором гонение истины многими заставляет сомневаться в истине, потом наступает такая уверенность, что является равнодушие к гонению, а потом уже гонения радуют, показывая до очевидности слабость лжи, сознаваемую ею самой. Иисус, сын Давидов, кричат они ей (несмотря на то, что он не трогает их), уйди от нас, зачем ты пришел мучать нас. И, покричав, убегают, — не так быстро, как нам хочется, но убегают. Если даст вам бог прожить в своей вере год, два, вы увидите, как перейдут эти стадии, и как, пока вы их будете переходить, вы вокруг себя увидите со всех сторон всё больше и больше подтверждения истины и падения лжи и отречения от нее. Если вы говорите только о непротивлении злу, то подтверждение жизненности, как вы пишете, этого принципа вы найдете хоть бы во всех более истинных, чем католическая, православная, протестантская, исповеданиях христианства (называемых сектами), начиная с павликиан и кончая теперь существующими квакерами, от которых я имею радость часто получать письма и сочинения. Посылаю вам, между прочим, одно из последних. Если вы не знаете по-английски, вам кто-нибудь переведет.

Вы говорите о поддержке. Поддержка — в себе, и в том, чего мы постигнуть не можем. «И никто не придет ко мне, если отец не привлечет его», сказал Христос, и я опытом убедился, что это так. При самых выгодных для того условиях, человек не пробуждается к жизни, и наоборот. Но вы скажете — общение с единоверными людьми. О, да. Это великое благо, и я его ищу, и радуюсь, и желаю его вам.

Вопрос о деньгах — действительно, представляется трудным для решения, но таковым он особенно кажется, когда мы хотим решить его внешним образом. Решение его в себе: в своем отношении к ним. Если это решено, то внешнее решение найдется само собой. Беда, и вы остерегайтесь, решать внешним образом, когда есть колебания внутренние.

Прощайте пока, дорогой брат. Помогай вам бог.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в ПТС, I, № 127. Датируется сопоставлением с письмом № 145.

Евгений Иванович Попов (1864—1938) — воспитанник второй Московской военной гимназии, один из друзей Толстого. В конце 1880-х гг. и в 1890 г. сотрудничал в «Посреднике»; написал ряд статей и книг по сельскому хозяйству и педагогике. Автор воспоминаний, напечатанных в сборнике «Летописи», 2, стр. 363—369. Письмо его к Толстому неизвестно.

* 145. П. И. Бирюкову.

1887 г. Октября 1—20? Я. П.

Вот письмо Попова, не Ив[ана] Ив[ановича], а другого,¹ к[оторого] я с трудом вспомнил. Но когда вспомнил, вспомнил как о человеке серьезном, правдивом и горячем, но находившемся тогда в самом неопределенном состоянии. Мы побеседовали часа два той непроизводительной беседой, когда человек вперед решил не согласиться с тем, о чем он спрашивает. И вот это письмо. Я отвечал ему и указал на вас, чтобы он спросил вас у нас в доме. Посылаю один лист корректуры и прошу типографию пересылать впредь один лист мне сюда, а один в Москву для пересылки Черткову. Я виноват перед ним, что не ответил. Скажите им, что очень жалею.

Л. Т.

Датируется на основании ответного письма Бирюкова от 22 октября и упоминания о корректурах («О жизни»).

¹ Е. И. Попов.

* 146. Н. Л. Озмидову.

1887 г. Октября 20. Я. П.

Уже недели две тому назад получил ваше большое письмо, дорогой брат [Николай Лукич], и очень был рад ему. Нынче только собрался отвечать. И чтобы отвечать толком, вновь перечел его, и сделал то, чего вы желаете, — вникнул, как мог, в смысл главного. Я во всем с вами согласен — в главном без оговорок, а в подробностях только с той оговоркой, что если бы мы — вы, и я, и всякий другой, согласные в основах, в разумном, — были бы согласны в подробностях, то одному из нас незачем было бы жить, надо бы умереть — мы бы повторяли друг друга и ничего бы не могли выработать настоящего для себя и дать другим. Такое согласие было бы ложь, как было бы ложь согласие всех людей о том, что представляет лошадь для смотрящих на нее одного спереди, другого сзади: один бы говорил, что у нее большой хвост над дырой, а другой бы говорил, что у нее маленький хвост над глазами. Если мы знаем, что такое лошадь, то мы не будем отрицать того, что каждый, видя одну и ту же лошадь, видит ее разные стороны. В самом существенном даже, в ваших делениях закона, которому подчиняется человек, я, при первом чтении письма, хотел возражать; но теперь, прочтя внимательно, не буду. Ведь это то же, что отрицать то, что арбуз, разрезанный вдоль или поперек, не тот же арбуз. Если из всех кусков складывается целый, полный арбуз, то как бы он ни был резан, он тот же арбуз. Дело в том, чтобы он [был] полный, целый. И я вижу, что у вас он такой же целый, и те же семячки и всё то же. Только мне непривычно, несвойственно такое деление, а привычно, свойственно и кажется проще другое — того же самого. Если это правда, что можно то же самое резать с разных сторон, не нарушая целости всего, то ведь это только радость. Есть умы, родственные по характеру одному типу и родственные другому. И как бы человек ни начал резать (я разумею мыслить), с какой бы ни начал стороны, он найдет предшественников, делавших то же и достигнувших цели, облегчающих ему работу.

Я совершенно понимаю вашу мысль, исходную точку ее и ее ход, и признаю ее правильность; но я, по свойству своего ума, режу с другой стороны. Когда прочтете последнее мое печатающееся писание,¹ то скажете, кажется ли оно вам правильным и ясным.

Мои заметки на вашей рукописи² так незначительны, что истинно не стоит их сообщать вам. Рукопись переписывается учителем для Сибирякова, и я было поручил Маше, которая, как всегда, хороша, списать их для вас, но там ничего нет. Если хотите все-таки, она сделает.

Подумав же сейчас, оторвавшись от письма, мне пришли в голову следующие, кажущиеся мне очень важными, замечания. Жизнь должна быть руководима тремя повелителями (она и подчиняется им волей-неволей), но для личной жизни является вопрос: каким требованиям и в какой мере должен для своего блага отдаваться человек, когда все требования заявляются вместе: ему хочется есть и для этого пойти за картошками, обдумать наилучшее устройство орудия для выкапывания его и для этого сделать расчет и рисунок — и пойти высушить намокшего и зябнущего ребенка, и для этого взять его к себе в избу? Ведь вся жизнь составлена из таких трилем. Чем руководствоваться в них? Воля бога проявляется трояко; какому из этих проявлений преимущественно подчиняться? Распределить этого нельзя по %. Надо сейчас решать. Я, становясь на вашу точку зрения, решил бы так (вероятно и вы также). Главный повелитель есть повелитель общения с людьми — благоволения; ему подчиняются оба остальные. Двигатель главный (единственный по-моему) есть служение другим. Служение же это может совершаться двояко: умственной работой и материальной. Решение же о том, какая в данный момент предпочтительнее, законнее, решает опять только высший двигатель, который не есть одна любовь, но любовь и разумение, т. е. разумение, дошедшее до любви, или любовь, просвещенная разумением.

Напишите мне, как вы разрешаете вопрос: чем должен и может руководствоваться человек, подчиняя себя одному из трех повелителей жизни? Так ли, как я, или иначе?

Про затеянные вами работы ничего не могу сказать, как не мог сказать и о конченной, не видав ее. Теперь же знаю, что это очень хорошая и полезная книга, как всё, что делается не для себя, а для служения людям.

Пока прощайте, братски целую вас, вашу жену, дочь и зятя. Маша благодарит за память.

Ваш друг и брат Л. Толстой.

В сочинении вашем одно мне не нравится: это то значение, которое вы приписываете мне: кроме того, что совесть моя страдает от этого, я думаю, что это отталкивает многих от истины.

Печатается по копии. Дата копии.

Ответ на письмо от 27 сентября 1887 г., в котором Озмидов, отвечая на письмо Толстого от 20 сентября (см. № 127), писал о своем единомыслии с Толстым и пытался разъяснить неясные места своей статьи (см. прим. 1 к письму № 127); просил Толстого поставить ряд вопросов к тем местам статьи, которые вызывают сомнения.

¹ «О жизни».

² Заметки Толстого на рукописи статьи Озмидова неизвестны.

147. С. А. Толстой от 22 октября 1887 г.

148. В. И. Алексееву.

1887 г. Сентябрь — октябрь. Я. П.

Глебов¹ нам передал грустное известие о вашей болезни, дорогой, милый друг Василий Иванович. Пожалуйста, извещайте меня, хотя знаю, что любящих вас людей много, но как бы хотел быть с вами и ходить за вами. А я только что говорил про вас с Сибиряковым,² к[оторый] заезжал к нам. Он очень рассчитывает на вас с будущей осени и испугался, когда ему сказали, что вы хотите — взять место. Он преоригинальный человек; так степенно, не торопясь, но упорно ведет свое дело. На Кавказе у него идет школа, а в Самаре теперь есть пять человек живущих и, по его рассказам, очень хорошо. Хотелось бы мне вам послать свою статью о жизни. Я начал с заглавием о жизни и смерти, но когда кончил, то вычеркнул слова «и смерти», п[отому] ч[то] слова эти потеряли свой смысл. Знаю, что многие и наш милый друг А[лексей] А[лексеевич],³ к[оторого] целую, посмеются над этим и скажут страшное слово: мистицизм? но вы, вероятно, согласитесь со мной. Много и много, пиша и думая, представлял себе вас, ваше суждение, и казалось, что мы должны вместе понимать одно и то же. У нас все живы здоровы. Все вас помнят и любят. А я наверно больше всех.

Мой привет Л[изавете] А[лександровне].⁴

Ваш брат и друг Л. Т.

Статья печатается, да еще коректур всех нет. А когда будет, пошлю вам.

Впервые опубликовано в сборнике «Летописи», 12, стр. 400. Датируется на основании упоминания о печатании статьи Толстого «О жизни».

¹ Семен Глебов, управляющий самарским имением Толстых.

² В. И. Алексеев просил Толстого поговорить с К. М. Сибиряковым об устройстве его в одном из имений Сибирякова.

³ А. А. Бибиков.

⁴ Елизавета Александровна, жена В. И. Алексеева.

149. Неизвестному.

1887 г. Сентябрь — октябрь. Я. П.

Мне так бывает трудно отвечать на такие письма, как ваше, что большей частью я вовсе не отвечаю на них, но ваше письмо так искренно, так верно вы ставите вопросы, так близко сами находитесь от решения их, что попытаюсь ответить. Под словами: «такие письма, как ваше» я разумею письма лиц, знающих обо мне по искаженным отрывкам моих писаний, выписанных или переданных в статьях богословско-консервативных и революционно-либеральных моих критиков. Ведь я скоро 10 лет только тем и занят, чтобы отвечать себе и другим на те самые вопросы, которые вы ставите, и отвечаю я вовсе не тем, что надо быть здоровым и трудиться на земле.

Ответы на эти вопросы есть в моих писаниях «В чем моя вера?», «Что ж нам делать?» и в том, что я пишу и печатаю теперь. Я стараюсь ответить на эти вопросы соответственно ложному складу мысли, царствующему теперь, тому самому, который привел вас в этот тупик, из которого вы ищете выхода.

Но ответы на эти вопросы давно есть и давно известны человечеству. Позвольте вас побранить, или скорее посмеяться над вами. Вы нашли, что жизнь личная, для себя, не есть жизнь, а что должна быть другая, настоящая. Это очень хорошо, — но не хорошо то, что вам представляется, что это именно вы открыли такую необыкновенную вещь и только в себе. Это вроде того, что если бы человек увидал у себя в зеркале язычок в гортани, считал бы, что он сделал великое открытие и нечто свойственное ему одному. У всех людей есть этот язычок, потому что все люди одинаково устроены, и наблюдательные люди всегда это знали. То же и с нравственным вопросом о жизни. То противоречие жизни, на которое вы указываете, есть свойство жизни всех людей, как разумных существ, и не только известно людям за тысячи лет тому назад, но за тысячи лет тому назад указано великими учителями человечества разрешение этого противоречия — указано, в чем состоит истинная жизнь человека.

Знаю я, что есть смягчающие вашу вину обстоятельства — именно то, что все эти решения с одной стороны затемнены, скрыты ложными позднейшими толкованиями и приращениями; с другой — прямо отрицаются царствующим в нашем обществе так называемым научным (в сущности же самым невежественным) взглядом, но все-таки решения эти есть и вы найдете их и в учении браминов, и в учении Будды, и в учении Конфуция и Менция, и в учении Лаотзы, и у Эпиктета, и у Платона,¹ и в Евангельях, и в христианских свободных мыслителях и писателях, и у Спинозы,² и у американца Паркера,³ и у англичанина — Робертсона,⁴ Матью Арнольда и многих, многих других. Знаю я, что вы не виноваты за то, что из того тупика, в который вас завели люди, вы не видите света, но свет есть, и тоже не виноваты в том, что вы его не видите.

Вы говорите, что жизнь ваша, как я понимаю, жизнь личная, не имеющая, кроме своей приятности, никаких других целей — не жизнь, а что должна быть настоящая, такая, которою не скучно жить, и цель, которая всегда достигается и всегда стоит перед нами. Жизнь такая только и есть. Жизнь, в которой нет сознания бесцельности личной жизни (та, которою вы жили прежде), не есть жизнь, а животное существование. Жизнь, в которой вы теперь находитесь, в которой является разлад и отрицание личной жизни, — есть начало жизни — рождение ее. Жизнь же настоящая есть та, в которой вся прежняя энергия, вся страстность существования переносится вне себя, на служение тому процессу единения, согласия, большей и большей разумности отношений существ, в котором и состоит жизнь мира. Жизнь истинная есть жизнь разума и любви. И стоит человеку понять так жизнь, родиться к этой жизни, чтобы для него уничтожилось и главное, прежде представлявшееся препятствие к этой жизни — страх смерти.

Жизнь настоящая не знает смерти. И стоит родиться к этой жизни, чтобы уничтожились и все вопросы о том, как, где жить? что делать? Для истинной жизни все условия хороши, потому что при всех возможна разумная любовь и служение богу, т. е. закону мира. Но это вам не понятно. Оно так и должно быть. Только так и говорите, что это еще не понятно вам, но не говорите, что это неправда, пока не испытаете. Идите только без спеха и без отдыха по тому пути, на котором вы стоите, и вы придете.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в «Биржевых ведомостях» 1907, № 10085 (утр. вып.) от 6 сентября. Датируется на основании слов: «Ответы на эти вопросы есть в моих писаниях «В чем моя вера?», «Что ж нам делать?» и в том, что я пишу и печатаю теперь» (заключительные слова фразы относятся к книге Толстого «О жизни»).

¹ Платон (428—347 до н. э.), древнегреческий философ-идеалист.

² Барух Спиноза (1632—1677), голландский философ-материалист и атеист.

³ Теодор Паркер (1810—1860), американский богослов.

⁴ Фридрих-Вильям Робертсон (1816—1853), английский богослов и проповедник.

150. И. Л. Толстому

1887 г. Октябрь. Я. П.

Милый друг Илья.

Всё мне кто или что-нибудь да мешает отвечать на твои два важные и дорогие для меня письма, — особенно последнее. То был Бутурлин,¹ то нездоровье, бессонница, то сейчас приехал Д[жунковский],² товарищ Х[илкова], о котором я писал³ тебе. Он сидит за чаем и говорит с дамами (всё не понимая друг друга), а я ушел и хочу хоть что-нибудь написать из всего, что я о тебе думаю.

Положим, что С[офья] А[лексеевна]⁴ запрашивает, но подождать не худо — главное, с той стороны, чтобы укрепить ваши взгляды, веру. Всё в этом. А то ужасно от одного берега отстать, к другому не пристать.

Берег, собственно, один — честная добрая жизнь себе на радость и на пользу людям. Но есть не добрая жизнь, так услащенная, такая общая всем, что если держаться ее, то не заметишь того, что это не добрая жизнь и мучаешься одной совестью, если она есть; но если отстать от нее и не пристать к настоящему берегу, то будешь мучиться и одиночеством, и упреками, что отстал от людей, и совестно. Одним словом, я хочу сказать, что нельзя желать быть немножко добрым, нельзя прыгать в воду, не умея плавать. Надо быть правдивым, желать быть и добрым во-всю. А чувствуешь ли ты это в себе? Всё это я говорю к тому, что суждение кн. Марьи Алексевны⁵ о твоей женитьбе известное: жениться молодым без достаточного состояния. Пойдут дети, нужда, прискучат друг другу через 1—2 года, 10 лет, пойдут ссоры, недостатки, — ад. И во всем этом княгиня Мар[ья] Ал[ексевна] совершенно права и предсказывает верно, если только у этих женящихся людей нет другой одной единственной цели, неизвестной кн. Мар[ье] Ал[ексевне] — и цели не головной, не рассудком признаваемой, а составляющей свет жизни и достижение которой волнует более, чем всё другое. Есть это у вас — хорошо, женитесь сейчас же, и Мар[ья] Ал[ексевна] останется в дураках. А нет этого, из 100 шансов 99, что кроме несчастья от брака ничего не выйдет. Говорю тебе от всей души. И ты также всей душой прими мои слова и взвесь их. Кроме любви моей к тебе, как к сыну, есть еще любовь к тебе, как к человеку, стоящему на распутьи. Целую тебя, Лелю,⁶ Колечку и Сережу, если он вернулся. Мы живы и здоровы.

Печатается но тексту, впервые опубликованному в «Русском слове» 1913, № 273 от 27 ноября. Датируется по содержанию, касающемуся предложения И. Л. Толстого С. Н. Философовой. Об этом И. Л. Толстой сообщал в письмах от 30 сентября и 22 октября 1887 г.

Илья Львович Толстой (1866—1933) — второй сын Толстого. О нем см. т. 63, стр. 170. 28 февраля 1888 г. женился на Софье Николаевне Философовой (1867—1934).

¹ Александр Сергеевич Бутурлин (1845—1916), кандидат Московского университета по отделению естественных наук, бывший революционер. См. т. 63, стр. 156, и C. Л. Толстой, «Очерки былого», Гослитиздат, М. 1949, стр. 361.

² Николай Федорович Джунковский. См. о нем в прим. к письму № 293.

³ Это письмо Толстого неизвестно.

⁴ Софья Алексеевна Философова, мать С. Н. Философовой.

⁵ Толстой взял образ «княгини Марьи Алексевны» из комедии А. С. Грибоедова «Горе от ума» как символ общественного мнения.

⁶ Лев Львович Толстой.

Страница письма к И. Л. Толстому от октября 1887 г.

151. И. Л. Толстому.

1887 г. Октябрь. Я. П.

Получили твое письмо к Тане,¹ милый друг Илья, и вижу, что ты идешь всё вперед к той же цели, которая поставилась тебе, и захотелось мне написать тебе и ей (потому что ты верно ей всё говоришь), что я думаю об этом. А думаю я об этом много и с радостью и страхом вместе.

Думаю я вот что: жениться, чтобы веселей было жить, никогда не удастся. Поставить своей главной, заменяющей всё другое, целью женитьбу — соединение с тем, кого любишь, — есть большая ошибка. И очевидная, если вдумаешься. Цель — женитьба. Ну, женились, а потом что? Если цели жизни другой не было до женитьбы, то потом, вдвоем, ужасно трудно, почти невозможно найти ее. Даже наверное, если не было общей цели до женитьбы, то потом уж ни за что не сойдешься, а всегда разойдешься. Женитьба только тогда дает счастье, когда цель одна — люди встретились по дороге и говорят: «давай, пойдем вместе». «Давай», и подают друг другу руку; а не тогда, когда они, притянутые друг к другу, оба свернули с дороги. В первом случае будет вот так: [См. вклейку между стр. 116 и 117.]

Во втором так: [См. вклейку между стр. 116 и 117.]

Всё это потому, что одинаково ложное понятие, разделяемое многими, то, что жизнь есть юдоль плача, как и то понятие, разделяемое огромным большинством, понятие, к которому и молодость, и здоровье, и богатство тебя склоняют, что жизнь есть место увеселения. Жизнь есть место служения, при котором приходится переносить иногда и много тяжелого, но чаще испытывать очень много радостей. Только радости-то настоящие могут быть только тогда, когда люди сами понимают свою жизнь как служение: имеют определенную вне себя, своего личного счастия, цель жизни. Обыкновенно женящиеся люди совершенно забывают это. Так много предстоит радостных событий женитьбы, рождение детей, что кажется, эти события и составляют самую жизнь, но это опасный обман. Если родители проживут и нарожают детей, не имея цели в жизни, то они отложат только вопрос о цели жизни и то наказание, которому подвергаются люди, живущие не зная зачем, — они только отложат это, но не избегут, потому что придется воспитывать, руководить детей, а руководить нечем. И тогда родители теряют свои человеческие свойства и счастье, сопряженное с ними, и делаются племянной скотиной. Так вот я и говорю: людям, собирающимся жениться именно потому, что их жизнь кажется им полною, надо больше чем когда-нибудь думать и уяснить себе, во имя чего живет каждый из них. А чтобы уяснять себе это, надо думать, обдумать условия, в которых живешь, свое прошедшее, расценить в жизни всё, что считаешь важным, что неважным, узнать, во что веришь, т. е. что считаешь всегдашней несомненной истиной и чем будешь руководствоваться в жизни. И не столько узнать, уяснить себе, но испытать на деле, провести или проводить в свою жизнь, потому что пока не делаешь того, во что веришь, сам не знаешь, веришь ли или нет. Веру твою я знаю и вот эту веру или те стороны ее, которые выражаются в делах, тебе и надо, больше чем когда-нибудь, именно теперь уяснить себе, проводя ее в дело. Вера в том, что благо в том, чтобы любить людей и быть любимым ими. Для достижения же этого я знаю три деятельности, в которых я постоянно упражняюсь, в которых нельзя достаточно упражняться и которые тебе теперь особенно нужны. Первое — чтобы быть в состоянии любить людей и быть любимым ими, надо приучить себя как можно меньше требовать от них, потому что если я много требую, и мне много лишений, — я склоняюсь не любить, а упрекать, — тут много работы.

Второе, — чтобы любить людей не словом, а делом, надо выучить себя делать полезное людям. Тут еще больше работы, особенно для тебя в твои года, когда человеку свойственно учиться.

Третье, чтобы любить людей и б[ыть] л[юбимым] и[ми], надо выучиться кротости, смирению и искусству переносить неприятных людей и неприятности, а в случае невозможности не оскорбить никого, уметь выбирать наименьшее огорчение. И тут работы еще больше всего, и работа постоянная от пробуждения до засыпания. И работа самая радостная, потому что день за днем радуешься на успехи в ней и, кроме того, получаешь, незаметную сначала, но очень радостную награду в любви людей.

Так вот, я советую тебе, вам обоим, как можно сердечнее и думать и жить, потому что только этим средством вы узнаете, точно ли вы идете по той одной дороге и вам хорошо подать друг другу руки или нет, и вместе с тем, если вы искренни, то приготовите себе будущее. Цель ваша в жизни должна быть не радость женитьбы, а та, чтобы своей жизнью внести в мир больше любви и правды. Женитьба же затем, чтобы помогать друг другу в достижении этой цели.

Les extrêmes se touchent.² Самая эгоистическая и гадкая жизнь есть жизнь двух людей, соединившихся для того, чтобы наслаждаться жизнью, и самое высокое призвание людей, живущих для того, чтобы служить богу, внося добро в мир и для этого соединившихся друг с другом. Так ты не спутайся — то, да не то. Почему же человеку не избирать высшего. Но только, избрав высшее, надо точно всю душу положить в него, а не немножечко; немножечко ничего не выйдет. Ну вот, устал писать, а еще хотелось сказать. Целую тебя.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в «Русском слове» 1913, № 273 от 27 ноября. Датируется по содержанию, касающемуся женитьбы И. Л. Толстого.

¹ Письмо это неизвестно.

² [Крайности сходятся.]

152. И. Л. Толстому.

1887 г. Октябрь. Я. П.

....¹ Ее² связывает с тобой две вещи: убеждения — вера и любовь. По-моему и одной довольно. Настоящая истинная связь — это любовь человеческая, христианская; если эта будет, и на ней еще вырастет любовь — влюбленье, то прекрасно и твердо. Если будет любовь одна — влюбленья, то это не то что дурно, но и хорошего нет, но все-таки возможно. И при честных натурах с большими борьбами можно прожить и с этой. Но если ни того, ни другого, а только prétexte³ того и другого, то это наверно плохо. Тебе советую быть как можно строже к себе и знать, во имя чего ты действуешь.

Отрывок письма, печатается по копии. Впервые опубликован в «Русском слове» 1913, № 273 от 27 ноября. Датируется по содержанию.

¹ Многоточие в копии.

² Софья Николаевна Философова.

³ [вид]

153. A. А. Толстой.

1887 г. Ноября начало. Москва.

Пишу вам, милый и дорогой друг Alexandrine, с Пав[лом] Иван[овичем] Бирюковым, которо[го] вы знаете, о том же несчастном Попове.¹ Он 2-й год сидит в одиночном заключении, 2-й год в одиночном заключении: т. е. в таком положении, из кот[орого] только самый сильный и редкий человек выходит без умственного, душевного повреждения, — и сидит, по всем вероятиям, по недоразумению. У П[авла] И[вановича] есть его трогательное письмо ко мне.² Простите, что я всё пишу это вам. Я пишу это не для вас: я знаю, что вашему сердцу для того, чтобы жалеть, любить и служить другим, не нужно никаких стимулов, но, может быть, на других можно подействовать. — Помогите, как можете. —

Какое славное письмо вы мне написали — последнее.³ Как радостно чувствовать себя в тех ничем не затемняемых любовных отношениях, в к[оторых] я со времени нашего свидания чувствую себя к вам. Тысячу раз благодарю вас за него (и за письмо, и больше за свиданье). Еще большее спасибо вам за письмо к Таничке.⁴ Вы ей добро сделали. Мы все здоровы и от большого до малого согласно очень любим вас. Братски целую вас.

Л. Т.

Впервые опубликовано в ПТ, № 163. Датируется на основании ответного письма А. А. Толстой от 19 ноября 1887 г. и упоминания о П. И. Бирюкове, который в конце октября 1887 г. приезжал к Толстому и в первых числах ноября вернулся в Петербург.

¹ Иван Иванович Попов.

² Письмо это неизвестно.

³ Письмо А. А. Толстой от 22 сентября 1887 г.

⁴ Письмо А. А. Толстой к T. Л. Толстой неизвестно.

154—155. В. Г. Черткову от 2 и 8 ноября 1887 г.

* 156. П. И. Бирюкову.

1887 г. Ноября 8? Москва.

Получил ваше письмо, дорогой Павел Иванович!

Всё, что вы пишете, очень хорошо, даже и то, что вы не сказали то, что так верно подумали об Ал[ександре] Анд[реевне] ¹ Надо приспособляться к этому общему столь многим хорошим людям пунктику. Мы живем очень хорошо; жена хворает, но не опасно, и духом хороша. Немножко нас тревожат известия о Чертковых. Она слаба и с трудом переносит кормление² — они ищут, хотя на время, помощницу. Теперь это устроилось. — Сейчас была Ольга Алекс[еевна],³ Мар[ья] Ал[ександровна] только теперь вернулась из Иванова;⁴ она там проболела и приехала больная и послала за Ольг[ой] Ал[ексеевной] и хочет завтра ехать. Вероятно, О[льга] А[лексеевна] задержит ее, и тогда я завтра поеду к ней. Были ли вы у Попова?⁵ Евг[ений] Попов теперь сидит у меня. Такой хороший человек. Я не пишу еще свой секрет,⁶ а поправляю и довольно много и с увлечением последние главы о жизни. Должно быть на следующей неделе всё будет отпечатано.

Помогай вам бог работать ваши работы и поменьше делать то, что вы и не любите и чего никому из нас не нужно — говорить несерьезные разговоры.

Любящий вас Л. Толстой.

Датируется на основании пометы Бирюкова на письме: «ноябрь 1887» и его письма от 5 ноября 1887 г., на которое отвечает Толстой.

1 Бирюков писал, что А. А. Толстая, у которой он был по делу И. И. Попова, упрекала его в неверии в «искупление» и что он подумал при этом, как может она, «такая старая», верить в это.

² А. К. Черткова 1 ноября родила дочь Ольгу (ум. 1889).

³ Ольга Алексеевна Баршева (ум. 1895), подруга М. А. Шмидт.

4 М. А. Шмидт жила в то время в Иванове, близ ст. Тарусская, Московско-Курской ж. д.

⁵ Свидание с И. И. Поповым Бирюкову не было разрешено.

⁶ Вероятно, речь идет о «Крейцеровой сонате».

157. H. Н. Страхову.

1887 г. Ноября 10. Москва.

Получил вчера ваше письмо, дорогой Николай Николаевич, и как всегда с большой радостью увидал ваш изящный почерк. — О жизни печатается. Грот с удивительным усердием держит коректуры; на будущей неделе должно быть всё будет набрано и к концу месяца, вероятно, наступит решение вопроса для цензуры — сжечь или нет. Жалко будет, — я имею смелость думать, что многим эта книга будет утешением и опорой. Разумеется, употреблю все старания, чтобы в случае непропуска оставить вам экземпляр. — Где вы печатаете статью ответ Тимирязеву?¹ За книги² очень вас благодарю, я их получил в день отъезда из Тулы³ и прочел тотчас указанные вами страницы из кн[иги] О Тург[еневе] и Т[олстом]⁴ и разумеется очень одобрил, книгу же Б[орьба] с З[ападом] оставил в Ясной и возьму ее у Фета и прочту не только отмеченные, но и другие страницы.⁵ Я помню, она и тогда мне дала много новых мыслей, а я уже знаю, что перечитывать вас можно и должно. У нас живет студент филолог,⁶ кончающий курс, к[оторый] меня порадовал тем, что открыл вас; купил и читает.

Всё, что вы пишете о Репине, совершенно справедливо; и то, что вы пишете о нелепости и непоследовательности запрещения распространять его картинку. Вы очень верно описываете мое отношение к толкам обо мне: оно сознательно, и я не перестаю держаться всё того же самого покойного для меня правила, но тут случилось так, что когда мы получили от Стасова известие о затеянном Репиным распространении этой картинки, всем нам это показалось неприятно: жена написала в этом смысле Стасову, и я ему тоже приписал, но потом, когда получилось 2-ое письмо от Стасова и Репина, где они писали, что у них начата работа и что это запрещение огорчает их, я увидал, что это наше несогласие было неправильно, но жена, желая избавить меня от того, что мне было неприятно, написала им, объяснив мотивы отказа и подтверждая его. Теперь же я вижу, что я сначала поступил неправильно и вы совершенно правы. Главное же то, что во имя этих пустяков я как будто огорчил Репина, которого я так же высоко ценю, как и вы, и сердечно люблю. Поэтому будьте добры, передайте ему, что я отказываюсь от своего отказа и очень жалею, если ему доставил неприятное. Я знаю, что он меня любит, как и я его, и что он не будет сердиться на меня.⁷ —

Еще просьба: простите. — Есть некто, бывший революционер, врач Богомолец,⁸ он был под надзором, теперь освобожден, но только с запрещением жить в столицах; жена⁹ его приговорена в 1881 г. в Кару на 10 лет. Она пыталась бежать, возвращена и ей прибавлено 6 лет. Муж ее желает хлопотать о ней в Петербурге у начальства, — главное желание его то, чтобы ему разрешено было жить с ней, ему и их ребенку¹⁰ — в Каре. Не можете ли вы узнать или даже попросить кого нужно — можно ли ему приехать в Петербург для этого.

Заключаю письмо, как и вы, словами «простите» и напоминанием о своей любви к вам.

Л. Т.

Как хорошо и верно всё, что вы пишете о Канте и мистиках!¹¹ Как бы хорошо было написать об этом. Зиждущие оставили камень, кот[орый] должен быть во главе угла.

Отрывок впервые опубликован в Б, III, изд. 1-е, стр. 35; полностью в ТТ, 2, стр. 53—55. Датируется на основании пометы Страхова.

Ответ на письмо H. Н. Страхова от 5 ноября 1887 г. (см. ПС, № 209).

¹ Статья H. Н. Страхова «Всегдашняя ошибка дарвинистов» (ответ на статью проф. А. К. Тимирязева: «Опровергнут ли дарвинизм?» — «Русская мысль» 1887, 5 и 6) появилась в «Русском вестнике» 1887, 11 и 12. Статья относится к полемике, которую вел идеалист и антидарвинист H. Н. Страхов с А. К. Тимирязевым.

² Книги H. Н. Страхова, вышедшие тогда вторым изданием: «Борьба с Западом в нашей литературе», кн. І, и «Критические статьи об И. С. Тургеневе и Л. Н. Толстом» (см. ПС, № 208).

³ В Туле Толстой был по дороге из Ясной Поляны в Москву, куда он уехал 24 или 25 октября.

⁴ В письме без даты (см. ПС, № 209) Страхов писал: «В критических статьях взгляните, прошу Вас, на стр. 126 и 127 и сделайте милость прочтите последнюю статью со стр. 458-й. Тут мои задушевнейшие мысли». Последняя статья — «Французская статья о Л. Н. Толстом», разбор очерка М. де Вогюэ.

⁵ Н. Н. Страхов просил обратить внимание на стр. 66 и 67 (статья о Герцене) и на статью «Историки без принципов» (о Тэне и Ренане).

⁶ Фамилию учителя выяснить не удалось.

⁷ Речь идет о картине Репина «Толстой на пашне». См. прим. 3 к письму № 128, а также письма: В. В. Стасова к Толстому от 31 августа 1887 г. и С. А. Толстой к В. В. Стасову от 26 сентября 1887 г. в книге: «Лев Толстой и В. В. Стасов. Переписка. 1878—1906», 1929, стр. 77—78 и 81—82. Упоминаемое второе письмо Стасова неизвестно.

⁸ Александр Михайлович Богомолец (р. 1850), привлекался по делу «о преступном кружке» в Киеве в начале 1880 г. 3 апреля 1883 г. административно выслан на три года в Семипалатинскую область. О нем см.: Белоконский, «История политической ссылки 1880-х годов» — «Каторга и ссылка», 1927, 11.

⁹ Софья Николаевна Богомолец (1856—1892), была арестована в Киеве в 1881 г. по обвинению в принадлежности к «Южнорусскому рабочему союзу»; в 1882 г. осуждена в ссылку на Кару на 10 лет, где и умерла от чахотки. О ней см.: Адриан Михайлов, «К портрету С. Н. Богомолец» — «Каторга и ссылка», 1923, 7; Е. Н. Ковальская, «Южно-русский рабочий союз» — «Былое», 1904, 6 (заграничное изд.).

¹⁰ Александр Александрович Богомолец (1881—1946), впоследствии выдающийся русский ученый, академик, президент Украинской Академии наук. См. о нем в т. 53.

¹¹ См. ПС, № 208.

158—160. В. Г. Черткову от 13, 15 и 20 ноября 1887 г.

161. Н. А. Полушину.

1887 г. Ноября 20. Москва.

Я не отвечал вам, Николай Абрамович, п[отому], ч[то] надеялся сам зайти, да нездоровится. Эта вторая вещица ваша мне не понравилась. Ненатуральна слишком большая жестокость с песней, и еще более ненатурален быстрый переворот. Чертков мне пишет, что ему нравится 1-я вещь, и он предлагает «30—50 р.» (это его слова) за право неограниченного числа экземпляров. Я не видал ни его, ни Сытина с тем, чтобы выговорить более выгодные для вас условия, и сделаю это, т. е. буду выговаривать более выгодные условия, при первом случае. Теперь пишу Черткову, чтобы он выслал вам 40 р. Не отчаивайтесь неудачей 2-й вещи. Мне кажется, что в вас есть данные для того, чтобы написать и лучше первой.

Ваш Л. Толстой.

Впервые опубликовано в сборнике «Летописи», 2, стр. 68. Датируется на основании упоминания о письме к В. Г. Черткову, которое было написано 20 ноября 1887 г. (см. т. 86, № 165).

Николай Абрамович Полушин — автор многих рассказов и сцен из народного быта, с 1889 г. сотрудник изд. И. Д. Сытина. 17 октября 1887 г. послал Толстому свою пьесу «Сермяжная мученица». Толстой просмотрел ее, сделал ряд исправлений и дал указания, чтò нужно изменить. 2 ноября Полушин вторично прислал эту пьесу Толстому, уже в исправленном виде. Толстой, проредактировав вновь, изменил заглавие на «Что такое жена». В таком виде она была напечатана в 1888 г. В ноябре 1887 г. Полушин прислал вторую свою пьесу «Мироед». Напечатана она не была. Об этих пьесах и пишет Толстой в своем письме.

* 162. П. И. Бирюкову.

1887 г. Ноября 20. Москва.

Получил ваше письмо, дорогой П[авел] И[ванович], и не п[отому], ч[то] исполняю обещание отвечать, а п[отому], ч[то] хочется, — пишу вам. Я живу так же, как и при вас. Занят преимущественно исправлениями и добавлениями «о жизни», к[оторая] вся набрана и более ³/₄ напечатана. Начинал и продолжал новое,¹ но нет еще ни досуга, ни полного погружения в одно. Вижу много хороших людей и получаю от таких же письма. Вчера получил от Ге (старшего) и Файнермана.² У Ге была очень больна жена, теперь поправляется. Он едет в Одессу к своей сводной сестре, к[оторая] при смерти. Оттуда м[ожет] б[ыть] приедет в Москву. Колечка, пишет отец, заболел тоже, как отец пишет: от изнурения; не хотел ничего принимать и поправился. Живут, кажется, по письму, все вполне мирно и радостно теперь. Ф[айнерман] в Кременчуге с матерью и дочерью. (Вы знаете, что отец его умер.) Жена оставила его и требует от него, чтобы он б[ыл] адвокатом, тогда она будет жить с ним. — Я вам говорил о «Christian science»,³ учении, к[оторое] недавно возникло в Америке. Они очень сочувствуют моим взглядам и пишут мне и присылают книги и брошюры. В этом учении есть много гораздо более важного, чем мне показалось сначала. Слабая сторона их, усиливаемая их женщинами, в том, что можно лечить болезни духовно, и это глупо, но основная мысль, прекрасно выраженная, к[оторую] я дал племяннице⁴ перевести, такая: болезни и грехи это всё равно, что движение и тепло: одно переходит в другое. Болезни большею частью последствия греха, и чтобы избавиться от них, надо избавиться от греха — заблуждения. И живя в заблуждении, надо знать, что живешь в болезни, к[оторая], если еще не появилась, то неизбежно появится. Важно еще то, что всякий человек, подвергаясь болезням, несет ответственность за заблуждения других: предков и современников, и что каждый, живя в заблуждении, вносит болезнь и страдания в других — в потомков и современников. И что каждый, живя безболезненно, обязан этим другим — и предкам и современным добрым людям, и что каждый, освобождаясь от заблуждений, излечивает не одного себя (одного и нельзя), а и потомков и современников.

Еще принес мне Новоселов⁵ книгу Simon (в русском переводе) о Китае.⁶ Непременно достаньте и прочтите. Меня это чтение привело в восторг, и вам, именно вам, по тому, как там описано земледелие, да и вся жизнь китайцев, — чтение это будет очень радостно и полезно. Вот книга, к[оторую] надо, необходимо изложить для Посредника. Помогай вам бог в вашей работе жизни, да не введет вас во искушение, а от лукавого, кажется, вы умеете избавляться. От Чертковых последние известия — дня за 4 — хорошие. М[арья] А[лександровна] там. Мои все вам кланяются. Кланяйтесь от меня, пожалуйста, вашей матушке.⁷ С[офье] А[ндреевне] теперь лучше.

Репину я передал всё, что нужно было,⁸ через Страхова. Вы, верно, знаете. О Попове⁹ я знаю — что его ссылают. Вышел ли он теперь? Любящий вас очень Л. Толстой.

Отрывок впервые опубликован в Б, III, изд. 1-е, стр. 16. Датируется на основании пометы П. И. Бирюкова: «получ. 22 ноября 1887».

Ответ на письмо П. И. Бирюкова от 11 ноября 1887 г.

¹ «Крейцерова соната».

² Письма художника H. Н. Ге и И. Б. Файнермана, о которых упоминает Толстой, неизвестны.

³ «Christian science» («Христианская наука») — американская секта.

⁴ Вера Сергеевна Толстая (1865—1923), дочь С. Н. Толстого.

⁵ М. А. Новоселов.

⁶ Имеется в виду русский перевод книги французского консула в Китае Симона «La cité chinoise» — «Срединное царство», СПб. 1884. Была в извлечениях издана «Посредником» под заглавием: «Как живут китайцы», М. 1889.

⁷ Варвара Васильевна Бирюкова (1831—1895).

⁸ Речь идет об издании картины И. Е. Репина «Толстой на пашне» (см. прим. к письмам 128 и 157).

⁹ И. И. Попов.

163. В. Г. Черткову от 22 ноября 1887 г.

* 164. И. И. Петрову.

1887 г. Сентябрь — ноябрь.

Иван Иванович!

Передайте, пожалуйста, эту записку Ивану Дмитриевичу и мою просьбу исполнить желание этих господ. Я их знаю как людей серьезно занятых этим делом и много уже сделавших для него. —

Дружески жму вам руку

Лев Толстой.

Датируется на основании пометы на письме неизвестной рукой: «Осень 1887 г.».

Автограф письма представляет собой приписку к письму (без даты) Толстому группы неизвестных лиц, сообщавших, что в Москве существует несколько кружков, поставивших своей целью «доставку народу недорогого и хорошего материала для чтения». Для этого, с общего согласия, кружки решили организовать собственную библиотеку. Но ввиду ограниченности средств инициаторы этого дела вынуждены обратиться к книгоиздателям с просьбой пожертвовать в их фонд по одному экземпляру всех изданий. Корреспонденты просили Толстого «подкрепить их просьбу своим авторитетом».

О судьбе этих кружков и их деятельности сведений нет.

165. В. Г. Черткову от 27 ноября...1 декабря 1887 г.

* 166. Н. Н. Ге (отцу).

1887 г. Декабря 1. Москва.

Получил ваше хорошее письмо в Москве и теперь вижу, что долго не отвечал, простите. Пожалел я о вас за болезнь Анны Петровны,¹ я и все наши. Хорошо ли теперь ее здоровье. Передайте ей мою любовь и всех наших. Если вы в Одессе, письмо это вероятно распечатает Количка, а вас мы скоро увидим в Москве.² У нас всё хорошо, особенного ничего нет в жизни для меня, ни для вас, а того, о чем хочется говорить, так много, что в письме нельзя и начинать. — Мы живем попрежнему. Мне кажется, что все понемногу растем не в бок, а прямо. Я всё переделываю и кончаю почти уж отпечатанную книгу о жизни, но чувствую себя слабым для этой работы, и потому идет дело медленно. Вижу много близких, хороших людей и чувствую себя счастливым. О вас думаю часто и очень люблю. Хотел написать Количке давно, да всё не могу. Надеюсь, что то, что он мне не пишет, не показывает того, чтобы он меня любил меньше.

Наши поклоны всем вашим.

Вчера говорил Сибирякову о Покрасе³ (у меня денег его нет, да и нельзя посылать, не зная куда). Он напишет вам и пришлет деньги. Я дам ему адрес. Спасибо за письмо. Лева собирается,⁴ и я жалею, что не я. Обнимаю вас всех.

Л. Т.

Впервые опубликовано, без последнего абзаца, в TГ, стр. 107. Датируется по копии из AЧ. Дата была проставлена на основании почтовых штемпелей на конверте, который не сохранился.

Письмо Н. Н. Ге, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

¹ Анна Петровна, жена художника Н. Н. Ге.

² См. письмо № 162.

³ Толстой, вероятно по просьбе Н. Н. Ге, хлопотал об устройстве знакомого Ге, Покраса, в одной из сибиряковских колоний.

⁴ Лев Львович Толстой собирался к Н. Н. Ге на хутор Плиски Черниговской губернии.

167—171. В. Г. Черткову от 6, 15, 19 и 20 (два письма) декабря 1887 г.

* 172. П. И. Бирюкову.

1887 г. Декабря 20. Москва.

Дорогой друг Павел Иванович!

Стихи Горбунова хорошие стихи; в них чувствуется искренность, которую редко встречаешь в стихах. Я отметил некот[орые] стихи слабые — очевидно вследствие условий размера и рифмы — напр, «озарив» «нив», «светляки не на нивах аркады» и т. п. Но стихотворение это нравится мне и с своими слабостями и даже по слабостям. Чувство пробивается сквозь путы формы. Почему именно это самая мысль не могла бы быть выражена прозой¹, но не стихами? Я отвечаю вам на письмо Горбунова, в к[отором] он спрашивает мое мнение о значении стихотворной поэзии. Это мы все знаем. Еще Буало² сказал, чтоб мысль не калечилась рифмой. Если может поэт так сказать стихами, чтобы мы и не заметили, что это стихи — хорошо, а без этого лучше говорить, как умеешь, во всю. — Ведь всё, и самое хорошее, так испошлилось в мире, что надо всё начинать сначала. Стихи? Мне кажется так, если совсем серьезно относиться к поэзии: хоть эта мысль Светло-Христова Воскресения — я бы начал говорить — писать, как вижу, чувствую, не стихами, а потом пришло бы место, где моя мысль потребовала бы больше сжатости, силы, законченности, и вышли бы стихи; может быть, так и кончилось бы стихами, а может быть, несколько строф, а потом опять проза. — Только для этого надо забыть хорошенько всякие стихотворения, места, где они помещаются, и пиитику, а хорошенько вспомнить свою душу.

Я так и знал, что вы побоитесь общества трезвости,³ но вы сами высказали всё самое главное за него. (Чертков тоже чурается. Вчера была Мар[ья] Алекс[андровна] и говорила. Она приезжала за детским доктором. Их девочка очень плоха. Очень жалко их, и хочется съездить к ним, не знаю, удастся ли.) Для меня за общество трезв[ости] то, что кроме его практич[еской] пользы (уж теперь десятки людей в продолжение 10 дней не дурманились, не тупили свой разум), то, что в том распущенном мире, в к[отором] мы живем, оно призывает людей хоть к крошечному проявлению нравственной деятельности, указывает на то, что в нашей обыденной жизни всякие вещи: есть, спать, передвигаться, говорить, читать, глядеть и пить можно нравственно и безнравственно. Тут резкий случай, и потому его видят. И удивительно: как лакмусова бумага, такие вещи, как вегетарианство, трезвость, разделяют людей. — Есть добрые люди, к[оторые] из себя выходят и злятся на общ[ество] трезвости, злятся неожиданно, очевидно, на проявление такой какой-то забытой ими силы, к[оторая] требует от них чего-то. — То же, что это общество или согласие, то это только имя, и бояться этого нечего. Я первое, что всегда всем говорю, что листок есть только то случайное выражение моих мыслей о вреде пьяного, кот[орое] мне пришло в голову. А пускай каждый, и вы, выражает свое отношение к этому, как он хочет, только бы было желание противодействовать злу. У нас уж и есть несколько версий. Газеты сделали то, что письма получаются. Мы посылаем свою редакцию. Очень, очень радуюсь известию о солдате.⁴ «Барабан»⁵ переводный, разумеется, я только рад.

О Попове Ив. Ив. пожалуйста сообщите, когда что узнаете.

Поблагодарите Оболенского⁶ за присылку мне его книги. Я всё прочел, и многое мне понравилось.

Я свою статью совсем кончил, до праздника будет отпечатана.

Отрывок впервые опубликован в Б, III, изд. 1-е, стр. 38—39. Датируется на основании пометы П. И. Бирюкова: «Получено 21 декабря 1887 г.».

Ответ на письмо П. И. Бирюкова от 13 декабря 1887 г., вместе с которым Бирюков прислал Толстому стихотворение И. И. Горбунова-Посадова (см. о нем в прим. к письму № 267) «Христова ночь» и его письмо к Толстому от 12 декабря 1887 г.

¹ В подлиннике: не прозой

² Буало Николя (1636—1711), французский поэт-сатирик и критик.

3 Общество трезвости, или «Согласие против пьянства», было организовано в конце 1887 г. по инициативе Толстого. См. В. Д. Бонч-Бруевич, «Итоги «Согласия против пьянства» — «Известия Толстовского музея», 1911, 3-4-5, стр. 22—24 (там же напечатан текст «Согласия» («листка») и список членов этого общества — стр. 6—29).

4 Бирюков в письме сообщал рассказ своего дяди, командира полка, об отказе от присяги и от ношения оружия одного солдата его полка.

5 Бирюков передавал просьбу одного своего знакомого переводчика разрешить перевести на немецкий язык сказку Толстого «Работник Емельян и пустой барабан».

⁶ О какой книге Л. Е. Оболенского идет речь, выяснить не удалось.

* 173. А. В. Жиркевичу.

1887 г. Декабря 27. Москва.

Александр Владимирович!

Наше согласие против пьянства вызывает много вопросов и недоумений. Ваше письмо, за кот[орое] я вам очень благодарен, дает мне случай ответить на некоторые из них. Многие находят, что не только совершенно бесполезно записываться членами общества, имеющего целью противодействие пьянству, зло кот[орого] понятно каждому, но и нехорошо, п[отому] ч[то] в деле нравственного совершенствования всякая внешность, формальность ослабляет силу самодеятельности и подменяет нравственный мотив внешними, часто безнравственными мотивами тщеславия, самолюбия, гордости. Из людей, говорящих это, одни искренно и прямо боятся внести ложный внешний элемент в свою душевную работу, другие вовсе и не работая над собой приводят эти же доводы как отговорку, чтобы не лишить себя привычного удовольствия. Я совершенно согласен с первыми и знаю, что всякая внешность, формальность в деле нравственном бывает вредна.

Другие находят также, как и вы, что простое соединение в согласие, имеющее общую цель, недостаточно, ничем не обязательно и не нужно, т[ак] к[ак] не представляет ничего более сильного, чем и несоединенное в согласие единичное действие отдельных лиц, сознающих зло пьянства. С этим я не совсем согласен, «не совсем», п[отому] ч[то] я согласен с тем, что деятельность лиц, соединенных мыслью, положим, о том, чтобы заменить увеселения пьянства трезвыми, или учреждением больниц, или лечений для пьяниц, или изданием книг против пьянства и т. п. принесла бы еще большую пользу делу; но не согласен с тем, чтобы простое согласие людей, желающих не пить и отговаривать других, соединенное только сознанием того, что мы не одни, а что нас много, желающих того же — не согласен, чтобы такое общество, как я себе его представлял, — не было бы полезно. — Мне кажется даже, что в этом — в знании того, что я один, а есть другие, мало или много желающие того же и работающие в том же направлении — что в этом и вся сила. Такой взгляд на общество включает возможность всякого рода деятельностей, соединяющих отдельные группы людей с своими уставами, и не исключает тех людей, для кот[орых] формальность служит препятствием вступления в общество. Я представляю себе, что нас всех в большом согласии соединяет желание своей жизнью и воздействием на других противодействовать злу пьянства: мы подаем друг другу руки и знаем, что нас много, и это поощряет нас в этой работе. Некоторые из нас составляют себе такие-то правила по отношению к своей этой деятельности, другие — другие. Одни находят для себя пока неудобным не угощать, не покупать, другие находят неудобным не пить по предписанию врача и не отогреваться и не отогревать водкой в известных случаях, третьи отказываются от водки и от вина, но не от пива, четвертые находят, что необходимо работать над заменою пьяных удовольствий трезвыми и над устройством больниц и для этой цели собирать деньги. Каждый из нас пристает к тому, к[оторое] он считает наиболее соответствующим своим взглядам, привычкам и другим условиям. Желательно, мне кажется, одно, чтобы члены были руководимы нравственным стремлением помочь людям в борьбе с этим совершенно исключительным злом. Этим я и отвечаю на ваш вопрос о детях. Дети и старше, и моложе одни не примкнули, другие примкнули и после нравственной борьбы и сознания того, что они делают, к которым они способны, по моим наблюдениям, как и большие. Повторяю: значение по-моему нашего согласия в том, чтобы люди, желающие служить другим уничтожением этого исключительно губительного соблазна пьянства, знали бы всех тех людей, которые хотят служить тому же. В среде этого общего согласия могут и будут образовываться общества, соединяемые единством того средства, кот[орым] одни с одной, другие с другой стороны, найдут более удобным служить делу, но и одно общее согласие своей взаимной поддержкой нравственной друг другу будет всегда сильным и даже самым могущественным средством борьбы с соблазном. Наше согласие, в кот[орое] вы записались, есть и общая программа и частный случай. Общее там недостаточно ясно выражено и смешано с частным случаем: той формы, кот[орая] для нас оказалась удобною; но надо будет выразить общую цель и очень бы был вам благодарен, если вы согласны со мною, если бы вы помогли мне. Главное же, как бы нам поменьше мудрить. Ведь цель и деятельность общие понятны. Хочется и мне и вам как-нибудь избавить этих несчастных, теперь бродящих в зверином образе людей от греха и страданий, кот[орых] они набираются благодаря вину, и понятно, что я буду искать все средства противодействия этому, из кот[орого] первое есть то, чтобы не содействовать этому своим примером питья и угощенья. В приискании же остальных средств ум хорошо, а два лучше. Вот затем и согласие, что мы не сразу в заседании каком-нибудь всё решили и подписали, а все сознавши одну и ту же цель, каждый в своем уме, и, собираясь, сталкиваясь вместе, будем придумывать и испытывать всякие средства и нынче, и завтра, и 100 лет, как в Америке. —

Хотел писать еще, но некогда больше.

Любящий вас Л. Толстой.

Датируется на основании пометы А. В. Жиркевича на письме: «С. П-г, 28 дек. 87 года» (дата получения письма).

Александр Владимирович Жиркевич (1857—1927) — военный юрист, поэт и беллетрист, писавший под псевдонимом А. Нивин. С Толстым познакомился 19 декабря 1890 г. в Ясной Поляне. См. его дневник, опубликованный в «Литературном наследстве», 37—38, М. 1939, стр. 421—439. В письме от 23 декабря 1887 г. просил объяснить задачи и цели «Согласия против пьянства» и высказывал сомнение в действенности общества, основанного только на «нравственных истинах», без других «обязательных начал».

174. А. П. Залюбовскому.

1887 г. Июль — декабрь.

....Мы не можем поступать просто, находясь в сложных условиях греха, потому что, разрывая насильственно эти условия, а не развязывая их, мы делаем больно другим....

....Дело брака совсем не так просто само по себе, как оно кажется. Влюбление есть отступление в одну сторону, но холодный расчет еще худшее отступление в другую. Если, как вы говорите, следовало бы обратиться к первой девушке, т. е. не следует выбирать для своего счастья, то следует отдаться той случайности, судьбе, которая руководит внешними явлениями, подчиняя свой выбор выбору меня. Чувство спутает, но рассудок напутает еще больше, а это самое великое дело в жизни. Я помню, вы уже писали мне о женитьбе как-то так рассудочно, и я тогда заметил, что вы не так, как я, смотрите на женитьбу, на самый процесс, как жениться.¹ По-моему, как и во всем, и в жизни больше, чем во всем другом, надо не задавать себе задачу жениться, а задавать себе одну всегдашнюю задачу — жить хорошо и терпеть и ждать, и тогда придет время, и обстоятельства сделают то, что нельзя не жениться. Так вернее не ошибешься и не согрешишь. Ну, до свидания....

Отрывки из письма (полный текст не сохранился), печатаются по копии. Впервые опубликованы в журнале «Единение» 1917, 2, стр. 3. Дата копии.

Письмо А. П. Залюбовского, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

¹ Толстой имеет в виду письмо А. П. Залюбовского от 25 июня 1887 г., в котором он, отвечая на письмо Толстого (см. № 91), писал: «Жениться надо по расчету. Да, я с этим очень согласен, даже и думал об этом, только не мог так оформить свою мысль».

* 175. Д. А. Хилкову.

1887 г. Декабрь. Москва.

Джунковский прочел мне ваши два письма¹ и по просьбе моей оставил их мне. Я сейчас перечел их и опять испытал то же чувство, как и в первый раз, читая их, только с большей силой: я давно уж знаю вас, любуюсь, радуясь на вас, эгоистически радуюсь, чуя товарища работника, облегчающего, ускоряющего работу моей жизни, но тут в первый раз я полюбил вас по-настоящему, попросту, т. е. в первый раз я перенесся в вас, в вашу душу и понял то, что кроме того, как во вне выражается ваша жизнь, есть еще ваша внутренняя жизнь со всеми страданиями (страдания не в смысле мучения, но в смысле претерпевания), к[оторые] я переносил и к[оторые] вы переносите. Я пожалел, полюбил вас, и мне захотелось быть полезным, помочь вам, облегчить вашу жизнь. Не думайте, чтоб я хотел научить вас — учитель у нас один — истина, а мне хочется сделать для вас то, чего мне так часто хотелось и теперь и всегда хочется, чтобы другой человек со мной вместе нес мои радости и горести, просто жалел и любил меня. И я это чувствую к вам и знаю, что это чувство более плодотворно и радостно, чем то — чувство уважения, admiration,² к[оторым] я прежде заслонял всё. — Мне ужасно хочется и видеть вас и то, чтобы вы виделись с нашими общими друзьями и братьями, не в том смысле, что мы чем-либо отличаемся от других людей, а в том, что у нас у всех (я это опытом знаю) на пути жизни встречаются одни и те же затруднения, вопросы, и каждый из нас решением этих вопросов (у одного одни раньше, другие позже) облегчает работу друг другу. — Я уже около года всё собираюсь к вам и приеду, если бог велит, вы же, если можно и должно, постарайтесь свидеться. Как бы хорошо вам было свидеться с Чертковым, а еще очень бы хорошо бы вам было взаимно свидеться с Ге отцом и сыном, к[оторые] живут от вас в 2-р[ублевом] расстоянии по жел. дор. Плиски, хутор Ге, в 5 верстах. Золотые сердца. На вопросы ваших писем думаю, что Дж[унковский] отвечал вам, если же нет, то я отвечу; но вы знаете, как неполно передается мысль в письме. Или книга, в к[оторой] на выражение мысли положена вся возможная сила — или устная беседа. —

Отвечайте: Москва, Хамовники 15.

Любящий вас очень Л. Толстой.

Одного я не понимаю в вашем письме — это того, что вы говорите, что не стали лучше за 10 лет. В каком смысле? И еще того, что вы разумеете под внешними причинами, мешающими вам застрелиться? Книга моя, жизнь, к[оторая] через 2 недели выйдет (если не сожгут),³ отвечает для меня на многое из этих вопросов.

Печатается по копии, сделанной Е. В. Винер-Джунковской. Датируется на основании упоминания о печатании книги «О жизни» и слов: «Джунковский прочел». Джунковский в декабре заезжал с женой к Толстому проездом в Петербург.

Дмитрий Александрович Хилков (1858—1914) — воспитанник Пажеского корпуса, гусарский офицер, в то время близкий по взглядам Толстому. Выйдя в отставку, отдал землю крестьянам, оставив себе небольшой надел, на котором и вел крестьянское хозяйство. Неоднократно подвергался преследованиям как со стороны духовенства, так и со стороны правительства. Позднее изменил свои взгляды, возвратясь к православию. В 1914 г. вступил в ряды войск добровольцем и погиб в бою в Галиции. См. о нем т. 85, стр. 414—415.

¹ Упоминаемые письма Хилкова к Н. Ф. Джунковскому неизвестны.

² [восхищение,]

³ См. прим. 2 к письму № 131.

176. Н. Л. Озмидову.

1887 г. Декабрь. Москва.

Дорогой Н[иколай] Л[укич]. Прочел всё то, что вы прислали мне. Прежде скажу о том моем участии в ваших работах, на которое вы меня вызываете. Работы ваши это всё та же работа, кот[орой] посвящена моя жизнь. Работы такого рода совершаются отдельно и независимо в душе каждого человека и в такой глубине, в какой не может быть сотрудничества. Я — по крайней мере — в таких работах руковожусь тем, что сознаю в самой глубине своей души: отыскиваю наисильнейшие доводы против того, в чем чувствую свою слабость, в том порядке, кот[орого] требует особенность моей души. То же делаете и вы. И наши работы полезны именно людям, подобным нам по душевному складу, и потому, если мы различны (мы всегда различны), то и работы наши нужны различные для различных людей.

Кроме того, действует на других только полнейшая искренность, а искренность тогда только достигается, когда человек выкладывает только свою душу и руководится в этом изложении только своими мотивами. И потому я над вашими работами работать не могу. Могу делать замечания, и сделал некоторые, которые и сообщу вам, но кот[орые] неважны и с кот[орыми], очень вероятно, вы не согласитесь.

Напишу же на всякий случай главные мои мысли о ваших работах.

1) Об изложении Евангелия:

а) Изложение это хорошо, но характер изложения, [тон]¹ его, неопределенный: оно не держится подлинника, не оправдывает всех прибавок и измененно указывает на стихи; и вместе с тем, не есть свободное изложение сущности вывода из Евангельского учения.

б) Пословицы не подходят в большинстве² случаев, и тон их и отрывочность не подходит уже совсем.

2) О трилогии. Если выбирать мысли писателей, подходящие задаче, то нельзя ограничиваться Вольтером. Тут можно собрать томы, если подбирать всё то, что вы выбирали из Вольтера. А если выбирать всё из всех наилучшее, то это будет огромный труд (очень нужный), но не благодарный, ибо опять каждый писатель говорит то же, но с своей отдельной точки, как радиусы к центру могут быть проведены из всех точек (бесчисленного количества), и понимание этого-то различия точек, приводящих к одному центру, и есть самое нужное.

«Что я узнал от людей»² мне понравилось, но, разумеется, выиграет от переработки.

Я высказываю вам отрицательное, положительное же в том, что все эти работы во всяком случае есть дело и, по моему суждению, должны быть на пользу людям.

Печатается по копии. Впервые опубликовано в сборнике «Летописи», 12, стр. 13. Дата копии.

¹ В копии: так

² Эта статья Озмидова сохранилась в архиве Толстого.

177. И. Д. Сытину.

1887 г.

Иван Дмитриевич! Если вы можете дать работу Николаю Ивановичу Бунину,¹ готовому и способному на всякую работу, вы окажете мне одолжение и сделаете добро. —

Лев Толстой.

Ивану Дмитриевичу Сытину.

Датируется на основании пометы на полях неизвестной рукой.

Иван Дмитриевич Сытин (1851—1934) — книгопродавец и издатель. О нем см. т. 63, стр. 414—416.

¹ Кто был Н. И. Бунин, выяснить не удалось.

178. И. Б. Файнерману.

1887 г., конец.

Получил ваше письмо, милый друг, поручил Илье¹ написать. Очень занят и телом слаб. Но хочется самому сказать, что люблю вас. Напишите обстоятельно, что думаете нужно сделать для Эсфири. Трудное дело. Надо с богом думать. Я не еду от нездоровья. Подняться неохота. Как справлюсь, приеду. Поклоны всем.

Впервые опубликовано в «Елисаветградских новостях» 1903, № 1 от 14 ноября (факсимиле). Датируется приблизительно, по содержанию.

Письмо И. Б. Файнермана, на которое отвечает Толстой, неизвестно.

¹ Илья Львович Толстой.

СПИСОК ПИСЕМ Л. Н. ТОЛСТОГО 1887—1889 гг., ТЕКСТ КОТОРЫХ НЕИЗВЕСТЕН

1. Р. Шефферу. 1887 г. Октября начало. Я. П. Упоминается в письме Шеффера к Толстому от 15 октября 1887 г.

2. И. Г. Журавову. 1887 г. Декабря 1—15. Москва. Упоминается в письме Журавова к Толстому от 20 декабря 1887 г.

3. Т. М. Бондареву. 1888 г. Января конец. Москва. Упоминается в письме Толстого к П. И. Бирюкову от 2 февраля 1888 г., № 189.

4. А. А. Гатцуку. 1888 г. Января после 6-го. Москва. Помета об ответе на письме Гатцука к Толстому от 6 января 1888 г.

5. Н. А. Полушину. 1888 г. Мая около 15. Я. П. Упоминается в письме Полушина к Толстому от 20 мая 1888 г.

6. Н. С. Лескову. 1888 г. Июля 17. Я. П. Упоминается в письме Лескова к Толстому от 23 июня 1888 г.

7. Г. П. Броневскому. 1888 г. Ноября 26. Москва. Отмечено в Дневнике Толстого.

8. Ивану Ивановичу [Горбунову-Посадову?]. 1888 г. Декабря 7. Москва. Отмечено в Дневнике Толстого.

9. H. Е. Богоявленскому. 1888 г. Декабря 14. Москва. Отмечено в Дневнике Толстого.

10. А. В. Алехину. 1888 г. Декабря 25. Москва. Отмечено в Дневнике Толстого.

11. Н. А. Немолодышеву. 1888 г. Декабря 31. Москва. Отмечено в Дневнике Толстого.

12. В. И. Алексееву. 1889 г. Января 31. Москва. Отмечено в Дневнике Толстого.

13. Ф. А. Желтову. 1889 г. Февраля 5. Москва. Отмечено в Дневнике Толстого.

14. С. И. Пожалостину. 1889 г. Февраля 14. Москва. Отмечено в Дневнике Толстого.

15. X. А. (еврею). 1889 г. Февраля 18. Москва. Упоминается в Дневнике и в письме Толстого к И. Б. Файнерману от 18 февраля 1889 г., № 320.

16. И. Ф. Лебединскому. 1889 г. Февраля до 26. Москва. Упоминается в письме Толстого к Л. Ф. Анненковой от 27 февраля 1889 г., № 325.

17. И. В. Файнерману. 1889 г. Февраля 26. Москва. Отмечено в Дневнике Толстого.

18. А. А. Ширинскому-Шихматову. 1889 г. Февраля 27. Москва. Отмечено в Дневнике Толстого.

19. В. И. Алексееву. 1889 г. Марта 12. Москва. Отмечено в Дневнике Толстого.

20. Красильникову. 1889 г. Апреля 10. Москва. Отмечено в Дневнике Толстого.

21. Неизвестному. 1889 г. Апреля 27. Москва. Отмечено в Дневнике Толстого.

22. Е. А. Поповой. 1889 г. Мая до 7. Я. П. Упоминается в письме Поповой к Толстому от 9 мая 1889 г.

23. T. Л. Толстой. 1889 г. Мая 9. Я. П. Упоминается в письме к В. Г. Черткову от 9 мая 1889 г. См. т. 86, № 224.

24. Н. С. Лескову. 1889 г. Мая до 16. Я. П. Упоминается в письме Лескова к Толстому от 18 мая 1889 г.

25. Е. Ивановой. 1889 г. Мая 21. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

26. Е. А. Поповой. 1889 г. Мая до 22. Я. П. Упоминается в письме Поповой к Толстому от 23 мая 1889 г.

27. Т. М. Бондареву. 1889 г. Июня 18. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

28. Ф. А. Желтову. 1889 г. Июня 18. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

29. В. В. Медведеву. 1889 г. Июня 18. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

30. Ф. А. Желтову. 1889 г. Июня 23. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

31. К. М. Сибирякову. 1889 г. Августа 6. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

32. П. С. Алексееву. 1889 г. Августа 21. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

33. П. Д. Боборыкину. 1889 г. Августа 22. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

34. А. А. Потехину. 1889 г. Августа 22. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

35. А. Г. Орфано. 1889 г. Августа 26. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

36. Р. В. Коллису (Соllis). 1889 г. Октябрь. Я. П. Упоминается в письме Коллиса к Толстому от 1 ноября 1889 г.

37. Л. Л. Толстому. 1889 г. Ноября 1. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

38. В. И. Алексееву. 1889 г. Ноября 1. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

39. И. И. Пашкову. 1889 г. Ноября 2. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

40. П. Г. Хохлову. 1889 г. Ноября 17. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

41. В. А. Гольцеву. 1889 г. Ноября 27. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

42. Л. Е. Дужкину. 1889 г. Ноября 27. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

43. М. Н. Толстой. 1889 г. Ноября 27. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

44. М. Н. Толстой. 1889 г. Декабря 25. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

45. П. С. Алексееву. 1889 г. Декабря 25. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

46. С. Т. Семенову. 1889 г. Декабря 25. Я. П. Отмечено в Дневнике Толстого.

СПИСОК ПИСЕМ 1887—1889 гг., НАПИСАННЫХ ПО ПОРУЧЕНИЮ Л. Н. ТОЛСТОГО

1. H. K. Крупской — на письмо от 25 марта 1887 г. Ответила T. Л. Толстая.

2. А. П. Розановой-Сусловой — на письмо от 25 марта 1887 г. Ответила М. Л. Толстая.

3. А. Т. Соловьеву. 1888 г. Января 19. Написано М. Л. Толстой (ТЕ, 1912, стр. 149).

4. М. А. Давыдовой — на письмо от 2 февраля 1889 г. Ответила Т. Л. Толстая.

5. А. К. Анненкову — на письмо от 3 февраля 1889 г. Ответила Т. Л. Толстая.

6. С. Раевскому — на письмо от 4 февраля 1889 г. Ответила М. Л. Толстая.

7. Бабенчикову — на письмо от 14 марта 1889 г. Ответила Т. Л. Толстая.

8. И. В. Головину — на письмо от 2 мая 1889 г. Ответила М. Л. Толстая.

9. М. Ф. Белышеву — на письмо от 11 мая 1889 г. Ответила М. Л. Толстая.

10. Ф. Корчуганову — на письмо от 14 мая 1889 г. Ответила М. Л. Толстая.

11. Л. Н. Васильевой — на письмо от 25 мая 1889 г. Ответила М. Л. Толстая.

12. Н. К. Крупской — на письмо от 6 июля 1889 г. Ответила Т. Л. Толстая.

13. Гелис — на письмо от 6 июля 1889 г. Ответила М. Л. Толстая.

14. С. Д. Романову — на письмо от 16 июля 1889 г. Ответила М. Л. Толстая.

15. Л. О. Буровой — на письмо от 27 июля 1889 г. Ответила М. Л. Толстая.

16. Бейеру — на письмо от 18 декабря 1889 г. Ответила Т. Л. Толстая.

17. А. Соболевскому — на письмо от 24 декабря 1889 г. Ответила Т. Л. Толстая.

ПРЕДИСЛОВИЕ К ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТОМУ ТОМУ.

Письма Л. Н. Толстого восьмидесятых годов составляют в Полном собрании сочинений два тома — шестьдесят третий (письма 1880—1886 гг.) и шестьдесят четвертый (письма 1887—1889 гг.)[1].

Вся многогранная деятельность Толстого — художника, мыслителя, публициста нашла отражение в его всеобъемлющей переписке. Письма, наряду с дневниками, дают ценнейший материал для характеристики литературных и общественных взглядов писателя.

Канун восьмидесятых годов ознаменовался смелым и решительным разрывом Толстого с идеологией дворянского класса. В письмах этого периода отражены новые идейные и творческие искания Толстого, коренной поворот в его оценке всех явлений жизни общества с позиций патриархального крестьянства. Как и в литературном наследии Толстого, в письмах красной нитью проходит суровая критика помещичье-буржуазного строя царской России, гневное обличение мирового капитализма, с его колониальным грабежом и национальным порабощением зависимых стран и народов, глубочайшие раздумья великого художника о роли и значении науки, искусства и литературы в жизни общества. Вместе с тем именно в эти годы со всей остротой обнаружились «кричащие противоречия» Толстого — художника, мыслителя и проповедника, в жизни и творчестве которого сочетались, с одной стороны, самая гневная и все отвергающая критика капитализма и дворянского землевладения, а с другой — настойчивая проповедь евангельских истин, непротивленчества, незлобивости и покорности, отрицание политической борьбы масс против угнетателей.

1

Перелом в мировоззрении Толстого, его переход на позиции патриархального крестьянства имел глубоко социальный характер: он был своеобразным идеологическим отражением острой ломки «всех «старых устоев» деревенской России»[2].

Наблюдая жизнь господствующих классов и простого народа, Толстой все глубже познавал несправедливость существующего строя, обрекавшего трудящихся на нищету, голод, вымирание. В своих произведениях он с гневной критикой обрушился на экономические и политические порядки помещичье-капиталистической России.

Социально-обличительная направленность характеризует такие произведения восьмидесятых годов, как драма «Власть тьмы» (1886), комедия «Плоды просвещения» (1889) и начатый в 1889 году крупнейший социальный роман XIX века — «Воскресение» (закончен в 1899 году). В повестях «Смерть Ивана Ильича» (1884—1886) и «Холстомер» (1885) Толстой разоблачил лживую мораль дворянско-чиновничьего общества, в котором все отношения между людьми построены на холодном эгоистическом расчете, выгоде, корысти, угнетении человека человеком. В «Крейцеровой сонате» (1887—1889), в «Дьяволе» (1889—1890) он показал распад буржуазной семьи, паразитизм дворянского сословия.

В восьмидесятые и последующие годы Толстой критикует помещичье-капиталистический строй с «такой силой чувства, такой страстностью, убедительностью, свежестью, искренностью, бесстрашием в стремлении «дойти до корня», найти настоящую причину бедствий масс, что эта критика действительно отражает перелом во взглядах миллионов крестьян, которые только что вышли на свободу из крепостного права и увидели, что эта свобода означает новые ужасы разорения, голодной смерти, бездомной жизни среди городских «хитровцев» и т. д.»[3].

Правительство отвечало на критику Толстого цензурными расправами над его произведениями. В 1886 г. Толстой писал Т. М. Бондареву: «Пока я... по шерсти гладил — все мои книжки хвалили и печатали, и царь читал, и хвалил; но как только я захотел... показывать людям, что они живут не по закону, так все на меня опрокинулись. Книжки мои не пропускают и жгут, и правительство считает меня врагом своим»[4]. Однако ни цензурные запреты, ни разнузданная травля реакционной печати не смогли заглушить гневный голос Толстого-обличителя.

Тема обличения помещичье-буржуазного строя и его основы — частной собственности — находит широкое отражение в переписке Толстого восьмидесятых годов. «Собственность есть самый прочный и страшный соблазн, — писал Толстой В. И. Алексееву, — я постоянно о нем думаю и борюсь с его хитростями. Мне кажется, что против этого соблазна и всех бесконечных усложнений, связанных с ним, есть только одно средство: совершенное непризнавание его в принципе»[5]. Тогда же Толстой заявлял, что «отрицает то, что мешает жить,... безобразие государственности, войн, судов, собственности»[6].

Исключительный интерес представляют суждения Толстого о западноевропейской и американской «цивилизации». Критика этой «цивилизации» достигает в восьмидесятые и последующие годы жизни и творчества писателя сокрушительной силы. Толстой разоблачает эксплуататорскую сущность экономического и государственного буржуазного строя. Он вскрывает антинародный характер буржуазной науки и культуры, философии и морали, искусства и литературы. «Рабство, — пишет Толстой в трактате «Так что же нам делать?», — давно уже уничтожается. Оно уничтожилось и в Риме, и в Америке, и у нас, но уничтожились только слова, а не дело... Там же, где есть, как и во всех европейских обществах, люди, пользующиеся посредством насилия трудами тысяч людей... там есть рабство в страшных размерах»[7]. Толстой указывает, что в условиях капитализма «миллионы народа гибнут физически и нравственно в рабстве у фабрикантов»[8]. Бедственное положение трудящихся он объясняет самой природой капиталистического строя, паразитизмом эксплуататорских классов. «Ведь мы все знаем, — пишет он, — что о рабочем человеке если и думали... капиталисты..., то только в том смысле, как бы вытянуть из него последние жилы. И как мы видим,... и в Европе, и в Америке вполне достигли этого»[9]. Трезво оценивая растущее обострение антагонистических отношений между господствующими классами и народными массами, Толстой пишет: «Рабочая революция... не только грозит нам, но мы на ней живем уже лет 30 и только пока, кое-как разными хитростями на время отстрочиваем ее взрыв»[10].

Отрицательное отношение к буржуазному Западу особенно ярко проявляется в письме Толстого к Ромэну Роллану (октябрь 1887 г.). Критикуя капиталистические порядки на Западе, Толстой говорит о тех мучениях, которые испытывают в этих странах трудящиеся, низведенные до положения рабов. Он требует привлечь к физическому труду тунеядцев-буржуа и помещиков. «Ручной труд в нашем развращенном обществе, — пишет Толстой, — ...является обязательным для нас единственно потому, что главный недостаток этого общества состоял и до сих пор состоит в освобождении себя от этого труда и в пользовании, без всякой взаимности, трудом бедных, невежественных, несчастных классов, являющихся рабами, подобными рабам древнего мира»[11]. Толстой утверждает нравственное правило: «требовать от других как можно меньше и давать другим как можно больше»[12]. И хотя это «правило» было в условиях буржуазного строя утопическим пожеланием, сам протест Толстого против изнурительного, подневольного труда свидетельствовал о его глубоком сочувствии народу, влачащему тяжелое бремя капиталистического гнета.

Существование капиталистического рабства всячески прикрывала и затушевывала буржуазная наука, изобретая различные «теории», оправдывавшие эксплуататорский строй. Толстой уличает эту науку в апологии капитализма и поддержке векового обмана народа. Он высмеивает ложь и фальшь либералов, которые «любят расчесывать свое сострадание к бедности и невежеству народа, продолжая жить на его шее и чуждаясь его». Толстой с горечью пишет о «страшной дикости, в которой живет народ»[13]. Он указывает на то, что бедственное положение народа не интересует буржуазных ученых и художников.

Резко осуждает Толстой «тех, которые защищают нелепый принцип науки для науки и искусства для искусства»[14]. Он выступает против «царствующей, самой модной философии Шопенгауэра и Гартмана»[15], утверждавших пессимизм и мракобесие. Кумира современных снобов и эстетов, Шопенгауэра, Толстой именует «талантливым пачкуном»[16] и со всей резкостью осуждает его пессимизм: «Пессимизм, в особенности, например, Шопенгауэра, всегда казался мне не только софизмом, но глупостью, и вдобавок глупостью дурного тона... Мне всегда хочется сказать пессимисту: «если мир не по тебе, не щеголяй своим неудовольствием, покинь его и не мешай другим»[17]. Говоря о философии Гегеля, о позитивизме Конта, «законе» Мальтуса, пессимизме Шопенгауэра, Толстой высмеивает буржуазных социологов и философов, которые точно так же, как богословы, талмудисты, «вывихивают себе мозги и становятся скопцами мысли. И точно так же, по мере оглупения, приобретают самоуверенность, лишающую их уже навсегда возможности возврата... к простому, ясному и общечеловеческому мышлению»[18].

В своем письме к Ромэну Роллану Толстой критикует ученых и художников, деятельность которых не приносит никакой пользы народу: «То, что они производят, не стоит того, что они потребляют»[19]. Обличая буржуазных ученых и художников, Толстой требует от людей науки и искусства «служить народу так, как они теперь ставят себе целью служить правительствам и капиталистам»[20].

2

В публицистике, художественных произведениях и особенно в письмах восьмидесятых годов немалое место занимают и реакционные, религиозно-философские идеи и суждения Толстого, свидетельствуя о глубокой противоречивости его взглядов, о его неумении найти подлинные средства борьбы с социальным злом.

«...Горячий протестант, страстный обличитель, великий критик, — писал о Толстом В. И. Ленин, — обнаружил вместе с тем в своих произведениях такое непонимание причин кризиса и средств выхода из кризиса, надвигавшегося на Россию, которое свойственно только патриархальному, наивному крестьянину, а не европейски-образованному писателю»[21]. Отвергая правительственные и полицейские репрессии, Толстой вместе с ними отрицает всякое «насилие» вообще — и революционную освободительную борьбу народа против самодержавия, хотя и допускает, что «нельзя насилием не разрушать существующий безобразный беспорядок, называемый порядком»[22]. Он отвергает всякую общественную деятельность, если она противоречит христианскому учению. Выступая в защиту «Выбранных мест из переписки с друзьями» Гоголя, он полемизирует с Белинским. Говоря о Гоголе, он восхищается «в высшей степени трогательным и значительным житием и поученьями подвижника нашего цеха, нашего русского Паскаля»[23].

В ряде писем восьмидесятых годов Толстой настойчиво внушает своим корреспондентам непротивленческие идеи: «...никого не огорчить, не оскорбить, никому — палачу, ростовщику не сделать неприятного, а постараться полюбить их и заставить себя полюбить»[24]. В качестве универсального средства объединения и обновления человечества Толстой предлагает своим многочисленным корреспондентам «любовь к богу». Развивая эти свои мысли, он в письме О. Н. и Ф. Э. Спенглерам указывает на возможность борьбы со злом «любовью деятельною».[25] Он рекомендует свои «рецепты» спасения человечества, не сознавая, что они являются бесплодной утопией в обществе, раздираемом классовыми противоречиями.

Крайне противоречивы взгляды Толстого и в вопросах семьи и брака. Разоблачая и осуждая распад семьи, «холодный расчет» как основу буржуазного брака, Толстой становится на ложный путь, когда утверждает, как «выход», аскетизм, безбрачие и целомудрие (письмо к А. Г. Холлистеру[26] и др.).

Слабые стороны мировоззрения Толстого проявились и в его отношении к земледельческим общинам и «обществам трезвости», которым он придавал большое значение в преобразовании жизни и поэтому оказывал горячую поддержку. Известно, что пропаганда толстовского учения в народе путем организации этих обществ, попытки «кающихся дворян» и интеллигентов личным примером доказать жизненность учения Толстого потерпели крах. Это ясно увидел и сам Толстой. Однако он не сделал из этого вывода о несостоятельности своего религиозно-нравственного учения. Отстаивая отвлеченные «истины» этого учения, он выдвинул и в течение многих лет защищал ложный принцип о необязательности изменения внешних условий жизни: дворец и изба — одинаково равны, дело лишь в том, как человек служит своему идеалу — богу.

В то же время Толстой не мог не замечать нежизненности своей теории, и в письмах, как и в дневниках, часто говорил о том, как трудно ему иногда следовать правилам «христианского учения». В письме к H. Л. Озмидову Толстой откровенно признается, что он чувствует себя бессильным в столкновениях со своими идейными противниками. «Упрекаю себя за то, — пишет он, — что не умею — не убеждать, а побеждать людей той непобедимой силой, которая дана нам. Один ходишь, думаешь и как будто чуешь в себе зарождение этой силы; кажется, сойдусь с человеком и сейчас залью его, заполню этой непобедимой силой, зарождающейся во мне, а приступишь к делу, сойдешься с ним, и вместо несокрушимого меча, который, казалось, держишь в руках, оказывается гибкий, хрупкий росточек, который тут же, при первой схватке, и сломаешь, и бросишь, затопчешь»[27].

В упорных исканиях смысла жизни и средств избавления человечества от социальной несправедливости Толстым руководило великое чувство любви к людям. Он глубоко верил в то, что «искренно ищущий истину» непременно встретит на своем пути «людей из всех частей света, разных национальностей и вероучений»[28]. Однако той истины, которая действительно может объединить угнетенные народы всех стран в их борьбе против капиталистического строя, Толстой не нашел.

3

Большой интерес для изучения эволюции литературных взглядов Толстого и его творческих устремлений в восьмидесятые годы представляют письма, в которых он говорит о своей работе над художественными и публицистическими произведениями, высказывает суждения о творческом процессе и приемах совершенствования художественной формы литературных произведений, делает замечания о творчестве молодых, начинающих писателей.

Ряд писем, публикуемых в 64 томе, имеет прямое отношение к творческой истории романа «Воскресение». В письме от июня 1887 года к П. И. Бирюкову находится первое упоминание о сюжете «Коневского рассказа»: Толстой просит напомнить А. Ф. Кони о его обещании написать рассказ для «Посредника» и замечает, что ждал от этого рассказа «многого, потому что сюжет прекрасный»[29]. Некоторое время спустя Толстой сам решил обработать этот сюжет и просил П. И. Бирюкова узнать у Кони, «начал ли он писать обещанный рассказ для Посредника, а если нет, то отдаст ли он... тему этого рассказа. Очень хороша и нужна»[30]. Наконец в письме, адресованном непосредственно А. Ф. Кони, Толстой сообщал: «Историю Они и ее соблазнителя я одно время хотел написать, т. е. воспользоваться этим сюжетом, и о разрешении этого просил узнать у вас. Но вы ничего не написали об этом»[31]. А. Ф. Кони, как известно, не только разрешил воспользоваться сюжетом, но и со своей стороны просил Толстого написать на эту тему рассказ. Тема «Коневской повести» глубоко заинтересовала Толстого. С точки зрения своих новых, определившихся в восьмидесятые годы, взглядов он намерен был решить в повести проблему нравственного «воскресения» дворянина, порвавшего с привычными взглядами своей среды. Вместе с тем история, рассказанная Кони, явилась сюжетным зерном большого социально-обличительного романа, о котором мечтал Толстой. 12 марта 1889 года он писал Г. А. Русанову: «Иногда хочется все-таки писать и, представьте себе, чаще всего именно роман, широкий, свободный, вроде «Анны Карениной», в который без напряжения входило бы всё, что кажется мне понятым мною с новой, необычной и полезной людям стороны»[32].

Некоторые письма связаны с историей печатания и постановки драмы «Власть тьмы». Так, например, в 1887 г. Толстой отвечает на письма А. Потехина, обращавшегося за советами о постановке «Власти тьмы» в Петербурге, на письмо актера П. М. Свободина, исполнявшего роль Акима. В письме H. Н. Страхову Толстой выражает возмущение цензурной волокитой с печатным разрешением «Власти тьмы». В письмах П. И. Бирюкову, H. Н. Страхову, Г. А. Русанову содержатся интересные свидетельства о работе над «Крейцеровой сонатой».

Во второй половине восьмидесятых годов в творческой биографии Толстого открывается новая страница его борьбы за дальнейшее развитие критического реализма в литературе. Толстой считает теперь, что цель художественного творчества — защита интересов народа, угнетенных масс трудящихся. Именно это требование и обусловило социально-обличительный пафос его произведений.

В эволюции идейных и эстетических взглядов Толстого в восьмидесятые годы большое место занимают вопросы народности искусства и литературы. Эти вопросы приобрели особую остроту в связи с новыми социально-политическими взглядами писателя.

Толстой с беспощадной резкостью отрицает образование для избранных, которое «содержит больше чем наполовину зла и обмана»[33], отрицает «господское искусство», чуждое и непонятное народу. У писателя возникают замыслы широкой просветительской деятельности среди народа, проекты «составления книг, излагающих основы наук... для самообучения самых даровитых и склонных к известному роду знаний людей из народа»[34].

В своих эстетических требованиях Толстой основное внимание обращает на удовлетворение и воспитание вкусов народа. «Искусство, если оно искусство, — утверждает Толстой, — должно быть доступно всем»[35]. А. И. Эртелю он советует: «Попытайтесь написать рассказ, имея в виду только читателя из народа... Обращаться исключительно к народу очень поучительно и здорово»[36]. Толстой как художник ориентируется сам и ориентирует других писателей не на читателя интеллигента или представителя высших классов, а на «грамотного крестьянина», то есть на народные массы. «Воображаемый читатель, для которого вы пишете, — обращается он к Ф. А. Желтову, — должен быть не литератор, редактор, чиновник, студент и т. п., а 50-летний хорошо грамотный крестьянин. Вот тот читатель, которого я теперь всегда имею перед собой и что и вам советую. Перед таким читателем не станешь щеголять слогом, выражениями, не станешь говорить пустого и лишнего, а будешь говорить ясно, сжато и содержательно»[37]. Эти высказывания Толстого могли бы стать эпиграфом к лучшим его произведениям позднего периода, в которых с исключительной правдивостью изображена жизнь господствующих классов и угнетенного русского крестьянства.

Проблемы искусства, его содержания и общественного значения находят широкий отклик в письмах Толстого. Так, обращаясь к художнику H. Н. Ге, он высказывает мысль о том, что писатель и художник должны не только уметь писать и знать «что писать», но «в одно и то же время читать или смотреть и самым строгим судом судить себя»[38]. «Признаками истинного таланта» он называет «правдивость и чувство меры»[39].

Со всей резкостью восстает Толстой против натуралистического копирования действительности и требует от художника не только изображать, но и судить жизнь — с точки зрения «того, что должно быть». «Писателю-художнику, кроме внешнего таланта, надо две вещи, — пишет он П. И. Бирюкову, — первое — знать твердо, что должно быть, а второе — так верить в то, что должно быть, чтоб изображать то, что должно быть, так, как будто оно есть, как будто я живу среди него»[40]. В этом глубоком по проникновению в сущность искусства определении есть, однако, и своя слабая сторона, обусловленная противоречиями социальных и этических взглядов Толстого. Утопические идеи религиозно-нравственного «учения» определяли в значительной степени положительную программу писателя, нашедшую наиболее полное выражение в таких его произведениях 80-х годов, как «народные рассказы». Изображение правды жизни подчинено в этих рассказах показу именно того, что, по мнению моралиста Толстого, «должно быть».

Большой интерес представляют письма, в которых содержатся высказывания Толстого о русских писателях: Герцене, Тургеневе, Салтыкове-Щедрине, Достоевском и других. Приглашая М. Е. Салтыкова-Щедрина принять участие в изданиях «Посредника», Толстой писал ему: «У вас есть все, что нужно — сжатый, сильный, настоящий язык, характерность, оставшаяся у вас одних, не юмор, а то, что производит веселый смех, и по содержанию — любовь и потому знание истинных интересов жизни народа»[41]. Художнику H. Н. Ге Толстой писал о значении Герцена: «Всё последнее время читал и читаю Герцена... Что за удивительный писатель. И наша жизнь русская за последние 20 лет была бы не та, если бы этот писатель не был скрыт от молодого поколения. А то из организма русского общества вынут насильственно очень важный орган»[42].

Письма, напечатанные в 63 и 64 томах, представляют богатый материал, характеризующий Толстого как внимательного редактора и заботливого наставника молодых, начинающих писателей. Читая произведения молодых писателей, Толстой внимательно анализировал их. Так по поводу рассказа Ф. Ф. Тищенко «Грешница» он писал автору: «С первых же страниц я заметил в вашем рассказе достоинства: живого, образного описания событий и недостатки, почерпнутые вами из нашей господской и ничтожной литературы: 1) непоследовательность рассказа... и 2) ненужные эпитеты и украшения, и округления слога, которые только расхолаживают впечатление. Читая дальше, я заметил, что рассказ ведется с знанием быта и верным описанием и с чувством, но те же недостатки украшения слога, иностранных слов — «горизонт» и т. п. и, кроме того, недостаток полной естественности». Толстой советует Тищенко «иметь в виду не исключительную публику образованного класса, а всю огромную массу рабочих мужчин и женщин». Он предостерегает писателя от дурного влияния «господской отрицательной и байронической литературы»[43]. В другом письме к Тищенко Толстой, отмечая успех его повести «Несчастные» (напечатана под заглавием «Семен сирота и его жена»), указывает на недостатки: «Жизни людей не видно, а видно, что автор рассказывает то, чего никогда не было; видно даже, что ему самому скучно заниматься этим пустым делом... Живите жизнью описываемых лиц, — советует Толстой молодому автору — описывайте в образах их внутренние ощущения; и сами лица сделают то, что им нужно по их характерам сделать, то есть сама собою придумается, явится развязка, вытекающая из характера и положения лиц»[44].

Толстой настойчиво предостерегал начинающих писателей от стремления «сказать в одном рассказе все. Это всегдашний камень преткновения не имеющих привычки писать»[45]. Получив рукопись рассказа от студента М. М. Лисицына и прочитав ее, он откровенно отвечает: «Я не заметил и признака того, что называют неправильно талантом и что я называю самобытностью... Бросьте это занятие»[46]. Особенно внимательно следил Толстой за промахами в изображении внутреннего мира героев. «Получил вашу повесть и прочел, — писал он Ф. Ф. Тищенко по поводу его повести «Семен сирота и его жена». — ...Вот недостатки: всё растянуто, в особенности описание душевного состояния Семена после измены жены. Сцена перед зеркалом и длинна и искусственна. А между тем недостаточно ясны перевороты, происходящие в душе Семена: сначала злобы, потом отчаяния, потом успокоения и наконец решимость вернуть жену. Всё это надо бы, чтобы совершалось в событиях, а не только бы описывалось. У вас есть попытки приурочить эти перевороты к событиям, но не всегда удачно». И здесь же высказана мысль, относящаяся к работе самого Толстого над языком и стилем художественного произведения: «Я люблю то, что называют неправильностью, — что есть характерность»[47].

В одном из писем Толстой высказывает свое отношение к поэзии. Он советует писать стихами лишь в том случае, если мысль «не калечится рифмой», а требует «больше сжатости, силы, законченности»[48].

Письма Толстого свидетельствуют об исключительном внимании великого русского писателя к языку художественных произведений, публицистики, научно-популярных статей. В письме П. И. Бирюкову, говоря о предполагавшемся издании «Народного журнала», Толстой требует обратить особенное внимание на язык журнала: «Язык надо бы по всем отделам держать в чистоте — не то, чтобы он был однообразен, а напротив — чтобы не было того однообразного литературного языка, всегда прикрывающего пустоту. Пусть будет язык Карамзина, Филарета, попа Авакума, но только не наш газетный. Если газетный язык будет в нашем журнале, то все пропало»[49].

Много раз предостерегал Толстой молодых писателей от несерьезного отношения к писательскому труду. «Это великое дело и нельзя его делать шутя», — писал он и настойчиво подчеркивал необходимость упорного труда над художественным произведением: «Надо, главное, не торопиться писать, не скучать поправлять, переделывать 10, 20 раз одно и то же»[50]. В этих высказываниях заключен громадный опыт «гениального художника, давшего не только несравненные картины русской жизни, но и первоклассные произведения мировой литературы»[51].

М. Зозуля

РЕДАКЦИОННЫЕ ПОЯСНЕНИЯ К ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТОМУ ТОМУ.

В настоящий том входят 312 писем Л. Н. Толстого; 105 писем за 1887 г., 70 писем за 1888 г., 137 писем за 1889 г. Из них 116 писем печатаются впервые. 215 писем печатаются по автографам и подлинникам, 2 — по фотокопиям, 2 — по факсимиле, 83 — по копиям и 10 — по печатным источникам.

Публикация писем по автографам не оговаривается; публикация по другим источникам (копиям, печатным текстам и т. п.) каждый раз оговаривается.

При воспроизведении текста писем Л. Н. Толстого соблюдаются следующие правила.

Текст воспроизводится с соблюдением всех особенностей правописания, которое не унифицируется, то есть в случаях различного написания одного и того же слова все эти различия воспроизводятся (напр., «тетенька» и «тетинька»).

Ударения в «что» и других словах, поставленные самим Толстым, воспроизводятся и оговариваются в сноске.

Условные сокращения типа «к-ый», вместо «который», раскрываются, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: «к[отор]ый».

Слова, написанные неполностью, воспроизводятся полностью, причем дополняемые буквы ставятся в прямых скобках: т. к. — т[ак] к[ак]; б. — б[ыл].

Не дополняются общепринятые сокращения: и т. п., и пр., и др.

Описки (пропуски и перестановки букв, замены одной буквы другой) не воспроизводятся и не оговариваются в сносках, кроме тех случаев, когда есть сомнение, является ли данное написание опиской.

Слова, написанные явно по рассеянности дважды, воспроизводятся один раз, но это оговаривается в сноске.

На месте не поддающихся прочтению слов ставится: [1 неразобр.] или [2 неразобр.], где цифры обозначают количество неразобранных слов.

В случаях написания слов или отдельных букв поверх написанного или над написанным (и зачеркнутым) обычно воспроизводятся вторые написания без оговорок, и лишь в исключительных случаях делаются оговорки в сноске.

Из зачеркнутого воспроизводится в сноске лишь то, что необходимо для понимания текста, причем знак сноски ставится при слове, после которого стоит зачеркнутое.

Написанное в скобках воспроизводится в круглых скобках.

Подчеркнутое воспроизводится курсивом.

В отношении пунктуации приняты следующие правила:

1) воспроизводятся все точки, знаки восклицательные и вопросительные, тире, двоеточия и многоточия, кроме случаев явно ошибочного написания; 2) из запятых воспроизводятся лишь поставленные согласно с общепринятой пунктуацией; 3) ставятся все знаки (кроме восклицательного) в тех местах, где они отсутствуют с точки зрения общепринятой пунктуации, причем отсутствующие тире, двоеточия, кавычки и точки ставятся в самых редких случаях; 4) при воспроизведении многоточий ставится столько же точек, сколько стоит их у Толстого.

Воспроизводятся все абзацы. Делаются отсутствующие абзацы в тех местах, где начинается разительно отличный по теме и характеру от предыдущего текст, причем каждый раз делается оговорка в сноске: Абзац редактора. Знак сноски ставится перед первым словом сделанного редактором абзаца.

Письма, публикуемые впервые, или те, которые печатались лишь в отрывках или переводах, обозначены звездочкой *.

Все даты по 31 декабря 1917 г. приводятся по старому стилю, а с января 1918 г. по новому стилю.

В примечаниях приняты условные сокращения:

AЧ — Архив В. Г. Черткова в Государственном музее Л. Н. Толстого АН СССР (Москва).

Б, II, III — П. И. Бирюков, «Лев Николаевич Толстой. Биография», т. II, изд. 3-е, М. 1923; т. III, изд. 1-е, Берлин 1921, изд. 2-е, М. 1922.

«Летописи», 2, 12 — «Государственный литературный музей.

Летописи. Книга вторая. Л. Н. Толстой», М. 1938; «Государственный литературный музей. Летописи. Книга двенадцатая. Л. Н. Толстой. Том II», М. 1948.

ПС — «Переписка Л. Н. Толстого с H. Н. Страховым», изд. Общества Толстовского музея, СПб. 1914.

ПТ — «Переписка Л. Н. Толстого с гр. А. А. Толстой», СПб. 1911.

ПТС, I, II — «Письма Л. Н. Толстого», собранные и редактированные П. А. Сергеенко, изд. «Книга», I — 1910; II — 1911.

Соч. М. 1911 — «Сочинения гр. Л. Н. Толстого», тт. I—XX, М. 1911.

«Спелые колосья» — «Л. Н. Толстой. Спелые колосья. Сборник мыслей и афоризмов, извлеченных из частной переписки Л. Н. Толстого», изд. М. К. Элпидина, Carouge Genève 1894—1896. Выпуск 1-й — 1894, выпуск 2-й — 1895, выпуск 3-й — 1895, выпуск 4-й — 1896.

ТГ — «Л. Н. Толстой и H. Н. Ге. Переписка», изд. «Academia», М.—Л. 1930.

ТЕ — «Толстовский ежегодник».

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Фототипия с рисунка И. Е. Репина «В дедовском кресле». Август 1887 г. Между XX и 1 стр.

Фототипия с рисунка И. Е. Репина «Л. Н. Толстой на пашне». Между 80 и 81 стр.

Автотипия письма Л. Н. Толстого к И. Л. Толстому. Между 116 и 117 стр.

Примечания

1

За исключением писем к С. А. Толстой и В. Г. Черткову, опубликованных в 83, 84, 85 и 86 томах Полного собрания сочинений Л. Н. Толстого.

2

В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 301.

3

Там же, стр. 302.

4

Т. 63, стр. 333.

5

Там же, стр. 195.

6

Там же, стр. 95.

7

Т. 25, стр. 288—289.

8

Т. 26, стр. 561.

9

Т. 25, стр. 356.

10

Там же, стр. 394.

11

Т. 64, стр. 92.

12

Там же.

13

Т. 64, стр. 322.

14

Там же, стр. 94—95.

15

Т. 25, стр. 386.

16

Т. 64, стр. 105.

17

Там же, стр. 231.

18

Т. 25, стр. 348.

19

Т. 64, стр. 94.

20

Т. 25, стр. 357.

21

В. И. Ленин, Сочинения, т. 16, стр. 295.

22

Т. 63, стр. 115.

23

Т. 64, стр. 107.

24

Т. 63, стр. 10.

25

Т. 64, стр. 7.

26

Т. 64, стр. 319—321.

27

Там же, стр. 78.

28

Т. 63, стр. 431.

29

Т. 64, стр. 56.

30

Там же, стр. 162.

31

Там же, стр. 172.

32

T. 64, стр. 235.

33

Там же, стр. 147.

34

Т. 63, стр. 397.

35

Т. 25, стр. 360.

36

Т. 63, стр. 284—285.

37

Т. 64, стр. 40—41.

38

Там же, стр. 45—46.

39

Там же, стр. 69.

40

Т. 64, стр. 21.

41

Т. 63, стр. 308.

42

Т. 64, стр. 151.

43

Т. 63, стр. 325—326.

44

Там же, стр. 424.

45

Там же, стр. 436.

46

Т. 64, стр. 198.

47

T. 64, стр. 35.

48

Tам же, стр. 128.

49

Т. 63, стр. 286.

50

Т. 64, стр. 40.

51

В. И. Ленин, Сочинения, т. 15, стр. 180.