И.С. Тургенев: «Толстой гигант среди других писателей. Слон среди других животных. Он, как слон, может вырвать дерево с корнями, но может и так нежно снять бабочку с цветка, что не сдует с её крыльев даже пыльцы».

А.А. Толстая: «Некрасивое его лицо с умными добрыми и выразительными глазами заменяло, по своему выражению, то, чего ему недоставало в смысле изящества, но оно, можно сказать, было лучше красоты».

А.Ф. Кони: «Это прежде всего добрый человек, никому не навязывающий своих взглядов... Человек, образованный разносторонне, простой в потребностях и аристократ во вкусах...». «Путешественники описывают Сахару как знойную пустыню, в которой замирает всякая жизнь. Когда смеркается, к молчанию смерти присоединяется ещё и тьма. И тогда идёт на водопой лев и наполняет своим рыком пустыню. Ему отвечает жалобный вой зверей, крики ночных птиц и далёкое эхо - пустыня оживает. Так бывало и с этим Львом. Он мог иногда заблуждаться в своём гневном искании истины, но он заставлял работать мысль, нарушал самодовольство молчания, будил окружающих от сна и не давал им утонуть в застое болотного спокойствия».

Д.С. Мережковский: «Он похож на слона, которого пустили в цветник и который на каждом шагу топчет прекраснейшие цветы, сам того не замечая». «Лицо его - лицо человечества. Если бы обитатели иных миров спросили наш мир: кто ты? - человечество могло бы ответить, указав на Толстого: вот я».

И.Е Репин: «Вырубленное задорно топором, его лицо сложено так интересно, что после его, на первый взгляд, грубых, простых черт все другие лица кажутся скучны».

П.Б. Струве: «Когда в зимнюю ночь Толстой «бежал» из Ясной Поляны, он уходил не от семьи и обстановки, не от собственности, барства и жизненного комфорта к простоте и скудости «мужицкой» трудовой жизни. Земных идей этот уход не преследовал и не мог преследовать. Он уже тогда поднялся над «жизнью» и «смертью», ибо пошёл к Богу».

В.И. Ленин: «Толстой смешон как пророк».

В.Г. Короленко: «Я видел Л.Н. Толстого три раза. В первый раз это было в 1886 г., второй - в 1902 г. и в последний раз - за три месяца до его смерти. Значит, я видел его в начале последнего периода его жизни, когда Толстой - великий художник, автор «Войны и мира» и «Анны Карениной» - превратился в анархиста, проповедника новой веры и непротивления; потом я видел его на распутье, когда, казалось, он был готов еще раз усомниться и отойти от всего, что нашел и что проповедовал: от анархизма и от непротивления. Наконец, в третий раз я говорил с великим писателем у конца его жизненного пути и опять слышал от него новое, неожиданное, порой загадочное: каждый раз впечатление другое, точно это три разных снимка, и только в конце они сливаются в один образ великой человеческой личности».

А.А. Блок: «Толстой - величайший и единственный гений современной Европы, высочайшая гордость России, человек, одно имя которого - благоухание, писатель великой чистоты и святыни».

А.М. Горький: «Он часто казался мне человеком непоколебимо - в глубине души своей - равнодушным к людям».

«Как все великие люди, Лев Толстой жил на большой дороге, и каждый, проходящий мимо, считал законным правом своим так или иначе коснуться необычного, удивительного человека». «Странно было видеть Льва Николаевича среди «толстовцев»; стоит величественная колокольня, и колокол её неустанно гудит на весь мир, а вокруг бегают маленькие, осторожные собачки, визжат под колокол и недоверчиво косятся друг на друга - кто лучше подвыл?».

К.С. Леонтьев: «Две головы, четыре лица, шесть рук, и всё громадное из самого драгоценного металла».

Н. Бердяев: «Всякая попытка Толстого выразить в слове - логизировать свою религиозную стихию порождала лишь банальности».

В.В. Розанов: «Толстой - только литератор, но не пророк, не святой и потому его учение никого не окрыляет».

Ромен Роллан: «... Болезненному гению Достоевского я предпочитаю вполне здоровый гений Толстого... Толстого читаешь с ощущением, что почти невозможно, чтобы описанные им события произошли как-то иначе».

Томас Манн: «Мир, возможно, не знал другого художника, в ком вечно эпическое, гомеровское начало было бы так же сильно, как у Толстого. В творениях его живет стихия эпоса, ее величавое однообразие и ритм, подобный мерному дыханию моря, ее терпкая, могучая свежесть, ее обжигающая пряность, несокрушимое здоровье, несокрушимый реализм».

М.К. Ганди: «Больше всего мне импонировал тот факт, что Толстой на деле в своей жизни осуществлял то, что он проповедовал в своих книгах, не останавливался ни перед чем в своих стремлениях к правде».

А. Франс: «Толстой - это великий урок. Своим творчеством он учит нас, что красота возникает живою и совершенною из правды».

Ст. Цвейг: «Его проза стоит среди всех времен и в наши дни извечной, безначальной, непреходящей, как сама природа, неощущаемая даже как искусство».

Марк Алданов: «Т. начал и закончил мировым шедевром».

«Он , может быть, единственный нестареющий писатель».

«Толстой не был мастером дневника... Однако записи его юных лет местами прелестны. В дневниках его последних лет есть удивительные строки. Но в них толстовец все же слишком часто вытесняет Толстого. Кое-что в этих дневниках мог бы написать и Чертков».

Борис Зайцев: «Еще молодым человеком он встречался в Петербурге с Тургеневым. Разумеется, что невзлюбил. За что? Вероятнее всего, за то, что Тургенев был Европа, культура, традиция. Тургенев знал всё первосортное: как писать роман, охотничьи очерки, как пишут лучшие писатели Европы, в каком музее какие знаменитые картины, статуи, где лучшие философы и музыканты. Главное же - как надо писать... Толстой сказал и течению, и Тургеневу, да и вообще всем предшественникам «нет» - и голыми руками, без старших, без роду-племни стал громоздить «Войну и мир».

«Нет в нём «весёлости» в высшем смысле. Нет улыбки, нежности, умиления... Надо сказать правду: и любовь, эрос, не область Толстого».

Георгий Адамович: «Очень часто всё искусство писателя направлено на то, чтобы скрыть недостаток силы... Но какая радость слышать голос, свободно идущий всюду, куда вздумается, не знающий пределов... Одно из самых редких ощущений в искусстве - это безопасность, застрахованность от возможности срыва: в нашей литературе она есть только у Толстого и, конечно, у Пушкина».